Измена. На острие любви

Внимание! Данная книга предназначена исключительно для лиц старше 18 лет!

Авторы не имеют намерений оскорбить или задеть чьи-либо чувства, взгляды, убеждения.

Как обычно, мы не пишем очень жёстких сцен или сцен насилия. Хотя элементы драмы присутствовать будут. Возможно, поступки и решения героев кому-то покажутся “за гранью”. Авторы не оправдывают поведение собственных героев и не призывают поступать так же!!!

Авторы рассказывают историю!

Поэтому ругать, возмущаться, обсуждать и критиковать героев можно. Высказывать пожелания по сюжету тоже можно. Комментарии, как всегда, открыты.

А вот ругать авторов не нужно)) Автор и герой – это не одно и тоже.

С уважением, Юлия Гойгель и Марика Май!

Ничто не предвещало беды.

Марина, наш менеджер по приему и размещению гостей, привычным жестом открыла передо мной планшет со списком постояльцев.

Я почувствовала небольшое волнение.

Это был не просто список фамилий. Это был пульс отеля на следующую неделю. Внутри, под каждой новой строчкой с именем скрывалась не анкета, а целая история: возраст, профессия, а рядом ключевые слова, выхваченные из переписки или истории прошлых визитов. «Боится сквозняков», «обожает старое армянское вино», «пишет диссертацию, просил тишины».

При чтении ее пометок передо мной сразу возникал портрет гостя: «предприниматель, уставший от переговоров», «молодая пара в медовый месяц», «пожилая дама с тонким вкусом к искусству».

Для нас эти строчки были инструкцией к действию. Мы видели за ними не запросы, а потребности. Иногда даже те, о которых гость сам не догадывался.

И уже сейчас, за несколько дней до приезда гостей мы выстраивали для каждого из них невидимый маршрут: от температуры в номере и наполнения мини-бара до рекомендации, на какую скамейку у озера лучше прийти встречать рассвет.

В этом и был секрет нашего «Феникса»: мы не ждали пожеланий – мы их предугадывали.

Я медленно изучала список. Знакомые фамилии читались как открытые книги: с этим гостем мы вместе пережидали ливень в библиотеке, а этот обожал наши сырники.

Их приезд был как встреча со старыми друзьями.

Новые имена несли в себе интригу и вызов. Кто-то открывал для себя «Феникс» впервые, и в этом для нас была особая честь. Мы постараемся стать частью их памяти.

Попадались и те, от кого веяло холодком прошлых нареканий или сложного характера. Их визит означал, что мне всё время придётся быть начеку, превратиться в дипломата и психолога, и это тихое напряжение будет все дни их пребывания, до самого звука отъезжающего автомобиля.

Отель – это не стены, а люди. И от того, какие люди приезжают, зависело биение его сердца – ровное или учащённое.

На этот раз в списке, принесённом Мариной, значились имена, которые заставили сердце отозваться тихой радостью. Я уже представила их улыбки и неторопливые истории за ужином.

Сейчас, в конце ноября, гостей было по минимуму. Листва облетела, стоит слякоть, серость, частые дожди. Летние развлечения уже не актуальны, а снега для зимних видов отдыха ещё нет. Краткие праздники не сильно спасают ситуацию.

Хотя, судя по списку, почти все номера будут заняты.

Я взглянула на имя последнего гостя, и сердце перестало биться. Не заколотилось чаще, не ёкнуло, а замерло, превратившись в комок льда где-то под ребрами. Воздух перестал поступать в легкие.

Орловский Егор Константинович, двадцать девять лет. Планируемое время нахождения в отеле – три дня.

Буквы поплыли перед глазами.

Четыре года. Четыре года я вытаскивала себя из пепла, собирала по осколкам, притворяясь целой. Четыре года я строила эту крепость под названием «Феникс». И себя вместе с ней. Я научилась дышать, как дышат живые, безупречно улыбаться, решать любые проблемы.

Я стала хозяйкой.

Я думала, что та сломленная, доверчивая, наивная девушка окончательно умерла в тот день, когда он захлопнул дверь нашей совместной жизни. И вот теперь всего несколько слов, светящихся на равнодушном экране планшета, смели все эти годы в одну секунду. Словно и не было ничего: ни слёз, ни бессонных ночей, ни борьбы.

Он приедет сюда. Будет дышать со мной одним воздухом.

Перед глазами поплыли картинки, которые я запретила себе вспоминать: его смех, когда он был не «успешным менеджером», а просто Егором; тепло его руки на моей ладони; вкус утреннего кофе, который он готовил.

А потом на смену пришли другие кадры: пустой шкаф в прихожей, немое предательство в глазах, когда он сказал, что «так будет лучше», и холодную, всепоглощающую пустоту.

А перед этим приходила она... Алиса. Чтобы сказать, что я отобрала отца у ребёнка. Что это я – разлучница, что я нищенка, которая и Егора сделает таким же.

И то, что наш с ним ребёнок так и не родился – это самая высокая справедливость Вселенной.

Паника, возникшая при виде его имени, сменилась волной ярости, которая заставила забиться моё мёртвое сердце.

Как он смел? После всего?

Он думает, что может просто приехать, как любой другой гость? Заказать ужин у камина, наслаждаться видом на озеро, спать на белье, которое я лично выбирала? Он думает, что прошлое – это привычная ему архивная папка, которую можно открыть и закрыть по желанию?

«Феникс» был моим возрождением. Моим ответом всему миру и ему в частности. И теперь он сам решил приехать в самое пекло. Хорошо. Пусть приезжает. Будет очень жарко!
______________________________

Поддерживаем наших героев сердечками, комментариями и добавлениями истории в библиотеку. Не забываем подписаться, чтобы не пропустить обновления.

Снова рады встрече с вами, ваши Юлия Гойгель и Марика Май.

Марина смотрит на меня внимательным взглядом:

– Кира, что-то не так? Не молчи, говори! Если нужно, мы откажем, сошлёмся на нехватку мест… Слышишь?

Слышу, но не могу отвести взгляда от последней строчки в планшете.

Орловский Егор Константинович, двадцать девять лет. Планируемое время нахождения в отеле – три дня.

Егор. Как же мне нравилось это имя.

Раньше оно было тёплым, как его ладонь на моей щеке. Я шептала его ночью в порыве страсти, кричала через всю квартиру, если просыпалась, а его не было рядом, писала на полях его конспектов закорючкой с сердечком вместо точки.

А потом он ушёл. И я прочитала его заново.

Горе.

Те же буквы, но собранные в приговор.

Е-гор.

Оно навечно врезалось в меня. Осколком в горле, холодной иглой под ребро. Оно выскакивало из чужих разговоров, как заноза, внезапно и больно. Словно кто-то нарочно раскидывал его повсюду: в титрах фильма, в объявлении на остановке, на бейдже официанта в кафе. Везде, где я пыталась от него спрятаться. А на губах после него оставался горький, как полынь, и едкий, как пепел, привкус.

Я разучилась его произносить. Горло сжималось, словно это имя было кляпом, а не словом. Оно означало только одно: человек, который взял себе моё сердце и выбросил, как ненужную вещь.

Эти буквы стали самым горьким напоминанием о том, что иногда для счастья хватает одного лишь имени, которое принадлежит только тебе. А потом Егор превращается в Горе.

Константинович.

Я никогда не звала его по отчеству. Слышала лишь раз на нашей свадьбе из уст регистратора. Тогда оно звучало торжественно и важно. Теперь это просто следующая за фамилией часть его данных, являющихся продолжением моей боли.

Три дня.

Семьдесят два часа, которые отделяют меня от нового вновь сломанного сердца. Или от окончательного освобождения? Три дня, в течение которых он будет дышать моим воздухом, ходить по моим полам, смотреть на моё озеро.

Будет убивать меня заново.

Я закрыла глаза, но буквы горели на внутренней стороне век.

Егор. Егор. Егор.

Горе!

Каждое воспоминание о нём – не картинка из прошлого. Это физическое ощущение. Словно кто-то берёт нож, на который нанесена гравировка его имени, и аккуратно вскрывает едва затянувшуюся кожу на моем сердце. Проводит лезвием по самому живому, самому незащищённому месту внутри. Боль не тупая, не ноющая. Острая, невыносимая, не забытая.

От неё не спрячешься за успехом «Феникса» и не прикроешься должностью. Она всегда там, под тонким льдом самоконтроля. И его приезд – это тяжёлый камень, который разобьет вдребезги хрупкую гладь моего с таким трудом обретённого спокойствия.

Наигранного спокойствия.

Я сделала глубокий вдох и нажала кнопку отключения экрана.

Темнота не помогла. Его имя уже отпечаталось в мозгу, вбилось в ритм сердца.

Орловский Егор Константинович. Не гость. Призрак. Или судья, явившийся вынести окончательный приговор моему прошлому и настоящему.

Но и я больше не подсудимая.

Дождавшись, пока Марина уйдёт, набираю номер человека, который стал для меня всем.

– Яр, я хочу знать. Зачем ко мне возвращается Горе?

Этой ночью я так и не уснула. Неподвижно лежала с приоткрытыми глазами, которые словно прилипли к потолку, где узор из теней от веток за окном медленно расползался, таял, превращался в бледную утреннюю муть.

Я слышала каждый звук за стенами: скрип старого дерева, потрескивание остывающих труб, далёкий вой ветра в дымоходе камина. Но собственное тело казалось чужим, тяжёлым, как камень, брошенный на дно осеннего озера.

За окном ноябрь медленно снимал с мира последние краски. Небо было не серым, а каким-то выцветшим, как старая простыня, натянутая нерадивой горничной над спящей землёй. Даже воздух за стеклом казался серой пеленой, в которой неподвижно застыли чёрные ветви лип.

Ни птиц, ни шорохов.

Рассвет медленно просачивался, разбавляя темноту холодным молоком тумана.

Я почти не дышала, слившись с этой тоской за окном, когда дверь в спальню тихо скрипнула приоткрываясь. Я узнала его шаги – тяжёлые, уверенные, чуть приглушённые ковром.

Ярослав.

Его высокая, мощная фигура на мгновение заслонила бледный прямоугольник света из коридора, отбросив на стену резкую, тревожную тень. Мужчина снял пиджак, повесил на кресло, оставшись в рубашке с галстуком, пахнущий ноябрьским холодом, сыростью, дымом и дорогой.

Он остановился у кровати, и я, наконец, медленно перевела на него взгляд. Его лицо, обычно спокойное и уверенное, было напряжено. Глаза, тёмные и глубокие, выхватили меня из полумрака, но в них не было утренней сонливости, только тревога и беспокойство. Отголосок такой же, как у меня, бессонной ночи.

Я села на кровати, и Ярослав опустился рядом:

– Как ты, Кирёныш?

Я покачала головой.

– Не знаю, Яр. Уговариваю себя, что его приезд – это случайность. Бывают же в жизни совпадения. Он же ничего обо мне не знает. Мало ли, решил отдохнуть.

Яр не улыбается, и я замолкаю.

– Я узнал, что ты хотела, – первым нарушает тишину.

Рассказывает о том, чего за эти годы достиг Егор. Рассказывает на память, без бумажки. Значит не один час крутил информацию в голове.

– Недавно у отца Алисы случился инфаркт. Думали, что не выкарабкается. Выкарабкался, но врачи не исключают повторный. Все светские журналы пестрят статьями о скорой свадьбе его дочери, – мужчина снова делает небольшую паузу и договаривает на одном дыхании. – Орловский едет разводиться, Кира. Ему нужен официальный развод.

– Ещё, – прошу я. – Ты сказал не всё!

– Если ты сразу не согласишься, он предложит тебе деньги. Если и тогда не согласишься сделать это быстро и тихо, ему рекомендовано поговорить со мной, чтобы я нажал на тебя как твой работодатель. Заодно Егор должен осмотреться и решить, насколько выгодно наше с ним сотрудничество.

– Он выделил на похороны всего, что между нами было, три дня, – медленно повторяю я. – Что ж, я знаю, как его встречу. Точно так же, как он проводил меня.

– Кира, – предостерегающе произносит Яр.

Но я отбрасываю в сторону одеяло. Кожа холодеет от прикосновения ноябрьского воздуха, но внутри меня уже всё полыхает. Я не встаю, а опускаюсь перед ним на колени. Мои пальцы находят ремень его брюк. Я не смотрю на него, когда спрашиваю, голос звучит хрипло, почти незнакомо:

– Яр, а я нравлюсь тебе? Как женщина?

Он хочет сделать шаг назад, но я уже здесь, у его ног, и отступать некуда. Его руки сжимают мои плечи не, чтобы притянуть, а чтобы удержать. Отстранить.

– Кира, не разжигай пожар, который не погасишь! – в его голосе прорывается настоящая тревога, а не просто отказ. – Месть – это блюдо, которое подают холодным!

Холодным.

Ждать. Выстраивать. Планировать.

Мне это противно.

Я справляюсь с ремнём, и мой взгляд, наконец, поднимается к его лицу. Вижу, как нервно сглатывает, как напрягается челюсть. Собачка молнии поддаётся легко, слишком легко. Я тяну её вниз.

– Это – для всех, – выдыхаю я, и моё дыхание обжигает полоску обнажившийся кожи. – А я хочу огня. Они отправили меня в ад, чтобы построить для себя рай.

Я поднимаю голову. Впиваюсь взглядом в его тёмные, расширившиеся глаза. В них сейчас бушует буря из желания, страха, предупреждения.

Одной рукой я всё ещё держу его за пояс брюк, другой хватаю шёлк галстука, обвиваю его вокруг пальцев.

– Я не жадная, – шепчу я. – С радостью верну им часть того, чем они так щедро со мной поделились. А ты научишь меня.

Я дёргаю галстук на себя. Не прошу – требую.

И в этот миг меня осеняет. Я вижу его. По-настоящему вижу. Напряжение в каждом мускуле, боль в глубине взгляда, которая не имеет отношения ко мне. Он сопротивляется, не потому что боится меня. Он сопротивляется, потому что боится себя.

– Ты же дьявол, Яр, – говорю я тихо, почти с нежностью, отпуская галстук и касаясь ладонью его щеки. – Ты не просто стоишь у котла. Ты в нём варишься. И у тебя на это свои причины. Свои собственные счёты.

– Кира... – его голос ломается. Это не отпор. Это последняя, слабая попытка плотины удержать поток.

Я прижимаюсь щекой к его животу, слышу, как сбивается его дыхание, чувствую, как дрожит его тело.

– Так поделись же огнём, – умоляю я. – Я не хочу ждать, пока моё Горе остынет. Я хочу, чтобы оно сгорело дотла. Сейчас. И ты… ты хочешь сжечь своё. Да?

Я не жду ответа. Мой поцелуй не похож на ласку. Он искра, брошенная в пороховой погреб. Это не любовь. Это поджог. И в ответном, жадном, отчаянном движении Яра я понимаю, что угадала.

Мы не будем тушить пожар. Мы будем кормить его собой, пока от прошлого не останется один горький, чёрный пепел, который ноябрьский ветер развеет над озером, над которым я выплакала столько слёз!

Орловская Кира, 26 лет.

Орловский Егор, 29 лет.

Молодые... красивые...

Чего им не хватило?

Войдя в кабинет Аркадия Викторовича Завадского, я впервые за четыре года уловил в нём новый запах. Запах страха. Не своего – мой собственный страх, как и другие присущие людям чувства, давно превратился в амбиции. Пахло страхом самого Аркадия Викторовича.

Инфаркт, едва не вырвавший его из дорогого кожаного кресла, из пропахшего роскошью кабинета с панорамным видом на Москва-Сити, и не отправивший на не менее престижное Троекуровское кладбище, оставил после себя не только слабость в руке и ноге, но и осознание, что все мы смертны.

Когда скорая забрала Завадского прямо из этого самого кабинета, я даже представил, как со скорбным видом, чуть наклонив голову и сложив руки на животе, сообщаю, что «похороны пройдут на Троекуровском кладбище, в тихом секторе за мемориальной стеной», и более тихим голосом добавляю, что «да-да, это там, где земля под могилу стоит, как хорошая квартира в центре. А гранитные плиты вокруг напоминают не столько кладбище, сколько парк скульптур, куда не попасть без звонка „сверху“». Но нет ничего невозможного для «любимого тестя».

Стоя у окна и ещё раз прокручивая в голове несбывшуюся картину, ощущаю тяжесть взгляда тестя у себя за спиной. Не тестя. Пока еще не тестя официально. Я сожитель его дочери, эффективный менеджер, правая рука. Четыре года я шёл к этому моменту. К креслу генерального директора холдинга «Восток-Стиль», который сделал себе имя и капитал на производстве и импорте элитной отделочной плитки, сантехники и предметов интерьера.

Да-а, даже золотые унитазы возили. Из-за баснословной стоимости подобного заказа иногда приходилось их лично сопровождать. Но деньги, как справедливо заметили ещё задолго до моего рождения, не пахнут.

– Садись, Егор, – голос Аркадия Викторовича несколько растерял былую громовую мощь, но по-прежнему чёток и точен.

Ничего не оставалось, как развернуться и сесть в кресло для посетителей. Между нами оказывается гигантский стол, ещё один символ непоколебимой власти, которая всё же дала трещину.

– Как сегодня ваше здоровье? – спрашиваю, как можно более обеспокоенно, соблюдая формальности. Лечащий врач тестя предупредил, что инфаркт в любую минуту может повториться.

– Признаю, что оно не бесконечно, – отрезает Аркадий Викторович. Его пальцы нервно постукивают по кожаной папке с логотипом «Восток-Стиль». Ещё один жест, который я вижу впервые. – Пришла пора наводить порядок. Я отхожу от оперативного управления. Совет скоро утвердит нового генерального директора. Я буду предлагать твою кандидатуру. Настойчиво предлагать.

В груди у меня что-то ёкнуло. Наверное, так звучит триумф, когда вылетаешь из-за очередного бесконечного поворота и видишь финишную прямую.

Я кивнул, сдерживая любое проявление эмоций.

– Спасибо за доверие, Аркадий Викторович. Я готов.

– Я знаю, что готов, – ещё не старый, но попивший немало крови, в том числе и моей, мужчина устало откидывается в кресле. – Но есть одно условие. Не корпоративное. Личное. Семейное.

Я снова настораживаюсь. Личное? Я уже думаю о негласных схемах, о доле, которую мне выделят, о том, стоит ли брать с собой секретаршу Машеньку. С утра, после напряжённого совещания у генерального, она умела за пять минут расслабить минетом… Но ведь я сам буду генеральным. И на минет это никак не влияет. Разве что его должно стать в два раза больше. А белокурая голова Машеньки будет идеально смотреться под тёмной столешницей стола, за которым пока сидит Завадский.

– Я вас слушаю, – снова придаю лицу как можно больше вежливости.

– Ты живёшь с моей дочерью четыре года. Алиса считает себя твоей женой. Общество – тоже. Но я человек старых правил. Меня не настолько испугал инфаркт, чтобы я передал компанию, построенную своими руками, фактически сожителю моей дочери. Это – позор. Для семьи, для репутации, – выплевывает почти тесть.

Его рука предательски дрожит, когда он открывает папку.

– Ты займёшь кресло генерального директора «Восток-Стиля» в тот день, когда станешь законным мужем моей дочери. Не накануне. Не после. В тот же день. Церемония в ЗАГСе утром – подписание приказа в кабинете вечером. Всё понятно?

Я почувствовал, как под ложечкой неприятно засосало. Всё же не ожидал такого прямого, средневекового по своему духу ультиматума.

– Аркадий Викторович, мы с Алисой… мы просто не видели необходимости в бумажке. Наши отношения… – сам чувствую, что мой голос дрожит, как руки тестя.

– Я вижу необходимость! – голос моего собеседника впервые срывается на хриплый рёв, и мужчина хватается за грудь. Восстанавливает дыхание, выпивает глоток воды. – Моя дочь не будет «любовницей гендира». Она будет женой гендира. Всё. Это не обсуждается.

Я молчу, переваривая. Да и что здесь возразить?

Ну что ж. Формальность, так формальность. Красивый жест для старого мира. Начинаю мысленно составлять список дел: ЗАГС, банкет… Это даже поможет пиару.

– Хорошо. Мы всё организуем. В следующем месяце…

– Не в следующем месяце. Немедленно. Моё время ограничено, и я хочу видеть это своими глазами.

– Но подготовка…

– Подготовка к свадьбе Алисы идёт уже полгода, – холодно замечает Аркадий Викторович. – Она только ждала предложения. Девушки любят такие вещи. Так что всё готово. Осталась одна… техническая помеха.

Он вытаскивает из папки один лист и медленно, с нажимом, проталкивает его через весь стол. Лист скользит по гладкой поверхности и останавливается прямо передо мной.

Я смотрю. Уже знаю, что увижу, но сухая выписка из ЗАГСа режет глаза до слёз. Моё имя. И её. Орловская Кира Сергеевна (ур. Лунина). Графа «Статус»: «Состоит в браке».

– Ты не развёлся, Егор, – Аркадий Викторович произносит это с ледяным удовлетворением человека, который нашёл слабое звено. – Ты сбежал, как мальчишка, думая, что проблемы решатся сами. Они не решились. Ты до сих пор юридически женат. На этой… женщине.

Я не могу оторвать глаза от бумаги. Четыре года. Четыре года мы официально принадлежим друг другу. Несмотря на то, что с самой первой встречи весь мир был против нас.

– Какой идиотизм! Какая вопиющая халатность! – противным комаром продолжает зудеть будущий тесть, вновь тыкая пальцем в выписку. – Ты до сих пор юридически женат. На Кире Сергеевне Орловской. Твоя фамилия в браке так и осталась за ней. Романтично, да?

– Я немедленно это исправлю. Она подпишет. Это вопрос недели, – быстро обещаю я. Не потому что боюсь лишиться уже примеренного на себя статуса зятя генерального директора известного холдинга. Не хочу, чтобы к Искорке (так я называл её наедине) раньше меня добрались ищейки тестя. Именно поэтому я никогда не пытался узнать, где она. Боялся привлечь к ней лишнее внимание. За тот год, что мы провели вместе, ей сполна досталось.

Словно подтверждая мои опасения, Аркадий Викторович протягивает мне очередную бумажку. Точнее, визитку.

– Местонахождение твоей законной супруги, – тесть делает ударение на словах, – установлено. После вашего… разрыва она, видимо, нашла себя в гостеприимстве.

На куске плотного чёрного картона вытиснен золотом силуэт птицы, восстающей из языков пламени. И текст:

«Бутик-отель "ФЕНИКС"».

Адрес. Всего сто пятьдесят километров от Москвы.

– «Феникс»… – вслух повторяю я.

– Ирония судьбы, да? – в голосе тестя звучит едкая усмешка. – Ты приезжаешь туда, находишь, получаешь её подпись на заявлении о согласии на развод. Быстро и тихо. Если упрётся – предложи денег. Без скандалов, без напоминаний Алисе о твоём «тёмном» прошлом. Потом – ЗАГС со своей будущей женой. И тогда… – он широко, почти по-отцовски, улыбается, но глаза остаются ледяными. – Тогда этот кабинет станет твоим. Всё просто.

Я с силой сжимаю визитку в кулаке. Края картона больно впиваются в ладонь. Просто? Да это то же самое, что пройти по минному полю. Я должен найти женщину, которую предал, и попросить её устранить последствия моего предательства, чтобы совершить новую, более выгодную сделку.

– А если она… не согласится? – глупо спрашиваю я. Быстро исправляюсь. – Если сразу не согласится?

– Согласится, – твердо отвечает Аркадий Викторович, и в его тоне звучит необъяснимая уверенность. – Убеди её. Ты же мастер переговоров. Твоё будущее зависит от этого. Или… – он пожимает плечами, – или совет рассмотрит кандидатуру Макарова из филиала в Питере. Он, кстати, давно разведён и свободен. Алисе, уверен, будет неловко, всё же она отдала тебе свои лучшие годы, да и мой внук считает тебя своим отцом, но что поделать…

Это не намёк. Это – прямой ультиматум. Или развод с прошлым, или крах будущего.

– Кем она там работает? – всё же спрашиваю я.

Тесть снова пожимает плечами:

– Этот бутик-отель один из самых раскрученных среди себе подобных. Там любят отдыхать известные личности. Причём отдыхать так, чтобы об их отдыхе было как можно меньше известно. Улавливаешь? Безопасность там ого-го. Данные об уборщице сортиров скрыты за семью замками. Нужно хорошо копнуть. Я не стал этого делать. Ещё какие репортёры пронюхают. Зачем нам лишняя огласка?

Киваю и поднимаюсь, чувствуя, как визитка «Феникса» жжёт руку.

– Это значит, чтобы меня туда пустили, нужно заказать там номер на несколько дней?

– Правильно мыслишь, – одобряет моё решение Аркадий Викторович, и его взгляд снова устремляется к бумагам, показывая, что разговор исчерпан. – И, Егор… Не подведи меня. И Алису. Всё же она любит тебя.

Любит.

Слово повисает в ставшем тяжелом воздухе кабинета, жужжа, как залетевшая оса. Аркадий Викторович произнёс его с той же интонацией, что и «доверие совета» или «квартальный отчёт», как ещё один актив, ещё одно условие сделки.

Кира меня тоже любила.

Мысль ударяет, тихая и оглушительная, прямо под дых. Не как аргумент, а как внезапно обретённая истина, от которой перехватывает дыхание.

Кира любила меня со всей искренностью и силой чистого сердца. Не за должность, не за перспективы, а просто так. Любила того занудного аспиранта, который мог ночь говорить о перспективах в экономике, того уставшего стажёра, который засыпал над учебниками на нашем продавленном диване. Она любила даже мои амбиции, веря, что они не сожрут во мне всё остальное.

Она будила меня нежными поцелуями, которые я считал глупостью, собирала в баночку обёртки от моих любимых конфет «для музея нашего счастья».

Её любовь напоминала мне любовь-убежище, любовь-почву под ногами. И я… я просто вышел из этого убежища однажды утром, решив, что почва – это для растений, а мне нужен асфальт, ровный и ведущий наверх.

Я покинул убежище, сдавшись под натиском окружавшего меня, воспитавшего в своих традициях мира, где Кире так и не нашлось места.

Правда, это я понял лишь не так давно, пройдя не один круг грязи за последние четыре года. Не грязи скандалов или бедности, а грязи подковёрных интриг, лжи во благо карьеры, пустых ночей в дорогих отелях, где единственным звуком был гул кондиционера. Грязи, которую отмываешь, а её плёнка всё равно остаётся на коже.

 И именно в какую-то из таких ночей, глядя в потолок, я с безжалостной ясностью осознал: самое чистое, самое настоящее, что у меня когда-либо было, осталось там, в прошлом, с ней. И эта любовь, забытая, преданная, оказалась единственной вещью, которая не обесценилась со временем. Напротив, её цена в моей внутренней бухгалтерии росла с каждым годом, как курс ничем не обеспеченной валюты моего успеха.

— Я не подведу, — выдавил из себя.

– Вот, безопасники принесли, – спохватился тесть и протянул мне ещё один листок. – Не думаю, что ему есть какое-то дело до твоей бывшей, но он всё же её хозяин. Если она станет брыкаться, поговори с ним, как бизнесмен с бизнесменом, пусть надавит. Говорят, он чаще всего в «Фениксе» бывает. Кстати, мы могли бы стать его поставщиками. Представляешь, на какую сумму у него заказы? Пока будешь там ошиваться, присмотрись, с какой стороны подойти, и чем мы можем его удивить.

Уже у себя в кабинете изучаю собранный безопасниками отчёт. Даже фото есть. На меня с чуть заметным превосходством и уверенностью в прямом взгляде смотрит очень даже хорошо физически развитый мужик лет тридцати пяти. Тридцать шесть, поправляет меня приведённая ниже информация. Да, по таким женский пол, как говорят, писает кипятком. Но мне эта информация неинтересна.

Градов Ярослав Маркович, владелец сети бутик-отелей «Возрождение». Более десяти штук в районе Москвы, Петербурга и Золотого кольца. Не хило. Специализируется на покупке уникальных объектов, таких как заброшенная усадьба, фабрика, маяк и т.д. и превращении их в бутик-отели под общим брендом «Коллекция Возрождение».

Откуда взялся и как давно этим занимается, не написано. Но его имя я уже слышал. Известная личность. Предложение тестя о нашем с ним сотрудничестве вполне реально.

На месте осмотрюсь. Если увиденное устроит, можно собрать более подробную информацию. Пробегаю глазами ещё несколько строчек. Не женат. Есть дочь, Градова Ирина Ярославовна, четырех лет.

Пора заняться сборами в дорогу.

Выхожу из кабинета, притворив за собой тяжелую дверь. Гулкий коридор головного офиса «Восток-Стиля» неожиданно кажется тоннелем в никуда.

«Любит тебя», – вновь и вновь эхом отзывается внутри. Но теперь за этими словами мне слышится другой голос, другой смех, другое, невозвратное чувство, которое было не условием, а даром. Который я обменял на право сидеть вот в таком кабинете.

Глупец.

Поездка в «Феникс» с каждой минутой все больше и больше напоминает мне путешествие на кладбище собственной души. И самое ужасное в том, что часть меня, та самая, что помнит запах её волос и вкус поцелуев, эта часть с нетерпением ждёт нашей встречи как последнего шанса.

Шанса на что?