Измена. Спасибо за урок

Я толкаю тяжелую дверь, и та привычно скрипит, пропуская меня в тепло родного дома. Пахнет уютом, любимым чаем, который всегда заваривает Максим, и легким ароматом его одеколона, впитавшимся в стены. В моих руках переливается упаковка с золотистой лентой — подарок для него, тщательно спрятанный в красивую коробочку. Его любимый парфюм. Искала по всему городу, обошла все бутики, чтобы найти именно этот редкий, почти неуловимый аромат. Прижимаю коробочку к груди, чувствуя, как сердце бьется о нее сильнее обычного.

Улыбка сама собой растекается по лицу, согревая изнутри. Я знаю, как он удивится, когда увидит меня — раньше, чем ожидал, да еще и с подарком в руках. Уже ясно представляю, как он выйдет навстречу, сонный, такой милый и родной, с непослушными волосами, забавно торчащими во все стороны, и обнимет меня крепко-крепко, прошепчет что-то ласковое, согревая дыханием шею...

— Макс, милый, у меня сюрприз! — весело зову, стоя в прихожей, хоть и стараюсь не кричать, ведь сын должен спать у себя, в глубине квартиры.

Но в ответ — тишина.

Не та уютная, домашняя, привычная. Эта — другая. Тяжелая, удушливая, словно воздух резко сгустился, превращаясь в вязкий кисель, в котором невозможно дышать. Дом, всегда такой живой и теплый, вдруг замер в тревожном ожидании, будто внутри что-то притаилось и боится быть найденным.

Медленно, нехотя стягиваю пальто, вдруг осознавая, что движения становятся скованными и нервными. Ладони похолодели. Сердце бьется уже не от радости, а от нарастающего тревожного предчувствия. Что-то… не так.

Сглотнув, тихо, почти бесшумно ступаю вперед. Мягкий ковер под ногами кажется теперь чужим, незнакомым. Воздух застыл, сдавливая грудь. Впервые в жизни я боюсь собственного дома.

Я захожу в гостиную — и мир с хрустальным звоном рушится прямо у меня перед глазами.

На нашем диване. На том самом диване, который мы так долго выбирали вместе, споря о цвете и форме, где смеялись до слез, кидаясь подушками, смотрели кино до рассвета, засыпая в обнимку, перепачканные пиццей и мороженым, сейчас сидит она.

Алина.

Алина, чье имя всегда было тенью в нашей жизни, воспоминанием, от которого Максим обещал избавиться. Она сидит, небрежно развалившись, в блузке, едва прикрывающей ее грудь. Волосы растрепаны, небрежно, вызывающе. Губы красные, припухшие от поцелуев. На лице ее — улыбка, отвратительно сладкая, липкая, будто ядовитый мед, в который я нечаянно вляпалась. Она смотрит прямо на меня, взгляд хищный и злорадный, словно она ждала именно этого момента.

Макс встает медленно, неторопливо, как ничего не случилось, словно он просто собирается на работу, поправляя брюки и рубашку, застегивая пуговицы с раздражающим спокойствием.

— Оля, ну что ты как маленькая, — говорит он устало, равнодушно, будто я досадная помеха, от которой он уже давно хотел избавиться. Каждое слово проникает ледяным уколом прямо в сердце. — Ты ведь всегда знала, что я любил ее. Давай без истерик, хорошо?

Я не двигаюсь. Не могу. Не дышу. Стою, застыв, словно закованная в тяжелый, удушающий лед. Слова Макса пронзают меня насквозь, острые, безжалостные, и мир вокруг мутнеет, теряя цвета, растворяясь в холодной дымке.

Внутри меня зияет пустота. Огромная, черная, бескрайняя пропасть, затягивающая всю жизнь. И одновременно где-то глубоко внутри меня поднимается тихий, отчаянный крик, бессловесный и страшный. Кричит душа, в которой что-то важное сейчас навсегда сломалось.

Коробочка с подарком выскальзывает из моих онемевших пальцев и летит вниз, падает на пол, ударяется с глухим стуком и остается лежать, жалкая, ненужная, разбитая. Как сердце. Как все то, во что я верила до этой самой секунды.

Алина встает, медленно, подчеркнуто лениво. В ее движениях нет ни стыда, ни сожаления. Лишь победная уверенность и презрительное превосходство. Она приближается, запах ее духов густой, сладкий, душный, чужой и невыносимый. От него меня начинает тошнить.

— Прости, дорогая, так вышло, — произносит она, растягивая слова, наслаждаясь каждым моим страданием, каждой секундой моего унижения. — Ничего личного, сама понимаешь.

Я смотрю в пол, не в силах поднять глаза. Губы мои дрожат, и я сжимаю их из последних сил, чтобы сдержать крик отчаяния, рвущийся наружу. В горле сжимается мучительный ком. Слезы жгут глаза, но я не позволяю себе заплакать, не позволяю им увидеть мою слабость, мое разбитое сердце.

Как ты мог, Макс?

Как ты мог?..

Я осторожно поставила чашку свежесваренного кофе на кухонный стол, наблюдая, как по ее ободку поднимается легкий ароматный пар, постепенно растворяясь в утренней тишине. За окном золотистый свет мягко пробивался сквозь полупрозрачные занавески, заливая комнату теплым, нежным сиянием. Весеннее солнце будто специально рисовало на полу узоры из светлых пятен, а воздух вокруг наполнялся волшебной тишиной, казавшейся сказочной, полной ожидания чего-то прекрасного, почти невыносимо счастливого.

Сегодня был особенный день. Ровно пять лет назад я сказала Максиму «да». Пять лет, как я ношу его фамилию, пять лет, как каждое утро просыпаюсь рядом с ним, и каждое мгновение этих лет словно усилило то нежное, волнующее тепло, разливавшееся внутри от одной только мысли о нем. Возможно, сейчас я даже любила его сильнее, глубже, чем в тот день, когда мы стояли перед регистратором, крепко сжимая друг другу руки, глядя в глаза, полные волнения и счастья, и с трудом пряча слезы.

Я улыбнулась своим мыслям и обняла себя за плечи, будто пытаясь удержать внутри это ощущение нежности, тепла и невероятного счастья. Память услужливо возвращала меня в те дни, когда наша история только начиналась: то случайное утро в маленьком кафе, когда Максим по ошибке сел за мой столик — и так и остался, улыбаясь легко, тепло, с озорной искрой в глазах. Вместо неловкого «ой, простите» он произнес тогда простое: «Кажется, я никуда уже не уйду». А потом были свидания, наполненные смехом и счастьем, бесконечные прогулки по городу, крыши, звезды, рассветы, и тот самый первый поцелуй под дождем — прямо как в кино. А потом — он, стоящий на одном колене посреди шумной площади, с кольцом в раскрытой ладони, с дрожащим от волнения голосом, с глазами, в которых плескалась вся его любовь.

От воспоминаний на душе стало особенно тепло. Я чувствовала себя абсолютно счастливой. Настоящей. Живой. Любимой.

Смех отвлек меня от грез, мягко вернув в реальность. Из гостиной доносился радостный голос нашего сына. Артем носился по комнате между игрушками и подушками, а его светлые волосы подскакивали вверх при каждом прыжке. Щеки раскраснелись от бурной игры, босые пятки смешно хлопали по полу в такт его собственной веселой песенке. Артем был почти точной копией Максима, особенно когда старательно хмурился, пытаясь выглядеть серьезным, или когда сдвигал бровки, словно решая важную задачу. Иногда, дразня его, я называла сына «младшим Максимом», на что он серьезно поправлял меня, смешно надувая щеки: «Я не копия, я — отдельный Артем!»

Я тихонько рассмеялась, с нежностью глядя на него, и ласково позвала:

— Артемушка, хочешь сегодня устроить сюрприз для папы?

Он мгновенно остановился, резко вжавшись пятками в ковер, и развернулся ко мне. Его глаза широко распахнулись, в них загорелся неподдельный восторг:

— Какой сюрприз, мам?

Я опустилась на корточки и прижалась лбом к его лобику, чуть касаясь взъерошенных волос. Голос стал тихим, заговорщическим, словно я открывала ему самую большую тайну на свете:

— Мы подарим папе его любимый парфюм… и испечем огромный, самый вкусный торт. Только наш, праздничный. Согласен?

— Ура! Торт! Папа обожает торт! И я тоже! — взвизгнул Артем и тут же бросился ко мне, крепко-крепко обнимая за шею, с такой силой, что я едва удержала равновесие, весело смеясь и сжимая его в ответ.

Весь день мы провели на кухне, в нашей маленькой волшебной лаборатории счастья. Мука летала повсюду, оседая на носах и волосах, шоколадные крошки рассыпались по столу и полу, а Артем с притворной серьезностью снова и снова облизывал ложку, заявляя, что «проверяет качество». Мы спорили, какие ягоды лучше подойдут к крему, и он с важностью выбрал клубнику, объяснив: «потому что она красная, как любовь».

Глядя на него, на его светящееся от восторга лицо, я чувствовала, как в груди распускается огромный цветок счастья. С каждым мгновением этого дня я все сильнее верила, что сегодняшний вечер станет идеальным. Не просто хорошим, нет — именно идеальным. Ради Макса, ради Артема, ради нас троих.

Когда торт наконец был украшен и поставлен на остывание, Артем начал сладко зевать, уже едва держась на ногах. Я нежно умыла его личико, осторожно обняла и отнесла в спальню. Он прижался ко мне, пока я укладывала его под теплое одеяло, и сонно бормотал что-то про клубнику, про папу, про наш торт…

— Спи, мой любимый, — прошептала я, поцеловав его в лобик, в самый центр его уютного детского сна. — Папа совсем скоро придет, уже через несколько минут, а я отойду ненадолго.

На цыпочках, почти не дыша, я вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь, и на секунду застыла у стены, прислонившись к ней спиной. Дом был наполнен ароматами ванили, шоколада, сладостью клубники и чем-то добрым, тихим и бесконечно родным, что мы создавали вместе, вкладывая в это всю душу.

Тихонько переодевшись, я побежала за подарком.

Улыбка появилась сама собой — спокойная, счастливая, полная ожидания чуда.

— Сегодня все будет идеально, — прошептала я, убеждая себя. — Для него. Для нас.

Я стою в прихожей нашей квартиры, и мир вокруг словно сжимается. Воздух кажется плотным, вязким, невыносимо тяжелым, будто стены медленно приближаются, желая раздавить меня. Меня бьет крупная дрожь. Руки трясутся так сильно, что я едва удерживаю телефон, а пальцы кажутся чужими — деревянными, неподвижными, совершенно непослушными. Экран расплывается перед глазами, слезы льются непрерывно, обжигая щеки и смывая с собой все, что я чувствовала, чем дышала, во что верила еще несколько минут назад.

Я не могу дышать.

Не могу думать.

Только одно — скорее позвонить Маше.

С усилием разблокирую телефон. Слезы капают на дисплей, мешая нажимать на нужные цифры. Пальцы нервно скользят по экрану, я снова и снова промахиваюсь, судорожно вытирая глаза рукавом. С трудом, сквозь рыдания, набираю номер. Гудки звучат мучительно долго: один… второй… третий… Каждая секунда тянется бесконечно долго, причиняя физическую боль.

— Алло, Оль, привет! Я как раз собиралась в магазин, тебе что-то купить? — голос Маши, такой легкий, солнечный, радостный, больно ударяет прямо в сердце. Словно ножом по живому.

Я открываю рот, пытаясь заговорить, но вместо слов вырывается только мучительный всхлип, полузадушенный крик боли.

— Маш…

Голос ломается, дрожит и кажется чужим. Я пытаюсь вдохнуть поглубже, но рыдания снова захлестывают, рвут дыхание на части, не позволяя сказать ничего внятного.

— Маш… пожалуйста… — хриплю я, едва выдавливая слова, — Пожалуйста, приезжай ко мне… срочно…

На том конце линии повисает тяжелая, напряженная тишина, и в ней я ясно слышу, как внутри меня что-то рвется, ломается и рушится окончательно. Слышу, как сердце буквально трещит, рассыпаясь на мелкие осколки.

— Оля? — голос Маши мгновенно меняется. Теперь он встревоженный, напряженный. — Что случилось? Почему ты плачешь? Что происходит?

Я сгибаюсь пополам, словно меня ударили в живот, и едва выдыхаю, почти шепотом:

— Я… я застала Максима… с Алиной. У нас в гостиной, Маш. На диване… — слова застревают в горле, я едва проталкиваю их сквозь судорожные рыдания. — Маш, он был там… с ней… полуголый. А она смотрела на меня и улыбалась. В нашем доме, Маш!

Я закрываю лицо свободной рукой, содрогаясь от рвущегося из груди хрипа и отчаянного плача. Слезы текут рекой, не давая вздохнуть, ослепляя, сжигая все на своем пути.

— Мне так больно, Маш… невыносимо… Я не знаю, что мне делать…

На миг снова наступает звенящая тишина, острая, напряженная, болезненная, словно натянутая до предела струна, готовая оборваться в любой момент.

— Что?! — голос Маши уже не просто встревожен. Теперь в нем вспыхивает ярость, злость и сила, от которой я невольно вздрагиваю. — Эта мразь… Я сейчас же выезжаю! Слышишь меня? Ничего не делай, ничего! Просто жди! Я скоро буду!

Звонок резко обрывается. Я медленно опускаю руку, телефон выскальзывает из пальцев и падает на коврик у входной двери с глухим стуком. А я… я оседаю следом за ним, бессильно сползая вниз по стене, на холодный пол. Колени подгибаются, и я сворачиваюсь в маленький дрожащий комок, прижимаясь спиной к двери, будто она может защитить меня от того кошмара, который сейчас разрушает всю мою жизнь.

Тело сотрясает крупная дрожь. Все внутри разрывается, словно я больше не выдержу эту боль.

Перед глазами проносится сегодняшнее утро. Вспоминаю Артема — его счастливый смех, его глаза, сияющие от радости. Его маленькие ручки, перепачканные в креме и шоколаде, запах торта и клубники. Вспоминаю, как он уснул, улыбаясь, когда я нежно поцеловала его в теплый лоб и вышла, тихонько закрыв дверь его комнаты. Как я быстро выбежала в магазин, чтобы купить тот самый редкий флакон духов, который так любит Максим. Как в салоне на бегу делала легкие волны в волосах, точно такие, как на нашем первом свидании. Все это — ради него. Ради нас.

Я хотела, чтобы он почувствовал, как сильно я стараюсь. Чтобы он понял, насколько он для меня важен, как глубоко я люблю его, каждую мелочь, каждое прикосновение и взгляд.

А теперь я здесь, в коридоре. В красивом платье с тонкими бретелями, с нежными локонами, которые так старательно укладывала, и которые теперь выглядят жалко и бессмысленно. Все это — бессмысленно.

В соседней комнате тихо спит Артем. Он ничего не знает и не слышал. И слава богу. Мой маленький мальчик сейчас в безопасности. Пока еще в безопасности.

А я… я уже сломана.

Я притягиваю колени к груди, крепко обнимая себя руками, словно пытаюсь удержать хоть немного тепла, хоть остаток себя самой. Плечи вздрагивают от беззвучных рыданий. Я вся — как оголенная, кровоточащая рана, которая уже никогда не затянется.

Как он мог разрушить этот день… нашу жизнь… и привести ее сюда, в наш дом?

Я не знаю, как мне собраться. Не знаю, как теперь стать прежней.

И не знаю, смогу ли вообще.

Через полчаса я все еще сидела на полу прихожей, прислонившись к холодной стене. Плитка неприятно леденила кожу сквозь тонкую ткань платья, но даже этот холод я ощущала отстраненно, словно все происходящее было не со мной. Пальцы судорожно мяли подол, сжимали ткань так, будто я могла удержать ею равновесие в рушащемся мире. Слезы высохли, оставив после себя раздражение и сухость, отчего глаза жгло нестерпимо, словно я долго смотрела на солнце. Но единственное, на что я могла смотреть, была дверь напротив — неподвижная и молчаливая, как весь мой мир.

Резкий удар снаружи заставил меня вздрогнуть, и я вскочила, словно очнувшись от сна. Дверь распахнулась, в квартиру ворвался поток холодного воздуха. Вслед за ветром в коридор стремительно вошла Маша — волосы взлохмачены, глаза горят яростью, взгляд хищный и непримиримый.

— Максим! — закричала она, будто пытаясь пронзить его словом насквозь. — Покажись, трус! Я знаю, ты здесь!

От ее голоса по коже пробежали мурашки, и в голове, наконец, прояснилось. Я резко вдохнула, осознавая, что воздух жжет горло, словно я впервые за долгое время вспомнила, как дышать.

Максим не спешил появляться, но в итоге лениво вышел из гостиной с кружкой в руках, словно ничего особенного не случилось. Он смотрел на Машу снисходительно и раздраженно, будто она была всего лишь помехой, мелкой неприятностью на его пути.

— Не устраивай сцен, — процедил он холодно, почти с отвращением. — Тебя никто сюда не звал.

Маша в мгновение преодолела расстояние между ними и встала напротив, почти касаясь его плеча. Ее подбородок был задран, глаза горели вызовом, в них была неприкрытая ненависть, которой она никогда прежде не позволяла себе показывать.

— Меня никто не звал?! Ты сам затащил меня сюда, когда посмел сделать больно моей сестре! — крикнула она, и голос ее дрожал от сдерживаемых слез и ярости. — Она же всю себя отдала тебе! Как можно быть таким неблагодарным, бессовестным, мерзким…

Максим вдруг отвел взгляд. Это было всего мгновение, но оно значило больше любых слов. Он сжал губы и молчал, не зная, что возразить, но его молчание казалось еще более унизительным, чем открытая издевка.

Маша не стала дожидаться ответа и резко повернулась ко мне. Ее глаза мгновенно смягчились, и вся злость тут же уступила место теплу и заботе, от которых у меня внутри что-то сжалось еще сильнее.

— Оля, милая, поднимайся, — сказала она уже тихо, но решительно, подходя ко мне. — Забираем Артема. Вы больше не останетесь здесь ни секунды.

Я с трудом попыталась подняться, ноги онемели, не слушались, словно чужие. Маша быстро оказалась рядом и крепко подхватила меня под руку, помогая встать. Я почувствовала ее силу, надежность, и с этой помощью сделала первый, неуверенный шаг.

В спальне уже проснулся Артем и сидел на кровати, испуганно прижав к груди плюшевого мишку, смотря на нас широко раскрытыми глазами:

— Мама?.. Тетя Маша?.. Что случилось?

Сердце болезненно дрогнуло, и я поспешила к нему, прижимая крепко к себе, скрывая лицо в его волосах, чтобы он не видел, как мои глаза снова наполняются слезами.

— Все хорошо, малыш, — прошептала я, стараясь звучать спокойно, ласково и уверенно. — Мы едем к тете Маше в гости. Ты же любишь у нее бывать, правда?

— Да! — Артем тут же повеселел, моментально забывая тревогу, и облегчение слегка отпустило мои сжатые легкие.

Собирались мы быстро и молча, словно боялись, что любая задержка вернет нас обратно в прошлое. Я осталась в этом же дурацком платье, с растрепанной, теперь бессмысленной прической, не в силах заставить себя даже посмотреть в зеркало.

Когда мы вышли в коридор, Максим стоял в дверях кухни, наблюдая за нами, словно зритель скучного спектакля. Не произнес ни единого слова, даже не попытался остановить нас или хоть что-то объяснить. Его молчание казалось последним, самым жестоким ударом, от которого стало нечем дышать.

Мы ушли, и я ни разу не обернулась.

В машине я сидела, крепко сжав кулаки на коленях, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Маша молча вела машину, время от времени сжимая мою руку, и в ее молчаливой поддержке было больше слов, чем я могла бы вынести сейчас.

Когда мы добрались до ее квартиры, я двигалась механически, словно на автопилоте. Только когда Маша усадила меня на диван, заботливо укутала пледом и вложила в руки горячую кружку чая, я почувствовала, как понемногу начинаю оживать.

Из соседней комнаты доносился веселый, беззаботный смех Артема. Этот звук, такой светлый и чистый, постепенно разгонял ту тяжелую темноту, что душила меня изнутри.

Маша присела рядом, тихо, но твердо сказала:

— Оля, пей чай. Согреешься и станет легче. Ты справишься, слышишь? Я с тобой, я всегда рядом. Мы все решим, обещаю тебе.

Я кивнула, чувствуя, как в груди наконец-то разжимается тяжелый комок боли, и осторожно сделала первый глоток, позволяя теплу медленно разлиться по телу.

Я сидела на диване, туго закутавшись в мягкий, пушистый плед, словно пыталась исчезнуть в нем, стать незаметной и невидимой для окружающего мира. В руках была кружка чая, заботливо заваренного Машей. Я просто машинально сжимала фарфоровые стенки, надеясь, что хоть чуть-чуть тепла просочится ко мне сквозь пальцы и дойдет до сердца, замерзшего намертво, словно под толстым слоем льда.

Я не знала, сколько просидела так, бездумно глядя в одну точку. Минуты и часы смешались, потеряв всякое значение. Вечер давно превратился в ночь, ночь почти незаметно перетекла в раннее утро, а я продолжала сидеть, погруженная в густую темноту, будто вокруг меня сомкнулась бесцветная, тяжелая мгла.

Из соседней комнаты доносились тихие звуки: Артем проснулся и начал играть. Я слышала, как он аккуратно переставлял игрушки, что-то тихонько напевая себе под нос. Он не понимал, что случилось — и я была бесконечно благодарна судьбе за это. Пусть хотя бы его жизнь останется светлой и привычной, пусть он не почувствует, как все, что мы так долго и бережно строили, разваливается на части.

Стоило мне лишь на секунду прикрыть глаза, и ее образ вспыхнул передо мной со всей яркостью и жестокостью, на которые был способен мой измученный мозг.

Алина.

Она стояла в центре нашей гостиной, дерзкая, вызывающая, почти раздетая. Чужая в моем доме, но она вела себя так, словно именно ей принадлежало здесь все — каждый уголок, каждое воспоминание, каждая моя мечта. Ее улыбка жгла больнее, чем самый сильный удар. Как она посмела сюда прийти? Как он мог ее впустить?

Конечно, я знала, что Максим когда-то ее любил. Знала с самого начала. В первые месяцы наших отношений он даже иногда произносил ее имя — нарочито спокойно, с притворной легкостью, наблюдая за моей реакцией. Я улыбалась, сглатывала комок ревности и молчала, уверенная, что это пройдет. Что бывшая девушка, первая любовь, студенческое увлечение — это лишь часть прошлого, которая быстро тускнеет. В конце концов, я же была рядом, а она ушла.

Ушла она, не попрощавшись, резко и холодно, выбрав блеск большого города вместо его потрепанной комнаты с продавленным матрасом и запахом растворимого кофе. Она мечтала о роскоши, славе и красивой жизни, а он в те годы мог дать ей лишь свои мечты и надежды, наивную веру в лучшее.

Максим долго переживал. Он рассказывал мне про нее, а я слушала, поглаживая его плечо, молча убеждая себя, что моя любовь сумеет вытеснить ее из его памяти. Со временем ее имя звучало все реже, и я успокоилась, поверив, что он наконец-то отпустил. Что теперь в его сердце была только я.

Мы поженились, родился Артем. Я отчетливо помнила, как Максим дрожащими руками держал сына в роддоме, как шептал мне на ухо, что теперь у него есть настоящая семья. И я верила ему — искренне и безоговорочно.

Я вложила в нашу жизнь все, что у меня было. Стала домом, уютом, тем тихим теплом, куда он мог вернуться после долгого дня. Я терпеливо ждала, когда он задерживался на работе, не задавала лишних вопросов, не ревновала. Всегда улыбалась, поддерживала, была той, кто поймет, примет и простит.

А она просто вернулась.

Она появилась так легко, словно никогда и не уходила, словно имела полное право прийти и забрать все, что долгое время принадлежало только нам. И он открыл ей дверь. Впустил ее в наш дом, в наше святое, бережно охраняемое пространство.

В ту квартиру, где Артем делал свои первые шаги и впервые произносил слово «папа». Где стены хранили запах оладий по выходным, а пол был усыпан яркими игрушками. Где мы вместе смеялись и мечтали о будущем, в котором я теперь не могла увидеть себя.

Как Максим посмел привести ее туда? Как он посмел отдать чужой женщине те мгновения, что принадлежали только нам?

Внутри меня все сжималось болезненным узлом, таким тугим, что я едва могла вздохнуть. Хотелось кричать, но я молчала. Хотелось вернуться, разнести все вокруг, разбить тарелки, порвать фотографии, но сил хватало лишь на то, чтобы крепче сжимать кружку и глотать эту мучительную тишину.

Я дала ему все: любовь, сына, дом, безграничную преданность. Прощала усталость, замкнутость и раздражение. Верила в него даже тогда, когда он сам переставал верить.

А он выбрал ее. Прошлое. Призрак, который когда-то без сожалений выбросил его из своей жизни, потому что он не был достаточно хорош.

Я не хотела думать, как именно она вернула его. Не хотела представлять, какими словами заманила, как он смотрел на нее, касался ее тела, шептал что-то на ухо. От одной только мысли об этом к горлу подкатывала тошнота.