Измена. Мы (не) свободны

Он женат на светской львице, я замужем за игроманом.

Мы не должны были встретиться, тем более полюбить.

Но жизнь заставила сгорать от страсти и страдать от мук совести.

Что выбрать – любовь или долг, когда быть вместе нельзя, а отпустить друг друга невозможно?..

***

Все события и герои вымышлены. Любые совпадения с реальными личностями случайны.

За окном опять идёт снег. На календаре март, а зима никак не сдаёт свои позиции.

Собственно, в наш Омск настоящая весна приходит в начале календарного лета. Снег лежит девять месяцев в году. Не слишком комфортный для жизни город.

Именно сюда «сослали» Глеба Романовича Загорского. Коренного москвича тридцати восьми лет, высококлассного травматолога и заместителя министра здравоохранения Московской области. Слишком принципиальным и несдержанным на язык оказался, за что и поплатился.

Теперь возглавляет областную больницу, руководит большим коллективом и читает лекции в Омском медуниверситете на кафедре травматологии и ортопедии.

За два месяца мы столько пережили вместе… Пожалуй, Глебу досталось моих слёз больше, чем родителям в раннем детстве. В слишком непростое время он появился в моей судьбе.

Статный, красивый, умный, деловой. Все незамужние девчонки сходят с ума от нового главврача, ищут его внимания. А он выбрал меня…

С ног до головы обвешанную проблемами и долгами. С мужем-игроманом и сыном-подростком на шее. Измочаленную двумя работами и обесточенную тяжёлыми жизненными обстоятельствами.

Сегодня утром к нам в дом пришли с обыском и забрали Литвинова, предъявив ему обвинение в распространении запрещённых веществ.

Я целый день сидела на работе, как на иголках. Дёргалась от звонков и входящих смс. Каждый час отправляла сообщения сыну, всё ли с ним в порядке. Боялась, что мужа выпустят, он придёт домой и выместит зло на ребёнке.

А к вечеру дамбу прорвало, напряжение выплеснулось наружу, и я некрасиво разрыдалась в кабинете начальника, стоило ему лишь спросить, как дела дома.

Мы стоит с Глебом у окна в его кабинете. Загорский обнимает меня, гладит большой сильной рукой по спине, прижимает к своей рельефной груди и успокаивает:

– Юль, всё наладится, вот увидишь.

Когда слёзы высыхают, целует в висок и шепчет:

– Останешься сегодня на ночь у меня?

– Не могу, ты же знаешь. Сын дома один, а вдруг Литвинова отпустят?

– Не отпустят. Подобные обвинения не берутся с потолка. Твой Юрий наверняка долго был в разработке.

Я выдыхаю и начинаю надеяться, что ад, в котором живу, наконец-то закончится.

Верю, что Загорский послан мне высшими силами за страдания и боль последних лет.

Но эта вера разлетается на осколки от резкого звука распахнувшейся и ударившейся о стену двери.

В кабинет бесцеремонно врывается эффектная блондинка лет тридцати.

– Загорский, а ты не обнаглел? – высоким визгливым голосом вещает силиконовая дива в норковой шубе до пола и сапогах на высоченных шпильках. – Ты почему меня не встретил? Я чуть задницу в такси не отморозила!

Она небрежно бросает на стол перчатки. Изящным, отработанным движением скидывает шубу на кресло и мажет по мне презрительным взглядом:

– Это кто? Секретарь? Пусть принесёт мне кофе без сахара. Сливки отдельно.

Дамочка распоряжается, как у себя дома. А я растерянно хлопаю глазами и замечаю, что Глеб убрал руки с моих плеч. Он больше меня не обнимает.

И как-то подозрительно молчит, позволяя хамке хозяйничать.

Внутренне подбираюсь и с тревожно колотящимся в груди сердцем спрашиваю, имитируя уверенность в голосе:

– Кто вы и по какому праву врываетесь в кабинет главного врача больницы без записи на приём?

Девица приподнимает идеальную бровь и гадко ухмыляется:

– Кто я? Жена вашего начальника, милочка, неужели не ясно?

Затем переводит взгляд на Загорского и капризно интересуется:

– Глеб, мне самой идти искать кофемашину или твоя секретутка всё-таки пошевелится?

– Лиза, успокойся, – только и слышу за спиной хриплый от волнения голос своего любовника.

Ещё пару минут назад он так же успокаивал меня…

Говорил, что всё будет хорошо…

Похоже, обманул…

На негнущихся ногах следую в приёмную.

В голове сумбур, в груди дыра величиной с Марианскую впадину.

«Он женат! Он женат! Он женат!», – крутится на репите медленно убивающая меня мысль.

Он не сказал, что женат.

А я не спросила.

Не хотела лезть в душу.

Понимала, что не от хорошей жизни из столицы уезжают в наш суровый регион.

Закрыла глаза на прошлое Загорского, а оно возьми и явись так некстати.

Пришло, истыкало моё сердце своими шпильками, самооценку к плинтусу силиконом приклеило и показало, где моё место – у входной двери, на коврике.

Жена Глеба молода и красива. А я – так, провинциальное развлечение, призванное скрасить дни в ожидании супруги.

И что мне теперь со всем этим делать?

С ревностью Лизы, которой обязательно донесут о нашем романе?

Со своей любовью, случившейся так некстати?..

С неизбежными сплетнями в коллективе?..

Смотрю, как в чашку льётся тонкая струйка кофе, наполняя чёрной жижей белоснежный фарфор.

Я думала, ад в моей жизни закончился, а оказалось, он только начинается…

***

Дорогие читатели, приветствую вас в своей новинке. Обязательно добавьте книгу в библиотеку, чтобы не пропустить проды.

Буду рада, если поставите роману звёздочку, это поднимет рейтинг. 

ВИЗУАЛЫ героев на следующей странице, листаем дальше...

Друзья, предлагаю познакомиться с главными героями романа.

***

Глеб Романович Загорский, 38 лет, главный врач областной больницы города Омска.

Полуженат, полуразведён. Никак не может определить свой статус из-за взбалмошного характера супруги.

***

Юлия Николаевна Литвинова, 32 года, секретарь главного врача.

Замужем, сыну Антону 12 лет.

***

Елизавета Витальевна Алябьева, 37 лет, жена Загорского.

Фамилию при регистрации брака не меняла, так как считает себя представительницей дворянской ветви, кичится своим происхождением.

Не работает, детей нет, ведёт насыщенную светскую жизнь в Москве. Богатые родители недовольны браком единственной дочери, но Лиза пока не готова расстаться с Глебом. 

***

Юрий Валентинович Ливинов, 36 лет, муж Юлии.

Не работает, страдает лудоманией (игровой зависимостью).

***

Ваши комментарии - источник моего вдохновения!

Юля

Два месяца назад.

Новый год? Праздник? Серьёзно?

Омск схлопнулся в ледяную ловушку, за окном минус тридцать семь, окна покрыты инеем изнутри, и я – как дура – стою у плиты, вдыхаю запах пережаренного лука и шепчу себе под нос: «Ну пожалуйста… Ну хоть в этом году...»

Сын опять на дистанционке. Второй день подряд сидит с застывшим, как и вся страна, компом. Экран мигает, тормозит, пыхтит. Онлайн-уроки идут – у нас всё стоит.

Литвинов, естественно, обещает. Да, конечно. Обновить систему, притащить с работы оперативку, клянётся заменить материнскую плату.

Он всегда что-то обещает. И всегда врёт.

Но я... я всё равно жду. Потому что идиотка. Потому что женщина. Потому что мечтаю.

Молюсь на снежинку, которая упала на рукавицу. Шепчу крошечному солнцу в сизом небе. Про себя, пробегая мимо храма, крестясь на золотой купол, прошу: «Ну пусть же он изменится, Господи. Ну пусть всё станет, как прежде..

Мне ведь много не надо. Просто чтоб перестал играть. Чтоб снова стал тем Юрой, которого я полюбила. Чтоб хватало на еду, на кроссовки сыну, на поездку на турбазу раз в год. Не на шубу. Не на Сочи. Просто чтоб без унижения, без стыда. Без пустого холодильника и постоянного: «Мама, ты устала?»

Но чудо в этом году решило послать меня на хрен.

За день до боя курантов мужа выкидывают с работы. С позором. Без лишних слов.

Я же сама пристроила его в нашу больницу сисадмином! А он... Он валялся там как мешок с тухлой картошкой. Красные глаза, затекшее лицо, запашок перегара, закрытая коморка, где его никто не мог найти. Спал после бессонных ночей, проведённых за играми.

Фёдор Степанович – наш старый главврач – уехал в Москву, но перед отъездом устроил массовую зачистку. И Литвинов в список «отработанного шлака» вошёл по всем параметрам.

На его место взяли женщину. Ответственную. Трезвую. Адекватную.

Сразу после праздников к нам и пожаловал Глеб Романович Загорский. Коллектив встретил его тепло, женская часть коллектива – ещё и с придыханием. Высокий, спортивный, не лишённый шарма и столичного лоска, он покорил сердца представительниц прекрасного пола на первой же утренней пятиминутке.

Но мне было не до нового начальника. Кажется, я даже не заметила подмены: так же подавала на подпись бумаги, чай-кофе, печатала приказы, вела документооборот.

Я забыла на тот момент, что всё ещё являюсь женщиной, а не ломовой лошадью, но продолжала надеяться, что смогу спасти мужа, перевоспитать, наставить на путь истинный.

А он всё быстрее катился в бездну своего порока…

Однажды Загорский вызвал меня в кабинет и потребовал рассказать о своих проблемах.

Опухшие глаза, заострившиеся черты лица, искусанные в кровь губы не красят ни одну девушку. Наверное, ему хотелось видеть на месте секретаря не ходячее привидение, а симпатичную энергичную женщину в хорошем настроении.

Я не стала юлить и рассказала всё, как есть. И попросила Глеба Романовича не вмешиваться. Пообещала справиться самостоятельно.

Мужчина пожевал губами, посмотрел на несуществующую точку на стене, о чём-то задумавшись, и отпустил. Загорский окунулся с головой в работу, но я всё чаще стала замечать на себе его сочувствующий взгляд.

Меня жалели… А я не хотела этой жалости. Злилась. На себя. На мужа. На Загорского.

Фыркала, отвечала начальнику зачастую грубо и невпопад. Он тоже стал ко мне придираться по поводу и без.

Я видела, как горят его глаза. Чувствовала горячие флюиды, исходящие от мужчины. И это ничуть не было похоже на недовольство мной и моей работой.

Наоборот, во всём облике Загорского читалось желание.

Желание поцелуя...

Близости…

Вспыхнувшая страсть, требующая удовлетворения.

Моё сердце при этом начинало заполошно биться, но я твердила себе:

«Я замужем! У меня есть муж! Я не должна испытывать влечение к другому мужчине!»

Только эти мантры не помогали.

И мой непутёвый муж сам толкнул меня в объятия Загорского.

Я подрабатывала по вечерам – мыла полы в салоне красоты. По выходным вставала за прилавок в мамином бутике.

Мама? Мама постоянно пилила: «Гони его в шею, Юлька! Ну сколько можно!»

Но я верила и надеялась, как последняя идиотка, что смогу вытянуть Литвинова из этой грязи.

А он? Он всё глубже тонул в дерьме.

Продал телевизор, микроволновку, лыжи, мои украшения. «Куплю новое, как только выиграю, честно!» На слова «работа» делал круглые глаза. «Я ищу, Юль, ты чё?!» – и тут же бежал к автоматам, в какие-то грязные притоны с дохлыми ставками.

Врал и катился всё дальше в ад.

Пока я подметала чужие ногти и волосы с плитки в салоне, он влез в «микрозаймы» – проценты драконовские, сроки вчерашние.

Нашёл компанию – карты, деньги, два туза и один лох. Угадали, кто?

Обули. Должен остался.

И начал прятаться. От людей. От жизни. От меня.

Не открывал дверь. Сыну: «Не подходи!» Мне: «Не трогай!»

На мой телефон стали звонить. «Знаете, у вашего мужа долг. Хотите помочь? Или сначала к вам домой прийти?»

И я – я боялась. За Антона. За себя. За то, что однажды они всё-таки придут. Не по телефону. А лично. С кастетами. С чёрными глазами.

Спать перестала. Жила в состоянии «завтра апокалипсис». Провожала сына в школу, просила звонить после уроков. Он злился, а я не отставала.

Потом реально пришли коллекторы. Звонили в дверь. Долго. Надрывно. Барабанили ногами.

Мы с Антоном сидели в его комнате, я зажимала сыну руками уши и чувствовала, как он мелко дрожит.

А потом…

Муж продал комп сына.

Или отдал за долги. Я так и не узнала.

Вместо нормального устройства Антону достался его древний дохлый ноутбук, который даже на Ютубе заикается.

И знаете, что дальше? А дальше реально случился апокалипсис. Для меня.

Муж начал играть с сыном. По ночам. В танки.

Танки, мать его!

Три часа ночи. Я просыпаюсь. Слышу голоса.

Страшно. Думаю – бандиты пришли.

Накидываю халат. Выхожу на цыпочках. Заглядываю. И вижу.

Антон сидит. Играет. Сияет. Рядом Юра, как змея на плече:

– Давай, давай, вон того мочи!

Меня просто разрывает от ярости, как гранату.

Влетаю в комнату, хватаю подушку с дивана и начинаю хреначить Литвинова.

– Сволочь! Ублюдок! Тварь! – ору, как потерпевшая.

– Я тебя кормлю, скотина, пока ты тут фигнёй маешься! Сына за собой в яму тянешь! – подушка летит ему в спину, в грудь, в рожу.

Он уворачивается. Смеётся!

А потом хватает меня и прижимает к стене.

– Остынь, дура! Заигрались мы! Ну пропустит пару уроков, подумаешь! Записку напишу – болел он, ага?

И улыбается, довольный своей сообразительностью.

Я замираю.

Вот она. Грань.

Вот он, человек, которого я защищала. За которого держалась. Которого оправдывала перед мамой, перед Богом, перед собой.

Он стоит передо мной. И мне мерзко. Физически.

– Собирай вещи. И вали.

Он смеётся. Смеётся.

– Ты меня не выгонишь, детка. Половина квартиры моя. Ипотека общая. По закону – я тут хозяин.

И всё. Отчётливо слышу в своей голове громкий клик.

Звук выключения иллюзий.

– А ничего, что плачу за ипотеку я одна? – спокойно, холодно, как лёд.

Он молчит.

И в этот момент понимаю – я живу с крысой. С эгоистом. С паразитом. Не с мужем. Не с отцом Антона. С балластом.

Я больше не кричу.

Не рыдаю.

Я думаю.

Как выплатить ему долю. Как выгнать. Навсегда. С концами.

Чтобы не привёл мне в квартиру бомжей. Или не продал угол каким-нибудь «шестеркам» из своих новых друзей.

Антон сидит, голова опущена, лицо серое.

Я подхожу, трогаю за плечо:

– Иди спать, сын. И, пожалуйста… Никогда. Слышишь, никогда не играй в игры по ночам. Не потому что я против. А потому что ты сейчас видел, как это ломает жизнь.

Он кивает. Медленно. И уходит. Без слов.

Я надеюсь, что он запомнит это.

Что сцена с отцом – станет прививкой от игромании.

А утром…

Утром я всё рассказываю Загорскому и после работы еду к нему…

Глеб

Приезд Лизы застал меня врасплох. Не ожидал, что она решится отправиться за мной в Сибирь.

Тоже мне, жена декабриста…

Не той она породы, чтобы «и в горе и в радости»…

Пока всё благополучно, будет рядом, а как только ветер поменяется, запахнет финансовыми проблемами, так Лизы и хвост простыл.

Я её не виню, Боже упаси! Видел, на ком женился.

После интернатуры пошёл работать в поликлинику простым травматологом, опыта набираться. А тут она…

Пришла на приём с больной ногой. Яркая, стильная, красивая…

Я сразу поплыл. Трогал его ногу, а у самого руки дрожали, во рту пересохло, слова не мог сказать.

Лиза увидела моё смущение и взяла контроль над ситуацией.

– Глеб Романович, у меня что-то серьёзное? Я ведь совершенно не могу ходить! На ногу даже наступить больно…

Девушка хлопала длинными ресницами и смотрела на меня глазами оленёнка Бэмби. Уже тогда Лиза могла окрутить любого, а с годами это мастерство только росло.

– У вас растяжение связок голеностопного сустава. Нужно наложить фиксирующую повязку и какое-то время снять нагрузку на сустав.

Мой голос едва не дал петуха от смущения перед прекрасной нимфой.

Длинные белые волосы, голубые глаза, точёные скулы, породистый нос, пухлые губы. Фигура, которой позавидовала бы сама Венера Милосская…

Алябьева притворилась совершенно беспомощной и несчастной. Мой приём подходил к завершению, я предложил Лизе дождаться меня в коридоре, а потом повёз её на такси домой.

Собственно, там и остался на долгие восемь лет…

Поженились мы только через год, когда мне исполнилось тридцать, а Лизавете двадцать восемь.

Свадьба была пышной, родители невесты расстарались. «Дворянское гнездо» – дом в Подмосковье, едва вместило всех приглашённых гостей.

Чувствовал себя чужим на этом празднике жизни. Мой скромный вклад в торжество не покрыл и четверти всех расходов на свадьбу.

Когда Лиза назвала мне стоимость своего платья из Италии, я пришёл в ужас. Цена практически равнялась месячному бюджету какой-нибудь Африканской республики.

Зачем? Ради кого?

Чтобы перед подружками похвастаться? В соцсетях выложить фотографии с указанием сумм, потраченных на не такие уж необходимые вещи?

Не представлял, как буду жить с этой мотовкой…

Но любовь жены к дорогим вещам, в конечном итоге, сыграла мне на руку.

Благодаря нужным знакомствам и связям отца, Лиза стала продвигать меня по карьерной лестнице. Присвоение категорий, статус ведущего хирурга-травматолога, должность завотделением, кресло главврача, приглашение в министерство…

Конечно, я и сам был далеко не дурак, но умом и талантом долго пробивал бы себе дорогу на вершину Олимпа.

А когда перед тобой расстилают красную дорожку, открывают нужные двери и периодически придают сзади ускорения, двигаться наверх легко.

Нет, я никого не подсиживал. Насколько знал, никого не увольняли, чтобы освободить мне место. В этом плане моя совесть чиста.

Но вот когда меня подпустили к основной кормушке и я воочию увидел распределение финансовых потоков и оборудования, сдержаться уже не смог.

Руководство быстро смекнуло, что работник с такой принципиальной позицией может всех подвести под монастырь, и отправило меня подальше.

Так я оказался в Омске…

Можно было отказаться от назначения, но зачем?

Наш брак с Лизой трещал по швам. Моя горячая влюблённость за пару лет развеялась, и я увидел, что живу с самовлюблённой, избалованной, взбалмошной девушкой, совершенно не приспособленной к быту.

Ни о каких детях речи не шло. Лиза за собой ничего не убирала, собаку забывала покормить, что уж говорить о появлении ребёнка. Собственно, чихуахуа Софи заменила ей дочь…

Мы жили вместе по инерции…

У каждого был свой отдельный мир, а пересекались мы только в постели. И то не каждый день. Насыщенная светская жизнь жены с тусовками, приёмами, поездками на отдых и на шопинг за границу предполагала «загулы» по два-три дня.

Мне было всё равно…

Лизе нужны были только деньги. Если вовремя не поступал перевод на карту, меня дома ждал скандал. Со слезами, битьём посуды, обвинениями в чёрствости и скупости.

Как только транш был получен, хорошее настроение к жене возвращалось, все претензии забывались, и она снова порхала как красивая зубастая бабочка.

Стервозность в моей избраннице с годами только крепла, язык становился острей, а высокомерие било рекорды.

Елизавета Алябьева расправлялась с врагами эффектнее и быстрее, чем её папенька, поэтому все старались с нею дружить или держать нейтралитет, но ни в коем случае не переходить дорогу.

Наверное, и во мне включался инстинкт самосохранения, как только появлялись мысли о разводе.

Догадывался, что жена мне изменяет. Эти ночные переписки под одеялом, воркование в ванной на фоне шума льющейся воды, запах сигаретного дыма от волос, когда она возвращалась под утро…

Я не был дураком.

Но, определённо, я был рогоносцем…

И когда появилась возможность сбежать из Москвы, уехать подальше от Лизы, я ею воспользовался.

Алябьева рвала и метала. Кричала, что в щепки разнесёт министерство и отправит в колонию моё руководство. Узнает, кого прочат на мою должность, и сделает так, что его даже дворником не возьмут.

Затем перекинулась на меня и заявила, что не собирается гнить на задворках жизни. Из Москвы она никуда не поедет, и мне даже мечтать об этом не следует.

Спокойно переждал бурю в стакане воды и сказал, что всё равно уеду. В Москве меня ничего не держит.

Признался, что в курсе измен супруги. Сам тоже не ангел, поэтому не вижу смысла продолжать наше совместное существование.

Поменяю город и начну на новом месте жизнь с чистого листа.

Лиза задумчиво посмотрела на меня, собрала вещи и уехала к родителям.

В очередной раз.

Сколько их уже было на моей памяти - и не перечесть. «Разводились» мы регулярно…

И вот «получите, распишитесь»: явилась по мою душу, когда я о ней уже и думать забыл.

За два месяца позвонил только один раз и предупредил, что планирую подать на развод и считаю себя свободным. Лизу тоже отпускаю на все четыре стороны, посему содержать её больше не намерен.

Она спокойно выслушала и повесила трубку.

Что заставило её приехать в Омск и настаивать на звании моей супруги, пока так и не понял. Но вела Лиза себя нагло, и перед Юлей мне было стыдно: я ведь не сказал ей, что женат…

Наблюдаю, как Литвинова шатающейся походкой отправляется в приёмную готовить кофе для моей «жены». Заявление на развод я так и не подал, кретин, всё забывал, откладывал, находил дела поважнее. А теперь печать в паспорте жгла пальцы, как тавро прокажённого отравляла существование и ставила крест на будущем с любимой женщиной…

Сможет ли Юлька меня простить? Поверит ли, что не пытался её обмануть?..

Лиза сидит за столом, закинув ногу на ногу, и нетерпеливо барабанит длинными ногтями, выстукивая какой-то бравурный марш.

Падаю в своё кресло и пристально смотрю на жену, сложив пальцы домиком.

– Лиз, ты зачем приехала? – спрашиваю у этой прожжённой интриганки.

– Соскучилась. Или тебя не устраивает такой вариант? – отвечает с вызовом и прищуривает глаза.

– Не лги ни мне, ни себе. Тебе не знакомо это чувство.

Вздыхаю и начинаю перебирать бумаги в папке «На подпись».

– Загорский, я тут вот о чём подумала… Может, нам начать всё сначала? Рожу тебе сына. Или дочку. Открою благотворительный фонд или детскую школу искусств. Надеюсь, ты помнишь про моё музыкальное образование? Через пару лет вернёмся в Москву, я тебя пристрою на хлебное место…

Резко хлопаю ладонью по столу:

– Хватит!!! Хватит меня «пристраивать»! Я не убогий, не инвалид, меня моя работа здесь полностью устраивает. А что касается «начать сначала»… Поздно, Лиза. Мы не любим друг друга. Так, одна привычка, и больше ничего. Найди себе богатого мужа, трать его деньги и живи счастливо, а меня оставь в покое.

Алябьева смотрит с ненавистью. Чувствую, ещё пара фраз и начнётся истерика.

– Думаешь, не пыталась найти? Вот только мой сучий характер не всякий мужик выдержит, а быть битой или похороненной во цвете лет я не желаю.

Раздаётся стук в дверь, и в кабинет входит Литвинова с подносом: две чашки кофе, несколько коробочек с одноразовыми сливками, вазочка с конфетами и несколько курабье на тарелке.

Юля приближается к столу, балансируя на высоких шпильках.

Бог ты мой, да зачем она влезла в эти туфли «смерть лодыжкам»?! Не высокое начальство пожаловало, можно без пиетета и церемоний обойтись.

Литвинова делает шаг, нога подворачивается, и поднос с содержимым опрокидывается на норковую шубу за «хреллион бабок», что покоится в кресле.

Растерянная Юлька охает, прижимает в страхе руки к груди, а моя жёнушка вскакивает и отвешивает ей звонкую пощёчину.

Словно в замедленной съёмке голова Юли дёргается, на щеке появляется красный след, девушка закрывает лицо руками.

Я встаю, хватаю Алябьеву за руку и тащу на выход.

Всё! Хватит! Погостила, пора и честь знать…

***

Фиктивный брак. Реальная страсть. И одна маленькая ложь…

Открой лекарство от измен в моём новом романе.

Книга завершена.

История живёт здесь: https://litgorod.ru/books/view/43304

Юля

Щека от пощёчины горит огнём. Смотрю, как Загорский уводит свою жену из кабинета, и не могу поверить, что это всё происходит на самом деле.

С ним…

Со мной…

С нами…

Но физическая боль заземляет, заставляет поверить в абсолтную реальность случившегося.

Сердце сжимается от обиды: за что он со мной так?

Загорский прекрасно видел, как я страдала от своей несвободы. Не позволяла себе переступить черту и предать мужа, хотя он предавал меня каждый день своей связью с азартными играми и пустыми обещаниями.

Глеб знал, что печать в паспорте для меня много значит. Чувствовал, как мучит совесть от нашей связи, пусть и принято решение о разводе.

И вот теперь я наказана за свою поспешность. За грех, совершённый в порыве страсти. За ложь и самонадеянность.

Загорский возвращается за шубой и перчатками, бросает на меня злой взгляд:

– Подожди меня здесь, я вернусь и всё объясню.

А мне уже не нужны никакие объяснения. Я своими глазами видела его жену. И что бы Глеб мне ни сказал, уже вряд ли поверю его словам, извинениям, оправданиям...

Вытираю рукой размазанные по щекам слёзы и тушь. Смотрю на бардак в кабинете главврача, но даже не думаю прибираться. Ни минуты не хочу задерживаться на работе.

В приёмной собираю в пакет свои вещи. Оказалось, что их не так и много накопилось за всё время моей работы. Пишу заявление на отпуск и об уходе, чтобы не отрабатывать две недели. Оставляю на столе Загорского.

Найдёт себе новую игрушку для утех: молодую, длинноногую, не обременённую проблемами. А я больше не хочу и не могу видеть этого предателя.

Дома сын встречает меня в прихожей:

– Мам, нет новостей от папы?

Антон был дома, когда забрали Юру.

– Не думаю, что ему разрешили оставить телефон. Завтра съезжу и узнаю, насколько там всё серьёзно.

Стараюсь не киснуть. Сыну и без того плохо, он любит отца, несмотря ни на что. А если я начну сокрушаться о своих проблемах, Антон совсем упадёт духом.

Быстро готовлю ужин, делаю уборку после утреннего «нашествия» и сажусь в спальне с телефоном искать вакансии. Мне, конечно, выплатят расчёт, в него войдут отпускные, и мы какое-то время с сыном протянем, но чем раньше я выйду на новое место работы, тем быстрее получу аванс и зарплату. И я пока не знаю, на какую сумму могу рассчитывать.

Выписываю несколько номеров телефонов и названий фирм. Набрасываю текст резюме, чтобы утром отправить. Вздрагиваю от резкого и внезапного звонка в дверь.

Сердце уходит в пятки.

Дурочка, я даже не подумала о том, что долги мужа лягут на меня тяжёлым бременем. Бандитам и коллекторам всё равно, где Юрка. Попал в СИЗО? Это не их проблемы!

А что, если они потребуют продать квартиру, чтобы расплатиться?

Спина деревенеет, не могу подняться от слабости, в голове колокольный звон.

Сын в пижаме заглядывает в спальню:

– Мам, там кто-то пришёл. Высокий мужчина в чёрном пальто. Я посмотрел в глазок, он вроде один.

Звонить не прекращают, и я крадучись перемещаюсь в коридорчик.

– Антоша, иди к себе и залезь под кровать. Вдруг это папины «друзья» пришли, – прошу сына спрятаться.

Ребёнок возмущается шёпотом. Он хоть и напуган, но хорохорится:

– Папины друзья выглядят иначе, я их видел. А это, скорее всего, адресом ошиблись.

– Хорошо, если так. Но ты иди к себе в комнату, и если услышишь подозрительный шум, сразу хватай телефон и лезь под кровать. Сможешь полицию вызвать, если что…

Когда сын скрывается в своей комнате, я на цыпочках подхожу к двери и заглядываю в глазок. В голове картинка: с той стороны к глазку приставлено дуло пистолета и чей-то палец лежит на курке. Пара секунд, и мои мозги украсят стены коридорчика декоративной розовой штукатуркой.

Но всё не так страшно.

Хотя, нет. Вру. Досадно, противно, мерзко, дверь открывать не хочется. Моральное насилие ничуть не легче физического, а Загорский приехал явно не шутки шутить, и разговор будет неприятным.

Если не открою – перебудит всех соседей. Поэтому быстро распахиваю дверь, надеваю на лицо ледяную маску брезгливости и вопрошаю:

– Глеб Романович, вам никто не говорил, что неприлично так поздно ходить по гостям.

Мужчина смотрит на меня пристально и задумчиво, а потом решительно делает шаг вперёд:

– А я не в гости. Пришёл попенять своей помощнице на грязь в кабинете и невыполнение моих приказов.

Ничего себе, как он заговорил?!

Лучшая защита – нападение?

Такую стратегию выбрал хитрый лис?

– Я больше у вас не работаю – это, во-первых. Уборка кабинетов не входит в мои непосредственные обязанности – это, во-вторых. И свои приказы можете засунуть… куда подальше. Это, в-третьих.

Говорю, а у самой руки в кулаки сжимаются, и злость по венам растекается горячей лавой. Нестерпимо тянет ударить этого Казанову, расцарапать лицо, сделать ему так же больно, как было мне…

Но Загорский гасит мой гнев парой фраз:

– Я отправил заявление на развод, хотя должен был сделать это раньше. И предлагаю тебе выйти за меня замуж, как только станешь свободной женщиной.

Пристально вглядываюсь в его лицо. Погружаюсь в омут серых глаз и пытаюсь обнаружить там признаки лукавства.

Но – нет. Смотрит открыто и честно. Ждёт ответа или хоть какой-то реакции.

Кручу головой:

– Нет, Глеб. Прости, но я больше тебе не верю. И, кажется… больше не люблю…

Вру и чувствую пожар в груди и яростный стук бьющегося в агонии сердца:

«Зачем?.. Зачем ты это делаешь?.. Он уйдёт, а ты будешь подыхать на пороге и по ночам шептать его имя…»

Но голос разума неумолим:

«Так будет лучше. Для всех…»

Загорский сокрушённо качает головой и грустно улыбается.

– Жаль… Мне жаль, что я не успел тебе всё объяснить, а сейчас ты не готова слушать.

Он медленно и осторожно касается тёплыми подушечками пальцев моей щеки. Следа от пощёчины уже не видно, но он горит ядовитой отметиной на израненном сердце.

Глеб продолжает меня мучить:

– Прости за то, что сегодня произошло. Я не должен был этого допустить.

От нежного, робкого касания по телу бегут мурашки. В памяти всплывают жадные поцелуи Загорского, его руки на мне – сильные, уверенные, умелые.

Вспоминаю, как плавилась в этих руках и выстанывала его имя. Выгибалась основанием лука, улетала стрелой в небо и рассыпалась на мириады звёзд.

Как я буду дальше жить без этих заботливых, тёплых, ставших родными, рук? Понимающих, лучистых, обжигающих взглядом глаз? Бархатного, с хрипотцой после секса, голоса?

Загорский за два месяца приручил меня и приучил к себе. Я добровольно шагнула в пропасть неизлечимой зависимости от невероятного мужчины.

Чем я лучше Литвинова? Его одержимость играми сродни моей непреодолимой тяги к Глебу.

Посмотрим, смогу ли разорвать эту связь…

– Завтра приходи на работу. Твоё заявление я выбросил. Считай, ты его не писала. Нашёл адвоката по уголовным делам для Юрия. Что возможно, он сделает, но в ответ Литвинов должен подписать бумаги о разводе и дарственную на свою долю в квартире переписать на сына. Вопрос с его долгами я тоже решу, – сообщает незваный гость деловым тоном.

Слушаю Загорского, и появляется мерзкое ощущение, что меня покупают. Типичная стратегия московских дельцов: всё продаётся и покупается, вопрос только в цене.

– Глеб, я не приду. И помогать нам не нужно. Мы всё ещё семья и как-нибудь справимся, – пытаюсь уколоть столичного сноба. Пусть побесится от ревности.

Загорский хмурится. На лбу появляются две морщины. Ноздри непроизвольно начинают раздуваться от негодования. Он злится.

«Что? Неприятно, дорогой? А мне приятно было узнать, что ты женат?..»

Да, стыдно, но эта маленькая месть хоть немного согревает меня изнутри.

Глеб разворачивается и почти уходит. В дверях останавливается, будто вспомнив о чём-то, и спрашивает:

– А ты правда любила меня, Мышка?

В глазах плещется боль с примесью затаённой надежды.

«Давай, Юля, соври! Добей его, чего уж там», – вопит уязвлённая гордость.

Но я лишь пожимаю плечами, не говоря ни слова.

Загорский покидает квартиру. Закрываю за ним дверь, прижимаюсь к ней спиной и сползаю вниз. Утыкаю лицо в коленки и начинаю плакать, позабыв, что в квартире не одна.

– Мам, я всё слышал. Приходил твой любовник, да? Из-за него ты с папой разводишься? Мы больше тебе не нужны?

Антон стоит рядом и смотрит обиженно. Быстро вскакиваю, вытираю лицо и прижимаю сына к себе.

– Что ты такое говоришь, глупый? Я люблю тебя сильнее всех на свете и не променяю ни на кого другого!

– А папа? – в глазах ребёнка озёра слёз.

– А папа… Если бы он меня любил, то бросил свои игры, – пытаюсь донести до сына настоящую причину развода, но не получается.

Антон резко отталкивает меня рукой:

– Может он играл из-за того, что у тебя есть другой!

Сын убегает в свою комнату, закрывает дверь и приставляет стул, судя по звуку.

Отгораживается от меня…

Отдаляется…

Господи, что мне делать?

Как объяснить ребёнку, что с Загорским я стала встречаться после того, как приняла решение о разводе?

Нужен ли вообще этот разговор и оправдания?

Устало обнимаю себя за плечи и плетусь в ванную.

Какой длинный, безумный день…

Холодная вода смывает горечь потерь и разочарований, липкий страх призрачного будущего.

Стою под душем и вспоминаю, как Загорский брал меня у себя в ванной. По нам били упругие струи воды, а мы смеялись и стонали, сцеловывали капли друг с друга.

Хочется стереть себе память, чтобы в груди не болело, ревность не грызла сердце, а душа не рыдала по потерянной любви.

Я сильная!

Я обязательно справлюсь!

У меня сын, ради которого стоит жить!..

А Загорский?..

Ему нет больше веры…

Вытираюсь после душа мягким махровым полотенцем, отправляюсь спать. Ставлю будильник на семь утра. Придётся встать пораньше и к началу рабочего отправить Загорскому на почту скан нового заявления с подписью и разослать резюме. Вдруг мне повезём и сразу пригласят на собеседование?

Ночью снятся горячие сцены с Глебом, тонущий в зловонном болоте муж и убегающий от меня в туман сын. Просыпаюсь в шесть и уже не пытаюсь снова заснуть, боюсь продолжения кошмаров.

Покормив хмурого, неразговорчивого сына завтраком и отправив в школу, сажусь пить чай. Параллельно просматриваю HeadHunter на предмет появления новых вакансий.

Внезапны, резкий звонок в дверь пугает так, что роняю телефон в чашку. Быстро выхватываю гаджет и вытираю полотенцем. От злости едва дым из ушей не идёт.

– Если телефон сломался, убью гада за дверью, кем бы он ни был!

Не глядя в глазок, открываю замок и получаю неожиданный удар в лицо. Знакомый визгливый женский голос не даёт опомниться:

– Что, подстилка, решила своего уголовника на нормального мужика поменять?! Даже не мечтай! Я сделаю так, что в этом городе тебе больше жизни не будет!

Жена Загорского колотит меня сумкой, а я закрываюсь от ударов и отступаю назад. Противник застал меня врасплох, но я на своей территории.

Краем глаза замечаю внушительный зонт-трость, хватаю его и начинаю отбиваться.

– Не нужен мне твой Загорский! Пошла вон отсюда, истеричка!

Мы метелим друг друга, лохматые, злые, с дикими взглядами. У меня проскакивает в голове мысль: «Литвинова, у тебя не жизнь, а цирк на колёсах. Хищники, клоуны, змеи, силачи, а ты эквилибрист, балансирующий на канате. И сейчас тебя с него скинут, если не мобилизуешь все свои внутренние ресурсы и не дашь отпор!»

Размахиваюсь рукояткой зонта и со всей дури впечатываю её в лицо бешеной фурии. Лиза орёт благим матом, а потом прыгает на меня сверху, и мы летим на пол.

Извиваемся, пинаемся и царапаемся, не замечая, что дверь в квартиру осталась открытой.

И останавливаемся только тогда, когда чужой грубый баритон интересуется:

– Дамы, я вам не помешал? У меня пара вопросов к хозяйке квартиры.

В дверях стоит самый настоящий «шкаф». Двухметровый амбал в кожаной дублёнке. Широченные плечи едва помещаются в проём. Абсолютно лысая голова, борода, на вид лет пятьдесят, но может и меньше.

Мы с Лизой замираем в откровенных позах: у меня халат распахнут, голые ноги и кружевные трусы в позиции «я вся горю», у жены Загорского шуба распахнута, силиконовая грудь почти вывалилась из выреза блузки.

Мужик пялится с интересом, улыбается в бороду, шагает в квартиру и протягивает нам руки:

– Предлагаю тайм-аут, после разговора продолжите свою дивную ссору.

Лиза моментально входит в образ светской львицы. Мне аж завидно, как некоторые умеют мимикрировать и подстраиваться под обстоятельства.

Дама томно выгибается, изящно протягивает лапку и, вложив её в клешню гостя, грациозно встаёт на свои ходули. Грудь колыхается, голодный взгляд перекачанного монстра устремляется в богатое декольте. Наливающийся фингал под глазом совершенно не смущает обольстительницу.

Я же неуклюже переворачиваюсь на живот, подгребаю под себя руки и ноги, встаю на коленки и затем уже поднимаюсь, опираясь о стену. К счастью, у меня только распухший нос и несколько синяков на теле. Ерунда по сравнению с подбитым глазом.

– Я хозяйка квартиры, чем могу помочь? – гордо выпрямляюсь, ставлю руку на талию и поднимаю подбородок. Пусть эта московская курица не воображает, что она здесь главная!

– Юлия Николаевна, полагаю? – интересуется гость. – Ну, пройдёмте на кухню. Я бы от горячего чая не отказался, если честно.

С неимоверным усилием натягиваю на себя маску гостеприимной хозяйки. Внутри хочется выпинать этих двоих из квартиры, но приходится держать лицо.

Включаю чайник, все трое чинно рассаживаемся за столом: жена, любовница и бандит. У «шкафа» буквально на лбу написано из какой он «структуры». Криминалом за версту несёт, но Елизавету сей факт абсолютно не смущает. Поглядывает на мужика с интересом и призывно колышет верхними девяносто XXL.

– Дамы, позвольте представиться – Герасим Андреевич Барсуков, бизнесмен и меценат, – выдаёт пижон и целует лапку томно вздыхающей Лизаветы.

Я же превентивно переплетаю руки на груди, чтобы этот Герасим даже не подумал выдирать ладонь для более близкого контакта. Интуиция подсказывает, что за плечами у дяденьки целое кладбище похороненных Му-Му.

– Алябьева. Елизавета Витальевна. Из Москвы, – мурлычет истеричка, вдруг резко превратившаяся в салонную куртизанку.

– Очень приятно, – облизывает её взглядом Барсуков.

Может предложить им переместиться в спальню? Чувствую себя лишней на этом празднике жизни.

Разливаю по чашкам чай, выставляю розетки, открываю банку вишнёвого варенья. Просто от сердца оторвала! В доме особо нечем угощать, поэтому пачка галет, высыпанная в вазочку, смотрится сиротливо.

И это скромное угощение возвращает представителя криминального мира к нашим баранам.

– Юлия Николаевна, я, собственно, с чем к вам пришёл: супруг ваш задолжал мне некую сумму. Но слышал, что у него неприятности и дома он появится нескоро. Соответственно, задолженность придётся погасить вам, – смотрит на меня внимательно.

– А сколько там? – напряжённо интересуюсь.

– Да, пустяки, всего триста тысяч, – легко произносит сумму, которую я получаю почти за месяц работы.

Укладываю руку на горло, чтобы успокоить подпрыгнувшее от возмущения сердце.

– У меня нет таких денег. И… я осталась без работы, – признаюсь дрожащим голосом.

Алябьева смотрит на меня с презрением и улыбается:

– У меня есть такие деньги. Я заплачу, но вы, Юлия Николаевна, напишите расписку, что оставите моего мужа в покое.

Стыд заливает краской лицо. Жар поднимается откуда-то снизу и не даёт нормально дышать.

Ещё одна благодетельница нашлась…

Загорский адвоката найдёт, мужу поможет, чтобы срок поменьше дали. Супруга его долги Юркины погасит. Просто какое-то святое семейство!

– Я найду деньги, – поворачиваюсь к Герасиму Андреевичу. – Дайте мне месяц.

– Неделя. У вас неделя, Юленька, а дальше пойдут проценты. Я оставлю визитку. Позвоните, когда будете готовы расплатиться.

Мужчина достаёт из кармана картонный прямоугольник и кладёт на стол.

– Елизавета Витальевна, вас подвезти? – обращается к Алябьевой.

– Если нетрудно, – делает глоток чая и облизывает губы щедрая мадам.

Мне и без слов понятно, куда «подвезёт» её Барсуков.

Одно неясно – зачем Лизе Загорский?..

Сможет ли Юля простить Глебу обман?

Готова ли Лиза дать мужу развод?

А Литвинов? Что будет с ним?

Ответы на эти вопросы вы найдёте на страницах романа.
Читаем дальше...

Герасим Андреевич Барсуков по прозвищу Барс.

51 год, криминальный авторитет, курирует игорный бизнес в Омске.

Женат. Двое взрослых детей.

Любит деньги и женщин. Но деньги больше…

Пока удаётся совмещать и то, и другое.

Загорский

Запихиваю сопротивляющуюся Лизу в машину и отвожу в аэропорт. Как она не выделывается, не ругает меня последними словами перед кассой, но покупаю ей билет. Дожидаюсь, пока пройдёт регистрацию.

Алябьева ни в чём себе не отказывает: показательно рассказывает пассажирам, какой жестокий у неё муж, как он ей изменяется с каждой встречной и унижает её достоинство.

То, что она унижает себя этой истерикой, в голову «представительнице дворянского гнезда», не приходит.

С облегчением провожаю супругу в зону ожидания вылета и возвращаюсь в офис.

Юли, конечно, уже нет на месте. Ушла. Сбежала. Не захотела выслушать.

На столе лежит заявление. Предсказуемо.

Значит, уволиться решили, Юлия Николаевна? Поступиться неплохой работой ради душевного равновесия? Вот только отпускать вас я не намерен.

С наслаждением рву бумагу на мелкие кусочки и выбрасываю в урну. Злюсь на себя, на Лизу, на Литвинову…

Что ж, настало время действовать, а не строить в голове планы на будущее.

Отправляю через интернет заявление на развод. Вот так цифровизация облегчает нам жизнь: не надо ехать в учреждение, вписываться в часы работы и приёма, сидеть в очереди. Пара кликов, и ты уже без пяти минут разведён.

Надеюсь, Алябьевой хватит ума не сопротивляться. Жить я с ней не хочу и не буду. Но теперь задача номер один – вернуть Литвинову.

До позднего вечера сижу на работе, а когда уже спускаюсь и оставляю ключ на вахте, Вера Ивановна, наша вахтёрша, сообщает неприятные новости:

– Глеб Романович, женщина, с которой вы уезжали, вернулась и ходила по кабинетам. Мне Наташа, бухгалтерша наша, на ухо шепнула, что это ваша жена, и она что-то вынюхивала, выведывала, деньги сулила девочкам за информацию.

Ну, в бухгалтерии у нас девки – кремень, горой за вас стоять будут. А в других отделах могли и наговорить лишнего…

В замешательстве благодарю женщину:

– Спасибо, что предупредили. Да, это жена, но мы разводимся.

– Вот я и говорю, вынюхивала она что-то. Как бы не навредила вам. Сразу видно, что не с добрыми намерениями явилась, – констатирует Вера Ивановна.

Значит, Лиза не улетела. Дождалась, пока я уеду, и вышла из аэропорта.

Поганка, что же она задумала? Хочет подгадить, чтобы меня с работы выгнали, и я в Москву вернулся? Или с Юлькой разлучить?

Вот так женишься на стерве, а потом будешь всю жизнь маяться да ругать себя за опрометчивый шаг.

Но делать нечего, надо к Литвиновой ехать. Может, остыла и выслушает?

А если нет, то хотя бы предложу помощь. Жизнь Юльку не балует. Останется она со мной или нет, но как мужчина я обязан помочь.

Набираю номер знакомого адвоката. Попрошу мужу Юльки помочь, если там можно что-то сделать. А заодно проконсультируюсь по своему разводу на всякий случай: если жена будет против, на какое время может затянуться процесс?..

На душе неспокойно, чувствую за собой вину. Нужно было рассказать Юльке о своём непонятном положении.

Положа руку на сердца, стоит признаться: я ведь специально умолчал о том, что женат. Литвинова так и бегала бы от меня бодрой ланью, узнай о Лизе.

Но не узнала.

И легла со мной в постель.

А теперь я выгляжу предателем и подлецом.

Выход один: загладить вину, взять на себя ответственность за жизнь желанной женщины и мужскими поступками доказать свою любовь.

Поездка к Литвиновой не приносит результата. Да я и не ожидал, если честно, что Юлька так быстро простит.

Мне было важно показать, что не отпускаю: она нужна мне и на работе, и в жизни. Не собираюсь от неё отказываться. От нашего будущего.

Если захочет, конечно, связать со мной свою судьбу.

Утром в приёмной пусто. Открываю дверь и сразу понимаю, что Юльки нет. Оказывается, своим присутствием она создаёт определённую ауру в помещении, которую можно почувствовать.

Прохожу в свой кабинет, рассеянно включаю компьютер и обнаруживаю в почте письмо от Литвиновой.

Вот же упрямая! Прислала повторно заявление на расчёт.

Удаляю сообщение недрогнувшей рукой:

– Нет, Юлия Николаевна, я ничего от вас не получал. В табеле поставлю прогул, если в течение часа не появитесь на работе.

Ухожу на летучку в надежде, что помощница одумается и вернётся. А там…

А там перешёптывания, косые взгляды, хихиканье в кулачок. Мужчины – заведующие отделениями, смотрят на меня с сочувствием. Женщины по-разному: кто с презрением, кто с любопытством, кто с удивлением…

Чтобы пресечь сплетни на корню, объявляю коллективу:

– Коллеги, не думал, что моя личная жизнь выйдет на всеобщее обозрение, но так уж получилось. Поэтому прошу пресекать все возможные контакты с моей женой, Елизаветой Витальевной Алябьевой. Решение о разводе было принято ещё в Москве.

И не стоит донимать вопросами мою помощницу. Юлия Николаевна тоже находится в процессе развода.

А теперь перейдём к отчётам по отделениям. Виктор Павлович, прошу вас.

Заведующий хирургией открывает ежедневник и начинает рассказывать о текущем положении дел.

Слушаю, уставившись в блокнот и лениво перелистывая свои записи. Интересно, хватит у Юльки смелости вернуться на работу или нет?

Хочется побыстрее свернуть заседание, но и увидеть пустую приёмную страшно. Если её там нет, ближе к обеду отправлюсь к ней домой. Поговорю ещё раз. Постараюсь убедить, что всё можно исправить.

Вот только совсем не ожидаю исключительной прыти от своей жёнушки. Оказывается, она меня опередила и нанесла визит первой. С раннего утра, так сказать…

***

Дверь в квартиру Литвиновых открыта. Осторожно берусь за ручку и толкаю полотно. На полу в коридоре разбросанная в беспорядке обувь, потрёпанный зонт, пара шарфов…

Сердце замирает в тревоге. Если Юльку или Антона забрали дружки Литвинова, которым он задолжал, то я самый большой идиот в этом городе.

Оставил любимую женщину и её ребёнка в опасности. Пообещал помощь и защиту, а когда они стали необходимы, меня не было рядом.

Внутренности холодеют от страха. Отморозки могут сделать со своими жертвами всё, что угодно. А я чилийский лох, что не учёл этот вариант.

Тишина. Не слышно ни звука. Делаю шаг в помещение и слышу, как на кухне раздаётся бряканье посуды.

Выдыхаю, но неуверенно. Не раздеваясь, быстро вхожу в кухню и вижу худенькую спину своей Юльки. Она стоит около раковины, собирается мыть посуду.

Обнимаю её и прижимаю к себе:

– Юль, у тебя там дверь открыта… Я чуть с ума не сошёл… Не пугай меня больше так, ладно?

Литвинова застывает столбом и не шевелится. А я целую макушку, зарываюсь лицом в волосы и жадно втягиваю её аромат. Лёгкий, волнующий, манящий…

– Давай, Мышка, собирай вещи. Я забираю вас с Антоном к себе, здесь оставаться небезопасно, – примирительно разворачиваю упрямицу и целую в нос, лоб, щёки. К губам боюсь пока прикасаться, может взбрыкнуть.

Юлька оживает и, глядя мне в глаза, совершенно чужим, холодным голосом выдаёт:

– Глеб, здесь была твоя жена. Мы подрались. И я не хочу больше иметь с вашей безумной семейкой никакого дела…

Прижимаю свою девочку к груди, чтобы не видеть боль в этих глазах.

Алябьева перешла все границы. Надо её поставить на место, но прямо сейчас важнее договориться с Юлькой.

– Юль, позволь мне о вас позаботиться. Я не прошу бОльшего, только это. Иначе чувство вины меня сожрёт. Обещаю, что в мою квартиру Лиза не сможет проникнуть. Если ты сама не откроешь, конечно.

Глажу Литвинову по спине. Чувствую под рукой острые крылья лопаток, и в груди всё сжимается от щемящей нежности. Хочется взять на руки эту пушинку, завернуть в одеяло и увезти к себе без лишних уговоров.

Но есть ещё сын. Есть вещи, которые могут им понадобиться. Придётся надавить на "красные кнопки" любой матери.

– Продумай о ребёнке. Ты не всегда будешь находиться дома. Антона могут подкараулить в подъезде. Пока вопрос с долгами Юрия не закрыт, не надо рисковать. А я постараюсь побыстрее с этим разобраться.

Юлька резко отталкивает меня и с ехидной усмешкой ставит перед фактом:

– Уже. Разобралась. Твоя жена пообещала выплатить долг, если я от тебя отстану. Поэтому, Загорский, уходи! Просто уходи и больше не появляйся в моей жизни…

Она встаёт у подоконника и обхватывает себя за плечи руками, словно ей холодно.

– Мышка, что за глупость? У Алябьевой нет денег, она нигде не работает – это раз. И я не собираюсь от тебя отказываться – это два.

Хочу согреть нахохлившегося воробышка, но боясь спугнуть, поэтому остаюсь на месте.

– Глеб, она уже договорилась с Барсуковым, если ты в курсе, кто это. И уехала с ним. Такие мужчины слов на ветер не бросают, поэтому я склонна верить, что сделка состоялась.

Уходи. Пожалуйста. Не мучь ты меня больше… Я и так держусь из последних сил, а ты из меня тянешь эти силы, своими уговорами ранишь ещё больше.

Пожалей… Просто пожалей и оставь в покое…

Вижу, как слеза скатывается по щеке и падает на пол. В ушах звон. Словно эта капля с грохотом проломила бетонный пол и подняла столб пыли.

Сердце отказывается верить в то, что Юлька говорит всерьёз. Но голова, ум свидетельствуют: всё правда! Твоя женщина не хочет быть с тобой. Ты ей не нужен…

Словно пьяный разворачиваюсь и выхожу из кухни. Не знаю, куда мне двинуться дальше – впереди несколько дверей.

Ах, да… На улицу… Подставить лицо морозу и ветру, это приведёт в чувство.

И я не сдаюсь. В Юльке сейчас говорят эмоции. Она остынет и передумает.

А я в это время буду делать то, что должен.

И надо найти Алябьеву. Пока она в городе о спокойствии не может быть и речи…

***

Ещё одна история, самая популярная на сегодня среди моих читателей.

«Развод в 45. Иллюзия верности».

В роддоме рожает её дочь… А в соседней палате беременная девушка и мужчина, которого она любила 25 лет.

Муж. Отец. Предатель.

Оксана думала, что их брак – крепость, а он оказался иллюзий.

Теперь она осталась без мужа, без дома, без поддержки. Даже дочь встаёт не на её сторону…

Но она поднимется. И за каждый год лжи потребует расплаты.

Завершено. Читаем здесь: https://litgorod.ru/books/view/45754