Измена. Серебряная Принцесса

                                                                                 Я хотела отдать ему всю себя,

                                                                                 Но он предпочел растоптать мое сердце

— Шикарно выглядишь, Рин! – говорит Стас, пьяно улыбаясь, пока встречает меня возле дверей. 

— Спасибо, — смущённо отвечаю имениннику и неуверенно поглядываю внутрь дома, в котором уже полным ходом идет вечеринка. 

Я даже не мечтала попасть в особняк Савельева. Неделю назад отец огласил строгий запрет и буквально полтора часа назад неожиданно передумал. Пришлось собираться впопыхах. Радостно помчавшись в гардеробную, я надела новое воздушное бледно-розовое платье. Оно уже несколько месяцев ждало своего часа.  А вместе с ним и кружевное белье, купленное специально для этого события.

Нервно кусаю губы и тут же мысленно приказываю себе прекратить.

Сердце заполошно бьется в груди. Волнение скользит по венам. Но дело вовсе не в сомнении.

Семь месяцев не маленький срок. Я убеждена, что Андрей тот самый. Тот, кому я хочу отдать свой первый раз. И все последующие, если он захочет их забрать.

— Спасибо, — смущенно отвечаю однокурснику и перевожу взгляд на огромную комнату.

Часть приглашенных отдаётся танцам, кто-то играет в настольные игры за круглым столом, прямо напротив огромных окон, а оставшиеся предпочитают пить пиво, устроившись на темных кожаных диванах.

Кручу головой, но нигде его не вижу.

Обычно стоит войти в помещение, как он первый, кого находят мои глаза. Так происходит всегда, с тех самых пор, как мы встретились. Не знаю, как это работает. Но это особая магия наших тел. Мы просто чувствуем друг друга.

И он согласился ждать столько, сколько потребуется.

Машинально касаюсь большим пальцем кольца на безымянном. За месяц оно успело стать неотъемлемой частью меня. И теперь, если нервничаю, всегда его поглаживаю.

Протягиваю имениннику подарочный пакет и произношу слова поздравления. Стас достаёт небольшой игрушечный автомобиль и с восторгом произносит:

— Ахренеть, Рин! Как ты узнала? Он же кучу денег не стоит, не надо было! 

— Я рада, если тебе нравится. —  говорю, краснея.

— Не просто нравится! Я растворяюсь в галактическом восторге!

Стас – один из лучших друзей моего жениха. И с самого начала нашего знакомства, он очень хорошо ко мне относится, поэтому к выбору его подарка я подошла со всей серьезностью. 

— А ты не видел Андрея? — неуверенно спрашиваю.

Может, надо было сообщить ему заранее? Сказать, что папа меня отпустил?

Вдруг он сюда не приехал? А я таким глупым способом решила сделать ему сюрприз.

Именинник почёсывает висок. Вспоминает пару долгих секунд. Хмурится, а затем, улыбаясь, говорит:

— Он пошёл наверх с Улей. Просил их не беспокоить. 

— Спасибо. — отвечаю.

Двигаюсь к лестнице.

Интересно, зачем ему понадобилось идти куда-то с Улей?

Знаю!

Должно быть эти двое готовят сюрприз к моему дню рождения, который наступит через пару месяцев.

Уля моя лучшая подруга еще со средней школы. Правда, Андрей ее на дух не переносит. Даже не пытается быть с ней милым, хотя я не раз его об этом просила.

Остановившись в нерешительности на последней ступеньке, достаю из маленькой сумочки зеркальце. Изучаю свое отражение, боясь, не испортился ли макияж, пока я бежала от ворот к дому.

С самого утра по городу хлещет безжалостный дождь. Николай порывался выйти с зонтом и проводить, но я запротестовала. Не хотела его беспокоить ради каких-то двух минут. 

Несколько дверей на втором этаже приводят в замешательство. Не знаю, к какой именно подойти, пока за одной из них не раздается знакомый женский смех, а затем и стон. 

Непонятная тревога проходится острым лезвием по коже спины.

Подушечки пальцев начинает тревожно покалывать. Набираю в легкие воздуха и стучу по деревянному полотну. 

Нельзя же входить без стука. Это в высшей степени не вежливо.

Слышатся шаги. Глаза наблюдают, как крутится ручка.

Готовлюсь крикнуть: «Сюрприз!»

Дверь открывается. Слова застывают где-то в горле.  Улыбка на губах замирает, превращаясь в восковую маску боли. Умирает. 

Не уверена, стучит ли сердце. В него неожиданно воткнули холодный нож. Все тело и органы цепенеют. Все, кроме глаз. Глаза широко распахнуты и смотрят на Андрея. Светлые соломенные волосы взъерошены, из одежды на нем только темные джинсы.

Взгляд скользит за его спину и цепляется за кровать. Кровоточит от вида девушки в одном белье. Она оборачивается, видит меня и тут же отворачивается, спешно натягивая на себя одеяло.

Эта девушка - моя лучшая подруга. Но сейчас голос внутри подсказывает, как сильно я ошибалась.

Он всегда говорил держаться от неё подальше, а сам вдруг решил узнать поближе? 

Она уверяла не торопиться, не соглашаться на близость с ним, а сама… 

Дверь закрывается.

— Что ты здесь делаешь? — холодный голос отрезвляет.

Возвращает в реальность, которая меньше чем за секунды превратилась из молочного шоколада в горький яд. В ту реальность, где я пришла к любимому с желанием подарить ему всю себя без остатка, а теперь стою с расколотым сердцем и не могу ни вздохнуть, ни пошевелиться. 

В глазах Андрея мрачное безразличие. Мы не виделись три дня. И три дня назад он смотрел на меня по-другому. Я точно помню тепло.

— Папа отпустил. Пришла сказать, что готова стать твоей полностью. — не понимаю, зачем говорю это.

Глупо. Не к месту.

Та сильная девушка, которой мне всегда хотелось быть, дала бы пощёчину и гордо ушла. Ни разу не оборачиваясь.

А слабая я смотрит в его глаза. Мне мерещится секунда неприязни или боли в бездонной синеве, покрытой острой сталью. Он отворачивает голову. Сжимает челюсти.

— Но это уже не имеет значения. — мой голос звучит тихо, но на удивление спокойно. Вся буря, сбивающая с ног, происходит внутри.

— Не имеет. — соглашается он. — Хорошо, что ты сама все поняла.

Нож в ране поворачивается. Кровь заливает пол, но ее никто не видит. Никто, кроме меня и скорчившейся вокруг тела горечи. 

— Почему? — бесцветно спрашиваю.

— Давай ты просто уйдешь. — твердо говорит Андрей, продолжая смотреть в окно.

Ему неприятно даже взглянуть на меня?  

—  Почему? —  тихо повторяю.

Мне нужно знать. Нужно понять. Так сильно, будто это поможет остановить боль. Так, будто это жизненно необходимо.

Желваки на его скулах дергаются от злости.

— С тобой скучно. Ты слишком правильная дочка своего отца, даже твои деньги и пафосный род не спасают положения. Теперь понятнее?

Отшатываюсь, будто он влепил мне пощечину. Нож уже не просто крутится. Он бешено кромсает.

Я набрасываюсь на Андрея с кулаками, кричу, срывая горло. Слезы рвутся из глаз. Врываюсь в комнату и, кидаясь к кровати, вырываю Уле клок волос. Но это все безумство я творю лишь мысленно. Наследница Серебряных не может позволить себе столь вопиюще дикого поведения. Я всегда должна держать лицо и не имею право опозорить драгоценную ветвь.

Вспоминаю уроки Зинаиды Львовны и обрастаю иллюзией безразличия. Пульс так сильно грохочет в голове, что я боюсь упасть или оглохнуть, но все же ровным голосом произношу:

— Более чем. Спасибо за честность. Желаю вам обоим счастья.

Поворачиваюсь на негнущихся ногах и ухожу. Глаза ничего не видят вокруг. Ощущение, будто все стало серой жижей. Но я двигаюсь, сопротивляясь безграничному желанию упасть. Раствориться. Исчезнуть и оказаться на другом краю мира.

Когда прохожу сквозь танцующую толпу, кто-то ломает шары с конфетти и серебряные фантики затопляют пространство. Из глаз тайком соскальзывают солёные свидетели терпкого разочарования. 

Выхожу на улицу и вижу нашу машину. Николай не уехал. А ведь я всю дорогу уверяла его не ждать меня. 

Заметив мою приближающуюся фигуру, он быстро выходит из автомобиля, держа над головой зонт. Спешно подбегает и встревоженно интересуется: 

— Северина Вячеславовна, что-то случилось?

— Отвезите меня, пожалуйста, домой. — говорю совершенно чужим голосом.

Кивнув, он открывает передо мной дверь, и я без сил опускаюсь на сидение.

***

Дорогие читатели,

Приветствую вас на страницах моей книги.

Если вы хотите поддержать автора, пожалуйста, поставьте лайк или напишите комментарий. Эти несложные действия очень помогут книге.

Также можно подписаться на автора, чтобы не пропустить новинки. Спасибо!

Желаю всем доброго и чудесного дня!

— Николай, — тихо говорю я, когда мы проезжаем возле парка Зеленого Кита, — Вы не могли бы остановить машину? Мне хочется немного пройтись и подышать свежим воздухом. 

— Но… Северина Вячеславовна, — неуверенно оборачивается мужчина, — На улице идет сильный дождь. 

— Я возьму зонтик. Всего на пару минут. Я быстро, не стоит волноваться.

Мои губы выдают тугую улыбку, которая отдается в сердце россыпью нерастворимой боли. Но, к счастью, наш водитель не силён в физиогномике¹. 

Подъехав ко входу на территорию лесопарка, он глушит двигатель, выбирается из машины и открывает передо мной дверь, придерживая над головой огромный зонт.

Выхожу из салона и благодарно киваю. Забираю из рук обеспокоенного провожатого большую черную завесу, способную полностью скрыть мою фигуру от плачущего неба. Прошу Николая подождать в автомобиле, уверяя, что не стану задерживаться.

— Может, мне стоит пойти с Вами? — несмело предлагает он.

— Нет-нет, мне хочется побыть немного одной.

Отвернувшись, двигаюсь в сторону железных ворот. Шаг за шагом устремляюсь в глубь парка, обходя лужи, похожие на тоскливые моря.

Серое небо хмурится и полыхает печалью. По поникшим листьям деревьев разгуливает холодный беспечный ветер. Ему чужды человеческие метания. На асфальтированных дорожках непривычно пустынно. Никто не желает гулять во время пиршества ливня.  

Никто, кроме меня.

Мысли в голове путаются. Сплетаются в колючий клубок отчаяния. Картинка за открытой дверью той ненавистной комнаты никак не хочет перестать застилась глаза. Она словно приклеилась к коже век и мелькает каждый раз, стоит только моргнуть.

Когда отхожу достаточно далеко, внимательно осматриваюсь по сторонам. Никого. Ни единой души.

Окончательно убедившись, что никто не сможет увидеть сломленную наследницу серебряной ветви, опускаю темную преграду, мешающую нам с дождем соприкоснуться.

Мне хочется промокнуть и очиститься. Стереть с себя его слова. Его холодную интонацию. Её смех и цвет белья. Красный. Как пошло…

Дождь беспощадно хлещет по лицу. Он не жалеет ни меня, ни кровь, что сочится из раненого сердца. Запрокидываю назад голову. Затравленно кричу.

Я должна освободиться. Должна выплеснуть всю эту невыносимую боль.

И никто никогда не увидит мои слёзы. Я хочу выплакать их все. Все, что существуют во мне. Навсегда отдать их грозе и заледенеть в том месте, где кровоточит сильнее всего. Я горю в агонии чужого предательства и не могу никак понять, как?!

Как два таких близких человека могли поступить со мной таким образом?

Почему?! За что? Неужели я заслужила подобное? 

Уля уходит из сердца на удивление быстро. Ее образ стирается, забрав с собой красный. Этот цвет меркнет. Становится цветом лжи. Обмана. Лицемерия и подлости. Оказывается, я ненавижу красный. Не переношу его с этого самого дня.

А он все ещё сидит глубоко-глубоко внутри меня. Время идет тик-так, тик-так. Я промокаю насквозь. Одежда прилипает к телу. Холод пробегается по коже, царапает острыми когтями. Зубы нещадно дрожат, но как бы я не кричала: 

— Ненавижу тебя! Ненавижу! Предатель! Предатель! Уйди, ненавижу тебя!

Он все ещё тянет ко мне руки. Смотрит, не отрываясь, серо-синей пропастью своих глаз. Молчит. Но никак не желает отпустить и исчезнуть среди бесчисленных капель дождя.

Безвольной куклой опускаюсь на землю. Зонтик ускользает из рук.  Мир перед глазами начинает кружиться.

А через минуту сквозь мутную пелену я улавливаю возникшее передо мной встревоженное лицо Николая. Он выглядит крайне взволнованным, и мне становится не по себе от мысли, что причиной его беспокойства являюсь я.

— Северина Вячеславовна, — растерянно говорит мужчина, — Зачем вы так? Что же вы. Давайте я вас подниму. Вот так, обопритесь на меня. Да, вот так, держитесь. Вы сказали, что отойдете всего на пару минут, а Вас все нет и нет. Нет и нет. Я ж шибко волноваться начал. И решил проверить, не случилось ли чего. Но как же так… Как же так… Ох, Северинушка Вячеславовна. Пойдёмте, пойдёмте, скорее. Вы совсем промокли. Надо поскорее домой. Вашему отцу это не понравится. 

1. Наука, которая изучает влияние человеческих эмоций на мимику, называется физиогномикой.

_______

Дорогие читатели, 

Поздравляю вас С Новым Годом!

Чудес, любви, здоровья и добра!)))

И папе действительно не нравится.

Не нравится, что его дочь насквозь промокла и почти сразу же свалилась с температурой.

Я слышу его крики даже сейчас, лёжа под одеялом, за закрытой дверью своей полутемной комнаты. Они блуждают по всему дому. Въедаются в стены. В то время как угрозы всех уволить злобно скалятся, нависая над застывшей в испуге прислугой. 

Пальцы нервно сжимают края одеяла. Тело объято жаром, окутавшим меня пылающими цепями. Я словно генерирую огонь каждой клеточкой.

Сознание путается, спотыкается и то и дело проваливается в пекло. Но отчетливо представляет все, что происходит в остальной части особняка. 

Папа никогда не повышал на меня голос. Со мной он всегда ласков и заботлив. Но каждый раз, когда я наблюдаю за тем, как он кого-то отчитывает, испытываю непонятную тревогу и желание поскорее спрятаться. Он способен одним лишь словом расплющить любого, кто посмел его ослушаться.  

Вот и сейчас, зажмурив глаза, на миг пытаюсь абстрагироваться. Но мне нельзя, нельзя проявлять малодушие. Нужно постараться встать и пойти к нему. Объяснить, что только я одна во всем виновата.

Вдруг он обвинит Николая. Вдруг решит его уволить. Этого нельзя допустить. Сколько себя помню именно Николай всегда возил меня в гимназию и вначале даже провожал до самых дверей. Он не просто водитель, он близкий для нашей семьи человек. Но папе, конечно, об этом не стоит говорить.

Превозмогая дикую слабость, силюсь сбросить с себя одеяло и приподняться на локтях. Но в следующую секунду над кроватью возникает величественная фигура мачехи. Бледный свет из окна освещает лишь ее тонкие руки и идеальный алый маникюр на ногтях. Ненавистный цвет. Она разом пресекает мои жалкие попытки встать.

— Тебе надо отдыхать. — сухим и бесцветным голосом говорит Констанция.

— Николай ни в чем не виноват, — глухо шепчу в ответ. — Мне надо сказать об этом папе…

— Твой папа сам прекрасно знает, кто и в чем виноват. Он сам во всем разберется. А ты лежи и постарайся поспать. 

Мне её не убедить. Она ничего не сделает. Не пойдет, даже если стану умолять.

Отворачиваю лицо в другую сторону и чувствую, как соленая слеза скатывается вниз по щеке. Застревает пленником на потрескавшихся губах. 

И зачем только она пришла, когда Николай буквально на руках занес меня в комнату и положил на кровать? Зачем делала вид, будто пытается помочь?

Я же видела её хмурое лицо. Неприязнь в голубых, как морозный воздух, глазах.

Должно быть, это папа её попросил. Иначе она бы не сидела все это время в кресле возле окна, а поехала бы в свой любимый салон красоты. 

Нельзя сказать, что мы с мачехой открыто враждуем или придерживаемся каких-то особых отношений. На самом деле этих отношений просто-напросто нет. Между нами стойкий и установившийся с годами нейтралитет. И ни одна из нас не горит желанием посягнуть на территорию другой. 

Мне и раньше доводилось болеть, но Констанция ни разу не удостаивала меня такой чести, как сегодня. 

— Ты можешь идти, если хочешь. — сдавшись во власть удручающей слабости, говорю я. — Необязательно со мной сидеть.

— Твоему отцу так спокойнее. А если тебя что-то не устраивает, ты вольна сказать ему об этом сама.

Нет смысла продолжать диалог.

Закрываю глаза, чувствуя, как сознание уплывает в темноту…

— Севушка моя! — раздаётся голос отца, вместе с громким хлопком открывшейся настежь двери.

— Вячеслав! — недовольно шепчет на него мачеха.

— Как она себя чувствует? Он как следует её осмотрел? Не халтурил?

— Конечно, Аристарх Вениаминович, как следует осмотрел Северину. И не раз заметил, что ей нужен полный покой. Полный.

— Папа, — тихо выдыхаю вместе с огнем, который поднимается из горла. 

— Деточка моя, — он тут же садится на кровать подле меня.

Берет мою ладонь в свою. Целует. Целует. Целует.

— Ты чего это вздумала устраивать прогулки без зонта? — стараясь звучать беспечно, говорит отец. — В могилу меня хочешь свести?

— Слава, — вновь раздаётся недовольный голос Констанции.

— Я со своей дочерью сам разберусь. Я всего лишь хочу донести до ребенка, что ее родитель волнуется. И что так поступать не следует. — в словах отца ощущаются вкрапления железа.

— Конечно. — с усмешкой отвечает его новая жена. — Это ведь твоя дочь. Не смею вмешиваться.

Она отступает к окну, а папа снова принимается целовать мою руку. 

— Это безответственно, Севушка.  Не только по отношению к своему организму, но и к окружающим любящим тебя родным людям. Или я в чем-то не прав?

— Прости меня, пожалуйста, папочка. — сжимаю пальцами его запястье. — Но только не наказывай, Николая. Это все моя вина. Моя…Но я обещаю. Обещаю, что больше не буду так делать. Мне просто очень хотелось прогуляться под дождем. Сама не знаю, как так вышло. Прости.

— Севушка, девочка моя. А почему ты уехала с той вечеринки? Что-то произошло? — ласково спрашивает папа и щурит глаза, — Николай сказал, что ты там от силы минут пятнадцать пробыла.

— Нет, ничего. Просто ты оказался прав. Там было совсем не интересно. — стараясь вытеснить из голоса всякое волнение, отвечаю я.

— А я говорил, что не стоит ездить на вечеринки к недрагоценным, дочь. Не просто так не пускал тебя на сборища ко всякому сброду… — он не договаривает. — Это совсем не твой уровень, Севушка, не твой. Пойми ты уже, наконец.

 Молча киваю, хоть и не согласна с ним. Мне никогда не удастся разрушить убеждения отца. Общество разделено на аристократов, чьи дома относятся к драгоценным металлам, и простой народ. Однако я не считаю, что дружбу и общие интересы можно найти только среди представителей своего круга. Папа такие взгляды не одобряет, потому я стараюсь с ним не спорить.

Вуз, в котором я учусь, считается одним из лучших в стране, но попасть в него может лицо любого сословия.

Папа вначале желал отправить меня в Алмазный, тот лишь для драгоценного общества. Но я на протяжении нескольких лет упрашивала его позволить мне подать документы в Малахитовый Дворец. Ведь именно там в свое время училась моя мама.

Довольно долгое время он не соглашался, но в итоге все же сдался и разрешил. Моему счастью в тот день не было предела.

— А твой этот женишок, что же, тоже там был?

От его вопроса мне становится дурно. Пожалуйста, только не сейчас. Пожалуйста, я не готова говорить об Андрее.

Но неожиданно в кресле, на котором сидит Констанция, раздается шуршание.

— Слава, не следует ли нам оставить Северину одну, раз она собирается поспать? Аристарх Вениаминович сделал ей укол и строго велел не беспокоить, обеспечив полный покой. — сказав это, она не дожидается ответа отца.

Бесшумно поднимается и покидает комнату.

Папа прикладывает мою ладонь к своей щеке.

— Конни права. Отдыхай, дочка. Поправляйся как можно скорее. И ни о чем не…

— Николай…— шепчу я.

— Нашла из-за чего переживать. Не уволю я старика. Ты, главное, не волнуйся о пустяках и отдыхай.

Наклонившись, он целует меня в щеку, а затем встает и уходит вслед за мачехой.

Бросаю взгляд на окно. Дождь все также барабанит в стекло. Врезается в преграду и грустно сползает вниз. Он так безнадежно одинок. И кажется, никто в целом мире не способен ощутить его глухое кромешное одиночество. Никто, кроме меня.

Очередная неделя проходит, как в вязком тумане. Симптомы болезни отступили на третий день, но желания встать с постели с тех пор так и не возникло.

Ничего не хочется. Время превратилось в черепаху. Мечты – в груды пепла.

Даже приемы пищи сродни пыткам. Мачеха преобразилась в инквизитора. Она

каждый раз лично заходит в мою комнату и строго следит за тем, чтобы я поела. Проявляет мнимую заботу.

— Поругалась с Андреем? — в один из своих надзирательных визитов интересуется она.

На ней темно-зеленый халат в мелкий цветочек, светлые волосы собраны в высокий хвост. Неизменна лишь броня безразличия в голубых глазах.

Ничего не отвечаю. Молча отодвигаю от себя тарелку и перестаю насильно впихивать в себя рисовую кашу.

В последующие приходы она ничего не спрашивает. Только раз тихо произносит:

— Все наладится, Северин. Помни, что в твоей крови серебро.

Но в ее словах я остро ощущаю затаенную усмешку, обернутую в равнодушие.

Сидя на кровати, бесцельно смотрю на противоположную стену и вновь задаюсь неразрешимым для себя вопросом.

Почему папа на ней женился?

Почему после смерти мамы он взял в жены ее дальнюю родственницу?

Ну и что, что она отдалённо напоминает маму. Какими-то общими чертами они с ней похожи, да. Но ведь это лишь внешнее сходство, не более того. Мама была другой. Намного лучше. Совершеннее. Во всем. 

*

Стоя перед зеркалом, придирчиво изучаю свой наряд. Я выбрала закрытое черное платье с расклешенной юбкой и уложила волосы в аккуратный пучок.

Безуспешно убеждаю себя, что потеря пары килограмм при моем худощавом телосложении не так сильно бросается в глаза. Девушка из отражения криво усмехается в ответ.

Темные круги под глазами тщательно спрятаны под слоями консилера. Первый раз в жизни я использовала розовые румяна, чтобы хоть как-то приглушить бледность лица. Вроде бы у меня получилось. Или это снова самовнушение?

Сегодня должны начаться съёмки дипломной работы Андрея.  Еще недавно я с замиранием сердца ждала этого дня. Волновалась, подолгу репетировала и не верила, что главная роль моя. Одна только эта мысль порождала в теле волны бесконтрольной радости.

А сейчас – пустота. Сквозняк. И река печали, в которой запросто можно упасть на самое дно.

Нет никакого желания куда-то идти. Тем более нет желания идти туда. Как мне себя вести? Смогу ли я остаться спокойной и не выдать всю ту горечь, которая засела на сердце?

Несколько раз я предпринимала попытки написать кому-нибудь из группы, что вряд ли приеду. Находила тысячи причин вежливо снять с себя награду, превратившуюся в тяжкое бремя. Пальцы быстро печатали сообщение, а потом так же быстро его стирали. Раз за разом. Снова и снова. Но так и не решились нажать на заветную кнопку «отправить».

От папы я часто слышала, что нельзя смешивать работу и личную жизнь. Он говорит, что это в высшей степени не профессионально.

Получается, если я откажусь от проекта – поступлю плохо. К тому же подведу остальную команду.

Да, всем известно, что на роль меня утвердил сам Андрей. Но я не имею права вымещать свою злость таким некрасивым образом. Не могу подставлять под удар других, никак не связанных с нашими с ним отношениями, людей. 

— Ты сегодня куда-то едешь? — удивлено замечает папа за завтраком. 

— Сегодня первый день съёмок «Зимней Принцессы», — не отрывая глаз от тарелки с омлетом, отвечаю я. — Помнишь, я тебе как-то рассказывала... 

— Это разве не работа этого твоего дешевого женишка? — брови отца сталкиваются в недовольстве. 

— Его.

Я сотни раз просила не называть так Андрея, но папа никогда не слышит меня. Он то и дело использует это уничижительное слово, когда говорит о нем.

— И ты поедешь? 

— А что такого? — решаюсь поднять взгляд, но отец только ухмыляется. 

— Я не вчера родился, дочь. По твоему поведению понял, что между вами что-то случилось. Вот скажи, он хоть раз навестил тебя во время твоей болезни? Хоть бы цветы прислал или открытку. Или даже на это денег не хватает? И за этого жалкого слюнтяя ты собираешься выходить замуж?

Опускаю глаза обратно, но успеваю заметить, что лицо мачехи, как и всегда, полностью непроницаемо. Она сидит с прямой спиной и разрезает на тарелке какие-то фрукты. У неё особая диета. Только овощи, фрукты и рыба, приготовленная на пару. 

Скрывать от них дальше правду не имеет смысла. 

— Мы с Андреем расстались. — коротко сообщаю я. — И замуж я за него больше не собираюсь.

Внутренне съёживаюсь и отгоняю от себя картинки того дня. Воспоминание той двери стало для меня чем-то вроде личного триггера. 

— Он тебя обидел, Сева? — строго спрашивает отец. Вся веселость тут же сходит с его лица.

— Нет.

— Ты уверена? Если я узнаю, что этот паршивец…

— Папа, нет. Я сама так решила. И, пожалуйста, давай больше не будем возвращаться к этой теме.

Воцаряется тишина. Но лишь на пару минут. Вскоре папа громко ухмыляется и никак не скрывает радость от услышанного.

— Хоть что-то приятное за утро. — широко улыбается он. — Конни, я же говорил, что моя Севушка осознает, какое ничтожество ее женишок.

— Папа, пожалуйста...

Сказанные им когда-то слова болезненно всплывают в памяти. Он с самого начала был против наших с Андреем отношений. Даже грозился отправить меня в другую страну или посадить под домашний арест. Я отчетливо помню, как он сказал тогда:

— Хорошо, Севушка, хорошо. Будь, по-твоему. Раз так сильно хочешь встречаться с этим дешевым отродьем, я не стану чинить препятствий. Но однажды ты сама поймешь, что безродный оборванец из неизвестного захолустья никогда не станет парой для благородного металла! Придет время, и он тебя разочарует. Поверь моему опыту, дочь. Однажды он выберет не тебя.

Тогда я не хотела ему верить. Меня ранили те слова. Доводили до слез. Но больше всего мне было обидно за Андрея. Я не понимала почему папа так к нему категоричен.

А Андрей…

Андрей был для меня самым лучшим человеком на свете. Не считая, конечно, папу. И меня нисколько не волновало, присутствует ли в его крови металл или нет. Я знала, что у него доброе сердце и этого было достаточно.

— Он совсем не такой. — уверенно сказала я тогда отцу. — Андрей никогда не поступит плохо. Никогда не предаст.

От нахлынувших воспоминаний хочется встать и убежать в свою комнату. Пальцы начинают дрожать и вилка падает из моих рук на тарелку с характерным звуком.

— А я говорил тебе, Севушка — произносит отец.

Он упивается тем, что оказался прав. И я не смею его винить.  Меня накрывает боль, стыд и желание исчезнуть. Вжимаю голову в плечи, мечтая закрыть глаза и оказаться далеко-далеко.

— Вячеслав, ты не передашь мне соль? — подаёт голос мачеха. 

Она никак не комментирует услышанное. Ей, должно быть, все равно.

Папа хмурится, словно его радость прервали из-за ерунды, но просьбу выполняет. 

Все оставшееся время, пока проходит завтрак, я сижу, как на иголках. Папа ещё только раз спрашивает, точно ли не обидел меня Зимний, но я качаю головой. 

Я никогда не расскажу папе правду. Иначе он будет в ярости и, наверняка, это просто так не оставит. А мне, несмотря на случившееся, не хочется, чтобы он пострадал. И зла ему я тоже не желаю. Хочу только, чтобы он убрался из моих мыслей. А он как назло, снится мне практически каждую ночь с того дня. И каждую ночь он говорит, что любит меня. А потом наступает утро, я открываю глаза и в ушах раздается Улин смех, преобразующийся в ненавистный стон. 

Я смогу. Я смогу. Я смогу. — непрерывно повторяю про себя, пока иду к дверям центрального корпуса.

С каждым шагом сердце все сильнее грохочет в груди. Желание сбежать сгущается и холодными руками тянется к щиколоткам. Непроизвольно стискиваю зубы. Я сильная, я смогу. Смогу.

Бежать мне некуда. Я еле-еле уговорила Николая не ждать пять часов на университетской парковке, а поехать и устроить жене сюрприз. Она работает здесь недалеко. У Агаты небольшая, но очень уютная кондитерская, которую я не раз посещала то с Улей, то с Андреем. Воспоминание этих двоих в одном предложении отзывается глухой болью.

Та ненавистная дверь снова открывается. Из нее выходит мой полураздетый жених, а на постели лежит лучшая подруга, освещенная яркими лучами солнца, струящимися из окна. Не уверена, что этот ослепительный в своей уродливости кадр когда-нибудь сотрется из моей памяти.

Сегодня тоже солнечно. На небе ни одного облачка. Во дворе маленькими группками толпятся студенты, вышедшие покурить. Замечаю одного из своих однокурсников. Высокий парень под два метра ростом с перекрывающей один из его серьезных карих глаз челкой, поднимает руку в знак приветствия. Отвечаю ему тем же и тут же смущаюсь, так как окружающие его ребята тоже на миг оборачиваются. Ни одного из них я не знаю.

А высокий юноша – это Илья Кузнецов, по кличке Кузнец. Староста нашей группы. Второй в списке успеваемости класса. Всегда собран и серьезен, но от его саркастических высказываний, которые он произносит с совершенно каменным лицом, не могут сдержать смех даже преподаватели.

Вхожу, наконец, в прохладное здание, оставляя палящее солнце позади. Внутри обнаруживаю целые вереницы студентов. Видимо, часть приехала пересдать зачеты и тесты, а кто-то, также, как и я пришел, чтобы принять участие в итоговых проектах творческих групп.

Пока шагаю по длинному коридору первого этажа, встречаю все больше знакомых. Обмениваюсь с ними вежливыми приветствиями. Боковым зрением улавливаю странные косые взгляды. До слуха долетают чьи-то шепотки, но стоит обернуться, как группка девушек, проходящих мимо, тут же опускает глаза и быстро уходит в сторону.

Неужели…

Нет, я просто накручиваю себя. Воображаю на пустом месте. Откуда они могли что-то узнать?

Съемки проекта Андрея должны пройти в месте, которое в стенах университета называют Бубновым полем. Пересекаю наполовину стеклянную комнату прямоугольной формы и выхожу во внутренний двор. В паре метров замечаю ребят из класса Зимнего. Они только-только устанавливают необходимое оборудование. Значит, я не опоздала.

Солнце снова ударяет в спину. Спешно пробегаюсь по мелькающим лицам глазами. Убеждаю себя, что пытаюсь отыскать Машу. Именно Орлова отвечает за грим и костюмы. Надо подойти к ней и спросить, где я могу переодеться и заодно уточнить - во что.

Но внутренний голос подсказывает, что я себе вру. Фигуру девочки с двумя косичками глаза давно нашли. Она стоит под козырьком с Лешей Сомовым и о чем-то бурно спорит.

Тогда почему мои глаза не хотят угомониться. Отчего они лихорадочно бегают от одной макушки к другой. И все никак не желают утихомириться и принять тот факт, что…

Его здесь нет.

Почему меня это расстраивает?  

Почему.

Почему я так сильно вновь хочу увидеть человека, предавшего меня. Растоптавшего наше с ним чувство совершенно отвратительным образом.

Что я рассчитываю увидеть в его глазах?

Раскаяние? Сожаление? Надеюсь ли заметить, хотя бы поломанный обрезок заурядного «прости»?

Но вместо него взгляд вдруг цепляется за Улину спину.

Я словно переживаю скверное дежавю, когда она медленно оборачивается.  Видит меня. Усмехается. В ее глазах плещется триумф. Острый, ненавистный, он весь смачно измазан в багрянец предательства. Секунда - и бывшая подруга победно отворачивается. Та, кому я доверяла свои секреты отряхивается от меня, как от нежелательной пыли.

А я вдруг задаюсь вопросом - что вообще она тут делает?

— Рин? — голос Стаса выводит из болота озадаченных мыслей. — Привет.

— Привет! — улыбаюсь ему, стараясь придать голосу светскую приветливость.

Он кидает быстрый взгляд за спину, потом в два шага сокращает расстояние между нами и, понизив голос, задает вопрос, от которого у меня холодеют руки:

— А ты чего пришла? — неловко улыбается, и то и дело оглядывается по сторонам.

К этому я не была готова. Меня будто бросают в бассейн с ледяной водой. Способность плавать деревенеет и уступает свое место бесконтрольному страху. Но крошечная часть сознания протестует против такой участи. Она прекрасно осознает, что не стоит ждать спасателей. Требует как-то выплыть самой. Напрячь каждый мускул. Но пока что страх сковывает сильнее и тело медленно опускается на дно.

— Разве не сегодня первый съемочный день? — отвечаю также тихо. — Я опоздала или перепутала время?

Умоляю, скажи, произошла небольшая ошибка в датах и тогда…

Но вместо этого Стас тянет долгое:

— Блииин. — виновато опускает глаза. — Тебе никто не сказал?

— Не сказал… что? — копчик дотрагивается до кафельного дна бассейна. Лучи солнца играют где-то на поверхности. Они слишком далеко. Если даже протяну руку, не сумею до них не дотянутся.

— Тут такое дело… — Стас заводит ладонь за свою шею, и упорно не смотрит мне в глаза. Хмурясь, изучает носки собственных, слегка заляпанных, белых кроссовок. Чувствую его неловкость.  — Твою роль отдали другой девочке. И, получается, что ты больше…

— Не участвую в данном проекте. — мне каким-то чудом удается произнести эти слова с иронией. Изобразить на губах легкую беззаботную улыбку. Вся горечь остается со мной на холодном дне бассейна.

Стас даже отвлекается от обуви и с недоверием поднимает голову. Вглядывается, наконец, в мои глаза.

Собираю последние крохи силы, чтобы он не почувствовал, как в моем голосе бултыхает привкус разочарования.

— Рин, мне жаль. — шепотом говорит старшекурсник, — Правда, ты луч…

— Мою роль отдали Уле? — зачем-то спрашиваю, хотя прекрасно знаю ответ.

Он морщится и коротко кивает.

Последние шоры, присутствующие на глазах, разрываются с характерным резким звуком. Опадают, задевая острыми сухими листами кожу. Я на миг будто глохну. Звуков нет. Есть только гул. Нескончаемый гул отрезвления стоит в ушах и молотит со всех сил.

Кидаю взгляд на группу. Ловлю чужие косые взгляды. Мне не казалось. Они шушукаются между собой, поглядывая на нас со Стасом. Замечаю ухмылки на лицах девушек.

Теперь я не просто растоптана. Я еще и унижена. И подобные чувства я раньше ни разу в жизни не испытывала.

Хочется закричать в голос. Хочется проснуться и узнать, что это все кошмар. Хочется упасть на колени и закрыть голову руками. Так много всего, чего хочется сделать. Но…

Кислород в легких скоро закончится, если я так и продолжу отсиживаться на бездушном дне бассейна. Яростно отцепляя от себя щупальца боли и разочарования, отталкиваюсь ногами и делаю первый рывок наверх.

— Стас, ты нам срочно нужен! Тут вопрос по сценарию! — доносится голос откуда-то со спины.

— Подождет! — сурово кричит он в ответе.

— Иди, — говорю я. — Все нормально. — я выплыву.

Ничего не ответив, он пару секунд смотрит мне в глаза. Потом быстро кивает, сухо прощается и уходит.

Тогда что-то вдруг касается меня. Щекочет левую половину лица. Бессознательно вскидываю голову вверх, поворачиваю чуть в сторону и сталкиваюсь с ним взглядом.

Зимний принц – так его называют в академии –  стоит на балконе второго этажа, облокотившись о высокую колонну. Скрестив руки на груди, в упор смотрит на меня.

«Почему ты так со мной?» - спрашивают мои глаза, невзирая на внутренние запреты. – «За что?»

Его же молчат в ответ. Он сам мало похож на живого человека. Скорее на каменную глыбу, не способную на эмоции. Во взгляде - пустота. Ни единой эмоции на красивом лице. Даже сейчас, сквозь боль и унижение, я не могу не признать, насколько идеально он выглядит.

 Андрей транслирует абсолютное безразличие. А я каким-то чудом собираю себя. Плыву выше и выше. Никто не увидит, как склонится серебро. Вытянувшись негнущейся струной, неспешным шагом двигаюсь обратно к стеклянным дверям.

Внутри рвутся канаты. Глупые надежды на его сожаление полностью рассеиваются, оставляя меня в звенящем одиночестве.

Обжигающая влага желает вырваться из глаз. Я надеялась, что потратила ее всю в тот день. Но, к сожалению, мое тело не скупится воссоздать ее вновь.  

Что обо мне подумают окружающие, если я, забыв про приличия, выбегу из академии со слезами на глазах? Что серебро ослабло? Что я не достойна принадлежать к роду драгоценных металлов?

Я не могу так опозорить отца. Он будет подавлен. Разочарован в своей дочери… Мне нельзя, нельзя.

Шепотки вокруг нарастают, чужие взгляды становятся продолжительными и жалящими. Уже никто не пытается скрыть, скользящую в воздухе насмешку.

Осознаю, что не выдерживаю. Это все вдруг оказывается сильнее меня. Давит так остро. Я почти выплыла на поверхность, но что-то вновь схватило за ногу и теперь с силой тянет обратно на дно.

Резко сворачиваю к женскому туалету. Захожу в одну из кабинок. Слезы тут же хлещут из глаз. Обнимаю себя руками, повторяю, что «все хорошо, все хорошо, все хорошо», но никак не могу успокоиться. Тело бьет дрожь.

Я приехала сюда, считая, что поступаю правильно. Приехала, потому что не хотела никого подводить. А оказалось, что жалкую идиотку никто и не ждал. И никто даже не соизволил сообщить о том, что роль дали другой.  Другой. Уле.

Он дал роль ей. Ей. Той, с кем изменил мне.

Неожиданно слышатся шаги. Затем дверь моей кабинки с грохотом открывается. Оказывается, я настолько не в себе, что забыла ее закрыть.

— Серебряник, ты хоть двери кабинки закрывай, когда собираешься рыдать!

Девочка из параллельной группы, Дарьяна, смотрит на меня укоризненно. Она из старого рода Медных. Их семья давно растеряла богатство, но все равно относится к высшей знати.

Мы познакомились в начале учебного года, и она мне сразу понравилась. В ней будто бурлит сила и желание жить. Мы даже начинали с ней общаться, но Уля закатывала сцены ревности. Говорила, что девушка ей крайне несимпатична своими вульгарными замашками. Я ничего такого в Дарьяне не замечала. Меня наоборот восхищает ее смелость. Но чтобы не расстраивать лучшую подругу я постепенно прекратила общение.

— Пришла поиздеваться? — глухо усмехаюсь, стирая предательскую влагу с лица.

— Не надо судить всех вокруг по лекалам одной шаболды, — иронично отвечает студентка. — В холле полно желающих увидеть твои слезы. Новость о том, что Серебряная принцесса рассталась с Зимним принцем не смолкает тут уже который день. А твое сегодняшнее появление прямо бесплатное шоу для простых смертных. Никто точно не знает, что именно у вас произошло, но, когда стало известно, что главная роль в его фильме неожиданно перешла к Уле, студенты сами сделали понятные для себя выводы. Так что я пришла тебе сказать - успокаивайся. Прими тот же бесстрастный вид, с которым шла до этого, и я провожу тебя до машины. Пять минут назад твоим выражением лица можно было слать всех в задницу кальмара на вечное пмж. Я честно была восхищена. Но потом ты резко двинула в сторону женского туалета, и я поняла, что поход на грани провала. Так?  – спрашивает и не дожидаясь ответа, куда-то отходит.

Потом возвращается, держа в руках стопку сухих салфеток, и протягивает их мне.

— Если сможешь без лишней истерики уехать из академии, то шикарно обломаешь тех, кто ждет и жаждет позлорадствовать над твоей трагедией. Осторожно вытираю глаза салфетками.

— Почему ты это делаешь?

— Я же ответила, — непонимающе пожимает плечами, — Своих не бросаем.

А потом задумавшись, добавляет.

— Но я сейчас прикинула. Сразу уезжать – тоже не лучшее решение. Получается, ты приехала ради того, чтобы тебе показали на дверь? Ну…такое себе. Это будут вспоминать и напишут грустные баллады, в которых тебя будут не жалеть, а разделывать под орех. Пошли лучше посидим в местной кафешке, и ты в благодарность за мое великодушие, угостишь меня кофе. А чуть позже в одном из залов должна пройти выставка картин Масляной Олеси и Синёва Виктора, можно будет глянуть. Или сходить на репетицию «Полудрагоценной крови»! Ты же знаешь эту группу, которую основал Костя Бериллов? Да ладно, реально не знаешь?

Пожимаю плечами. Не то, чтобы я совсем про них не знаю. Что-то слышала, но никогда особо не интересовалась. Обычно я все время отдаю учебе, дополнительным кружкам и посещаю те выставки, которые настоятельно рекомендуют мои преподаватели, либо папа.

Однако в словах Дарьяны есть доля истины. Уйду сейчас и все расценят это как позорное бегство. К тому же, идти особо некуда…я отпустила Николая.

— Так, что решила? — нетерпеливо интересуется студентка.

— Думаешь, у меня глаза очень красные? — сипло спрашиваю я. — Не хочу пить кофе с опухшим лицом.

 — Я почти не сомневалась в правильности твоего выбора, Серебро. — хитро улыбается моя неожиданная спасительница. — А насчет глаз не волнуйся, у меня в косметичке всегда есть консилер, чтобы скрыть мерзкие прыщи и красная помада соблазнения.   

— Давай скорее, — раздается откуда-то слева нетерпеливый девичий голос.

Слегка поворачиваю голову в ту сторону, чтобы увидеть, как светловолосая студентка негодующе смотрит на свою подругу. Та, остановившись посередине коридора, что-то усиленно ищет в своей кожаной сумке.

— Ну вот чего ты там копаешься?

— Мне нужно припудриться и добавить яркости губам, — решительно отвечает девушка в ультра-узких джинсах и тонкой атласной рубашке, — Если к нам действительно приехал Золотой Лев, я не хочу выглядеть, как лохушка. Выпавший шанс надо использовать по максимуму.

— Если мы не поторопимся, то потеряем его из виду. Тогда у нас вообще никакого шанса уже не будет! Так что пошевеливайся. — злым шепотом говорит первая, а затем, не обращая внимания на протесты, хватает свою спутницу за руку и буквально тащит в сторону выхода.

Практически сразу после этого ещё несколько небольших групп девушек пробегает мимо нас с Дарьяной. И в их сумбурно-взволнованных диалогах я снова и снова слышу имя Льва.

Но этого не может быть. Лев сейчас заграницей. Его отправили по особой программе обмена студентов, так как он в числе лучших учеников своего вуза. И он собирался вернуться только через несколько месяцев.

Но если даже по каким-то неведомым обстоятельствам Золотой приехал в город раньше, чем планировал, то почему не сообщил мне заранее, как он делает это обычно. Однако больше всего прочего удивляет вопрос - что ему вдруг понадобилось в Малахитовом Дворце?

Лев, как и папа, всегда был уверен, что я буду учиться вместе с ним в Азмазном. На моей памяти он приехал сюда лишь раз, чтобы поздравить меня с поступлением и подарить огромный букет цветов. Правда, ему плохо удавалось скрывать, насколько он не одобряет мой выбор.

— Ты чего остановилась? — удивлённо оборачивается на меня Дарьяна.

Отмираю и отряхиваюсь от мыслей. Оказывается, я действительно стою на месте. Удивление настолько затянуло в свои сети, что я отстала от подруги на несколько шагов. Спешно догоняю ее, надеясь продолжить наш путь к университетской кафешке, однако получаю вопросительный взгляд. Меня без слов спрашивают, в чем дело и уточняют, не собираюсь ли я вновь отдаться недопустимым слезам.

Резко качаю головой, а потом шепотом выдаю вопрос:

— Ты тоже слышала, как те девушки говорили о приезде Золотого Льва? — решаю быть откровенной и честно озвучить, что меня смутило.

— Да. Тут даже если не захочешь, все равно услышишь, — без всякого интереса произносит студентка. — Наверное, состоят в его фан-клубе. А сейчас бегут на улицу, надеясь попасть в обзор золотого мальчика и привлечь его драгоценное внимание.  Ген наивных дур, скорее всего, никогда не сможет быть уничтожен учеными умами. Как бы они, бедолаги, не бились над проблемами человечества.

— А мы можем тоже пойти и проверить, не ошиблись ли они? – неуверенно спрашиваю я.

— А тебе-то зачем, — с вспыхнувшим в глазах недоверием произносит Дарьяна, но следом тут же замолкает. Наблюдаю на ее лице мыслительный процесс, который через секунду срывается с губ девушки верной догадкой, — Погоди, вы с ним, что же… знакомы? Наверняка я права.

— Ну… Он мой лучший друг. — не вижу смысла скрывать.

— И почему я не удивлена, — саркастично бормочет с едва уловимой усмешкой. 

— Мы с ним давно не виделись, и если он действительно где-то поблизости, то было бы невежливо с моей стороны…

— Предупреждаю сразу, — обрывает мои объяснения, — Если ты таким образом пытаешься соскочить и лишить меня халявного кофе, то я решительно против такого кидалова.

Вот эта ее прямота очень мне импонирует.

— Ни в коем случае, — улыбаюсь я. — После того, как мы проверим, правда ли сюда приехал Лева, я обещаю купить тебе кофе и кусочек любого тортика на твой выбор. 

— Один кусочек?

— Сколько захочешь кусочков.

— Мне нравится твой подход. — лукаво отвечает Дарьяна и берет меня под руку. — Лайдно, пойдём, серебряник. Проверим, правда ли приехал мальчик с золотой ложкой во рту. Кстати, я слышала где-то слушок, — тихо говорит она мне в ухо, когда мы приближаемся к дверям, — Что у него настолько преобладает над здравым смыслом любовь ко всему золотому, что он даже зубы себе все вставил исключительно золотые. Раз вы с ним драгоценные друзяшки, ты обязана об этом знать. И лучше предупреди меня, заранее, чтобы я не получила при встрече удар по чувству прекрасного. Не хочу ненароком ослепнуть от чужой улыбки, знаешь ли.

Я прыскаю и прикрываю ладошкой рот. Образ Левы с золотыми зубами, поблескивающими на солнце, на короткий миг стирает всю ту горечь, которая густо плещется внутри.

— Нет, конечно, — отвечаю сквозь слабеющий смешок. — У Левы свои зубы. Очень хорошие, кстати. — почему-то кажется, что следует во что бы то ни стало отстоять и защитить природную целостность зубов друга.

— Я рада, что моя догадка тебя повеселила, — с теплом говорит Дарьяна. — Но ты не можешь отрицать его помешанность на золотых вещах.

Она сверлит меня шутливым взглядом, и, как бы я не хотела вступиться за парня, которого знаю с детства, но тут приходится сдаться.

— Можно я не буду отвечать на этот вопрос?

— Можно. Но я и без твоего ответа в этом нисколько не сомневалась.

Золотой с черным. Одно из любимых сочетаний Льва. И именно такого цвета ламборгини самой последней модели останавливается напротив главного корпуса, из которого выходим мы с Дарьяной.

На улице теперь гораздо многолюднее. И количество девушке явно преобладает над вышедшими покурить редкими парнями. Сомнений в том, зачем именно собрались взволнованно улыбающиеся студентки, не возникает ни у одного прохожего.

Все вокруг взбудоражены. Раздаются смешки и шушуканья. А кто-то, прячась за спинами подруг, прихорашивается перед маленьким карманным зеркалом, зажатым в руке. Есть и те, которые пытаются, нисколько не скрывая намерений, заснять на камеру телефона приезд Золотого в Малахитовый Дворец.

Сегодня интернет будет пестреть этими видео. Но Лева точно не будет против. В отличие от меня, он по-настоящему любит внимание и всегда будто бы купается в восторгах окружающих, как в ласковых волнах океана.

Водительская дверь автомобиля открывается и из нее вначале показывается светлая голова, а следом появляется и сам виновник местного ажиотажа.

Лева высокий, хорошо сложенный молодой человек, всегда одетый с иголочки. Не знаю, откуда Дарьяна взяла информацию про золотые зубы – такое сомнительное изменение внешности мой друг вряд ли бы себе позволил. Но любовь к золоту и правда присутствует в нем, также, как и вкрапления золотой пыли в его крови.

Но Лев всегда знает меру. Ему удается умело балансировать на грани минимализма и драгоценных украшений, и при этом никогда не выглядеть вульгарно или пошло. Словно золото изначально было создано именно для него и просто не способно его испортить – только подчеркнуть и улучшить.

У меня всегда складывалось ощущение, что даже если бы он оделся в костюм тройку, сшитую исключительно из золотой ткани, то даже тогда ему бы подошел этот вычурно-нелепый наряд.  

Закрыв дверцу машины, он проходится внимательным взглядом по толпе, а затем выхватывает из нее нас с Дарьяной. Тут же широко улыбается, приветственно поднимает руку и машет, прося подойти.

Я безмерно рада видеть своего друга. Особенно сейчас, когда мне так нужна его поддержка, но вместе с тем… Совершенно не готова рассказывать ему правду. Не готова слушать слова о том, что он меня сто раз предупреждал...

Лева в этом плане похож на папу. Они идеально ладят между собой и сходятся почти во всех вопросах, касающихся драгоценных.

Ловлю на себе заинтересованные взгляды девушек. Машинально делаю шаг назад, но в спину упирается рука Дарьяны.

— Ты чего буксовать взад начала? — шепотом интересуется она. — Кажется, выпендрежник из золотого трансформера тебе только что махал рукой.

— Все снова смотрят на меня и шушукаются. — также тихо отвечаю я.

Уже второй раз за день я чувствую к себе столь пристальное внимание.

— На тебя все смотрят и шушукаются с тех самых пор, как ты на свет появилась. А этот кошак тебе сейчас на руку. Он может помочь перекроить сплетни в выгодную для тебя сторону. Прыгни ему на шею с счастливой улыбкой и тогда окружающие подумают, что не Зимний тебя поматросил и… — она тактично не договаривает, — А ты его. Однокурсницы перестанут жалостливо скалится, а начнут поглядывать с завистью. По мне – пусть лучше завидуют, чем жалеют.

— Ты говоришь ужасные вещи, — чувствуя, как краснеют щеки, отвечаю я.

— Я лишь увеличиваю количество причитающихся мне тортиков, — лукаво улыбается она. — Давай же, не заставляй тебя щипать ради ускорения. — и тут же действительно щипает, вынуждая сделать существенный шаг вперед.

Отступать обратно уже никак не получится. Замечаю, как одна из студенток, стоящих чуть в стороне, направила свой смартфон в мою сторону.

Ненавижу такие моменты.

Да, Дарьяна, несомненно, права. Меня рассматривают практически под лупой с самого моего рождения. Отчасти именно поэтому я должна всегда выглядеть и вести себя безупречно. Но это вовсе не значит, что мне льстит подобное внимание. Вот Леве оно нравится, а я бы предпочла быть обычной студенткой и дышать без боязни сделать это слишком шумно или глубоко.

Но хочешь ты того или нет, а годы практики дают о себе знать. Придаю лицу вид светской приветливости и иду в сторону машины Льва. Он что-то достает с заднего сидения, и ровно в тот момент, когда я к нему подхожу, в его руках оказывается огромный букет роз серебряного цвета.

— Как ты здесь оказался? — улыбаясь, спрашиваю у друга.

С учетом толпы наблюдающих лучше не позволять себе лишних, способных скомпрометировать или вызвать ненужные сплетни, движений. Но Леву такие мелочи никогда не останавливали. Отодвинув от себя одной рукой цветы, второй он крепко прижимает меня к себе. Обнимает и прикасается губами к щеке, шутливо говоря:

— Я надеялся услышать что-то вроде: «Я пипец как рада тебя видеть, Левушка». Но ты как-то не особо счастлива видеть меня, да?

— Конечно, я рада тебя видеть. — искренне восклицаю. — Но просто это так неожиданно. Ты же всегда меня предупреждаешь.

— Если бы предупредил, это бы не было сюрпризом. А разве я мог пропустить первый день твоих съемок. Тем более ты столько раз писала, как сильно ты волнуешься.

— Всего два раза.

— Серьезно? Мне показалось сто два. — самодовольно ухмыляется.

Затем бросает быстрый взгляд в сторону столпившихся девушек.

— Как-то маловато в твоем вузе моих почитательниц.

Вот самое время закатить глаза, но я сдерживаюсь.

Что с самого детства вызывало во мне небольшое отторжение и эмоцию стыда, так это Левино всеобъемлющее чувство самоуверенности. Многие пророчили, что мы вырастем и станем одной из самых красивых драгоценных пар, но меня никогда не тянуло к нему, как к мужчине. И кажется однажды я обидела его своим отказом, но это было так давно, что Лева, скорее всего уже ничего не помнит. Да и мы были тогда совсем маленькими.

— Сейчас небольшие каникулы, поэтому людей в Малахитовом не много.

— В противном случае, высыпали бы все, ты это хотела сказать? — шутливо уточняет он.

— Вне всякого сомнения.

А затем я ощущаю его. Как прикосновение к коже. Как вспышку огня. Как лавину. Резкую. Сбивающую все на своем пути. Собственническую. Настолько осязаемую, что не повернуться невозможно.

Невозможно сопротивляться взгляду, физически затрагивающему тебя изнутри. Мои пальцы холодеют. Тело окутывают слои волнения. Я нисколько не сомневаюсь, кто смотрит на меня. Кто пристально наблюдает. Выжигает.

Не понимаю лишь… зачем.

Голова безвольно дергается в сторону и глаза сразу же сталкиваются с ледяным взглядом Зимнего.

— А вот и твой жених. — шепотом озвучивает Лева.

Его слова бьют меня наотмашь.

Осознание, что все же придется ему все рассказать наваливается на плечи невыносимым грузом.

Они оба с самого первого дня их знакомства не понравились друг другу. И общались на совместных встречах предельно коротко и только ради того, чтобы меня не расстраивать.

Лева никогда не жалел слов, высказывая свое мнение о парне, в которого влюбилась подруга детства, и прекратил лишь после того, как мы однажды с ним поссорились. Это была наша первая и единственная серьезная ссора.  

А Андрей был намного более немногословен. Лишь однажды он обронил нелицеприятную фразу относительно моего друга. В тот день я на него сильно обиделась. Никогда не понимала, как можно бросаться словами, если толком не знаешь человека.

По итогу какое-то время я служила чем-то вроде примирительного маяка между двумя огнями, а потом парни уже без меня пришли к некому соглашению и общались хоть и мало, но вполне сносно.

— Тебе понравились цветы? — уточняет Лева.

— Они великолепны, — отвечаю ему с улыбкой. — Но мы не могли бы их пока оставить у тебя в машине. Не сердись, пожалуйста, просто с таким огромным букетом будет неудобно…

— Не продолжай, я и так все понял. Сейчас уберу.

Пока он отходит к заднему сидению, чтобы вернуть букет на прежнее место, жжение не щеке становится нестерпимым. Снова поворачиваю голову и еле сдерживаю на лице беззаботную маску, не позволяя удивлению взять вверх.

Обычно Андрей не курит. Он курил раньше, когда мы только начинали общаться. Но бросил буквально на следующий день после того, как я его об этом попросила. А сейчас я наблюдаю и с сожалением замечаю, что он не просто стоит рядом с дымящим Стасом, но и прикуривает сам. Слегка склонив голову, щурится и продолжает смотреть в нашу сторону…

В его глазах свирепствует стужа и лютый мороз. В уголке губ появляется кривая ухмылка. Но почти в тот же миг исчезает. Зимний принц вновь превращается в безразличного наблюдателя.  Но взгляд словно обвиняет... Порицает. Будто только что, именно я вероломно ушла от него ко Льву, а не он пару дней назад предпочел меня Уле.

— Так что, мне же можно пройти внутрь вашего раритетного дворца? — выводит из оцепенения голос Левы.

— Конечно. — уверенно звучит словно со стороны мой ответ другу. — Пойдем. Ты, кстати, не против посидеть в кафе? Мы с одной девушкой как раз туда собирались.

— Совсем не против пополнить число своих фанаток. — убежденно отвечает Лева. — Мне как раз всего парочки не хватает для более круглой цифры. Улыбаюсь. Что-то мне подсказывает, что Леве предстоит первый раз в своей жизни столкнуться с кем-то, кто окажется ему не по зубам. И думаю, даже будь у него золотые зубы, и они не смогли бы помочь.

_______

Дорогие читатели, 

Если вам нравится молодежная проза, то приглашаю заглянуть в свою бесплатную книгу "Мажор и Отличница"

ССЫЛКА НА КНИГУ:  

Аннотация: 

БЕСПЛАТНО! Мы случайно встретились в книжном магазине, и он обещал превратить мою жизнь в ад.
Я никак не ожидала, что судьба столкнет нас снова, и он решит воплотить свои слова в реальность. Что мне делать? Сдаться или проявить сопротивление? Я выбираю второй вариант.

Желаю приятного чтения!

— Что-то я не понял, куда подевался твой женишок? — иронично выгибая бровь, спрашивает Лева, когда мы вдвоем подходим к дверям, возле которых нас ждет Дарьяна.

Андрей со Стасом действительно исчезли. Должно быть, зашли в здание, когда мы с Золотым перебрасывались парой слов.

— Какой еще женишок? — шепотом отвечает вместо меня студентка и сверлит Золотого недовольным взглядом, — Ты же сам знаешь, что Северина его не так давно бросила и разорвала помолвку. — последние слова она говорит нарочито громко, привлекая к нам еще больше внимания собравшихся зрителей.

— Дарьяна, ты что делаешь, — с ужасом шепчу ей я.

— Создаю новую действительность. — ничуть не смущаясь, поясняет, и снова звучно продолжает. — Серебряная по доброте душевной предложила ему остаться друзьями. Но ты, Левон, сам должен понимать, как страдает уязвленная мужская гордость при женском отказе. Вот Зимний и психанул. Даже актрису в своем проекте в порыве отчаяния заменил. Хотя Северина благородно ходила сегодня их поздравить с началом съемок.

Я физически ощущаю на своем теле любопытные взгляды. Замечаю, как сгущается вокруг кружок заинтересованных лиц. Теснит и жаждет продолжения. Наслаждается каждой пойманной фразой.

Услышавшие слова Дарьяны – а не услышать их при такой громкой подаче было бы сложно — теперь с горячностью перешептываются, обсуждая новую порцию полученных сплетен.

Лева пристально смотрит на меня. И пока он не начал сыпать вопросами, я хватаю обоих друзей за локти и почти умоляю:

— Пожалуйста, пойдемте внутрь. Посидим в кафе. Поболтаем о том о сём. — внутренне меня трясет, но губы приветливо улыбаются и транслируют миру, какая я беззаботная дочь Серебряного отца. Пребываю в самом прекрасном настроении. Тогда как в тайне души мечтаю оказаться дома и спрятаться под тремя слоями одеяла.

В кафетерии, к счастью, не так многолюдно. Но мы своим приходом привносим новых посетителей. Еще с улицы за нами неотступно следуют несколько групп девушек. Наверняка Левины преданные поклонницы.

Мой друг умудряется вскользь кинуть в каждый кружок приветливо-чарующий взгляд, и каждое такое действие немедленно сопровождается радостно-взволнованными восклицаниями воздыхательниц.

— Прямо как чувствовала с утра, что надо надеть джинсовую куртку с подходящей этому моменту надписью. — с унынием шепчет Дарьяна.

— Лев Золотой – самый лучший на свете? — предлагает свою версию Лева.

— Золото – не мой металл. — сухо отвечает студентка.

— Самокритично.

—  Правдиво.

— И, кстати, я Лев, а не Левон.

— Жаль, — пожимает плечами девушка, — Левон звучит как-то мужественнее и более величаво.

По лицу друга скользит тень удивления. Снисхождение касается его губ. Чувствую начало чрезвычайно долгого спора и спешно вмешиваюсь.

— А давайте сядем вон туда. — показываю на самый дальний свободный столик. — В тот уголок. Там мы сможем более или менее спокойно посидеть и поболтать.

Когда мы подходим к выбранному месту, Лева перестает себя сдерживать. Припечатывает хмурым взглядом и тихо спрашивает:

— Сева, почему ты мне ничего не говорила?

Покаянно опускаю голову, чувствуя, как снова придется пройти сквозь царапающие стальными иглами воспоминания, но Дарьяна и тут приходит на помощь. Она любезно откладывает мою казнь на некоторое время.

— А может, ты побудешь джентльменом и вначале закажешь нам кофе и вкуснях. И только потом будешь вникать в суть чужих историй.

— Это не чужие истории. — первый раз предельно серьезно отвечает он ей. В голосе друга возникает небольшая резкость.

В этот самый момент к нам подходит улыбчивый официант и спрашивает, чего мы желаем.

Я ограничиваюсь капучино с лавандой, Лева заказывает американо, а Дарьяна просит раф с ванильным сиропом и два кусочка шоколадного тортика.

— Так… ты его бросила? — спрашивает Лева, когда юноша в черных брюках и светлой рубашке ставит перед нами три кружки с дымящимся кофе и две тарелочки с щедрыми кусочками торта, а затем бесшумно удаляется. 

Опускаю глаза к белоснежной салфетке, которую зачем-то тереблю в руке. Лихорадочно обдумываю, с чего начать историю. И стоит ли рассказывать ему всю правду.

Я решила ничего не говорить папе. Ограничилась короткой фразой: «Мы расстались». Так может и Леве не стоит сообщать обо всех имеющихся и далеко не самых приятных подробностях... 

Но почему? 

Неловкость скребется по спине.

Потому что мне стыдно? 

Потому что мне невыносимо... Больно от каждого малейшего воспоминания того дня. Вот и сейчас, опустив голову, чувствую, как к глазам пробирается влага. 

— Бросила и бросила. Чего ты к ней привязался. — заступается за меня Дарьяна. 

— Хочу точно услышать это от самой Севы. 

— А с первого раза тебе непонятно? Возникли проблемы со слухом? У тебя в ушах золотые затычки? 

— Медяк, ты нарываешься.

— А ты плохо различаешь знак «притормози» за собственным блеском?

— Он сам меня бросил. — одними губами говорю я.

Так тихо, что боюсь, как бы слова, так и не остались на моих губах, не сумев вылететь наружу. Правда о том, что помимо этого он изменил мне с лучшей подругой остается невысказанной. И эта затаившаяся на деснах фраза нещадно горчит вкусом предательства.  

За нашим столом воцаряется тишина. Ладонь Левы опускается на мою руку. Дарьяна тяжело выдыхает — она не одобряет мое признание. 

— Он тебя обидел? — придвинув свой стул ближе к моему, ласково спрашивает друг. — Сев, если да, ты только скажи, и я сотру его в порошок…

— Нет. — стремительно отвечаю, бессознательно сжимая его пальцы в ответ. — Правда в том, что мы с Андреем расстались. На этом все. Честно говоря, я не очень хочу об этом говорить. Обсуждать эту тему не доставляет никакой радости. Надеюсь, ты не обидишься, если мы сейчас не станем ее продолжать. 

— Конечно, нет. — тепло отвечает Лева. — Севушка, посмотри на меня. 

Робко поднимаю на него взгляд.

— Твой лучший друг здесь и сделает ради твоего счастья все на свете. Ты же знаешь об этом, правда? И не сомневаешься?

С благодарностью киваю.

— И я никому не позволю тебя обижать. Тем более какому-то безродному убл..

— Лева, пожалуйста!

— Извини. Немного сорвался. Может, хочешь чего-нибудь еще? Свежевыжатый апельсиновый сок или твое любимое творожное кольцо?

Отрицательно качаю головой.

— А я вот не откажусь ещё от одного кусочка тортика. — с улыбкой подает голос Дарьяна.

Взгляд Левы слегка мрачнеет, когда он поворачивает голову в ее сторону.

— Медяк, у тебя там ничего не слипнется? 

— Это уже не золотого ума проблема. — отвечает девушка, отодвигая от себя две пустые тарелочки. — А вот сам вопрос явно не красит золотого мальчика. И где манеры аристократии?

Лева угрюмо подзывает официанта и заказывает ещё кусок торта, а потом наклонившись ко мне, говорит:

— Сев, я отлучусь на пару минут. Не скучайте тут без меня.

Когда мой друг выходит из дверей кафетерия, Дарьяна тихо произносит: 

— Не важно насколько вы с ним близкие друзья, ты не обязана ему ничего рассказывать, если не хочешь. Это твоя личная жизнь. И только тебе решать, кого в нее впускать.

— Я не хочу его обижать. 

— Он взрослый мальчик. Его золотую душу вряд ли заденут секреты девочек. А если он вдруг начнёт при тебе плакать навзрыд - делай выводы.

— Он очень хороший. 

— Ага. — без энтузиазма отвечает она. 

— Тебе в нем что-то не понравилось?

— Да нет. Просто я стараюсь держаться подальше от таких вот богатеньких мальчиков, любящих себя. Которым с детства все достается на драгоценном блюдечке. Но понимаю, что мир, в котором живешь ты, вряд ли тебе такое позволит. Как никак вы крутитесь в одних и тех же кругах, я же эти круги посещаю только по большим праздникам. А была бы моя воля, вечно бы держалась от них за километр.  

Мне не очень понятны её слова, потому я решаюсь подойти с другого края.

— А можно у тебя спросить, какое у тебя мнение сложилось о Леве? Какое первое впечатление? Что ты о нем подумала?

— Конечно. Я подумала, что это высокий, не лишенный обаяния лица парень в черном костюме, чьи манжеты украшены золотыми нитями. — весело ухмыляется. — Уверена, трусы на нем точно золотые, а-то как-то подозрительно черный превалирует над золотым в наряде. Наверняка мы просто не видим других деталей гардероба, вот и все.

— Я не про внешность.

— Хммм… Дай-ка подумать…

 Официант приносит третью тарелочку с тортиком и забирает со стола пустую посуду. Дарьяна неспешно берет в руки маленькую вилочку, отламывает небольшой кусочек, с блаженством отправляет в рот, и лишь после продолжает свои размышления:

— Он очень любит себя и наделен самомнением колоссальных размеров. Ну, знаешь, обычно говорят, самомнение размером с дом, а у него, мне кажется, во всю планету или - слегка шире. Не знаю, как ему не жмет пространство вокруг…

— Ты преувеличиваешь, — смеясь, качаю головой. — Он гораздо лучше, чем ты описала.

— Может быть, — просто и с улыбкой соглашается она. — В конце концов, он твой друг детства и ты его, наверняка, знаешь лучше меня. Я лишь поделилась первым впечатлением. Но все же, что-то подсказывает, что он привык получать все, что захочет. Скажешь, тут я тоже не права?

— Большей частью - права. Если у Левы есть цель, он обязательно ее добьется любым способом.

Лева действительно всегда достигает желаемого. Но разве это плохо?

Если кто-то скажет, что все дело в деньгах, то он сильно ошибется. Лева очень целеустремлённый молодой человек. Но только тогда, когда всей душой в чем-то заинтересован. Правда, я также наблюдала, как он терял интерес практически сразу же после того, как получал ту или иную вещь.

Чуть погодя в груди возникает тревожное чувство. Оно зреет с каждой новой секундой. Стрелка часов неумолимо движется вперед, а мой друг будто пропал и нет никаких признаков того, что он собирается возвращаться за наш стол.

— Дарин, я пойду проверю, все ли с ним хорошо?

— В смысле? Вдруг у парня приступ доступной всем диареи? Ты настолько отчаянная, что заглянешь в мужской туалет? А говорила как-то, что не любишь чужое внимание. 

— Просто я неожиданно подумала… Вдруг он…Вдруг он с ним и…

— Иди. – вмиг став серьезной, отвечает она. Всякая шутливость пропадает с лица.  — Я об этом подумала сразу, как он ушел. На мой взгляд, нам, девочкам, не стоит вмешиваться в мужские разговоры, но это сейчас решать тебе, а не мне. Обо мне не волнуйся, я не намерена скучать рядом с таким милым тортиком.   

Ноги спешно несут меня по коридору. Глухой стук каблуков и грохот сердца отдается в ушах. Тревога обнимает плечи. Травит каждую новую мысль.

Страх застилает глаза, хотя я не могу осознать до конца, что именно так сильно пугает меня.

Что именно я боюсь увидеть?

Боюсь, как бы чего дурного не случилось со Львом? Ведь в стенах Малахитового Дворца признан лидером именно Зимний. Несмотря на отсутствие драгоценного статуса или богатую семью, первое место негласно отдано ему. Его поручения всегда беспрекословно выполняются, с ним слишком многие хотят дружить, а когда я была с ним, то не могла не замечать тех ревностных взглядов, которые бросали в нас студентки.

Или я боюсь, что Золотой причинит Андрею вред? Лева хоть и не учится в моем вузе, но его имя всегда ступает впереди него самого. Никто не захочет получить себе на голову золотых проблем.

Ворох напряженных мыслей рассыпается, когда я неожиданно наталкиваюсь на Стаса. Он чуть в стороне от самой дальней двери, ведущей в небольшую тупиковую зону, в которой когда-то давно были установлены малахитовые умывальники, а сейчас это стало местом встреч влюблённых парочек или же не желающих огласки во время разборок парней. 

Я останавливаюсь перед Савельевым, тяжело дыша. Он молча поднимает на меня глаза. Считывает что-то по моему взгляду. На его лице - одна хмурая печать. Замок столь плотный, что я не могу ничего разгадать.

Только сердце стучит все сильнее, чувствуя усиливающееся беспокойство. Оно нарастает, как медленно подступающая в опере музыка.

В паре метров стоят несколько парней. Видимо, Стас никого не впускает.

Силюсь что-то сказать. Но ни один звук не вылетает из горла. Слова потерялись, пока я неслась сюда. Ожидаю, что Савельев остановит или попросит уйти. Но догадка оказывается ошибочна.

Стас делает шаг в сторону, показывая, что для меня проход открыт и тихо информирует:

— Они там.

Этого простого пояснения хватает с лихвой, чтобы усилить волнение в теле. Не заботясь о том, кто и что подумает, вбегаю в дверь и ужас застилает глаза. 

Около одной из белоснежных стен стоят Лева с Андреем.

Правая рука Андрея вцепилась в горло моего друга и яростно прижимает его к стене. Душит. Я никогда не видела такое исступление в глазах человека, при виде которого сердце всегда радостно трепетало. Тьма будто заволокла душу Зимнего. Поглотила. Стерла всякую человечность.

— Лева! — испуганно кричу я. — Лева! 

Мой голос превращается в гулкое эхо и печально касается испуганно застывших стен.

Напряженная рука Зимнего ослабляет хватку. Вся его фигура обмякает. Будто отряхивается от настигшего морока. Он поворачивает на меня голову. В серо-голубых глазах пронизывающая бездна. А ухмылка на красивых губах холодит в венах кровь. 

— Отпусти его, — беспомощно прошу я. 

Но Андрей и сам уже отходит от Левы, подняв обе руки вверх, словно сдается. Словно не желает никому зла. Будто молча капитулирует. Лишь дикая усмешка так и не покидает его губы.

— Левушка, ты как? — взволнованно спрашиваю, решительно подойдя вперед и дотрагиваясь до локтя кашляющего Золотого.

— Он неимоверно весел и здоров. — возле самого уха раздаётся вдруг шепот знакомого и вместе с тем такого чужого голоса. 

Вздрагиваю от неожиданности и горячего дыхания, опалившего кожу возле щеки. Встречаюсь с ним взглядом. В серой синеве плещется темное безумие. Оно пугает не меньше, чем он сам в эту секунду. 

Его светлые волосы взлохмачены, и совершенно нелепое желание поднять руку и поправить их пальцами вспыхивает, как потерявшийся в жестокой правде мотылек.

— Севушка, все в порядке. — глухо отвечает Лева, вытаскивая меня из омута бесконечной секунды.

Стискивает пальцами мою ладонь, и я смешно отворачиваюсь к нему, в то время как уши лихорадочно ловят шаги удаляющегося второго участника мужского разговора. Взгляд поневоле улавливает скрывающуюся за дверью спину Андрея. И я решаюсь тихо спросить друга:

— Что здесь произошло?

— Ничего. — сплевывая кровь, с беззаботной улыбкой отвечает он мне. — Просто пообщался с одним мудаком. 

Андрей Зимний

Лева уверяет, что он в полном порядке. Но мне удается уговорить друга дойти до ближайшего туалета. Там, к счастью, оказывается пусто, отчего можно не бояться любопытных глаз. Включив прохладную воду, стараюсь осторожно промыть небольшую ссадину над его левой бровью.

Золотой угрюм и молчалив, что ему совсем несвойственно.

Сотня вопросов крутится на языке, но я сдерживаю себя. Кусаю изнутри щеку. Раз Лева не хочет ничего говорить, значит, мне не стоит досаждать его расспросами. Итак доставляю другу лишних проблем.

Спустя пару долгих минут, решаюсь, наконец, прервать тугую тишину и тихо шепчу:

— Тебе не стоило к нему ходить.

Полностью смыв маленькие капли крови, прикладываю к ранке сухую салфетку. К сожалению, ничего другого с собой нет. Сумка, вместе со всем ее содержимым, осталась в кафетерии на стуле.  А ведь у меня точно припрятан в ней пластырь. Но царапина небольшая, поэтому не должна быть сильно заметна окружающим.

— Не волнуйся за меня, Севушка.

— Как я могу не волноваться, Лева. Знаю, что ты пошел с ним…поговорить из-за меня, но право, не стоило. Пожалуйста, не делай так больше. Это только мое дело и…

Левина теплая ладонь накрывает мои холодные пальцы, в которых все еще зажата салфетка. Он вдруг подносит мою руку к губам и нежно прикасается к тыльной стороне ладони. Смесь неловкости и замешательства тут же вспыхивает во всем теле.   

— И мое тоже. Все что задевает тебя, касается и меня. — отвечает Золотой, а память тут же предает, подбрасывая воспоминание.

Порождает перед глазами момент, в котором Андрей однажды сказал практически то же самое. Тогда те слова заставили сердце радостно затрепетать. Бабочки в животе закрутились в счастливом вихре.

А все что мне подвластно сейчас – это напряженно замереть, пытаясь сбросить замаячившее в голове тягостное видение.

Чувствую себя неловко перед другом. Он старается поддержать, пострадал из-за меня… А я потупилась и молчу. Ощущение, будто балансирую на тугой веревке, которая только и ждет, чтобы скинуть меня в груду пепла. Того самого пепла, который остался от тех счастливых бабочек.

— Ты же знаешь, насколько сильно ты мне дорога, Сева? — глухо говорит Лева, наклоняясь ближе.

Его лицо прямо напротив моего.  В словах нет ничего предосудительного, но во взгляде проскальзывает нечто такое, чего, кажется, не было уже довольно давно.

За слоем дружбы проглядывается иного рода эмоция. Пылкая и пронзительная. Мои щеки заливает краской. Внезапное открытие наваливается неожиданно. Берет в тиски нового кольца замешательства.

Поворачиваю глаза к стекающей тоненькой струей воде. Закрываю кран, последний раз смочив салфеточку.

— Ты мне тоже не безразличен. — приглушенно выталкиваю из себя ответ. — Мы же лучшие друзья детства. Я себе не прощу, если ты из-за меня пострадаешь.

Лева выпускает мою ладонь и вновь отодвигается к стене, на которую облокачивался до этого.

— Понял тебя. — коротко говорит он.

По голосу ощущаю, что нечто в моих словах его задело, но как не силюсь, не могу понять, что именно. Чувствую себя еще хуже. Меньше всего на свете мне хочется обидеть Леву.  Но получается, что неосознанно, я все же делаю что-то не то…

— Спасибо, что ты рядом со мной. — перебарывая неловкость, снова поднимаю на него глаза.

Произношу слова от всего сердца. Ведь я и правда несказанно благодарна другу за приезд.

На его губах мелькает так хорошо известная мне слегка самодовольная улыбка. Раздвинув руки в стороны, он качает головой и приглашает к объятиям.

— Нас могут увидеть. — нерешительно шепчу и бросаю взволнованный взгляд на дверь.

— Не парься об этом. Твоя правильность не позволит заподозрить что-то плохое. Давай, Сев, мы так давно не виделись, я ужасно соскучился.

Следом он уже не ждет моего согласия. Сделав шаг вперед, заключает меня в кольцо своих крепких рук. В нос бьет аромат одеколона, который я ему подарила пару лет назад. Запах настолько понравился Леве, что с тех пор, каждый раз как заканчивается флакон, он покупает себе точно такой же.

Мы стоим так какое-то время. Закрыв глаза, прижимаюсь к его груди и пытаюсь убедить себя, что все хорошо. Все обязательно будет хорошо. И я обязательно выберусь из груды пепла. Лева рядом. Его ладонь ласково гладит меня по волосам. Мой друг всегда поможет и поддержит меня. Ему я могу полностью доверять. Однако все внутри меня настолько взвинчено, натянуто и напряжено, что, как бы я не хотела, расслабиться никак не выходит.

— Мне кажется, или эта царапка сделала меня еще более чарующим красавцем. — иронично заявляет Лева, разглядывая себя в зеркало, после того как выпускает меня из объятий.

— Ты всегда неотразим. — с улыбкой подтверждаю я.

— Полностью с тобой согласен.

— Пойдем? А-то Дарьяна, наверное, нас уже заждалась. Невежливо так надолго оставлять ее одну.  

— Где ты подобрала этот хабалистый медяк? — скривившись, уточняет Лева, открывая передо мной дверь.

— Не могу согласиться с твоей столь грубой оценкой. На мой взгляд, она потрясающая девочка. Хотела бы я иметь хотя бы толику ее храбрости и уметь так же открыто выражать свои мысли, как она.

— Вздор не говори. — брезгливо хмыкает мой друг, — Это она должна мечтать хоть немного приблизиться к твоему уровню, Севушка.

Закусываю губу, не решаясь спросить, что именно он имеет в виду.

Мой статус и деньги папы?

Или же – меня?

Наверное, я не решаюсь, потому что где-то в глубине души знаю, что Золотой говорит про первое. И мне не хватает той самой храбрости, чтобы услышать эту правду.

                                                                                       Почему ты так поступаешь,

                                                                                       Почему ломаешь меня…

Как раз в тот момент, когда мы подходим к столику, официант забирает у Дарьяны две пустые тарелочки и ставит перед ней корзиночку с клубничным мороженым, посыпанным шоколадной крошкой.

— Не полностью шоколадное? — с усмешкой интересуется Лева.

— Не мечтай разгадать мои вкусы, золотце. — отвечает ему в тон девушка.

— Упаси меня драгоценный металл от столь сомнительного знания.

— В безмолвном состоянии твое лицо обладает чуть бо՜льшим очарованием.

— Я рада, что вы поладили, — стараясь скрыть улыбку, говорю я.

Оба вмиг хмуро поворачивают на меня головы.

— А ты хороша… — прищурившись, довольно тычет в меня ложечкой Дарьяна. — Откопать бы плохую девочку под этими тоннами зубодробильного хорошего поведения.

— Не порть мое серебро. — строго отрезает ее фантазии Лева.

— Оно не твое, — практически одними губами шепчет студентка Малахитового. — Не стоит мечтать вслух, а-то не сбудется - не слышал о таком?

Они вновь сцепляются взглядами. И все из-за какой-то совершенно незначительной фразы. Но если мой друг мрачнеет прямо на глазах, то Дарьяна наслаждается процессом. Медленно облизывает ложку с мороженным.

Мне хочется вмешаться, но я боюсь случайно подлить масла в огонь.

Нашу идиллию прерывает шум за ближайшим к нам столиком. Поклонницы Льва, к которым подбегает появившаяся в кафетерии девчонка, встают со своих мест и спешно покидают свой пункт наблюдения. Но место остается пустым не долго.

Буквально через пару минут в дверях вновь возникает какое-то движение. Слуха касается знакомый смех. Поворачиваю голову, чтобы в ту же секунду растерять всякое хорошее настроение.

Парень, которого я считала своим женихом и лучшим на свете человеком, появляется в кафетерии вместе с девушкой, которую я называла лучшей подругой.

Сердце в груди сразу помещается в тиски. Сжимается. Всей душой желаю отвернуться и не видеть их. Не видеть их вдвоем. Никогда. Отчаянно хочу встать и уйти. Позорно сбежать. Да и мне плевать в ту мимолетную секунду на всякие приличия. Слишком больно. Слишком. Вновь те эмоции. Вездесущая боль. Она переливается, въедается, калечит и затопляет до краев глаза. А глаза будто остекленели.

Но я не бегу. Я словно вросла всем телом в стул. Спина вытянулась струной. Возможно, на моем лице отсутствует сейчас всякий цвет. Но в то же время я знаю, что оно совершенно непроницаемо. Я не позволю им увидеть все то мучение, которое они причиняют мне одним лишь тем, что стоят рядом.

Глаза непрерывно изучают их фигуры, пока они неспешно движутся к тому самому месту, где еще пару минут назад сидели Левины поклонницы.

Они не держатся за руки – с какой-то наивной радостью подмечаю я. Стыд от того, насколько я жалкая, накрывает волной.

В следующую секунду решаюсь посмотреть на Андрея. Он тут же перехватывает мой взгляд. В его глазах плещется все то же темное безумие. Только оно будто бы стало еще более неистовым.

 — Я что-то не догоняю, — звучит слева суровый Левин голос. — А Уля каким боком рядом с ним оказалась?

Поворачиваюсь в сторону друга. Весь его вид сообщает, что он ждет ответа. Ждет его прямо сейчас. А я не могу вымолвить ни звука.  Слова слишком часто покидают меня. Запирают в безмолвной клетке. И мне стыдно признать, что в ней не так страшно. Ведь если я скажу хоть что-то, то раскрою слишком большой пласт... Оторву вместе с плотью. Закричу так сильно, что напугаю окружающих. А мне нельзя. Нельзя выплескивать эмоции прилюдно. Я должна вести себя, как достойная дочь своего отца.

— Сева? — Лева хмуриться сильнее.

Рука Дарьяны под столом находит мою и крепко сжимает. Поддержка девушки, с которой я перестала общаться из-за ревности Ули, согревает и придает немного сил. Но вместе с тем слезы так высоко забрались, что малейшее движение головой и они польются рекой.

— Ничего не хочешь мне сказать? — свирепеет Золотой.

Едва-едва, безжизненно качаю головой.

С того самого столика, который выбрали Уля с Андреем доносится вдруг звонкий смех.

Все вокруг вмиг становится совершенно серым и расплывчатым, когда глаза устремляются в сторону воркующей пары. Та, кого я считала подругой, выглядит безмерно счастливой. Она что-то шепчет, кривляется, а потом наклонившись к нему, поправляет пальцами упавшие ему на глаза волосы. В меня будто врезается стрела. Пронзает насквозь.

Он не отталкивает ее, не кривится. Он усмехается.

А потом смотрит в нашу сторону. Бесчувственно смотрит на то, как я умираю в этот самый миг. Проваливаюсь куда-то вниз, лечу и разлетаюсь на куски.

Андрей что-то с усмешкой говорит Уле, и она снова смеется, но хотя бы перестает его трогать своими пальцами.

Мне уже должно быть все равно. Все равно. Безразлично. Но почему все еще так нестерпимо БОЛЬНО?!

— Сева, с тобой все в порядке? — обеспокоенно говорит Лева.

— Золотой, ты прямо ходячая энциклопедия тупых вопросов. — зло шипит в ответ Дарьяна, а затем наклоняет меня в свою сторону и шепчет в ухо. — Серебряник, давай уйдем отсюда? Ты уже доказала всем во Дворце силу духа и твердость характера. Терпеть это дешевое предс…

— Как поживаете, господа драгоценные? — прислонившись к подруге, пропускаю из вида, то как к нашему столу подошел Андрей.

Теперь одна его рука опирается на мою спинку стула, а вторая на Левину. Сам он возвышается над нами с уничижительной улыбочкой на губах.

— У нас будет все прекрасно, когда ты полностью свалишь от нас в свои нищебродские дали. — выплевывает в него слова Лева. — Зимний, лучше вали отсюда по-хорошему, а-то я…

— Спокойно, спокойно, барин. Нищеброд просто подошел уточнить, насколько довольны обслуживанием хозяева. Вдруг что не так в заказе.

Парни прожигают друг друга тяжелыми взглядами. Левины брови сдвигаются в кипучем недовольстве. Андрей смотрит с вызовом и наглой усмешкой, хоть я и улавливаю, как яростно дергаются его желваки. Еще немного и они снова накинутся друг на друга.

Не знаю, откуда во мне берутся силы. Откуда выходит голос, из горла или надломленной души, но я твердо произношу:

— Андрей, пожалуйста, прекрати…

Его голова резко дергается в мою сторону. В потемневших глазах на миг вспыхивает такая знакомая искра. Молниеносно разгорается родной огонь. Полыхает мягкое тепло, в котором я когда-то ежесекундно плавилась. Оно врезается в меня, сбивает с ног, поднимает к звездам, сжигает и собирает по крупицам… Но лишь на миг. На крохотный миг. Потому что огонь исчезает также быстро, как и появляется. Схлопывается в темном бездушном зрачке. Исчезает, как мираж. Оставляет напротив глухой стены безразличия.

— Уходи. — шепчут мои губы.

Он еще раз ухмыляется. Ожесточенно. Выдает шутливый поклон и отходит.

— Обслуживание жалкое. — кидает ему в спину Лева. — Даже на чай оставлять не возникает никакого желания.

Андрей останавливается, слегка поворачивает голову на Золотого, кидая в него такой свирепый взгляд, что по моей спине бегут нервные мурашки. Затем вальяжно возвращается на свое место и с грохотом садится на стул.

Уля что-то шепотом говорит ему. Но он не отвечает ей, только схватив за руку собственнически тянет на себя. Что-то внутри меня, что казалось полностью разодранным, обрывается вновь. Отрывается с кровью, так как Андрей ее целует.

Прямо у меня на глазах обрушивается на ее рот своим.

И эта невыносимая дверь снова открывается. Я будто воочию снова вижу ее в белье, слышу ее смех, сквозь затуманенные пеленой глаза. Кислорода вдруг резко перестает хватать. Дикий неконтролируемый страх фонтаном выстреливает в груди. Мир становится слишком широким и вместе с тем слишком тесным. Мне не выбраться.

— Сева, ты побледнела… — шепчет Дарьяна.

Последнее, что я вижу перед тем как проваливаюсь в утешительную темноту, это пристальный взгляд Андрея, оторвавшегося от Ули. И моя бескрайняя глупость смешивается с неиссякаемой наивностью, воображая, будто в синеве вспыхивает беспокойство.

Первое, что видят мои глаза, когда вновь их открываю – это маленькое пятнышко света. Моргаю несколько раз, пытаясь собрать воедино крошечные кусочки окружающей действительности.

Наконец, через пару минут полностью прихожу в себя. Осознаю, что мое тело каким-то образом переместилось в салон автомобиля, в котором привычно пахнет сандалом...

Только вот водительское место пустует.

Неужели я так долго была без сознания? Или Николай снова меня ослушался и приехал намного раньше положенного срока. Зная его столько лет, можно смело склоняться ко второму выводу.

Стоит об этом подумать, как до слуха долетают знакомые голоса:

— Давай хоть ты не будешь доставлять головную боль? — Лева говорит эти слова с заметно ускользающим от него спокойствием. Даже несколько резко. Я бы сказала грубовато.

— Я уже четко дала понять, что поеду с вами, золотой мальчик. — не тушуясь, отвечает ему Дарьяна. — Ты один пока не вывозишь ситуацию. Без обид.

— Поедешь к ней домой? Я бы тебя отвез, возможно. Но с условием. Будь я уверен, что Сева тебя хотя бы раз звала к себе. Но это вряд ли, так что…

— Лева, пожалуйста. — вмешиваюсь в их разговор, медленно приподнимаясь на локтях.

Голова все еще слегка ватная, потому хватаюсь одной рукой за спинку переднего сидения, помогая себе сесть.

— Пускай Дарьяна поедет с нами.

Двое, споривших до этого возле передней двери, взволнованно поворачивают в мою сторону головы. И одновременно кидаются ко мне. В глазах обоих нешуточное беспокойство.

— Прошу, не смотрите так, — улыбаюсь, стараясь придать лицу беззаботное выражение. — Я уже в порядке. Извините за то, что произошло. Мне очень стыдно и…

— За что ты извиняешься? — округляет глаза студентка.

Неуверенно пожимаю плечами, а затем ловлю в фокус изрядно помятое лицо друга.

— Лева, что с твоим глазом? — исследую новые следы драки. Они намного масштабнее предыдущей царапины.

Однако расспросить его не удается. Левин телефон начинает звонить. Достав аппарат из внутреннего кармана пиджака, он мельком смотрит на экран. Потом, ласково коснувшись моей щеки указательным пальцем, извиняется, ссылаясь на важный звонок, и быстро отходит от машины.

Подруга провожает его снисходительным взглядом, а затем опускается на сидение рядом со мной.

Я отчего-то полагала, что она предпочтет место впереди, рядом с Левой – так во всяком случае всегда делала Уля – но Медная лишь ободряюще улыбается и кладет свою ладонь на мою.

Приблизившись, тихо признается:

— Ты нас немного напугала.

— Мне ужасно стыдно. — расслабление, пришедшее вместе с потерей сознания, начинает рассеиваться.

Осознание случившегося выходит на первый план. Четко обрисовывается. Проясняется и услужливо дорисовывает в голове, сколько свидетелей могли увидеть позор Серебряной.

А вдруг кто-то из них заснял все на камеру?

Вдруг запись попадет в интернет…. и тогда.

— Никто ничего не видел, — будто прочитав мои мысли, говорит девушка. — Ты, может, и не заметила, но к тому времени, когда в кафе появились Андрей с разукрашенной шаболдой, все посетители понемногу начали уходить.

— Я, должно быть, не обратила на это внимание.

— Не сомневаюсь. Я бы, наверное, наплевав на все приличия, кинулась бы выдирать с ее головы бесстыдные патлы. И пнула бы бывшего между ног. — задумчиво поправляя свои густые волосы с ярким медным отливом, размышляет вслух Дарьяна. — Так что тебе не о чем волноваться. Был только персонал, но Золотой все с ними разрулил. Так что о случившемся никто не станет говорить или сплетничать.

— Посидите немного в машине. И не высовывайтесь. — вдруг строго командует Лева, появившись возле окна. — Я скоро подойду.

Мой друг снова куда-то уходит, исчезая за углом здания. Я же только сейчас подмечаю, что наша машина стоит не на парковке, а таится возле одного из черных ходов. Это открытие увеличивает количество вопросов в голове.

Как долго я была без сознания?

Что произошло в кафетерии?

Как я попала в машину?

Куда делся Николай?

Первым с губ слетает самый последний из них.

— Насколько я уловила, — поясняет Дарьяна, — Твой водитель отгонит к вашему дому машину Золотого, а Золотой сам отвезет тебя домой. И если вдруг ты не знала, твой лучший друг мастер-гуру в раздаче указаний. Ему в этом деле точно нет равных.

— Понятно… А как я попала в машину? Меня Лева принес?

Губы девушки дергаются в подобие улыбки, а сама она на миг отводит глаза в сторону. Как мне кажется, что-то ее неожиданно смущает. Но что?

Неужели я оказалась такой тяжелой, что бедный Лева еле меня дотащил?

От меня сегодня столько проблем…

— Да. — наконец, отвечает подруга, поглядывая на свои пальцы. — Кто же еще? Ты извини, но я не такая сильная, чтобы взвалить тебя на свои плечи.

— Да нет, я просто… Дарьяна, спасибо тебе огромное, что ты оказалась рядом и так сильно мне помогаешь. Хотя вовсе не обязана. Я ужасно поступила, когда перестала с тобой общаться в начале года. Мне нестерпимо стыдно и…

— Я знаю, что ты перестала общаться из-за Лисицыной. — вдруг говорит она.

Я не планировала раскрывать эту часть истории, но оказываюсь застигнута врасплох, отчего удивленно спрашиваю:

— Откуда ты знаешь?

Усмехнувшись, Дарьяна пожимает плечами.

— Забей, все в прошлом. Теперь ты и сама увидела ее истинное лицо.

— Ты правда не сердишься на меня?

— Правда. Но обязательно рассержусь, если ты снова начнешь меня утонченно-вежливо динамить.

— Никогда больше так не поступлю, обещаю.

— Ловлю на слове.

На некоторое время в салоне воцаряется тишина. Каждая из нас смотрит в окно и думает о чем-то своем. Мне хочется расспросить о том, что же произошло в кафетерии после того, как я потеряла сознание. Но что-то сдерживает.

Страх еще больше разочароваться в том, кого до сих пор не могу стереть из сердца? Или нежелание выглядеть совсем уж жалкой перед новой подругой? Мои мысли прерываются шепотом Дарьяны:

— Серебро, наверное, мне не стоит тебе рассказывать …

Но она так и не успевает договорить, что же такое мне не следует знать. Резко обрывается на полуслове. Спешно выдает:

— Да ничего такого, забей. — машет рукой и вновь поворачивает голову к окну.

В этом момент передняя дверь открывается и на водительское кресло с шумом опускается Лева. Перехватываю его взгляд в зеркале заднего вида

— Лева, — глухо выдыхаю, — Что все же случилось с твоим лицом?

— Севушка, не обращай, внимания. — повернувшись, он улыбается своей самой очаровательной улыбкой. — Я подумал, что мужчина со шрамами выглядит гораздо привлекательнее. Но если ты скажешь, что я страшен, то доставишь мне страдание.

— Я уже тебе сегодня говорила, что ты всегда неотразим. — беспокойство за него толкается в груди, но я заставляю губы улыбнуться.

— От тебя я, так уж и быть, готов это слышать каждый день.

— Показушник. — тихо шипит рядом Дарьяна, закатывая глаза.

— Медяк, а ты помалкивай. — нетактично кидает Лева. — Девушки, вы пристегнулись? Ваш сегодняшний золотой водитель готов стартовать.

Встреча папы с Левой напоминает воссоединение любящего отца с не менее любящим сыном после долгой разлуки. Крепкое рукопожатие переходит в небольшое объятие, а потом один за другим летят вопросы. Об учебе, о неожиданном приезде, о делах на фирме. Чтобы не утомлять женский пол мужскими разговорами, они, получив наше символическое согласие, удаляются в кабинет отца.

Если бы Лева приехал, как часто случается, с семьей, то в их тесном кругу присутствовал бы и Золотой Александр, его отец. А я оставалась бы в обществе Левиной мамы, Нины Петровны, и Констанции. 

Мачеха между тем интересуется у Дарьяны её семьей. Пока забираю со стола свой стакан, искоса за ними наблюдаю. Они обе меня удивляют.

Новая супруга отца отчего-то решила изменить своей роли холодной королевы, которую она чаще всего практикует рядом с моими друзьями, и теперь хочет выглядеть нарочито вежливой. 

Сжимая губы, опускаю взгляд к апельсиновому соку, который держу в руке. Мне никогда не хватает мужества и силы, чтобы прилюдно прервать её лицемерие. 

А Медная словно отряхнулась от своего настоящего я, стоило ей только переступить порог нашего дома. Сейчас она ведет себя настолько безукоризненно, держится с таким тактом и достоинством, что ни один аристократ не осмелился бы попрекнуть ее поведение хоть словом. 

Даже папа, судя по его довольному лицу, которое я наблюдала, кажется, остался чрезмерно доволен тем, с каким почтением и уважением Дарьяна с ним поздоровалась. 

Она возвращается в свой прежний стиль общения только тогда, когда мы поднимаемся в мою комнату и я закрываю за нами дверь. 

— У тебя классная мачеха, — с искренней улыбкой на губах, первым делом информирует она меня. 

От этого заявления я удивлённо вскидываю на нее взгляд. Но она не видит моего ошарашенного лица, так как занята разглядыванием сада из окна.

Неужели Констанции удалось одурачить такую девушку, как Дарьяна?

Ещё в первый день общения с Медной мне показалось, что эта девушка с копной густых темных волос многих людей видит насквозь. Получается, многих, но определено не всех. Раз Конни сумела ей так понравиться.

Мачеха умеет очаровывать, когда ей это нужно. Она же как-то смогла охомутать отца. И многие друзья нашей семьи тоже всегда с ней очень милы.

— Ты, наверное, рада, что твой отец женился не на какой-нибудь конченной стерве, да? — поворачивая на меня голову, спрашивает Дарьяна.

Констанция и есть та самая стерва — вот что по-настоящему хочется ответить. Но я не могу себе этого позволить. Это будет неправильно. Вопиюще некрасиво и невежливо. Все же Конни - член семьи. И если даже у нас с мачехой холодные и нейтральные отношения, о них нельзя никому сообщать. Сор должен всегда оставаться внутри избы – именно так учила Зинаида Львовна. Решаю просто пожать плечами, так как врать подруге о своем «теплом и доверительном» общении с мачехой я тоже не желаю.

— А ещё вы удивительно с ней похожи. Я даже прифигела немного, когда её увидела. Ты уж извини, но я не из тех, кто сутками сидит в сети за разглядыванием картинок аристократов, а на общих мероприятиях, как ты догадываешься, моя семья бывает редко. А если бывает, то мы чаще сидим в каком-нибудь углу для нищих, но не до конца сломленных, — она беззаботно ухмыляется, —  Что, собственно, понятно. Так что разглядеть все драгоценные слои нашего чудесного общества не всегда возможно. Потому, честно скажу, что, если бы не знала, что твоя мама умерла, подумала бы, что это она и есть. Ты прямо вылитая она, только помолодевшая. 

— Ну… не сказала бы. — отвечаю я, вместо «да ни за что на свете». — Не нахожу такого сильного сходства.

— Ты шутишь, да? Или не обращала внимания? Тогда сегодня же встань вместе с мачехой напротив зеркала и посмотри, как…

— Она дальняя родственница моей мамы, — быстро говорю я, морщась, и всем сердцем желая прекратить этот разговор, так как меньше всего на свете я хочу быть похожа на Констанцию. На ту, кто каким-то вероломным образом осмелилась занять мамино место и к тому же не раз пыталась уничтожить все следы в доме, напоминавшие о маме. — А мамины сестры, как двоюродные, так и более дальние, все довольно сильно похожи друг на друга. 

— Точно, — задумчиво тянет Дярьяна, словно вспоминая о чем-то, — Кажется я что-то об этом слышала… И получается, что она… Слушай, ты как-то напряглась. Я, надеюсь, ничем тебя не обидела? У меня есть один прескверный недостаток, я иногда ляпаю напрямую, что думаю. Совсем не задумываясь наперед. У меня это от бабки. Но если она никогда не сожалела о сказанном, то у меня моменты искренних сожалений все же случаются. Скажи, сейчас такой момент? Я тебя расстроила, заставив вспомнить о маме? Мне стоит притормозить и замолчать? Прости, я, правда, нечаянно.

— Нет, все хорошо. — уверяю свою гостью, присаживаясь на небольшой персиково-розоватый диван.

— Не врешь? — она садится рядом.

— Лучше скажи, как это у тебя получается? 

— Что? — непонимающе уточняет Дарьяна. 

— Ты полностью изменила свое поведение, как только мы зашли в дом. Походка, осанка, речь, и мне показалось, что даже само звучание голоса несколько переменилось. Как ты это делаешь?

— А, ты про режимы что ли? — звонко смеется. — Мне кажется, тут все просто. Я, наоборот, поражаюсь, как ты всегда остаешься идеальной.

— Я совсем не идеальная.

— Но ты критически близка к этому. — улыбается подруга. — Ты, по-моему, одна из немногих среди отпрысков драгоценных, кто ни разу не попадал в скандалы и чье лицо не мелькало на первых полосах газет.

— А говоришь, не разглядываешь картинки аристократов?

— Подловила. — смеется Дарьяна. — Но на самом деле это все моя мама. Она помешана на светской жизни и каждое утро за завтраком заменяет нам радио. Из нее бы получилась какая-нибудь станция под названием «драгоценные скандалы FM». Но это я отвлеклась. Так вот, про режимы. Я их создала себе ещё в детстве. Тогда я заметила, что могу не следить за словами и поведением, когда играю во дворе с недрагоценными друзьями, но при этом обязана вести себя, как самая примерная девочка на свете при встречах с аристократами. В противном случае от мамы прилетало наказание. Поверь, она очень щепетильна в этом вопросе. И к тому же другие драгоценные дети смотрели с пренебрежением, если я отличалась от них. А я уже тогда знала, что мое главное отличие - это отсутствие денег. Поэтому не могла им позволить видеть ещё какие-то несоответствия. Не могла дать им новый повод для превосходства. Тогда я поклялась себе, что научусь держать себя в высшем обществе наилучшим образом. К сегодняшнему дню я немного подкорректировала собственные правила. Как ты заметила, я не считаю себя обязанной всегда церемониться при драгоценных сверстниках.  Но взрослое поколение - это немного другой уровень. Так что я просто переключаю внутри себя разные режимы. Вот сейчас – это режим «почти на 99% настоящая я». Почти – потому что человек сам до конца не знает, какой он на самом деле. — весело улыбается. — Есть еще «идеальная версия для знати», ты как раз наблюдала ее чуть ранее.  Еще «вспыльчивая стерва» - это если меня очень сильно выбесить, но я бы не советовала.

Я не успеваю выказать слова удивления и восторга, так как начинает звонить мой сотовый телефон. 

Поднявшись, подхожу к круглому столику, на котором оставила смартфон и, взглянув, замираю.

«Мама Андрея» - высвечивается на экране.

— Знаю, что у вас сейчас проходит съемка, — с радостными нотками, проскальзывающими в голосе, шептала в трубку мама Андрея, — Но я отчего-то разволновалась и решила позвонить тебе, чтобы по секрету выведать, как движется творческий процесс. Ты только не говори Андрею, хорошо? Не сдавай меня, Севушка. Он просил не дергать тебя лишний раз, но я-то знаю, как ему важен этот фильм и, как он рад, что главную роль исполняешь ты.

На этой фразе, я еще сильнее сжала пальцами телефон и отчетливо поняла, что Ангелина Денисовна не знает всей правды.

— Может, приедешь вместе с Андреем навестить меня через четыре дня, когда вы все отснимете?

Первая мысль – отказаться.

Сослаться на занятость. И найти какой-нибудь предлог – это показалось наиболее разумным решением, пока она неожиданно не произнесла:

— В Столетних Дубах такая скука вечерами одолевает, — а следом так тяжко вздохнула на том конце трубки, что я без промедления заверила:

— Конечно, я приеду.

Столетние Дубы – название известной медицинской клиники, в которой Ангелина Денисовна, насколько мне известно, проходила обследование в прошлом году.

— С вами же все в порядке? — осторожно уточнила я.

Очень трудно подбирать слова во время беседы, когда плохо понимаешь происходящее.

— Да-да, не волнуйся, Севушка! Обычное ежегодное обследование. Но они у них тут такие долгие, что тысячу раз успеешь заскучать и состариться.

— Тогда я приеду вас навестить чуть раньше, если вы не против? Например, завтра, можно?

— А как же ваш проект? —  в женском голосе послышалось замешательство, —  Нет-нет, не надо из-за меня ничего менять в графике фильма! Я и подольше подожду. Андрей будет бурчать, если узнает, ты же его знаешь.  

— Все в порядке. Все основные сцены, в которых я задействована, сегодня уже отсняли, – без зазрения совести соврала я, вспоминая вспышками не самые приятные отрывки дня, — Потому я легко смогу пораньше отпроситься и уехать.

— Думаешь, Андрюша не рассердиться?

— А мы ему ничего не скажем, — заверила свою собеседницу.

Зимний вряд ли когда-нибудь по-настоящему сердился на свою мать. Он ее боготворил и делал все возможное, чтобы она была счастлива. Я же никогда не расспрашивала его о других родственниках. Ощущала, как он напрягается и закрывается, словно обрастает броней, если речь заходит о его родне.

Лишь знала, что его отец погиб, когда он был еще совсем маленьким, и они с матерью ни с кем с тех пор больше не поддерживали связь. Он всегда беззаботно говорил: «В моей семье только два человека. Мама и я. И мне никогда не был нужен никто другой, пока я не встретил тебя».

Воспоминание обожгло болью. Кольнуло. Ведь я ему верила. Не могла не верить, когда он так смотрел. Смущенно опускала глаза и радостно трепетала изнутри. А оказалось, что это просто слова. Слова, невесомые и пустые, как пыль на ветру.

А сегодня я воплощаю в реальность свой план поездки в клинику.

Как я уже сказала Дарьяне - я совсем не идеальная дочь своего отца. Идеальная дочь не станет обманывать любящего родителя. И как бы стыдно мне не было, но несколько месяцев назад я первый раз под предлогом похода по магазинам приехала к одному из крупных торговых центров, но на самом деле провела несколько часов не за покупками, а тайно встретилась с Андреем.

Совесть и стыд перед папой съедали меня, но стоило встретиться взглядом с Зимним, как все сомнения меркли и уходили на второй план.

Предупредив Николая, что я за час сообщу ему, когда следует за мной заехать, вышла из машины и направилась к стеклянным дверям здания. Войдя внутрь, спустилась на цокольный этаж, в котором располагался продуктовый магазин. Купила фруктов и пирожных, а потом пересекла огромное здание, вышла на улицу с противоположной стороны, поймала такси и поехала в клинику.

— Зачем ты столько всего накупила? — качает головой удивительно красивая женщина, чья внешность поразила в первый день нашего знакомства, и с теплом поглядывает на меня.

Как и всегда ее волосы убраны под косыночку или тоненькую шапочку. Я лишь раз видела маму Зимнего без головного убора. Тогда мы с ним без предупреждения нагрянули к ним домой, и я с удивлением обнаружила, что Ангелина Денисовна полностью седая. Странное предположение на миг закралось в голову, но Андрей развеял иллюзии, объяснив, что его мать поседела сразу после смерти отца.

— Тут совсем мало. — смущенно улыбаюсь в ответ. — Я не знала, что вам можно, а что нельзя, поэтому взяла понемногу. Достать вам что-нибудь сейчас или лучше убрать? Это же холодильник? — нерешительно останавливаюсь возле небольшого вытянутого шкафчика.

— Мне ничего не надо, Севушка. Я только недавно поела этот их чудо какой несолёный обед. Да, если не сложно, милая, лучше убери, все в холодильник. Это он и есть. И поскорее иди ко мне сюда. Присядь вот тут рядышком на стул и расскажи, что у тебя и как? У меня ощущение, будто мы с тобой сто лет не виделись.

Закончив раскладывать продукты на полки, которые и так почти забиты, возвращаюсь к маме Андрея и послушно опускаюсь на стул рядом с кроватью. Вчера мне казалось, что навестить ее будет совсем не сложно. Но сейчас, заглядывая в глаза, которые как две капли похожи на глаза того, кто растоптал меня, в горле снова образуется предательский ком.

— Ну, красавица, что у тебя нового? — с ласковой улыбкой спрашивает Ангелина Денисовна и берет мою ладонь в свои руки. У нее шершавые подушечки пальцев, но при этом сами пальцы очень изящные и длинные.

Солнце мягкими волнами заглядывает в палату, в которой ненавязчиво пахнет лекарствами. Оно тоже ждет от меня какого-то ответа.

— Ваш сын изменил мне с Улей. Вдребезги разбил мое сердце, которое теперь бьется на каком-то бессознательном автомате. Кажется, я больше никогда не смогу улыбаться, так же искренне, как раньше, потому что тень их предательства теперь будет вечно меня преследовать. Вы случайно не знаете, почему он так поступил? Где я ошиблась? В чем была неправа? Почему до сих пор не могу выкинуть его из мыслей? Почему, закрывая глаза и уплывая в сон, каждый раз вижу его лицо и самозабвенно предаю собственную гордость, радостно отвечая на объятия, а потом наступает утро, и я остервенело ненавижу сама себя за слабость.

— Севушка, что-то случилось? — взволнованно уточняет женщина, не расслышав те слова, которые я озвучила про себя. — Милая моя, ты немного побледнела?  

— Нет, простите. Со мной все хорошо. Просто задумалась.

— Правда? Ты же меня сейчас не обманываешь, чтобы успокоить? — она обеспокоенно щурит глаза, пытаясь разглядеть правду за броней веселости, которую я колоссальным усилием пытаюсь удержать на лице, — Знаешь, Андрюша в последнее время какой-то мрачный. При мне он, конечно, улыбается и вроде бы держится, как всегда, беспечно, но сердце матери разве обманешь? Нутром чувствую, что-то у него случилось. Что-то гложет моего сыночка. И я грешным делом подумала, вдруг вы с ним поругались. Ему об этом сказала. А он взял и рассмеялся. Уверил, что такого никогда в жизни не произойдет и я могу быть полностью спокойна. Он рассказал, что ты болела и потому не могла меня навестить, но каждый раз как я порывалась тебе позвонить или отправить какой-нибудь презент, находил предлоги, чтобы я этого не делала. Вот я и засомневалась. В итоге он заявил, что просто собран и сосредоточен из-за своего итогового проекта, только и всего, а я якобы вечно все себе выдумываю и еще и его настрой сбиваю своими нелепыми подозрениями. Еще и головой деловито покачал, знаешь же, как он умеет. — ее глаза всегда лучатся бесконечной любовью, когда она говорит о нем.

— Знаю. — улыбаюсь в ответ.

— Так значит, у вас все хорошо? — еще раз, но уже гораздо спокойнее, спрашивает Зимняя и гладит кольцо на моем безымянном пальце.

Еще утром я вытащила его из маленькой коробочки, которую спрятала в самый дальний угол шкафа и спрятала во внутренний кармашек сумки. А потом надела на палец, когда села в такси.

Сейчас убеждаюсь, что все сделала верно.

Я не понимаю, зачем Андрей врет своей матери о наших отношениях. Но не хочу быть той, кто раскроет ей нелицеприятную правду про сына. Тем более в эту минуту.

— Все просто прекрасно. — говорю и чувствую, как количество моей сегодняшней лжи обжигает язык.

Надеюсь, я поступаю правильно.

За спиной вдруг раздается звук открывающейся двери. Мы обе поворачиваем головы и наблюдаем, как с улыбкой на губах, в палату входит Андрей.

— Мам, я сегодня пораньше освободился и решил заскочить. — на ходу бросает он, как наши с ним взгляды сталкиваются.

И на миг вся веселость сходит с его лица.