Измена в прошлом

   Прошлое.
    – Паш, ты мне изменяешь? У тебя что-то с Лариской было? 

      Я смотрела на мужа, быстро и с аппетитом, поглощающего ужин. С тренировок он всегда приходил жутко голодным. Сегодня у него был длинный и тяжёлый день. Университет, тренировка и потом... библиотека. Так он сказал, когда поздно вернулся домой. Подготовка к защите диплома. 

      Раньше у меня и мыслей не было сомневаться в его словах, но сегодня всё изменилось.

      Пашка оторвался от тарелки и медленно поднял на меня глаза. На долю секунды в них промелькнуло смятение, но муж быстро взял себя в руки и беззаботно улыбнулся.

      – Ты чего, Юла? Что придумала?

      – Я видела вас сегодня. – я замолчала, пытаясь проглотить вязкий ком в горле. – На трамвайной остановке. Вы целовались как...как...

      Как объяснить, что их поцелуй не был похож на случайный или просто дружеский чмок в щёку? Так целуются люди, которые спят друг с другом. Люди, у которых уже был секс.

      – У вас с ней было? 

      Пашино лицо закаменело. Он окинул меня с ног до головы изучающим взглядом, словно оценивал какой урон мне могут нанести его слова. Выдержу ли я удар, не сломает ли меня его признание.

      В его глазах я уже видела ответ, и от понимания неизбежной катастрофы сердце сжалось в крошечный комочек и билось где-то в районе горла, мешая дышать. Я хватала воздух ртом и пыталась не заплакать.

      Нет, нет! Скажи мне что-то, что успокоит меня. Соври. Улыбнись своей волшебной улыбкой и сведи разговор к шутке. Убеди, что у нас всё в порядке! Не бей! Но он ударил:

      – Ну, было. – с досадой сказал, как выплюнул Паша и отвёл взгляд, словно ему неприятно было смотреть на мою жалкую улыбку. – Было, Юла. А чего ты ждала?

      Я уже ничего не ждала. Только дрожала всем телом и пыталась дышать. В эту самую минуту, во мне, корчась и плача, мучительно умирала наивная, романтичная девочка, которая до последнего верила в наше с ним "они жили долго и счастливо и умерли в один день". 

      Вот оно. Случилось. То, о чём меня предупреждали мамины подруги: "Ох, Юлька, красивый муж – чужой мужик. Всю жизнь на него бабы будут вешаться, и рано или поздно он от тебя загуляет". 

      То, о чём говорила мама, удручённо качая головой: "Не по себе ты парня выбрала Юля. Чем тебе наши ребята не нравятся? Ты обычная, а Павел твой слишком красивый, да и не простой". 

      Я непроизвольно прижала ладонь к горлу, пытаясь удержать рвущееся из него вместе с рыданиями сердце.

      Всё, чего мне хотелось в этот момент, это кинутся к мужу, прижаться к широкой твёрдой груди, спрятаться на ней от боли и отчаяния. Чтобы обнял, успокоил, утешил, как было всегда до сегодняшнего дня. Сегодня он был моим палачом. Убийцей, во взгляде которого, почему-то сквозило сочувствие и сожаление. Кажется, что уже и сам был не рад, тому что сказал.

       – Юла... – Пашка резко встал из-за стола и шагнул ко мне, но я предупреждающе выставила вперёд дрожащую руку. Не надо! Если он прикоснётся ко мне сейчас, я сорвусь в истерику, разрыдаюсь. А мне нельзя. Я уже слышу, как в соседней комнате проснулся сынок и лепечет что-то в своей кроватке. Не хочу напугать его.

       – Лё-ляя, вставай. 

       Мама снилась мне так редко, что я уже стала забывать её голос. Такие сны я хранила в памяти как драгоценные жемчужины в хрустальной шкатулке.

       Зажмурилась покрепче, пытаясь сохранить такой долгожданный сон про маму, но кто-то откинул одеяло с моих ног и ласково пощекотал ступню.

       – Лёляяя, просыпайся.

       Так будила меня только мама в моих далёких детстве и юности. И я, как тогда подсунула под ласковые пальцы вторую ногу – ещё эту пощекочи.

       И Лёлей меня тоже называла только мама. Я давно уже не Лёля, и не Юла, и даже не Юля, для всех я Юлия Владимировна Бордова.  

       Пытаясь удержать сон, я замерла, наслаждаясь давно забытой лаской. И только когда кто-то похлопал меня по попе, накрытой одеялом и маминым голосом сказал: 

        – Лёлька, просыпайся, я не хочу из-за тебя опаздывать. – я распахнула глаза и осторожно повернула голову в сторону говорящего.

        И увидела маму! Маму, выходящую из спальни. Не из той, в которой просыпаюсь все последние годы, а из моей девичьей, в нашей старой квартире, в которой я жила с мамой до моего замужества.

        – Подъём, подъём, – уже более строгим голосом сказала мама, обернувшись в двери, – позавтракать не успеешь, опять голодная пойдёшь.

        Она вышла из комнаты, а я, озираясь, села на кровати.

        Ну надо же, какой чёткий и ясный сон! Вокруг всё такое родное, знакомое, но с годами подзабытое. Моя односпальная кровать, трельяж, полированный трёхстворчатый шкаф, письменный стол у окна. На стене над столом, вырванный из какого-то журнала, портрет улыбающегося Карела Готта. 

        На полу длинная сиреневая дорожка с жёлтыми полосами по краям – ужасы советского прошлого. Вязаная кофточка на спинке стула. Я уже давно забыла о её существовании, некоторые вещи совершенно стёрлись из памяти, а ведь я её, когда-то, так любила. 

        Пощупала рукой подушку – перьевая. Я такими уже много лет не пользуюсь. Проклятая аллергия на пух и перо. А в юности спала и ничего. Белоснежное, накрахмаленное постельное бельё, из квадратного проема пододеяльника видно атласное ватное одеяло. Под ним было так уютно и тепло спать! 

         Так странно! Я будто спала и не спала одновременно. Слишком много деталей, вещей из моей молодости, давно позабытых. На письменном столе старая настольная лампа, железная и ужасно тяжёлая. Деревянная карандашница, расписанная под хохлому. Всё такое близкое и в то же время далёкое. Оставшееся в счастливом и безмятежном прошлом. 

          Я осторожно, стараясь не спугнуть то ли сон, то ли явь, откинула одеяло и встала босыми ногами на холодный пол. На цыпочках подошла к окну и, отодвинув тюль, посмотрела на улицу.  

          Густая, пышная крона старого тополя привычно загораживал весь вид из окна. Так было всегда, сколько я себя помнила. Только зимой, сквозь голые ветки можно было увидеть дом напротив, и идущих по тротуару людей. Сейчас тополь зеленел молодыми, глянцевыми листочками. 

          Я погладила пальцами поверхность стола, потрогала карандаши в карандашнице, они ответили деревянным перестуком, как коклюшки для плетения кружева. 

          Подошла к трельяжу, чтобы понюхать стоящие на нём флакончики с духами и вспомнить стёршиеся из памяти ароматы. Бросила взгляд в зеркало и обомлела! 

          Я смотрела на себя молодую, совсем девчонку, и не могла отвести глаз. Гладкая кожа, чёткий овал лица, растрёпанная после сна длинная коса. Протянула к зеркалу руку, чтобы прикоснуться к отображению, и встретилась с ним пальцами на границе прохладного и гладкого стекла.  

         В зеркале однозначно отражалась я. Потрогала руками своё лицо – кожа на щеках упругая и гладенькая. Отражение, вторя мне, тоже погладило себя по лицу.  

          Я не помнила, чтобы когда-то видела сама себя во сне. В снах я, конечно, осознавала, что я это я. Куда-то бежала или чего-то боялась, видела картинку происходящего своими глазами, но своего физического тела никогда не видела. Не припомню такого. 

          Сейчас рассматривала руки, ноги, даже оттянула вырез коротенькой ночной рубашки и заглянула под неё. Опа, а грудь то торчит как в юности, высокая и упругая. Я не смогла сдержать улыбки. Какой приятный сюрприз сделало моё подсознание, устроив во сне встречу с самой собой. Тысячу раз мечтала снова очутиться молодой хоть на денёк. И вот, пожалуйста! 

           Покрутилась вокруг себя, рассматривая тоненькую и стройную фигурку. Какая же я была хорошенькая! 

            Но странное, неспокойное ощущение не отпускало. Что-то не так. Разве бывают такие красочные и достоверные сны? Слишком всё вокруг было настоящим. Холодный пол под босыми ногами, запахи, звуки.

           – Лёля, иди завтракать! Остынет всё!

——————————————-
Дорогие мои друзья и читатели! Рада приветствовать вас в своей новой истории. Спасибо, что вы со мной и моими героями.
Подписывайтесь на автора, добавляйте книгу в библиотеку, что бы не потерять её. 
Ну и сердечки и звёздочки – это просто очень приятно автору).

         Мамин голос выдернул меня из задумчивости и полоснул прямо по сердцу! Я рванулась на кухню, откуда послышался звон посуды и хлопок закрывающегося холодильника. По пути неловко зацепилась локтем за дверной косяк, и не обращая внимания на пронзительную вспышку боли, застыла в двери, словно наткнулась на преграду.   

         Мама стояла у стола и наливала чай в чашки. В мою, с большим красным яблоком на боку, и в свою, с жёлтой грушей. Я эти чашки помнила. Куда они делись я не знала, наверное, давным-давно разбились, но именно из них мы с мамой любили пить чай.   

         – Надень тапки, полы ледяные, – окинув меня взглядом с ног до головы строго сказала мама, – отопление уже отключили, дома холодина.

          Мамочка, родная моя мамочка! Я смотрела на неё и не могла наглядеться. Впитывала каждую чёрточку, движение. Она тоже была молода. Сколько ей здесь лет, в моём сне? Сорок? Сорок пять? Нет в движениях старческой неловкости. Волосы без седины, волнистые. Она всегда накручивала их на бигуди и как-то умудрялась на этих бигудях ещё и спать. В моей памяти мама чаще всего была пожилой, такой как в последние годы до её ухода. А здесь она, пожалуй, младше, чем я сейчас.

          – И халат накинь, замёрзнешь же. – мама привычными движениями нарезала нашу любимую сайку за шесть копеек и намазывала на неё масло. – Давай Лёль, умывайся и завтракать. Опять галопом на работу бежать будем из за тебя.

          Я не пошла искать свои тапочки и халат, побоялась что если отведу от неё взгляд хоть на секунду, она снова исчезнет. Просто села на стул, поджав под себя озябшие лапки.      

          Пододвинула горячую чашку с чаем и стала греть об неё ладони, не сводя с мамы глаз. 

          – Что? – спросила она не понимая почему я беспрерывно таращусь на неё.

          – Мам, мама, я так соскучилась... – от подобравшихся слёз защипало в носу и в уголках глаз. Я протянула через стол руку и осторожно положила свою ладонь на мамину. Она была тёплая, мягкая, такая родная. Мама второй рукой накрыла мою и ласково погладила.

          – Юль, ну ты чего? Когда соскучиться успела? За ночь? – и тут же сменила ласку на напускную строгость и озабоченность, похлопав меня по тыльной стороне ладони, – Пей свой чай и собирайся. Пока косу заплетёшь, ещё час пройдёт, пока нарядишься, накрасишься. Опоздаем из за тебя.

           – Куда, мам? Куда опоздаем? 

           – На работу. Юль, каждый день одно и то же! Я буду будить тебя на час раньше! – начала сердиться мама.  

           Да...я была знатная соня в молодости. Поспать утром это моё любимое. И ни школа, ни работа не изменили этого. Желание урвать ещё хоть полчасика утреннего сна осталось со мной на всю жизнь. И косища моя, действительно, требовала к себе много внимания и времени. 

           – Нервничаешь? Это нормально. Все невесты переживают перед свадьбой. - попыталась успокоить меня мама, видя мои подступившие слёзы и дрожащие губы. 

           Невеста. Значит, мне сейчас, во сне, восемнадцать. А маме сорок пять. И мы работаем вместе в заводоуправлении. Она бухгалтером в расчётной части, а я машинисткой в машбюро. Всё так и было. Мы вместе по утрам спешили на работу, в обед встречались в заводской столовой, и вечером, часто, вместе возвращались домой, если я не убегала куда-то с подружками.  

           Я отпила глоток горячего чая, не чувствуя вкуса и запаха. Мама подвинула ко мне пузатую сахарницу.

           – Сахар сама клади, я тебе не положила.

           Мне было всё равно – сладко, не сладко. Просто хотелось урвать как можно больше этих давно желанных мгновений. И я не знала о чём спросить её. Между нами в жизни не осталось ничего недосказанного. Мы были очень близки и между нами не было каких то серьезных тайн и недомолвок. 

          – Мне так тебя не хватает!- слёзы всё таки пролились, унесли с собой тревогу что не успею сказать самого главного, принесли мгновенное облегчение и тихую радость. – Мам, я так люблю тебя!

          – Юлька, да что с тобой? – смутилась мама, обеспокоенно встала, обошла стол и положила ладонь на мой лоб. Я блаженно закрыла глаза и заулыбалась сквозь слёзы. Как же приятно!

           – Температуры нет, – мама убрала ладонь и прикоснулась к моему лбу губами. В раньше она всегда так проверяла, не заболела ли я. – Ты чего так расклеилась? Может пустырника тебе накапать?

           – Не надо, мам. Просто побудь со мной.

           – Что-то ты мне сегодня не нравишься. Как бы не разболелась перед свадьбой. – озабоченно щупала мои лоб и шею мама. – Может быть, дома останешься? Я отпрошу тебя у Пистимеи.

           Вообще-то, Пистимею звали Раиса Фёдоровна. И она была моей начальницей. Но за вечно недовольно поджатые губы, длинный, тонкий нос, злой взгляд и неприятный характер всё управление называло её за глаза Пистимеей. 

           – Нет, я с тобой! – испугалась я. Отпустить маму я не могла. – Я быстро соберусь!

       Порыться в шкафу, рассматривая свои девичьи вещи, было бы интересно, но я натянула, первые попавшиеся, юбку и блузку, расчесала и переплела проклятущую косищу и через пятнадцать минут стояла готовая и собранная в прихожей. Мама, выйдя из своей комнаты, наткнулась на меня, нетерпеливо переминающуюся в ожидании, и только неверяще цокнула языком.

        – Готова? Ну, пойдём.

        В подъезде, как и раньше, пахло кошками и жареной рыбой, забытый дух старого дома. Я спускалась по ступеням у мамы за спиной и счастливо улыбалась, рассматривая её стройную фигуру и аккуратно заколотые невидимками волосы. Какая же она ещё молодая! 

         Мы спустились на первый этаж, и мама открыла дверь на улицу. А здесь меня ждал очередной сюрприз.

         У подъезда, опершись плечом на столбик, поддерживающий козырёк над дверью, стоял мой великолепный, мой преступно красивый, мой предатель Пашка.                                                                                                                         

         Неожиданно для самой себя я снова задохнулась от восхищения. Как в нашу первую встречу. Только тогда я чувствовала себя совершенной дурочкой. И тогда у меня абсолютно не было шансов не влюбиться в этого невероятно красивого, двухметрового, с широким разворотом плеч ватерполиста, парня. 

         Сейчас я была старше, я прошла путь боли, потерь и расставаний. Я знала, что нас ждало, знала будущее и чем наша история закончится. Я была закована в броню из горечи и боли от его предательства. Эту защиту ему уже не пробить. 

          Нашу первую встречу я помнила до мельчайших подробностей. Мы с Пашкой часто вспоминали её. Он подсмеивался надо мной, а я возмущённо хлопала его по плечу и смущенно улыбалась.

          Я мыла полы в бабушкином образцово-показательном подъезде, когда из квартиры её соседки негромко, но радостно, прощаясь с хозяйкой вышли два парня. Я выпрямилась, привлечённая их голосами и обомлела. ОН был невероятным! Настолько не местным, шикарным, что казался чужеродным, как знаменитый красавчик артист, на лестничной площадке старой двухэтажки.

          И дело было не только в росте и развороте широких плеч. Его футболка-поло сияла белизной, оттенок его синих джинсов выдавал их забугорное происхождение, тёмные волосы были уложены в модную причёску.  

          Темноволосый, синеглазый, он был так хорош собой, что все признанные красавцы нашего городка казались дворнягами против него - королевского дога. Красивее парня я не встречала. Друга его даже не запомнила, на нём взгляд, почему-то, не задержался. 

           Они прошли мимо меня, стоящей столбом, оставив за собой шлейф незнакомого и явно дорогого парфюма. Казалось, что они меня даже не заметили, спеша покинуть старый дом, подъезд с деревянными полами, и рабочий посёлок.  

            Я не удержалась и наклонилась через перила посмотреть, как они спускаются по следующему лестничному пролёту. Тяжёлая коса скользнула с моего плеча вниз, и качнулась маятником вдоль перил. Пашка неожиданно обернулся, прошёлся взглядом от кончика косы до моего лица, и, встретившись со мной глазами, вдруг улыбнулся и подмигнул.  

            Я отпрянула от перил и прижалась спиной к стене. Пашка что-то негромко сказал другу, и они, смеясь, вышли из подъезда на улицу. А я осталась стоять с пунцовым лицом, и в полной уверенности, что они смеялись надо мной. Дурочкой, пялящийся на них с открытым от восхищения ртом.

           Несколько дней, после того как увидела его в подъезде, думала о нём, а потом решилась спросить бабушку, что за чудо-парень посещал её соседку тётю Катю. Выяснилось, что к соседке с каким-то поручением заезжал внучатый племянник с другом. Кто из двух парней был тем самым внуком и как его зовут, выяснить я постеснялась. 

            Сейчас я снова смотрела на Пашку и не могла побороть в себе восторга. Ну до чего же хорош чертяка. Не удивительно, что когда-то я влюбилась в него с первого взгляда. 

            Пашка, увидев меня, оторвался от столба, выпрямился во весь свой почти двухметровый рост, нерешительно шагнул в мою сторону и остановился.    

            Так мы и стояли, глядя друг на друга. Мама, идущая впереди, поравнялась с ним и поздоровалась:

             – Здравствуй, Паша. 

             – Здравствуйте. - Пашка кивнул ей, не сводя с меня глаз.

 Мама улыбнулась понимающе, но, развернувшись ко мне, предупредила строго: 

             – Юля, не опоздай на работу!

             Мамин голос подействовал на него как щелчок спускового механизма. Стоящий истуканом Пашка сорвался с места и через секунду уже душил меня в объятиях. 

              – Юля, Юлька! – он прижимая меня так крепко, что мне было трудно дышать.  

              Я осторожно приобняла его за талию, как обняла бы старого приятеля или знакомца. Пашка же уткнулся носом мне в макушку, шумно вдохнул запах волос и приглушённо просипел: 

               – Юлька, Юла моя...

               Я совершенно не ожидала увидеть его в своём сне. Пашка давно уже не снился мне, лет двадцать точно. 

               Тем неожиданнее была эта встреча сейчас. Вспомнились счастливые дни, когда он так называл меня и это было только между нами. В те времена, когда я была ещё счастлива и чувствовала себя любимой, Юла – было ласковым прозвищем. Потом воспринималось пренебрежительной кличкой, которую подхватили его друзья.

                 Было ли мне сейчас больно? Да нет, скорее всколыхнулась, где-то глубоко в душе, старая обида. Давняя, невнятная, словно затёртая жёстким ластиком. Мне было просто интересно.

                 Я слушала, как гулко и учащённо бьётся его сердце под джинсовой курткой, как судорожно он вздыхает, прижимая меня к своей груди. Чувствовала как вздрагивают его сильные руки. 

                 И понимала, что не готова потратить, отпущенное мне сном, время на общение с бывшим мужем. Если мне так повезло очутиться во сне в своём прошлом, то я хотела бы увидеть ещё одного, очень дорогого мне человека – бабушку.

                  Я завозилась в его руках, пытаясь отстраниться. Пашка отпустил меня и сделал то, чего я совсем не ожидала. Взял в свои большие ладони моё лицо и, нагнувшись к губам, поцеловал. Нежно, даже трепетно. 

                  Я ошалела – он меня поцеловал? Меня, ту, которую предал, и за всю жизнь ни разу не вспомнил? Ни разу не дал о себе знать? Чего он вдруг жмётся ко мне как родной? 

                  Я пыталась найти ответ в его глазах. Но в глубине васильковой синевы было только моё крошечное отображение. Юной, такой какой увидела себя утром в трельяже, и потом во всех встречных зеркалах, что попадались мне сегодня. В маленькой пудренице, в зеркалах в ванной и в прихожей.

                  Я закрыла глаза, пытаясь совладать с охватившими меня чувствами обиды и злости. Ну в самом деле! Сейчас середина апреля, мы ещё не женаты, у нас букетно-карамельный период. Конечно, он меня целует. Впереди у нас ещё несколько месяцев безудержной любви, счастья, и наслаждения друг другом. Мы сейчас в точке, когда у нас всё хорошо. Он гад конечно, но выяснять с ним отношения во сне - только время терять. Мне просто нужно как-то от него отделаться. 

                  Эту проблему Пашка решил сам.

                  – Юля, я должен уйти. У меня самолёт через три часа. В Москву к родителям хочу слетать. Прости. – он прижался своим лбом к моему и зажмурился. Красивое лицо исказила гримаса боли. – Прости, пожалуйста. Я люблю тебя.

                  Он, как будто прощался навсегда. Такая мУка была на его лице, что мне даже стало его немного жалко. Совсем чуть-чуть. И я погладила его по щеке.

                  – Иди, конечно, Паш.

                 Он тяжело вздохнул, посмотрел на меня так, будто сожалея о чем-то. Ну должен же он хоть в моём сне чувствовать вину за то, что сделал?

                 – Я люблю тебя! – отступил, и подхватив с лавочки, не замеченную мною, спортивную сумку, не оборачиваясь, пошёл по дорожке. 

                 А я, пожав плечами, развернулась и пошла догонять маму.

           Это был какой-то странный сон. Неправильный в своей точности деталей и событий.

            Он всё продолжался и продолжался. Так долго, что временами я забывала, что это всё мне просто снится и полностью погружалась в происходящее, думала и действовала как в настоящей жизни.

             Чистила зубы мятной пастой, расчёсывала свои длинные волосы и собирала их в привычную тугую косу. Шла рядом с мамой по апрельской, зелёной от молоденьких, едва распустившихся листочков, аллее. Ёжилась от утренней прохлады. Вдыхала свежий воздух, который пах зеленью и оттаявшей весенней землёй

             Входила в главную проходную и, поднявшись по лестнице на второй этаж, шла к знакомому машбюро. Рассеянно улыбалась и здоровалась с девочками, которые шумно обсуждали что-то, смеялись, снимая с печатных машинок кожаные защитные кожухи и готовились к работе. 

             Я всё-всё про них знала. Будущее каждой из них. Кто и когда выйдет замуж, кого родит, и почему разведётся. Люся уйдёт очень рано. В тридцать три умрёт при родах, и муж Мишка останется один с двумя детьми. Мы хоронили её всем, развалившимся к тому времени, коллективом. Дружно рыдали от раздавившего нас ужаса произошедшего. Татьяна, наша двадцатисемилетняя старая дева, через пять лет выйдет замуж за сорокалетнего мужчину и уедет с ним в Мурманск. Остальные останутся здесь. Будут выживать в сложные и безденежные девяностые кто как может. 

             Я даже печатала какие-то приказы, заново привыкая стучать по клавишам. Печатная машинка это вам не клавиатура ноутбука, где клавиши, надо - не надо, отзываются на самоё лёгкое прикосновение. Здесь приходилось лупить с силой. "Принять", "уволить", "объявить", вынести", один за другим складывались в синюю папочку листочки с приказами. Было даже интересно. 

             "Щёлк", "щёлк", "щёлк", трещали клавиши печатающих машинок, "вжжик" визжали передвигающиеся каретки, "бум" возвращались на место отпущенные рычажки. Шуршали бумаги, стучали каблуки ходящих по кабинету девочек. 

             Я тайком озиралась вокруг, разглядывала всех и всё, глупо улыбалась и постоянно получала замечания от Пистимеи.    

            И каждую свободную минуту убегала в коридор, чтобы посмотреть в открытую дверь на работающую маму.

             Сколько по времени сниться сон? Несколько минут? Час? Два? Учёные утверждают, что за ночь может присниться четыре – пять снов с разницей в несколько часов. Мой сон тёк непрерывно, по ощущениям бесконечно долго. Скучно и монотонно, как и все мои рабочие дни в молодости.             

                Немного разбавил его обеденный перерыв, когда мы дружной стайкой отправились в столовую на первом этаже. Девчонки о чем-то щебетали, стоя в длинной очереди на раздаче, гремели металлические разносы, звенел кассовый автомат, выбивая чеки, а я вертела головой с любопытством рассматривая всё вокруг.  

             Нарисованное на стене панно с рабочими в комбинезонах и работницами в косынках, которые с энтузиазмом шли куда-то в счастливое будущее, не выпуская из рук молотки и пилы. Столы и стулья на металлических ножках, которые противно скрипели об бетонный пол, когда их отодвигали, чтобы сесть. Мокрые после мойки губастые тарелки, в которые, стряхнув из них оставшиеся капли воды, повариха, в накрахмаленном колпаке, ловко наливала суп большим половником.      

              Когда подошла моя очередь, я растерялась, и недовольная повариха раздражённо буркнула:

             – Ну? Чего тебе? Не задерживай!

             – А что есть? – мне стало неловко. И чего это я? И правда торможу.

             – Щи и рассольник с перловкой.

             – Давайте рассольник. Ещё винегрет .

             – Сама возьмёшь, для кого поставили? – махнула она головой в сторону витрины.

                 Так знакомо всё, такой возврат в прошлое, как будто макнули в воду с головой, даже стало смешно. 

                  В общем, я насладилась прошлым. Ровно в семнадцать ноль-ноль, девчонки начали вставать с рабочих мест, разговоры стали громче, а атмосфера в помещении веселее. Все дружно засобирались, накрывая машинки кожухами и бросая в свои сумочки помады и пудреницы. 

                  Пистимея демонстративно посмотрела на часы и недовольно поджала губы. Была бы её воля, оставила бы нас работать до самой ночи. Но времена были ещё не те. Сейчас, после семнадцати ноль ноль, она больше не имела над нами никакой власти.

                    Домой мы тоже возвращались с мамой. Я подождала её в, наполненном довольным гулом и спешащими с работы женщинами, коридоре. 

                     Обратную дорогу мы молчали. Мама что-то обдумывала, покусывая нижнюю губу.

                     – Мам, о чём задумалась? – мне очень хотелось поговорить с ней о чём-нибудь. 

                     – Шурочка должна достать несколько баночек зелёного горошка. И говорит, им обещали какую-то немецкую ветчину консервированную, в военторг завезти. Сказала, что оставит для меня. На твою свадьбу. – поделилась мама заботами, а я в очередной раз задумалась, какой беспечной и счастливой была в свои восемнадцать. Совершенно не интересовалась, как маме удалось накрыть такой богатый и разнообразный стол на нашу с Пашкой свадьбу. Сколько хлопот ей это доставило. 

                     – Мам, спасибо тебе за всё! – я на ходу обняла её и поцеловала в щёку. – Прости, что совсем не помогала тебе.

                     – Да что ты, Юль! Это же праздник твой, радуйся просто. Жизнь длинная – успеешь ещё нахлопотаться. – засмеялась мама и чмокнула меня в ответ. – Пользуйся моментом и просто наслаждайся. Когда, как не сейчас?

                     Мама была права. Это был, пожалуй, самый счастливый год в моей жизни. Я была безумно влюблена и летала на крыльях. Никогда больше я никого так не любила, как Пашку.

         Второй раз я увидела Пашку в излюбленном молодёжью кафе в центре города. Здесь всегда было многолюдно, даже днём собирались большие компании прогуливающих пары студентов, просто праздная молодёжь. А вечерами и в выходные дни невозможно было найти свободный столик. 

          На дворе стоял ноябрь, хмурый и промозглый. Не самое удачное время для прогулок, но когда нас в молодости это останавливало? Промерзнув до костей, мы с подружками решили зайти погреться. 

          В стране правил сухой закон, поэтому спиртного в молодёжном кафе не продавали и мы отогревались горячим чаем и заварными пирожными. 

          Я чувствовала на себе чей-то взгляд и осторожно, как бы невзначай, оглядывалась, пытаясь понять – кто смотрит на меня так, что у меня горит ухо. В битком набитом людьми зале это было непросто. Только с третьей попытки встретилась взглядом с Пашкой. 

          Он сидел через два столика, в большой компании парней и девчонок. Иногда его закрывала чья-то спина, и тогда он немного отклонялся в другую сторону и снова смотрел на меня.

          Кажется, у меня покраснели не только ухо, но и всё лицо и шея. В голове суматошно билась мысль: "он что, узнал меня? Запомнил дурочку, глазевшую на него с открытым ртом? Господи, какой позор! Сейчас расскажет своей компании, и они будут ржать надо мной".

           Но компания просто о чём-то оживлённо спорила, и даже не подозревала о моём существовании. А я, уткнувшись в чашку, пыталась побороть непреодолимое желание снова посмотреть в Пашкину сторону. 

           Он просто подошёл к нашему столу и, уверенно придвинув стул, сел рядом со мной. 

           – Ну привет, девочка с русой косой. Я тебя помню. – насмешливо прищурился, ловя, взглядом мои эмоции. 

          Я от неожиданности чуть не поперхнулась. Парень, после встречи с которым я перестала замечать вокруг других молодых людей, парень о котором я думала все три месяца как о несбыточном сказочном принце, вдруг подошёл и заговорил со мной!

         Подружки разом замолчали и уставились на него как на невиданное чудо. Таких красавцев в нашем районе и близко не было. А Пашка, зная себе цену, демонстративно повёл широкими плечами и ослепительно улыбнулся.

          Я, сгорая от смущения и восторга, с трудом выдавила из себя:      

          – Привет!

          – Я Паша. – он протянул мне руку для знакомства.

          – Юля. – пискнула я осевшим от волнения голосом.

          У него была тёплая и твёрдая ладонь. С красивыми длинными пальцами, которыми он умудрился за несколько секунд рукопожатия нежно погладить мою подрагивающую ладошку. Я смущённо отобрала у него свою руку, а вот взгляд отвести не смогла. Тонула в синеве его глаз, как в омуте, без шанса на спасение.

           Из кафе мы ушли уже вместе, бросив всех его и моих друзей и подруг. Девчонки из обеих наших компаний проводили нас завистливыми взглядами.

           Гуляли по улицам пока снова не замёрзли, и тогда пошли греться в кино. А потом снова гуляли. Без маршрута, без цели, не замечая времени, окружающих нас людей и обстановки. Говорили обо всём. О книгах, о фильмах, о любимой музыке. Пашка рассказывал о своей учёбе и о спорте, студенческие байки и смешные истории, а я посетовала, что провалила вступительный экзамен в институт и теперь приходится по восемь часов тарахтеть на печатной машинке. Но я планировала на следующий год снова поступать.

            И только уже совсем поздно вечером Пашка тормознул какого-то частника на машине и с шиком доставил меня домой, к самому подъезду. 

            Всю дорогу я гадала, пригласит ли он меня на ещё одно свидание? До конца не верила, что он всерьёз заинтересуется мной и захочет ещё раз встретиться, но Пашка пригласил!

            Наш роман закрутился стремительно. Какое-то время я ещё недоумевала, что такой парень нашёл во мне – обычной девчонке, даже не красавице. А потом успокоилась и наивно уверилась, что я лучшая, и могу вскружить голову даже такому шикарному парню.

             Я Пашкой восхищалась. Он учился на третьем курсе института, с детства занимался плаванием и сейчас играл в ватерпольной команде за "Спартак". Умный, спортивный и невероятно харизматичный. 

             Отец его был военным, на какой-то хорошей должности в нашем городе, но пару месяцев назад ушёл в отставку, и они с Пашкиной матерью уехали в Москву. Там у них была большая квартира, оставшаяся им в наследство после деда-генерала.

              А Пашка остался здесь доучиваться или ждать, когда родители устроят ему перевод в столичный вуз. Жил он один, в просторной трёшке, которую отец когда-то получил на службе.

               В квартире у Пашки часто собирались большие и шумные студенческие компании. Где-то, как-то добывали спиртное в условиях сухого закона, и вечеринки становились ещё веселей. 

               Меня Пашкины однокурсники недолюбливали. Ну девки, по понятной причине – увела лучшего и самого желанного парня в институте. А парни потому что с моим появлением в Пашкиной жизни домашних вечеринок стало меньше, и он всё чаще и чаще стал предпочитать проводить время вдвоём со мной.

              А я с каждым днём влюблялась в него всё больше и больше, если это было вообще возможно – любить ещё сильнее, одержимее, всепоглощающе, чем любила его я.

              В дни, когда мы не могли встретиться, я умирала от тоски. Ничто меня не интересовало кроме встреч с ним. Меня просто ломало от невозможности увидеть его. Днём я работала, он учился, а вечерами мы мчались друг к другу, хотя жили в разных концах города и добираться на общественном транспорте приходилось с двумя пересадками. Для нас преград не существовало, нас носила на крыльях любовь.

          Мне снилось всякое, что не могло случиться в реальной жизни. Однажды во сне я плавала. Вода просто удерживала меня на поверхности, а я гребла руками, болтала ногами и плыла, плыла к далёкому берегу. Без страха, без паники и очень долго. В жизни я сразу пошла бы ко дну, потому что совершенно не умела плавать. 

           Во сне я летала. Просто отталкивалась от земли, парила над домами, людьми, машинами, столбами и проводами. 

           Во сне я бывала в каких-то совершенно незнакомых местах. Бывало, мне снились кошмары, в которых я пыталась бежать, но вязла в тягучем пространстве и времени, с огромным трудом передвигала ногами и всё равно оставалась на месте.

           Сейчас в моём сне случилось что-то новенькое.

           – Лёля, вставай. – мама пощекотала мою, торчащую из-под одеяла пятку.

           Во сне бывает дежавю? Я точно помнила, что вчера мне это уже снилось. Целый длинный день из прошлого. И уснула я вечером тоже в этом странном сне.

           – Подъём, подъём, – похлопала по одеялу мама, – ты к Эльвире вчера ходила? Надеюсь, Паша вечером не закружил тебя?

          – Паша к родителям улетел. – растерянно пробормотала я.

          – Надолго? Свадьба на носу. – забеспокоилась мама.

          Я пожала плечами. Откуда я знаю? Может насовсем сбежал. Я вообще не помню чтобы он уезжал к родителям перед нашей прошлой свадьбой. Всё не так в этот раз.

           На дежавю и день сурка это не похоже. Вчера утром этого разговора точно не было. Зато вечером мама, кажется, напоминала мне о швее, которая шила моё свадебное платье. И к которой я так и не пошла, посчитав ненужной тратой времени.

           Я села на кровати и растерянно огляделась вокруг. Всё, в, знакомой до боли, комнате, оставалось на своих местах. Брошенное мною, вечером, на спинку стула платье. Сумочка на письменном столе. Перед сном я с любопытством изучала её содержимое, выкладывая его на стол. Нежно-розовую, перламутровую помаду, расчёску, смятый носовой платок, маленькое зеркальце. Смешной крошечный кошелёк со старыми деньгами в нём. Записная книжка и несколько карамелек "Ивушка". 

            – Платье ещё не готово? Лёль, до свадьбы всего ничего осталось. Вы не тяните до последнего дня.

             Я рассеянно кивнула, пытаясь понять, что происходит. Вот мама, вот комната, опять утро, но день другой. Следующий. Я по-прежнему в другой реальности. Мне что, опять придётся идти на работу? И почему происходящее всё больше похоже на настоящую явь?

            – Мам, может, отпросишь меня сегодня у Пистимеи? Что то мне нехорошо. Дурно как-то. – жалобно попросила я. 

            На работу мне вообще не хотелось. Я поняла, что там всё, как было раньше. А вот оглядеться вокруг, пройтись по городку можно. Нужно попытаться разобраться, что происходит. Всё вокруг уже мало похоже на сон. Скорее на другую реальность, в которую меня забросило. Что-то мне стало совсем непонятно и тревожно.

             Мама сочувственно погладила меня по голове и ушла собираться на работу, а я, укрывшись одеялом, легла и попыталась снова уснуть. Может быть, в этот раз я проснусь у себя дома где мне пятьдесят один и я не мамина Лёля и не Пашкина Юла, а привычная Юлия Владимировна. 

            Всё-таки симпатичным был наш городок раньше. Зелёным и уютным. С детскими площадками, ровными тротуарами, скамейками в тени акаций и вязов. С мусорными урнами в форме тюльпанов на каждом углу. И гордо носил название "Городок Бумажников" в честь комбината, производящего бумагу и картон, и работников для которых и были построены эти дома.   

           В девяностые всё это куда-то исчезнет. Трубы и урны разворуют и сдадут в металлолом, деревья засохнут без полива, а горки и качели на детских площадках заржавеют без ежегодной весенней покраски.

         Комбинат загнётся, перестанет существовать, долгие годы его цеха будут разбитыми окнами, тоскливо и укоризненно, смотреть на проезжающие машины и на проходящих мимо людей.  

         А посёлок так и останется "городком Бумажников". Запущенным, разваливающимся и никому не нужным. Только муниципальные детские сады, школы и поликлиники выживут и будут работать как и прежде. 

          Я, не спеша, бродила по знакомым местам, грустила о прошедшем, вспоминала детство и юность. Вглядывалась в лица прохожих и никого не узнавала. Я уже забыла лица людей, с которыми ежедневно сталкивалась когда-то в магазинах, во Дворце культуры на киносеансах, просто ежедневно ходя по этим улицам. 

          Тихая грусть наполняла и наполняла меня, как родниковая вода сосуд. Добралась уже до самого края и грозилась пролиться подступающими слезами. Сколько воспоминаний вызывала эта прогулка, сколько картинок из прошлого проплывало в памяти. Нежных и щемящих. Грустных и невозвратных.

           Уставшая и опустошённая, я вернулась домой, открыла ключом дверь и, войдя в квартиру, вдохнула, знакомый до боли, запах детства. Пахло мамиными духами, свежевыстиранным бельём, весенними ароматами, просочившимися в открытую на кухне форточку. Рухнула на кровать и задумалась.

           Всё происходящее не укладывалось в голове. Утром, после ухода мамы, я так и не смогла уснуть. Надежда, что проснусь у себя в реальном мире, не оправдалась и сейчас, я окончательно поняла, что я в своём прошлом. И это какая-то другая реальность. И лопаться, как мыльный пузырь она не собирается. Наоборот, всё плотнее и плотнее окружает и сдавливает меня. Не отпускает. И, возможно, мне придётся в этой реальности жить, потому что в своей настоящей жизни я скорее всего...умерла?

          Эта мысль меня не удивила и не расстроила. В той жизни меня больше ничего не держало, все, кто были мне дороги, ушли. И сын Сергей тоже. 

          Умный, добрый, мой любимый мальчик, мой сынок. Почему это случилось с ним? Почему жизнь так несправедлива, почему именно он? Почему смерть забирает лучших?    

          От мысли о сыне сердце больно сжалось в груди, стало тяжело дышать, и слёзы полились сами собой. Кажется, все три последних месяца я плакала не переставая. Поэтому всё чаще болело сердце, тупая боль за грудиной не отпускала ни на минуту. В ту ночь, когда я в последний раз уснула в своей квартире, оно болело как-то особенно сильно. Возможно именно в эту ночь я умерла во сне. И очутилась здесь, в прошлом. И почему, тогда, всё помню?

           Громко хлопнула входная дверь. От неожиданности я испуганно подскочила на месте. Кто мог прийти в разгар рабочего дня?

          И сразу вспомнилось, как когда-то мы с Пашкой обжимались, сидя на этом самом месте. Я, опьяневшая от поцелуев, впервые позволила ему расстегнуть мою блузку и добраться до голой груди под бюстгальтером. Он нежно сжимал и гладил её, задевая большим пальцем чувствительные вершинки, а я стискивала бёдра от накатывающих горячих спазмов внизу живота. 

          Осмелевшая и шалая забралась руками под его водолазку и гладила твёрдый и плоский живот, широкую грудь. Чувствовала ладонями, как под его горячей кожей вздрагивают сильные мышцы, и мечтала стянуть с него эту чёртову водолазку, чтобы, наконец, прильнуть к его обнажённой коже губами. 

           Хотя до секса мы добрались раньше чем до свадьбы, но всё же не сразу. Пашка стал моим первым мужчиной, но я несколько месяцев после знакомства мариновала его, боясь первого раза и того, что он сразу же бросит меня, получив желаемое. По крайней мере, мама всегда убеждала меня в том, что все парни так и поступают.  

            Мы так разгорячились с ним, что были уже на грани того, чтобы завалиться на кровать и наконец-то сделать это, но пришла домой мама. Вот также хлопнула входная дверь и я испуганно вздрогнула. Стала вырываться из Пашкиных рук, а он не сразу осознал что происходит и пытался удержать меня целуя. Только услышав мамин голос, наконец то сообразил, что мы в квартире уже не одни. Учитывая, что дверь в мою комнату даже не прикрыта, так быстро, как в тот раз, я не приводила себя в порядок больше никогда. Мама, конечно же, поняла, чем мы там занимались. По растрёпанной косе, по зацелованным губам, по моему испуганному и смущённому виду. Паша же, успевший пересесть на стул у письменного стола, с совершенно невозмутимо и спокойно поздоровался. Мама только кинула на нас оценивающий взгляд и быстренько ретировалась на кухню. 

        – Юля, доча, ты дома? – мама зашла ко мне в комнату и взглянув на меня сразу изменилась в лице. 

        – Ты что, плакала? У тебя что-то случилось? Вы с Пашей поссорились?

        Я только покачала головой. А что я должна ей сказать? Что мне плохо и страшно, и я не понимаю что происходит? Что я помню свою другую жизнь? Зачем пугать ещё и маму.

        – Ну что ты, милая? – она обняла меня и, притянув к себе, поцеловала в висок. – Всё будет хорошо. Не переживай, всё наладится.

        От её ласки, тёплых рук и заботы у меня внутри всё замерло, время приостановилось, замедлило движение, даже посторонние звуки затихли. Я прижималась к её теплу, родному запаху, к ощущению безопасности. Мне так хотелось ещё хоть немного побыть маленькой девочкой, которую утешает и успокаивает мама.

         Я попыталась подавить подступившие слёзы, но всё равно громко всхлипнула. А мама, как в детстве гладила меня по голове и тихонько шептала: 

         – Шшшш....всё хорошо... всё хорошо...

        Я притихла, чувствуя, как заполняются в душе все, уже давно исчерпанные, запасы уверенности, что всё будет хорошо, всё, в конце концов, наладится. Мамины руки, как когда-то, ласкали, успокаивали и утешали.

        – Пойдем, я тебя накормлю. Не ела, наверное, ничего целый день. – мама осторожно отстранилась и заглянула мне в лицо. Я жалко улыбнулась ей и кивнула. 

         – Я договорилась на работе с машиной. Завтра в обеденный перерыв съезжу в прокат за холодильником. Продуктов много будет. Нужно ещё закупить мясо. Осетрину и балык дядя Вася привезёт из Травино. Какой стол без осетрины, потом будут говорить, что бедная свадьба была. 

– мама привычно суетилась на кухне, разогревая суп на плите, нарезая хлеб и вынимая из холодильника сметану. – А у нас морозилка крошечная, ничего не поместится. Потом ещё колбасу, сыр купить надо. 

          При слове "свадьба" я поморщилась. Как я забыла! У нас же регистрация с Пашей через две недели. Мне что, опять замуж за него выходить? Всё сначала? Зачем, если я знаю, как всё закончится? Второй раз проходить через предательство и измену? Унижение и разорванное в клочья сердце? Не хочу! Тем более, я его больше не люблю, давно переболела, перестрадала и отпустила. Снова ввязываться в это не было никакого желания.

         – Мам, может, ну её, эту свадьбу? Что-то я уже не уверена что хочу замуж. – запустила я пробный шар.

         – Нет уж, женитесь! – резко развернулась ко мне мама. – Я знаю, что вы уже вовсю живёте. А если забеременеешь? Незамужняя рожать будешь? Вот женитесь и делайте что хотите. Хоть рожайте, хоть разводитесь, никто слова не скажет. А так будут в глаза тыкать, что в подле девкой незамужней принесла.

          Я и забыла, что сейчас не две тысячи двадцатый первый год. И сейчас такой вариант считается позорным, особенно для маминого и тем более для бабушкиного поколения. 

          – Юль, вы шутки что-ли шутите? Заявление подали, людей пригласили, не позорь меня, ради бога! Что я людям скажу? – мама забыла о закипающем на плите супе и смотрела на меня сердито и расстроено.

          – Мам, ну я же не беременна. 

          Господи, она что, не в курсе, что существуют средства контрацепции? И если не хочешь залететь, то можешь предохраняться.  

          К слову, мы с Пашкой, в то время, вообще не парились о предохранении. Я мечтала о ребёнке от него, а он, видимо, был не против. Разговоров о контрацепции мы не вели. Тогда я была совершенно уверена в том, что это правильно, это нормальное и естественное развитие событий – свадьба, потом обязательно ребёнок, как гарант настоящей крепкой семьи. Какая я была наивная!

         – Вы поссорились что-ли? Ничего страшного, помиритесь! Милые бранятся – только тешатся. – поставила точку в разговоре мама, и, взяв в руку половник, повернулась к плите, на которой уже кипел суп в кастрюле.

          Я скисла от перспективы скорого замужества. Хотя...кто из нас не мечтал ещё разок надеть свадебное платье и побыть красивой невестой?

      Вот о чём я всегда с теплотой и улыбкой вспоминала – это о нашей с Пашкой свадьбе. Я помнила её до мельчайших подробностей. Разве можно забыть самый счастливый день в своей жизни?

      Накануне свадьбы, вечером, перед тем как лечь спать, она позвала меня на кухню и предложила по бокальчику вина.

      – Что-то устала я очень. Столько хлопот, суеты. Давай немножко винца выпьем? И ты поспишь покрепче, и я немного расслаблюсь, а то завтра сложный день будет.

       Предложение выпить с ней удивило. У нас в родне строго придерживались правила, что дети не должны присутствовать за столом, где взрослые распивают спиртное. Поели, и брысь играть в свои детские игры. И даже после того, как мне исполнилось восемнадцать, спиртное мне на семейных праздниках никогда не наливали. Сейчас она приравняла меня к взрослому поколению. Именно в этот момент я окончательно осознала, что перестала быть ребёнком даже в маминых глазах. Теперь я взрослый, самостоятельный человек. А завтра окончательно уйду из-под её крыла и опеки. 

       – Как быстро пролетело время. Кажется, ещё вчера водила тебя в садик и вот ты уже выходишь замуж. – грустно качала головой мама. – Увезёт тебя Павел в Москву, и я останусь совсем одна.

       – Мам, ну что ты? Всё хорошо будет. Мы пока никуда не уезжаем. Пашке ещё два года учиться здесь. – утешающе гладила я её по руке. Я не видела ничего страшного в нашем отъезде, только прекрасное светлое будущее рядом с любимым мужем.

       Это был чудесный вечер. Мы чувствовали невероятную близость, родство, единение, были маленькой семьёй и у нас было столько общего!

          Мама рассказывала смешные истории из моего раннего детства, мы хохотали и наперебой делились воспоминаниями. Спорили, сколько ключей от квартиры я умудрилась потерять в школьном возрасте. И как в третьем классе, стащив её паспорт, сумела записаться сразу в две взрослые библиотеки, в заводскую и районную. Потому, что в школьной мне разрешали брать только одну книгу зараз. А я читала запоями, забывая обедать и делать уроки.

       Как я лежала в больнице с пневмонией после того, как провалилась под лёд на реке, а мама плакала под окнами, потому что её не пускали ко мне.

       Мы пили вино, и мама немного грустила, улыбалась сквозь слёзы, а я была легкомысленно счастлива и безумно влюблена.

       Свадьба и правда была очень весёлой, хоть и скромной по тогдашним меркам. Гуляли прямо у нас в квартире, вытащив из самой большой комнаты всю мебель и расставив, одолженные у соседей, столы буквой П. 

       Народу пригласили немного, только ближайших родственников и друзей. Родители Пашки так и не приехали, как я потом поняла, выразив этим очередное пренебрежение мне, и недовольство Пашкиным выбором и решением. Но тогда мне было просто обидно на Пашку и немного стыдно перед своей мамой и бабушкой. 

       Пашка же только махнул рукой и сказал не заморачиваться. А мама расстроилась и сокрушённо качала головой: " Нехорошо это, неправильно. В какую семью я тебя отдаю?" 

       Мы очень весело и душевно отгуляли. Целых два дня, из распахнутых настежь окон, всю округу оглашала громкая музыка, смех и крики "Горько!".  

       Два дня! На второй день народ с радостью подтянулся к обеду, чтобы похмелиться и поесть домашних пельменей. Подружки устроили настоящий сюрприз, заявившись ряжеными в цыганок и пиратов. Ещё и баян принесли, на котором, потом весь день нам лихо играл мой сосед. Пашку и меня выгнали из-за стола жениха и невесты и наше место заняли ряженые пират с цыганкой. Было очень весело и смешно. 

        И нашу первую брачную ночь я тоже помнила. Как с шутками-прибаутками, поздно вечером, нас провожали со свадьбы охмелевшие гости. Я жутко смущалась и спешила побыстрее прорваться сквозь толпу, напутствующих нас на первую брачную ночь, гостей, а Пашка только ржал над частушками с намёками и приговорками.

        Только когда такси привезло нас к дому Паши, и мы, поднявшись в квартиру, наконец-то, остались вдвоём, я смогла спокойно выдохнуть. Ровно до той минуты пока не встретилась взглядом со своим мужем и не провалилась в сияющую желанием синеву. Задохнулась, задрожала от предвкушения, от обещания в Пашкиных глазах.

         Помнила, как аккуратно и бережно он вынимал шпильки из моей сложной причёски. В этом действии было больше интима, чем в сексе. Как длинными, красивыми пальцами, нарочито медленно, расстёгивал пуговички на своей белоснежной рубашке, постепенно оголяя гладкую грудь и рельефный торс, а я тряслась от волнения и возбуждения, наблюдая за стриптизом.

         Как отдавалась ему со всей страстью, выгибалась навстречу его губам и рукам и стонала от наслаждения.

         И как, проснувшись утром, лежала и любовалась спящим мужем. Как сладко замирало всё внутри и хотелось плакать от переполняющих меня чувств. 

         Ждала его пробуждение, чтобы уловить самый первый взгляд между сном и явью, в котором отражаются настоящие чувства и мысли, пока человек не взял контроль над своими эмоциями. Пашка открыл глаза, и на меня полыхнул жаркий июльский полдень на, залитом солнечным светом, васильковом поле.

          – Ну здравствуй, жена. – прошептал мне Пашка и я зажмурилась от его ослепительной улыбки. 

          Разве может забыться такое? И уж тем более не может повториться. 

         Продолжать разговор с мамой я не стала. В запасе у меня было ещё несколько дней, чтобы найти убедительные аргументы и объяснить маме причины моего отказа. 

         Рассказать, что Пашка мне изменит, что мы расстанемся и он навсегда исчезнет из нашей с сыном жизни? Мама не поверит, скажет, что у меня фантазия слишком буйная. Я и сама бы не поверила, если бы кто-то сказал, что знает своё будущее.  

         Поэтому я молча съела свой суп, вымыла за собой тарелку и снова сбежала в комнату. Подумать.

         Это какая-то временная петля? Или что там пишут фантасты в своих книгах? Сейчас я даже жалела, что в своей прошлой жизни так мало читала фантастику и фэнтези. Или сейчас прошлая жизнь, а тогда была настоящая? Я совсем запуталась.

         От непонимания происходящего, мне было страшно и муторно. Я не знала, как мне выяснить, что произошло и что сейчас делать. Как поступить? Как жить дальше?

         В попытке хоть что-то то выяснить и понять, я машинально выдвигала ящики письменного стола и бегло рассматривала их содержимое. Старые учебники, тетради, шариковые ручки россыпью на дне ящика.

         На глаза попался старый альбом для рисования. Вытащив его, я полистала страницы. Мои самостоятельные попытки научиться рисовать выглядели смешно и до ужаса нелепо. Посмеиваясь, переворачивала лист за листом и обнаружила между страницами чёрно-белую фотографию сына Сергея. 

        Сердце пропустило удар. Трясущимися пальцами я неловко пыталась взять её, фотография выскользнула и упала мне на колени. Я погладила пальцами лицо на фотографии и, только присмотревшись к ней, поняла – нет, это не сын. 

        На фотографии был Пашка. Серьёзный, в костюме и галстуке, с зачёсанными назад волосами. Я вспомнила, как украдкой вытащила это фото из Пашкиного школьного выпускного альбома и принесла домой, чтобы попытаться перерисовать. 

        Господи, как же Серёжка похож на отца! Практически одно лицо! Правильной формы чёрные брови, высокие скулы, прямой нос и выразительные глаза. Фото чёрно-белое, но я знала, что цвет глаз у них одинаковый – синий. Убойное сочетание – жгучий брюнет с синими глазами.   

         Девчонки бегали за сыном толпами, караулили у подъезда, оставляли записки с признаниями в почтовом ящике. Сын только улыбался, пожимал плечами и уверял меня, что пока ещё не встретил свою единственную. 

         Он так и не успел жениться. И внуков я не дождалась. После его смерти я осталась совсем одна. 

          Уже несколько лет сын работал в организации "Врачи без границ" и очень гордился этим. Если бы я знала, чем закончится эта его работа – костьми бы легла поперёк порога, но не пустила Серёжку туда. Никаких Африк и Азий! Если бы я только знала! Если бы могла это предвидеть, исправить! 

         Мой сын, мой родной, любимый мальчик погиб в чужой стране от рук бандитов. Он и его бригада просто лечили и оперировали местное население. Врачи приехали, чтобы спасать жизни, а их вывели из госпиталя и расстреляли. Бессмысленно, жестоко казнили в назидание другим.

          Я тихо плакала и слёзы капали на фотографию, стекали с глянцевой поверхности, оставляя мокрые полосы на Пашкином лице. 

          Какой же ты дурак, Паша! Ты так и не увидел, каким замечательным и сильным мужчиной вырос твой сын. Каким хорошим хирургом он стал, как его любили и уважали коллеги. Каким красивым и высоким он вымахал, как две капли воды похожим на тебя. 

           Я кинула фотографию на дно ящика и задвинула его. Смотреть на фотографию Пашки мне было тошно. Если у меня была хоть одна, хоть самая маленькая фотография сына, я повесила бы её на стену в рамочку и смотрела на неё каждый день. Но в этой жизни у меня не было даже этого. И его самого не было. Ещё не родился.
_____________________________
Дорогие друзья и читатели!
Если вам нравится история, добавляйте книгу в библиотеку и подписывайтесь на автора, чтобы не потерять.
Ну и сердечки и комментарии – это приятно автору).
Спасибо, что вы со мной и моими героями ♥

        Эту ночь спала я плохо. Мне снились тяжёлые и муторные сны. Я бежала по какой-то просёлочной дороге за сыном и звала его, а Серёжка всё дальше и дальше уходил от меня. Оборачивался, молча улыбался и махал мне рукой, а я никак не могла догнать его. Во сне мне жизненно важно было остановить его, а он уходил и уходил. Молча и неумолимо. По бесконечной пыльной дороге.

         Проснулась я укрытая с головой всё тем же душным ватным одеялом, вся мокрая от пота и слёз. И уже совершенно не удивилась, что я всё ещё здесь. Не удивилась своему ещё непривычному отражению в зеркале. Маме, готовящей завтрак на нашей кухне. Старому тополю за окном. 

         Только обречённо подумала, что обратно в свою прежнюю жизнь я уже, видимо, не вернусь. Хотя я там и осталась совсем одна, но было всё понятно и ясно. 

          На работу плелась, с трудом передвигая ватные ноги. Ночной сон выхолостил меня до гулкой пустоты в душе и безразличия к происходящему. Какая-то мысль пыталась пробиться в уставший мозг, но ей не хватало сил сформироваться во что то осмысленное.     

           До самого обеда я не могла сосредоточиться. Перепечатывала по несколько раз одни и те же листки, делая ошибку за ошибкой. Пистимея шипела на меня коброй, недовольно поджимала свои тонкие губы. А девчонки беззлобно подшучивали, списывая мою рассеянность на предсвадебный мандраж. 

          Сегодня весёлая трескотня клавиш печатных машинок и визг кареток уже не вызывали умиления как в первый день. Только головную боль и раздражение. С трудом дождавшись окончания рабочего дня, я медленно шла по аллее в сторону дома.

          – Ты чего меня не подождала? – запыхавшаяся мама поравнялась со мной и тоже замедлила шаг. Так, не спеша мы шли, и я вдыхала полной грудью свежий апрельский воздух, пахнущем весной и молодой зеленью. И разлукой. Так пахла весна, в которой мы расстались с Пашей. И потом все последующие. Тоской, ревностью и обидой.

          – Сходи сегодня к бабушке. Она картошку с луком привезла с работы. Надо забрать, а то дома закончилась.

          Я вспомнила, что бабушка работала в бригаде "картофельных старушек". Так в шутку на комбинате называли набранных для работы на подшефном овощехранилище молодых, и не очень, пенсионерок. Постоянно отрывать от производства рабочих было неудобно и невыгодно, поэтому создали постоянную бригаду из пенсионеров и навечно откомандировали их перебирать картошку и морковку. И бабушкам подработка к пенсии и подшефное хозяйство не в обиде, а наша семья всегда была обеспечена отборными овощами.

         Я обрадовалась, я ведь так и не повидала её. И я ужасно скучала по ней в прошлой жизни. Или в настоящей? Я снова запуталась в мыслях. От дум об этом снова начала болеть голова. 

         Двухэтажные домики на два подъезда были самыми старыми в нашем посёлке. Их построили в одно время с комбинатом и заселяли первыми рабочими. Эта, самая старая часть нашего городка, почему-то называлась Молодёжка. Хотя жили здесь сплошь пенсионеры. Бабушкин дом считался "образцового содержания". Об этом гордо возвещала поржавевшая железная табличка, прикреплённая над дверью. Жильцы вполне оправдывали это высокое звание и содержали свой подъезд в идеальной чистоте. Его то полы я и драила, когда первый раз увидела Пашку. 

            Я не на шутку разволновалась перед бабушкиной квартирой. Сделала глубокий вдох и, взявшись за ручку, толкнула дверь. 

            Мы жили в стране непуганых ворон. Не запирались в квартирах изнутри, только если на ночь. Прятали ключи под половик перед дверью, когда уходили. У нас не было кодовых замков на подъездах и металлических решёток на окнах первого этажа. Мы не боялись друг друга.

             Дверь беззвучно открылась и я, с трепетом в груди, шагнула в пахнущую "Красной Москвой" и сдобными пирогами квартиру. Здесь прошла самая счастливая часть моей жизни – безоблачное детство.

            – Ба? – негромко позвала я.

            – Юля? – бабушка выглянула из открытой двери кухни вытирая руки вафельным полотенцем и радостно улыбнулась, – Пришла? Чай будешь? Я пирог испекла сладкий и ватрушки с творогом.

           Я расплылась в счастливой улыбке. Бабушка! Моя любимая, родная, моя самая добрая на свете! Кажется, прихожую я пересекла за доли секунды и обняла стоящую у раковины бабушку со спины. Ткнулась носом ей в затылок и судорожно задышала, пытаясь удержать слёзы радости.

           – Ба, как я соскучилась! Родненькая моя, как я давно тебя не видела!

           – Юлька, ты чего? Отпусти, у меня руки в муке! – смеясь, бабушка шутливо хлопнула меня полотенцем по плечу. – Ты чего шебутная такая сегодня? Пусти же! Сейчас вся в муке извозякаешься. 

     Впервые за день я была совершенно счастлива.  

        От бабушки я вышла с двумя, нагруженными доверху картошкой, луком, пирогами и ватрушками, сумками. На улице уже стемнело и тусклый, жёлтый свет фонарей, неровными пятнами освещал дорожку, по которой я тысячу раз бегала ещё ребёнком. 

         Тонкие ручки сумок из цветной болоньевой ткани, больно врезались в ладони, и я с благодарностью вспоминала современные шоперы с их длинными ручками, которые можно было повесить на плечо.

          Вспомнила, как вот так-же таскала нагруженные продуктами, эти же самые сумки, от мамы и бабушки, а рядом плёлся и хныкал маленький Серёжка, просясь на ручки.

           " Гуманитарная помощь", как, смеясь, называла бабушка эти неподъёмные баулы. Сложные были времена, тяжёлые. И для нас с сыном девяностые стали бы наверняка голодными, если не постоянная помощь родных. Паша исчез из нашей жизни, не прощаясь и навсегда. Первые два года мне ещё приходили небольшие денежные переводы от его матери. Потом не стало и их. Я с трудом справлялась сама. Толковой работы не было, и даже на тех, что были, месяцами задерживали зарплату. Все выживали как могли.

           Я так увлеклась воспоминаниями, что не сразу увидела быстро идущего ко мне навстречу Пашку. Только когда до него остался десяток шагов, заметила высокий силуэт и от неожиданности остановилась.

          – Привет! – за пару секунд Паша преодолел разделявшее нас расстояние и подхватил из моих рук сумки.

          – Тяжёлые. – машинально сказала я и потянула их на себя обратно.

          – Поэтому дай мне. – снисходительно, как глупому ребёнку, объяснил мне с улыбкой Паша. 

          Точно так же всегда говорил мне сын, когда я пыталась отобрать у него тяжести. И голос, и интонации у них были совершенно одинаковые, настолько похожие, что я невольно заглянула Пашке в лицо, убедиться, что это именно он, а не наш сын. Пашка, в ответ на мой взгляд, только вопросительно приподнял бровь.

           – Я приехал к вам, а тётя Мила сказала, что ты ушла к бабушке. Я сюда побежал. Я соскучился. – потянулся он ко мне, пытаясь поцеловать на ходу. Я неловко отстранилась и усмехнулась.

           – Упадёшь сейчас. Смотри под ноги.

           – Скучала по мне? 

           – Угу. – негромко буркнула в ответ.  

           Вот ведь нахал самонадеянный! Мне и без него в эти дни было о чём думать и переживать.

           – Родители приедут на свадьбу. Спрашивали, что нам подарить.

           Я только плечами пожала. Знала, что не приедут. Они были против того, чтобы Пашка женился на мне. Вот уж, наверное, обрадовались когда мы всё же развелись, и он вернулся к ним. 

           Шли молча, и я время от времени тайком смотрела на Пашку. Он бодро шагал и о чем-то думал, кривя красивые губы в довольной ухмылке. Время от времени поглядывал на меня с нежностью и любопытством. 

           И это всё было так странно. Он и я. Снова молодые и красивые. Беспечные. Ну Пашка, по крайней мере, точно. Идём рядом, как раньше. Задеваем, иногда, друг друга рукавами. Двухметровый, широкоплечий Пашка и я, едва достающая ему до подбородка. 

            В его руках я всегда чувствовала себя маленькой и тоненькой тростинкой. Несмотря на разницу в габаритах, мы совпадали с ним как две половинки кулончика-сердечка. Каждой выемкой, каждым выступом. Стоило прижаться друг к другу, и мы становились одним целым, бьющимся в унисон, сердцем. 

            Мысль, что весь день копошилась в моей голове, но не желала оформляться во что-то внятное, вдруг стала обретать чёткие очертания и, в конце концов, вспыхнула в моём сознании ярким огоньком – вот она я, молодая и вот всё ещё влюблённый в меня Пашка, и значит, Серёжка тоже может родиться! 

            Эта мысль сначала тревожно задрожала где-то в глубине, загудела внутри меня, закипела, пузырясь, и, наконец, вырвалась наружу обжигающим гейзером. 

            Сын ещё не родился, но МОЖЕТ!

        Это место уже давно перестало вызывать во мне неприятные и грустные воспоминания. Первые годы после расставания я не могла спокойно проезжать мимо этой остановки, перед глазами сразу вставала картинка – Пашка, целующий девку. 

         Это была чистая случайность. Мы никак не могли столкнуться. Я должна была быть дома с сыном, а Пашка на тренировке. Но какие-то высшие силы, судьба, или кто там ещё, привели нас в одно время в одно место. Именно с этой секунды наш счастливый мирок, полный любви и доверия треснул и неудержимо рассыпался на осколки.

        – Остановка – бассейн "Спартак" – гундосо прозвучало объявление в динамике. Я оторвалась от любования покупками, лежащими в пакете, подняла взгляд и увидела Пашку, стоящего на остановке в стайке парней. Они что-то бурно обсуждали и смеялись, толкая друг друга плечами. 

        Я уже радостно подняла руку, чтобы постучать ладонью по трамвайному окну, привлекая его внимание, но не успела. В компанию парней вихрем ворвалась девица и с разбегу запрыгнула на Пашу. Ребята отступили на шаг, смеясь и что-то говоря, а Пашка подхватил девицу по задницу, чуть подбросил повыше, удобнее устраивая на себе. Я её знала – Лариска Петренко, или Лорка, как её звали в нашей общей компании. Она обхватила моего мужа ногами, скрестив их у Пашки за спиной, и, держась за его плечи, поцеловала. Буквально взасос. 

        Друзья так не целуются. Да и не запрыгивают на чужих мужчин.

        Трамвай, лязгнув железными дверями, тронулся, удаляясь от остановки и стоящих на ней людей, а я, выворачивая шею, всё смотрела и смотрела на то, как мой муж целуется с другой. Раздавленная и оглушённая случайно увиденной сценой. 

         Понадобилось несколько лет, чтобы картинка стёрлась из моей памяти. Чтобы я смогла спокойно проезжать мимо этой остановки и даже не замечать её, занятая своими мыслями. А первые годы я просто старалась смотреть на противоположную сторону дороги, лишь бы не видеть кованый забор и здание бассейна за ним. 

         Сейчас, выйдя из трамвая, я оглянулась и поймала себя на мысли, что ищу глазами ту самую картинку – парней, возвращающихся с тренировки и бегущую к Паше Лариску. Трамвай, как и тогда, лязгнул закрывающимися дверцами у меня за спиной и застучал колёсами по рельсам. Я тряхнула головой, сгоняя морок и решительно зашагала к бассейну. Ночью у меня родился план, и я была намерена его исполнить. 

        После того, как вчера Пашка ушёл от нас, с нагруженной моей мамой сумкой с пирогами и картошкой, я полночи ворочалась в постели, путаясь ногами в тяжёлом одеяле, и не могла уснуть. Я была возбуждена. Во всех смыслах. 

         Мы целовались. Пока мама готовила на кухне ужин и заодно собирала бедному, одинокому студенту сумку с продуктами, мы тискались в моей комнате. 

         Паша, как он всегда умел, с совершенно серьёзным лицом поговорил с мамой о предстоящей свадьбе, а потом утащил меня в комнату, закрыл дверь и накинулся с поцелуями. Отпихнуть его, не наделав лишнего шума, было невозможно, и я сдалась, решив "а почему бы и нет?". 

          Я совершенно не чувствовала отторжения, которое возникает, когда ко мне, даже случайно, прикасается чужой человек. А Паша прижимал меня жарко, нетерпеливо, и я чувствовала себя дома. Так тепло и безопасно, что хотелось сдаться. И тепло это разливалось по венам, наполняло каждую клеточку, расслабляло, размывало стену моего отчуждения.

          Я с любопытством прислушивалась к себе, своим эмоциям, ощущениям. И присматривалась к парню, с упоением целующему и обнимающему меня. 

           Это были вроде и мы и не мы одновременно. Может быть, потому, что я была уже совсем другим человеком. Не восемнадцатилетняя восторженная и влюблённая девочка, а женщина, прожившая целую жизнь. И Пашку я уже почти забыла, давно простила и отпустила. И сейчас он снова был словно незнакомец, кто-то другой. Не тот, кого я помнила. Мой Пашка должен быть взрослым, постаревшим мужчиной, а здесь сейчас рядом был парень.

           – Юла, приезжай завтра ко мне! Я очень соскучился. Мы так давно не виделись. – соблазняя меня, мурлыкал Пашка. Я вяло улыбалась, но не отказывалась. Во мне росла решимость попробовать изменить наше будущее.

           – Юля, Юлька моя. – Пашка не скрывал счастливой улыбки, и я уже не удивлялась происходящему. Я узнавала и не узнавала Пашку. Снова влюбляться в бывшего мужа намерения у меня не было, скорее какой-то исследовательский интерес к реакциям своего тела. 

           А после того, как, поужинав с нами, Пашка уехал домой, я забралась с головой под одеяло и включила мозги. Обдумала каждый пункт своего плана. 

          Целоваться с ним было приятно, возбуждающе. Думаю, секс я тоже переживу. Уверена, что даже удовольствие получу, секс у нас всегда был горячим. Выйду замуж, рожу Серёжку. И всё переиграю! Больше не буду молоденькой, влюблённой дурочкой, а буду настоящей меркантильной стервой. Уеду с Пашкой и сыном в Москву и там буду строить свою жизнь. Что будет, если Пашка мне снова изменит, я пока думать не хотела. Время покажет. Я уже далеко не так наивна и проста, как раньше, я ещё задам этому гаду жару!

           С такими мыслями я сегодня стояла перед центральным входом в бассейн. Нарядная и полная решимости всё изменить.

       В здание крытого бассейна я вошла беспрепятственно. Не помню, был ли здесь вахтер раньше, но сейчас меня никто не остановил. В гулком пустом коридоре, только раз, встретилась идущая мне навстречу стайка мальчишек – подростков. Им совершенно не было до меня дела. Они оживлённо обсуждали минуты и секунды какого-то Гамиулина, чьи результаты были намного выше их. 

       Я прошла мимо дверей раздевалок и душевых и поднявшись по лестнице тихо и незаметно пробралась на самый верхний ряд сидений для зрителей. Спряталась в тени подпирающей потолок колонны и стала наблюдать за тренировкой Пашкиной команды. 

       Не сразу нашла Пашку среди плавающих или торчащих на одном месте, как поплавки, парней. В этих смешных ватерпольных шапочках с пластмассовыми протекторами на ушах они были похожи друг на друга как семейка опят. 

       Несмотря на принятое решение снова сблизиться с бывшим мужем, я хотела, зачем-то, ещё тайком понаблюдать за ним со стороны. Можно сказать, что мне приходиться заново знакомиться с ним. Я уже подзабыла, каким он был до того, как изменил мне. 

       Тренировка была самой обычной. Парни по очереди бросали мяч в ворота, гоняя вратаря, потом нарезали круги туда-обратно по бассейну, наматывая метры, затем, разделившись пополам на две команды, сыграли три коротких периода. И только после длинного свистка тренера и его слов об окончании тренировки, стали выбираться из воды. 

        Я залюбовалась ими. Все как на подбор высоченные, широкоплечие, отлично сложенные. Паша не поплыл к лесенке, чтобы выйти из воды, а положил ладони на бортик и ловко подтянулся на руках. Стекающая вода облизывала играющие под кожей мышцы, скатывалась ручейками, ползла прозрачными каплями по великолепному телу. Хотелось стать такой же вот каплей, чтобы скользить по этой коже, вырисовывая контуры каждой мышцы. 

        Когда Пашка стянул с головы шапочку и тряхнул волосами, я поняла, что сама себе прошлой, завидую. Он выделялся даже на фоне своих товарищей по команде – самый высокий, самый стройный, самый спортивный, с абсолютно пропорциональной фигурой.

         Пока парни, собравшись в кучку около тренера, слушали его, из дверей, ведущих в женские раздевалки, в бассейн стали выходить девчонки. Следующая тренировка была у них. Парни оживились, заулыбались, здороваясь, притормозили чтобы поболтать, только Пашка махнул, приветствуя, рукой и сразу ушел в раздевалку. Я спустилась по лесенке и пошла на выход. 

          В просторном холле остановилась у большого, в полный рост, зеркала и посмотрела на себя. Синий плащ, модный, между прочим, по тем временам, туфли на каблучке, коса, которую я сегодня заплела на французский манер, сумочка через плечо. Обычная девчонка, но мне очень нравилась то, что я вижу в зеркале. Может быть, потому что снова была молода? 

          – Юла! Привет, малышка! – неожиданно подошедший со спины Пашка, обнял меня и положил подбородок мне на макушку. – Давно ждёшь? Я думал, ты сразу ко мне домой приедешь.

         Мы смотрели друг на друга в зеркале. Хорошая получилась бы фотография, красивая. Паша с растрёпанными влажными волосами и счастливой улыбкой, стоящий за моей спиной и обхвативший меня сильными руками. И я, немного смущённая тем, что он застал меня за рассматриванием себя в зеркале. 

         – Я решила тебя здесь встретить. Дома одной скучно. 

        Сегодня была суббота, и вчера мы договорились, что я приеду после обеда, когда Пашка вернётся с тренировки. Но мысли, мысли не давали мне покоя, я металась по квартире, не в силах совладать с нетерпением. 

         А ещё, и я это понимала, я хотела и одновременно боялась, увидеть здесь Лорку. Мне нужно было посмотреть на неё и понять, что же в ней было такого, чего не хватило мужу во мне. 

        – Тогда домой? – обворожительно и намекающие улыбнулся мне Пашка. Я кивнула в ответ и зарделась от его намёка. Я покраснела? Вот чудеса! Я не краснела лет тридцать. С тех пор как резко повзрослела.

         На задней площадке трамвая было тесно и многолюдно. Пашка протолкнул меня к окну, встал за спиной, положив руки на поручень по бокам и отделив меня от толпы. Я не удержалась и развернулась к нему лицом. Мы так и ехали, прижавшись друг к другу и время от времени встречаясь взглядами. Будь мне по-настоящему восемнадцать, я встала бы на цыпочки и поцеловала Пашку. Мы всегда так делали – целовались на задней площадке трамвая.  

         Я усмехнулась внезапно пришедшей мысли, что в пятьдесят один людям не хватает юношеского безрассудства. С другой стороны, если бы все в восемнадцать лет имели опыт и знания взрослых, зрелых людей, то не рискнули бы сделать и половины того, что без раздумий совершали в молодости. Не пошли бы учиться на лётчиков-испытателей, не уехали из родительского дома в другие города, не выходили бы рано замуж, не становились артистами, рискуя навсегда остаться играть на провинциальной сцене. Да много чего не рискнули бы сделать. И много чего интересного лишились. Наверное, их жизнь была бы правильной, но пресной и скучной.

        – Мы выходим. – потянул меня за собой Паша и, распихивая толпу широкими плечами, двинулся к дверям, а я, держась за его тёплую и твёрдую ладонь семенила следом сквозь расступающуюся перед ним массу людей.