Измена. Я сведу тебя с ума

В конце концов, ему же хуже - я всего лишь утратила

неверного любовника, а он-то

потерял женщину, которая его любила».

Марта Кетро

Вместо чемоданов с вещами и гордой поступи к новой жизни я получила халат цвета скуки, соседку, которая разговаривает с розетками, и регулярные уколы «для стабилизации эмоционального фона». А всё потому, что мой муж подал заявление, что я «психически неуравновешенная» и нуждаюсь в срочной госпитализации. Что после двадцати пяти лет совместной жизни у меня случился нервный срыв, потому что я – творческая личность.

- Вам нужно отдохнуть, перестать нервничать и думать о хорошем, - говорит мне врач.

А я думаю только об одном: как грамотно откусить Демиду голову и ещё получить за это компенсацию морального вреда, материальных потерь и двадцати пяти украденных лет.

И знаете, у меня уже есть план. Очень подробный. С графиками, сметой расходов и пунктом «купить новые сапоги для финальной сцены мести».

Только обо всём по порядку.

Знакомьтесь. Это наша главная героиня Екатерина Соколова - 47 лет. Обеспеченная дочь депутата, погибшего восемь лет назад в авиакатастрофе. Скульптор, продающий свои работы по стране и заграницу. Любящая жена, хорошая мать, только своих детей так и не удалось подержать на руках.

Рядом - Веста Урайтис. Двойник, как две капли воды похожий на Екатерину.

Я спасла его жизнь ценой

рождения собственных детей.

Он отплатил мне

тридцатью серебряниками.

Екатерина Соколова

Пятью днями ранее

- Мам, папа опять опаздывает.

- Тебе нельзя нервничать, Зоя. Бабушка запрещает, - говорю ласково, обращаясь к будущему внуку и трогаю её налившийся живот. Главное в жизни женщины – стать матерью. У меня не было такой возможности. Роковая случайность, после которой я не могу иметь детей. Но именно она тогда спасла мужа.

Это не значит, что нельзя называть меня матерью. Неважно, кто дал жизнь, важно, кто воспитал – я шла по жизни с таким правилом, и горжусь своими детьми.

Зоя учится на юридическом, но в таком положении вряд ли будет строить карьеру. Замужество и первенец. Серёжа связал жизнь с видеосъёмкой и монтажём. Пока не обзавёлся семьёй. И сегодня на гендер-пати будет запечатлевать радостные лица родных и близких.

– Папа где-то здесь, я видела. Иди к гостям, готовьтесь. Сейчас начнём.

Отправляю дочь обратно в зал, где собралось около пятидесяти знакомых, а сама высматриваю Демида.

- Привет, - кивает мне золовка. – Всё очень красиво.

- Спасибо, - улыбаюсь.

Я действительно старалась. Как обычно, всегда только лучшее, интересное и привлекательное.

- Ты не видела Демида?

- Да, минут пять назад туда пошёл, - показывает мне направление, и я тороплюсь, потому что скоро будем узнавать пол ребёнка. И я не хочу пропустить этот момент.

Выбираюсь за пределы коттеджа, который сняли на сутки. Один из официантов тоже видел мужа, и я тороплюсь к небольшому дому, не понимая, что он там вообще мог там забыть. Дверь не заперта, передо мной картина Решетникова «Не ждали».

- Катя, что ты тут делаешь? – Демид пытается закрыть ширинку, которая явно протестует, а его протеже поднимается с коленей, поправляя помаду.

- Хорошая косметика, - замечаю, что помада даже не стёрлась. – Качественная. Мой муж такую любит, - говорю, хлопая дверью, и убираюсь прочь, играя на перегонки с ритмом собственного сердца.

Иду быстро, почти бегом, лишь бы не разрыдаться раньше времени. Сердце гулко бьёт в висках, во рту стоит металлический привкус зла. Не время. Только не сейчас. Пятьдесят человек ждут, когда я выйду к ним, когда шарахнется та самая огромная хлопушка, и в воздух взлетят либо розовые, либо голубые конфетти.

Останавливаюсь у зеркала в коридоре, прикладывая ладони к раскрасневшимся щекам. Задерживаю дыхание и смотрю на свое отражение. Идеальная хозяйка, улыбка натянутая, но ровная, как у манекена. Никто не должен догадываться, что всего пару минут назад я застала мужа в ситуации, которая перечеркивает двадцать пять лет нашей жизни.

- Мам, - зовёт Серёжа, как всегда снимая, и я поворачиваюсь, кокетливо смотря в камеру. Посылаю воздушный поцелуй, а у самой на душе кошки скребут.

- Идём, - прижимаю руку к телу, чтобы он не заметил дрожи.

Я не позволю испортить праздник, который Зоя ждала с нетерпением.

Зал гудит, в центре дочь высматривает меня и отца. Пожимаю плечами, делая вид, что не нашла его. Даю знак ведущему продолжать, и он тут же начинает отрабатывать приличный гонорар.

Взрыв хлопушки заглушает всё: смех, аплодисменты, восторженные крики. В воздухе кружатся розовые конфетти.

- Поздравляю с внучкой, - раздаётся над ухом до боли знакомый голос.

Соколов стоит рядом, как ни в чём ни бывало, хлопая со всеми в ладоши.

- Где же наши будущие бабушки и дедушки? – голосит в микрофон ведущий.

- Зовут, - Демид хватает меня за руку, утаскивая в сторону, а я даже вырваться не могу, потому что не желаю устраивать сцен.

- Посмотрите, какие молодые и красивые, - комментирует ведущий. – Не много ни мало, а четверть века вместе! – набивает нам цену, а я смотрю на красные губы напротив. Юленька стоит в толпе и смотрит на меня, не мигая. И хватило же наглости притащиться сюда после того, что произошло?!

Надо улыбаться и делать вид, что всё замечательно. Губы растягиваются сами собой, словно натянутая резинка, готовая лопнуть. Гости хлопают, Серёжа моментально ловит ракурс, как мы с Демидом стоим рядом - образцовое семейство. Кто-то в шутку кричит «Горько!», остальные подхватывают, и Соколов смотрит на меня, ожидая реакции.

Властный и опасный. Демид Соколов не любит, когда что-то идёт не так, как ему хочется. 52 года, уверенный в себе, идущий по головам. Был благодарен жене за то, что она сделала, но это уже давно, в прошлом, он отплатил сполна за её добро. Нельзя же себя хоронить вечно.

Владеет сетью антикварных магазинов и крупной компанией грузоперевозок. Развод для него - звук пустого кошелька. А значит, его никак нельзя допустить.

Закашливаюсь, делая вид, что у меня болит горло, сбегаю от Соколова и тут же подхожу к дочери, поздравляя её с девочкой. Я никогда не гналась за полом, для меня главное – здоровый чтобы.

- Мам, ты расстроена внучкой? – Зоя вглядывается в моё лицо, словно боится, что сделала что-то не так.

- Что ты, солнышко, - тут же спешу её успокоить. – Я очень довольна, - подмигиваю ей. – Голова просто кружится ото всего. Как на карусели прокатилась.

Отчасти это правда. Последние недели у меня нет-нет и начинает кружиться голова. Сдавала анализы – низкий ферритин. Терапевт прописала железо с фолиевой кислотой, помогло, когда препарат накопился в организме. Но жалобы мои дочь знала.

- Давай отведу к столу, - пытается проявить заботу.

- Нормально, подышу и пройдёт, - обещаю. А сама раздумываю, как сбежать побыстрее отсюда.

- Точно всё хорошо?

- Конечно. Поздравляю, Максим, - обращаюсь к зятю.

Зоя отпускает меня, и я тороплюсь на воздух, продираясь через гостей по розовым кругляшам. У нас будет внучка, это же отлично!

Отхожу подальше, но Демид догоняет.

- Не устраивай сцен, пожалуйста, - говорит негромко.

- Не собиралась. Лишь шла к любовнику в сарай, так что ты невовремя.

- Ха-ха-ха, - Соколов делает вид, что ему смешно. – Лепить своих страшилищ у тебя выходит лучше, чем остроумить.

А когда-то он уверял, что ему нравятся мои работы, негодный лжец.

- Чего тебе надо? – смотрю на рожу, которая вмиг опротивела. Бывает же так: живёшь с человеком, заботишься, закрываешь глаза на вредные привычки, и тут р-р-раз – он вмиг становится омерзительным, и ничего не исправить.

- Лицо попроще сделай, - требует от меня муж. – Не на похоронах. Сопли вытерла, грудь вперёд и иди веселись. Устроила тут чёрт пойми что.

- А у тебя всё так просто?

- Чего вам, бабам, надо? – сдвигает брови и смотрит на меня зло. – Деньги есть. Семья есть. Муж в этой самой семье. Обвешаетесь, как ёлка новогодняя, чтоб другие завидовали, флакон духов на голову и фотографии с едой в интернет.

- Ты меня с кем-то путаешь, ДОРОГОЙ. И ты забыл про маленькое уточнение: как выгуливал своего «друга» в чужом огороде. Так что, где посеял, там и пожми.

- Пожму, Катенька, пожму месяцев этак через шесть.

Говорит, но тут же прикусывает язык, потому что явно сболтнул лишнего. Откашливается, уводя глаза вбок, а у меня внутри всё немеет. Сжимаю зубы, чтобы не показать своей боли. У него будет ребёнок?

Нет, я не завидую, а злюсь, чувствуя себя преданной в кубе. Мало того, что он не смог сдержать похоти на празднике Зои, говорит со мной так, будто прав во всём, так ещё и оплодотворил другую женщину.

- Какая же ты гнида, Соколов, - успеваю сказать без дрожи в голосе и сбегаю подальше, потому что невыносимая обида душит так, что слёзы моментально наполняют глаза. Официантка поворачивает голову в мою сторону, но я прикрываюсь от неё рукой, проходя мимо. И она, имея чувство такта, не спешит следом за подробностями.

Впереди река и спуск из белых степеней, которые явно недавно кто-то выкрасил. Спускаюсь до самой воды, чувствуя прохладу на мокром лице. Нет ни зеркала, ни платка, чтобы привести себя в порядок. А в голове маленькими молотками стучат мысли о бабьей глупости.

Двадцать пять лет вместе. Двадцать три года без права на материнство. Но в тот день, который перечеркнул меня, как мать, я спасла мужа, не думая о последствиях.

А вот и Юленька Бермудова, познакомившись с которой на Соколов пропал, как в том самом знаменитом треугольнике.

Пришла на стажировку в компанию к Демиду, где он сразу её и приметил. Умеет не только варить кофе и делать ксерокопии. Но и отменно расслабляет на любом корпоративе, в театре или скучном домашнем сборище, как гендер-пати.

Дорогие мои читатели.

Рада видеть вас в новой истории. Кто со мной давно - знает: скучно точно не будет. Пострадаем, отомтим, соскребём чувства с пола и заставим всех пожалеть, что перешли нам дорогу.

Не обделите книгу вниманием. Ставьте сердечки, добавляйте в библиотеку. Это очень порадует автора

Это было весной двадцать три года назад. День, который навсегда выжег во мне право называться матерью.

Мы тогда возвращались поздно вечером домой. Соколов только вышел с работы уставший, злой, но довольный собой: получил премию. Я ждала его у проходной, держала в руках пакет с ужином. Всё казалось обыденным, пока не раздался хлопок. Один, второй.

Я даже не сразу поняла, что это стреляют. Чужой парень, глаза бешеные, руки дрожат. Потом я узнала - грабитель, только что сорвавший магазин, бежал, а Соколов оказался на его пути.

Он стоял прямо напротив дула, а я рядом. И в тот миг сработал инстинкт: я бросилась на него, толкнула в сторону, закрыла собой. В живот ударило так, что дыхание перехватило. Секунда - и я уже лежала на асфальте, чувствуя, как горячая кровь пропитывает одежду.

Сирена скорой, свет фонарей, крики. Потом белый потолок и хриплый голос врача:

- Живот спасли, но матку пришлось удалить. Извините.

Слово «извините» звенело в ушах, как приговор. Я тогда ещё не осознавала, что это значит навсегда. Я держала Соколова за руку, и он был серее тучи. Клялся, что никогда не оставит меня, что мы всё переживём.

Мы действительно пережили, как мне казалось. Год ревела по ночам, проходила курсы психотерапии. Я смирилась с пустотой внутри, нашла силы заботиться о нём, о доме, о его мечтах. Мы усыновили Серёжку, когда ему было пять. А потом Зоеньку в годик. И я растворилась в них, отдавая всю себя своим детям.

И теперь, спустя годы, мне преподносят новость о ребёнке на стороне. Словно моё жертвенное «никогда» ничего не стоило.

Смотрю на реку и слышу только грохот той давней пули, которая перечеркнула мою жизнь женщиной и матерью.

Я спасла его, а он предал. Вот такая арифметика, где я осталась в минусе. Но тогда мне казалось иначе. Тогда я держалась за него, как за воздух, как за единственное, ради чего стоит жить. Глупая влюблённость, которая до добра точно никого не доведёт.

Я утешала себя, что он жив. Что вместе мы справимся.
А теперь выходит - «вместе» нужно было только мне. Он взял мою жертву как должное, а теперь обесценил, словно это всего лишь билет на электричку, который давно пора выбросить.

Смотрю на воду и впервые позволяю себе подумать: а зачем мне он?
Не зачем была я ему, а именно он мне. Его язвительные шуточки, его привычка пить до одури, его скользкие взгляды в сторону молодых женщин. Всё это я оправдывала усталостью, возрастом, кризисами. Но что оправдывает измену? Что оправдывает ребёнка на стороне?

Ничего.

И вот сейчас стою у воды, трогаю пальцами холодный камень и понимаю: больше ничего связывать нас не должно. Ни общее прошлое, ни его вина передо мной, ни моя привычка к его рукам, голосу, запаху. Всё перечёркнуто его предательством и одной-единственной фразой, обронённой невзначай.

Голова плывёт, всё кажется нереальным. И если бы не тихое бульканье воды рядом и звуки далёкого праздника, где моя дочь смеётся, обнимая мужа, я бы решила, что схожу с ума. Нельзя врастать корнями в человека, слишком больно будет рубить.

Но я не имею права сломаться. Ни сейчас, ни потом. Получается, у Соколова всё, а у меня ничего? Чёрта с два.

Протираю слёзы, шмыгая носом. Достаю телефон, вижу, как он дрожит в моих руках. Открываю заметки и пишу всего три слова. Чтобы потом не забыть этот момент. Чтобы не дать себе откатиться назад, в привычную трясину.

Ставлю таймер через три часа. Думаю, он сработает в нужное время.

Шаги за спиной. Продолжаю стоять, будто не слышу. Не хочу, чтобы Демид думал, будто я его ждала.

- Мам? - голос Зои.

Натягиваю улыбку, тут же оборачиваясь. Дочь стоит на ступенях, в руках шлейф платья, которое слегка треплет ветер. В глазах тревога.

- Красиво здесь, да? – решаю спросить.

- Давай мы отвезём тебя домой, - начинает спускаться, но я спешу к ней. Не стоит лишний раз ходить по ступеням, да ещё и в длинном платье. Не дай бог оступится.

- Я поднимаюсь, всё нормально, - берусь за поручень, делая первый шаг. – В помещении так душно, а тут просто чудесно, - вру отчасти.

Я люблю природу. Пойти в горы, посидеть у костра с комарами, искупаться в прохладной реке, проснуться от птичьего гомона где-нибудь рядом с лесом. Именно так и можно дышать полной грудью.

Как только оказываемся на одной плоскости, она обнимает меня крепко и молчит какое-то время. А я хочу реветь, но не имею никакого права портить такое событие. У неё своя радость, свой новый мир, и я не позволю тени Соколова разрушить его.

Я расскажу ей обо всём позже. Когда сама соберусь с мыслями. А сейчас надо просто дожить этот вечер.

Соколов нарочно садится рядом за стол, и мне приходится делать вид, что у нас всё хорошо. Его помощница о чём-то общается с Зоей. Я и не знала, что у неё с дочерью какие-то отношения.

- Перестань так пялиться на Юлю, неприлично, - шепчет на ухо сосед. Не поворачиваюсь к нему, продолжаю ковыряться вилкой в сладкой мякоти.

- Тебе ли рассказывать о приличии? – отвечаю на это.

Ведущий привлекает внимание гостей звоном бокала, ударяя по нему ножом. Объявляет, что необходимо переместить на улицу, потому что сейчас будет салют в честь малышки.

Раньше так не отмечали, конечно. От многих держали в тайне, берегли своё счастье. А теперь молодёжь стремится поделиться этим со многими. Не мне их судить, у каждого своя жизнь.

Поднимаемся, перемещаясь вслед за остальными. Ещё немного, ещё чуть-чуть, и можно будет выдохнуть. Уехать и реветь, оплакивая свои надежды, загубленные годы жизни и глупую жертвенность. Потому что начинать почти в полсотни лет всё заново – невероятно страшит.

Что у меня есть?

Любимая работа. Фирма отца, которая, согласно договору, отходит мне. Загородный дом, подаренный родителями, и машина, конечно же. Её я купила сама.

Дети уже взрослые, с их чувствами можно не считаться. Должны понять, что я не смогу находиться рядом с тем, кто не намерен меня уважать. Кто позволяет себе развлечения подобного рода прямо на празднике дочери. Кто предал меня не просто, как женщину, а как мать!

- Только не вздумай садится в такси, поняла? Мы должны уехать вместе, - вновь зудит над моим ухом Демид, когда стоим на лужайке, задрав голову к небу.

Чего он так переживает, кто и что подумает? Не всё ли равно ему?

Пока громыхает салют, мысленно собираю вещи, но потом передумываю. А почему это я должна уходить? Дом общий, а виновата не я. Пусть Соколов выметается к Бермудовой и пропадёт там, как в море корабли.

Наконец, гости расходятся по машинам, официанты собирают тарелки и гасят свечи.

- Может, останешься? – интересуется дочь. – Ночь ведь оплачена.

- Нет, домой. По-стариковски. А вы тут сами, - смеюсь, и она обнимает меня.

- Спасибо, праздник был чудесный, - говорит на прощание.

- Весь в тебя, - не удерживаюсь от комплимента.

Сумерки ложатся мягким покрывалом на деревья, воздух напитан свежестью, а мне душно, когда вижу Соколова у машины, который ждёт меня, будто и не было всего сказанного пару часов назад.

- Садись, - бурчит, открывая водительскую дверь.

Не знаю, куда делась Юля. Возможно, я расстроила их планы, и вместо того, чтобы развлекаться с молодой любовницей, Демиду предстоит поездка домой со старой женой.

 Дорога домой молчаливая. Совсем не похожа на те, что бывали обычно. Мы обсуждали гостей, мыли им кости, как одна сатана, говорили о моих выставках или его партнёрах. Только теперь всё в прошлом. Мы не просто чужие люди. Мы те, кто друг друга презирает.

Фары выхватывают из темноты куски асфальта и редкие силуэты придорожных деревьев. Чувствую, как сердце колотится, как каждая минута подталкивает к словам, которые уже не спрячешь.

- Хороший праздник, - говорит он наконец, нарушая тишину. - Дочь у нас молодец.

- Дочь, — повторяю я. - А ты, Демид? Ты тоже молодец?

- Давай просто забудем, что ты что-то видела, и всё.

- И всё? – не верю своим ушам.

- Ты взрослая женщина, а не понимаешь прописных истин? – пытается он научить меня азам.

- Ты о том, что мужчина полигамен?

- Конечно.

- Очень удобно, не находишь? Может, стоит провести исследования, что женщина убивает неверного мужа в состоянии аффекта, и это нормально? Возьмём за истину, и посмотрим на окно Овертона в действии.

- Ну не начинай, Кать.

- Я не начинаю, Демид, я заканчиваю.

- Что заканчиваешь? - его голос становится грубым, будто он заранее готовится обороняться.

Выдыхаю, чтобы слова вышли спокойно, без истерики.

- Нашу жизнь вместе. Не нужно больше притворяться.

Он ударяет ладонью по рулю.

- Сдурела, что ли? На старости лет семью рушить?

- Спасибо за старость, конечно, - цокаю языком. – Но что значит семью? - резко поворачиваюсь к нему. - Ты её разрушил, когда пошёл к другой. Когда сделал ей ребёнка.

Он напрягается, сжимая зубы. Молчит, как будто ждёт, что я отступлю, что стерплю, как всегда. Но я только смотрю прямо, не отводя глаз.

- Катя, — цедит он. – Прекрати!

- И не подумаю.

Тишина в машине становится глухой, как в гробу. Снаружи мелькают огни редких встречных фар. Демид резко сворачивает на обочину и глушит мотор. Наклоняется ко мне, в голосе звенит злость.

- Думаешь, без меня ты кто-то? Да кому ты нужна?

Слова режут без ножа. Он желает сделать ещё больнее, чем есть сейчас. Показать, что он мужчина нарасхват, и я обязана держаться за него.

- Лучше одной, чем с кем попало, Соколов.

- Осторожно с желаниями, Катя. Они могут исполниться не так, как ты хочешь, - и его реплика звучит угрозой.

Уже десять минут просто стоим, потому что Демид пошёл подышать воздухом. Вглядываюсь в темноту, пытаясь различить его силуэт, приоткрываю окно, прислушиваясь. Различаю его голос, говорящий с кем-то. Из слов лишь «ты меня выручишь» и «посмотрим».

И кому ему приспичило сейчас звонить? Неужели, не мог подождать до дома? Наверное, оправдывается перед любовницей. Хотя, такие строят влюблённых дурочек, а сами просто играют роли. И куда лучше, когда он где-то, а не с ней, потому что придётся отрабатывать.

От этой мысли становится тошно, и я оглядываюсь в поисках влажных салфеток, чтобы протереть лицо. Открываю бардачок и замираю, смотря на кружевные красные трусы. Хотелось бы надеяться, что хотя бы чистые.

Соколов возвращается, и я захлопываю маленькую дверцу. Приказываю себе молчать, но не могу. Вспоминаю про глупую примету заброса красного белья на люстру. Кто-то верит, что это принесёт богатство в дом. По мне дурь несусветная.

- Приманиваешь деньги? – интересуюсь, когда он дёргает рычаг коробки передач.

- Чего?

- Да я так, - усмехаюсь, смотря в темноту за окном. Вот тебе, что называется, и смех, и грех.

- Надеюсь, ты не догадалась рассказать Зойке про меня и Юлю.

- Если я была слепа, это не значит, что у меня не всё в порядке с головой. Хватило ума не портить ребёнку праздник, тем более она в положении.

И снова вспоминаю слова Соколова о том, что он скоро станет отцом. Горечь заполняет внутренности, и хочется реветь, чувствуя себя невероятно обманутой.

- Вот и славно.

- Что в положении?

- Что ума хватило.

- Но это не значит, что мы будем делать вид, что ничего не случилось, Демид.

- Ага, - отвечает так, будто ему всё равно. И меня это пугает. – Ясненько, - нарочно играет на моих нервах.

- Тебе весело?

- Предлагаешь устраивать поминки? Была бы умнее, молчала бы в тряпочку, а не кидалась громкими словами. Не девочка, чтобы хвостом вилять и бежать без оглядки. Взрослая баба, а в сказки веришь.

- Спутала принца с конём.

- Себя с королевой.

Оставшуюся часть пути преодолеваем молча. Как только добираемся до места, интересуюсь, когда он планирует съехать.

- Я у себя дома, - руки в карманах. Соколов смотрит на меня тяжёлым взглядом, от которого по коже разбегаются мурашки. – И в последний раз прошу: прекрати истерику.

- Я очень даже спокойна.

Делаю шаг, но голова совершает оборот, от которого меня качает. Снова головокружение, чтоб его.

- Ты не в себе, Катя. Не устраивай сцен. Ничего не изменится: ты – жена, я – муж.

- Предатель.

Он кривится от слова, словно съел что-то кислое.

- Ты не на трибуне, уймись. Живи, как раньше, никто тебя в средствах не обидит.

- Я сама себя не обижу. Мой отец позаботился об этом.

Соколов сжимает зубы, но молчит. Тут ему просто нечем крыть. Подходит к панорамному окну, смотря на улицу.

- Ну что ты заладила, как жёванная пластинка. Я – мужчина, Катя. Думаешь твой папаша не гулял на стороне? Я сам не раз видел его с очередной охотницей за чужим кошельком.

- Это проблемы моей матери, Соколов. Позволь мне чувствовать то, что я чувствую. А не делать так, как остальные.

- Я всегда говорил, что твоя мать умнее тебя.

- Мне казалось, ты говорил, что я умнее матери.

- Тебе казалось.

- У меня болит голова, не хочу тратить своё здоровье на того, кто его совершенно не стоит. Предлагаю сделать всё тихо и мирно.

- Тихо и мирно, говоришь? – растягивает он улыбку. – Мне нравится твоё предложение.

- Тогда завтра я подаю на развод.

- Точно ничего не изменить?

- Нет.

- Что ж, - вздыхает, пожимая плечами. – Значит дальше каждый сам по себе.

Только знала бы я, что Демид говорит совсем о других вещах.

Мне казалось, муж пытается всё исправить. Выяснилось, у него игра по другим законам. И я совершенно не была к ней готова.

- В последний раз предлагаю сесть за стол переговоров, Катя. Я не желаю тебе зла! Пусть всё остаётся, как раньше.

- Может, ещё позовёшь меня в качестве крёстной к своему ребёнку, и будем дружить семьями?

- Дура ты, - сплёвывает себе под ноги от злобы.

И я согласна с ним. Дура, только по другому поводу, что настолько верила в его непогрешимость.

Эта ночь была последней, перед тем как начался кошмар.

Просыпаюсь от едкого запаха дезинфекции. Горло сухое, во рту металлический привкус, будто я кусала ржавое железо. Кажется, всё ещё сплю: свет слишком яркий, потолок слишком белый, а звуки вокруг размытые. Но тонкий писк лампы под потолком и ритмичное шлёпанье чьих-то тапок за дверью дают понять: это не сон.

Поворачиваю голову и замечаю решётки на окне. Тяжёлые, грубые, со следами старой краски. Запах чего-то горького смешивается с запахом хлора: удушливый коктейль, от которого мутит.

Комната небольшая: две узкие койки, между ними железная тумбочка, прикрученная к полу большими болтами. В углу - раковина с капающим краном. Стены раньше, наверное, были голубыми, но теперь выцвели и стали цвета серого мела.

На соседней кровати лежит женщина. Худое лицо, сероватая кожа, волосы спутаны и собраны в нелепый хвост резинкой, которая явно потеряла половину своей упругости. Её глаза, огромные и слишком живые для полусонного тела, уставились прямо на меня.

- Проснулась, - говорит она тихо, словно мы заговорщицы, а за дверью могут услышать лишнее. - Думала, ещё одну ночь проспишь.

Пытаюсь подняться, но тело ватное. Руки тяжёлые, плечо болит, будто его сильно где-то ушибла. Что происходит?

Всё слишком странное, чтобы быть реальностью, но слишком правдивое, чтобы казаться сном. Звуки и запахи очень натуральные. Так не бывает.

- Где я? – выдавливаю хриплым голосом.

Соседка криво усмехается.

- В санатории для слишком умных. Не нравится? Придётся привыкнуть.

Моргаю, не сразу понимая её слова. Пытаюсь вспомнить: машина, укол, люди, руки, которые тащили меня куда-то. И голос Демида.

- Позаботьтесь о ней как следует.

И он намекал явно не на заботу в её прямом значении. Внутри всё холодеет, и страх шагает липкими пятками по моей коже. Снова скашиваю глаза вбок, туда, где металлические прутья.

- Психушка? – уточняю, смотря на женщину со смесью боли и паники.

- Я предпочитаю всё же санаторий, - сразу отзывается та.

Она приподнимается на локте, глаза её блестят странным, почти болезненным блеском.

- Или «Клиника отдыха», - предлагает варианты. - Кто привёз?

- Не знаю, - отвечаю честно, смотря на свои руки. На запястьях красные следы от крепких пальцев. – Люди какие-то.

- Люди? – смеётся, хотя я ничего такого не сказала. – Родственники, наверное. Кому перешла дорогу?

Голова начинает болеть, потому сжимаю её руками, усаживаясь на кровати. Первое, что вспоминаю: Соколова и его любовницу. Потом Зою, и что у меня будет внучка. А дальше дом, где я легла спать. И вспышками, словно в бреду, мою ночную поездку сюда.

Соколов решил избавиться от меня. Теперь я больна на бумагах, а значит, не могу подать на развод и лишить его части имущества. Неужели, шкурный интерес важнее собственной совести?

Хотя, о чём это я. У него нет совести…

Если бы только мой отец был жив. Он бы никогда не допустил того, что происходит теперь.

- Я – Вера. Но ты можешь звать как хочешь. Тут имена не так важны, - говорит соседка и вдруг тянется, чтобы накрыть мою ладонь своей. Холодная, липкая кожа и слишком пристальный взгляд.

Я дёргаю рукой, но сил почти нет.

- Сперва все такие, - начинает рассказ соседка.

- Какие?

- Испуганные. Затравленные. Неверующие, что кто-то может с ними так поступить.

С последним у меня как раз сомнений нет. Потому что в голове вспыхивает задумчивый взгляд Соколова в ту ночь, а потом двери машины закрылись, и моя жизнь разделилась на «до» и «после».

- Как отсюда выбраться? – перехожу к правильным вопросам.

- Отсюда нельзя выбраться, - растягивает жуткую улыбку моя соседка. – Мы здесь, чтобы сидеть тихо, пока другие решают, что с тобой делать, – её голос становится хриплым, почти шёпотом. – Но тебе повезло. Ты ещё свежая.

– Что? – я моргаю, не понимая.

Она наклоняется ближе, и запах дешёвого мыла вперемешку с потом становится навязчивым.

- Здесь можно выжить только, если не веришь никому. Ни врачам. Ни санитаркам. Ни мужьям, которые обещали «позаботиться». Особенно им, – Вера смеётся так, будто знает обо мне больше, чем я успела сказать.

Отстраняюсь, сердце гулко колотится. В голове каша.

Она обрывает смех и смотрит прямо в глаза.

- Все мы однажды проснулись с этим вопросом. Но, – её голос становится мягче, почти ласковым, – не переживай. Я помогу. Я всегда помогаю тем, кого сюда приводят впервые. Они улетают на серебряных крыльях. А они, – она кивает в сторону двери, – боятся меня.

Снаружи раздаётся звук - будто кто-то роняет связку ключей. Вера мгновенно замолкает, ложится на спину и притворяется спящей.

Я остаюсь сидеть, сжимая кулаки. И впервые чувствую: в этой палате опасность не только за дверью. Я здесь по ошибке, а вот та, что рядом, кажется, по делу.

Дверь палаты открывается с металлическим скрежетом, и внутрь входит мужчина лет пятидесяти в белом халате. На его лице дежурная улыбка, слишком ровная, чтобы быть искренней. За ним следуют две санитарки: широкие, как шкафы.

– Доброе утро, Екатерина, – произносит он так, будто мы знакомы много лет. – Как самочувствие?

– Вы ошиблись, – выдавливаю я, поднимаясь на локтях. – Я не пациентка. Меня привезли сюда силой. Я требую…

- Требуете? – перебивает врач мягко, но в его голосе есть сталь. – Это симптом. Раздражительность, навязчивые идеи, отрицание диагноза, агрессия. Всё в пределах нормы.

– Какого диагноза?! – почти кричу, тут же хватаясь за голову, потому что молотки боли стучат мгновенно по вискам.

- Головная боль, - добавляет, будто только этого в списке и не хватало. – Всё слишком очевидно.

Он смотрит на санитарок. Те даже не двигаются, но я чувствую, что они готовы схватить меня в любую секунду. Работа бывает разной, что ни говори.

- Ваш муж очень переживает за вас, – врач снова улыбается, делая вид, что хочет успокоить, хотя сам ломает комедию. Теперь я уверена, что мы оба знаем истинное положение дел.  – Он сообщил о тревожных проявлениях: агрессия, подозрительность, бесконечные разговоры о предательстве. У вас навязчивая идея, что супруг вам не верен, и вы пытались его убить.

Смотрю на него ошарашенно. Я? Что он несёт…

Это же надо было так всё вывернуть.

А ведь, если задуматься, как отличить явь ото сна? Ели нам постоянно будут говорить, что нам что-то кажется, это однажды станет реальностью.

- Понимаете, мы должны вам помочь, - он находит мою ладонь, укладывая поверх неё свою. – И мы обязательно поможем, Екатерина.

Кошусь за его спину на дверь. Даже если толкну сейчас врача, не сумею пройти двух пышногрудых центнеров. Даже если мне повезёт, и выскользну от них, в коридоре обязательно есть какой-то персонал. А потом и охранник на выходе. Надо быть покладистой до поры до времени, другого пути нет.

– Значит, он меня не предал? – играю на публику, смотря на молодого продажного врача, которого не интересует медицина, а только деньги, - выходит, это просто нервы?

– Вот видите, – констатирует он почти радостно, записывая что-то в блокнот. – Бредовая фиксация. Очень типично.

- Мне уже лучше.

- Это лишь кажется.

Соседка Вера наблюдает за всем с кровати, она давно знает сценарий. Прикрылась одеялом до глаз и не мигает.  Когда врач поворачивается к ней, она демонстративно закрывает глаза, как будто спит.

– Екатерина, – врач снова обращается ко мне. – Вам нужен отдых. Немного уколов, и всё будет гораздо лучше.

- Можно мне на воздух? – интересуюсь спокойно, и он дёргает головой, молчаливо приказывая открыть окно.

- Так будет лучше, - проявляет мнимую заботу, поднимаясь с места. Толкает руки в карманы, и мне кажется, что передо мной актёр, которого выгнали с позором из театрального.

– Позаботьтесь о ней, – слышу знакомую фразу. Ту самую, что произнёс мой муж, прежде чем я потеряла сознание.

Секунда - игла входит в вену. Тело наполняется тяжёлым, горячим туманом. Последнее, что вижу перед тем, как провалиться в темноту, – это Вера, которая шепчет почти неслышно.

– Я же говорила. Здесь верить нельзя никому.

Просыпаюсь от того, что вена ноет. Кто-то только что поставил укол, и мир снова уплывает, растворяется, распадается на пятна света. Падаю обратно в сон, и он реалистичен, а может и нет. Слишком спутанно.

Передо мной Зоя. Она сидит рядом, держит мою ладонь, но я её не чувствую - только тяжесть, будто на руке лежит камень. Лицо её размыто, глаза блестят слезами. Живот шариком.

- Всё наладится, слышишь? – шепчет. – Я всё сделаю. Ты выберешься отсюда.

- Аля, - говорю сквозь бред.

- Нет, я Зоя, - шмыгает носом моя дочь. Но я зову не её.

Она наклоняется, целует, и только это горячее касание кажется настоящим. Пытаюсь ответить, но слова удаются плохо. Горло сухое, как будто проглотила песок. И тошнит, неимоверно тошнит.

Закрываю глаза, голова как на каруселях, того и гляди слетит и будет лежать в кустах. Падаю в пропасть и кошмары. За мной гонится маньяк с ножом, спотыкаюсь, и надо мной нависает Соколов.

- Как отдыхается, Катя? – лицо внимательное, а потом распрямляется. – И она весь день такая? – задаёт кому-то вопрос.

- Если хотите, можем убрать…

- Нет-нет, я лишь уточнил. Вам виднее. Так она куда спокойнее.

И тут же топот ног, и падаю в бессознание.

Когда прихожу в себя снова, раскалывается голова. Медсестра что-то тянет в районе моего пояса. Рядом тарелка супа, и она сажает меня, как куклу, поправляя подушку.

- Рот, - командует, а я не сразу вспоминаю, где он. Она надавливает на подбородок, чтобы его открыть. Её лицо некрасивое и недовольное, кажется, здесь другие и не работают.

Сколько прошло? Часы? Дни? Веки тяжёлые, в голове гул.

- Ешь давай, у меня и другие дела есть, - пытается сорвать на мне злобу, засовывая до самых гланд ложку.

Еда отзывается на языке приятным вкусом. Может, потому что давно не ела. Не могу ответить точно сколько, потому что ничего не знаю. Ложка за ложкой отправляется в меня, жую неторопливо, а потом снова укол. А когда медсестра уходит, кошу взгляд на внутренний сгиб локтя. Начинаю считать красные точки, но сбиваюсь со счёта. Раз-два-три, и снова темнота.

А потом внезапно свет. Голоса. Женские и мужские. Кто-то зовёт меня по имени. Где-то шуршит бумага.

– Катя! Катя, ты меня слышишь?

Ласковые руки ложатся на голову, поворачивая к себе. Слегка хлопают по щекам. Веки дрожат, пытаясь открыться. Передо мной знакомое родное лицо.

Саша.

Сашенька.

Губи слиплись, расходятся с болью, кажется, лопнули. Шиплю что-то, а она утирает мои слёзы, что катятся неизвестно как и почему.

- Сейчас, сейчас, - обещает, поднимаясь с места.

Вижу людей в форме. Один как минимум осматривает комнату.

- Я с ней, с ней, - принимается тараторить соседка по палате, когда понимает, что сейчас произойдёт. – И меня заберите.

Аля бросает в её сторону внимательный взгляд.

- Вам придётся ждать своих родственников, ничем помочь не могу, - парирует.

- Я не больна, честное слово, - не отстаёт Вера.

- Я не психиатр, - отвечает Аля. – Егор! - зовёт кого-то, и тут же появляется рослый мужчина, уверенно подходя к кровати. Аля откидывает одеяло, и вижу, как задралась ночная рубаха, оголяя памперс для взрослых.

Чувство стыда поднимается из недр, но медленно, нерасторопно, подавленное лекарствами. И добирается до сознания уже, когда меня заворачивают в кокон одеяла.

- Казённое, - пытается качать права какая-то медсестра, но тут же замолкает, когда её под локоть выводит представитель закона. Меня подхватывает на руки тот, кого Саша назвала Егором, и несёт отсюда. Прочь из мерзкого места, где меня пытались заколоть всякой дрянью.

Каждый шаг бьёт толчком, слышу, как дышит мой спаситель и пытаюсь удерживать сознание ясным, насколько это вообще возможно. До ноздрей добирается приятный мужской аромат, и скоро спёртый больничный воздух сменяется уличным, и я с жадностью вдыхаю свежесть и запах дождя.

Холодный ветер бьёт по лицу. Я цепляюсь за это ощущение - оно слишком яркое, чтобы быть сном.

Но лекарство тянет обратно. Всё тает, голоса уходят. Последнее, что различаю - стук дверцы автомобиля и Сашин голос.

- Если бы я только узнала об этом раньше. Прости, Кать.

Кто знает: свободна ли я на самом деле, или просто сплю в палате, с уколом в вене, и Вера снова улыбается своей страшной улыбкой справа от меня.

Открываю глаза рывком. Ничего не понимаю. Тяжёлый потолок чужой комнаты давит на меня, свет от окна режет, хотя занавески сомкнуты.
Запах не больничный, рядом нет сумасшедшей Веры. Дерево, пыль, кофе добираются до носа, определяясь картинками в сознании. Делаю вдох снова и убеждаюсь: это не кошмар и не палата.

С трудом поднимаю голову, осматриваюсь. Кровать широкая, застелена кое-как, подушки сбились в кучу. На стуле валяются джинсы и тёмная рубашка, рядом - кроссовки, брошенные на пол. В углу стоит гитара, покрытая тонким слоем пыли, рядом стопка медицинских журналов. Никаких цветов, рамок с фотографиями и безделушек, только голые стены и пара книг на подоконнике. Ноутбук на столе и записная книжка.

Голова тяжёлая, а так бы я догадалась, что это логово холостяка.

Из кухни доносится гул голосов. Напрягаю слух, но вдруг распахивается дверь, и на пороге появляется Саша.

- Проснулась, - улыбается, подходя ближе и садится на край кровати, беря меня за руку. - Кать, прости, я поздно узнала. У самой в жизни такой ужас творится. А потом набирала тебе - недоступна. Только на следующий день начала тревогу бить. Между мужем и дочерью решила выбрать второе, и знаешь, не прогадала. Оказывается, Соколов поспособствовал тому, чтобы тебя там закрыли. Но на каждое действие есть своё противодействие.

Позади неё появляется мужчина, тот самый, который нёс меня на руках.

- Где я? – не говорю, больше шиплю.

- Дома у Мишки, - кивает в его сторону. – Это мой коллега, надёжный. К себе не могу забрать, причин несколько. Только не подумай, что не хочу. Тебе тут будет спокойнее, Демид не догадается искать здесь, по крайней мере в ближайшее время. А потом посмотрим.

У неё вибрирует телефон, и Сашка поднимается с места, выбираясь из комнаты, предварительно обещая, что сейчас вернётся.

- Будь как дома, - обращается ко мне хозяин, проходя в спальню. – Давай сразу на ты. Одежды женской нет, - подходит к шкафу. – Могу дать свою.

Вытаскивает несколько футболок и шорты.

- Трусы не дам, - предупреждает сразу, смотря на меня серьёзно, а потом усмехается. – Прости, глупость сморозил, - бубнит себе под нос, оставляя одежду на кровати.

- Пить, - прошу, и он тут же кивает, исчезая в дверном проёме, а у меня голова, как на каруселях, еле удаётся подтянуться чуть вверх, чтобы сесть полусидя. Движение настолько простое, а вызывает одышку, и сердце убегает вскачь галопом, сбивая дыхание.

Михаил появляется со стаканом и графином чистой воды. Наполняет ёмкость и не даёт в руки, понимая, что у меня неимоверная слабость. Помогает напиться, когда в комнату возвращается Сашка.

- Мне срочно уехать надо, - вздыхает. – Но я вернусь, как смогу. Ты не раскисай. У Мишки сегодня выходной, а меня в школу вызывают. Стася подралась с мальчиком.

- Стася? – не верю своим ушам. – Твоя Стася?

- Мы с тобой не виделись полторы недели, а столько событий, что на год хватит, - сгребает волосы в пучок, принимаясь перехватывать резинкой. – По- хорошему забрать тебя в больницу и там анализы взять, но не хочу светить. Соколов может…

И снова звонок.

- Да чтоб тебя, - ругается, нажимая на приём. – Слушаю.

Устало закрываю глаза, благодаря бога, что у меня есть такая подруга, которая и коня на скаку остановит, и ребёнка на операционном столе спасёт. А если Михаил её коллега – значит тоже детский хирург.

- Как это пропала? – переспрашивает Саша. И через полминуты. - Постой, - просит кого-то, и через приоткрытые веки вижу, как что-то включает на экране. – Говори.

Потом тишина, и снова.

- А чего ты испугался? Ну запись и запись? Или теперь не такой смелый стал? Ты не угрожай мне, Демид, пуганная.

После ненавистного имени распахиваю глаза совсем и смотрю испуганно в сторону Саши. Она напряжена и готова к удару, чтобы защитить меня.

- Не понимаю, чего ты хочешь. Я не знаю, где твоя жена. Я сама её не видела несколько недель.

Снова пауза.

- Обознались. Мало ли блондинок в городе, - явно издевается над ним, а я понимаю, что ему позвонили и рассказали о моём побеге, описав ту, кто меня забрал. – А у меня встречный вопрос, как твоя жена, не имея никаких признаков психического расстройства, оказалась в психушке?

К моему удивлению, Соколов не бросает трубку, а что-то продолжает рассказывать.

- Ясно, - спокойно отзывается Саша. – Если найду – передам, что ты места себе не находишь, а теперь мне пора разгребать завалы своей жизни.

Она сбрасывает, и её озлобленный из-за собеседника взгляд сразу теплеет, натыкаясь на меня.

- У тебя проблемы, - начинаю.

- Да, Кать. Муж моей подруги - последняя сволочь. Это ли не проблема. А я думала, что Абрамов, - начинает, но тут же прикусывает язык. – Бог с ним, - машет рукой, подходя ко мне. – Не обещаю, что сегодня смогу. Завтра точно. Связь через Егорова. – Целует меня в щёку, просит Михаила присмотреть и помочь мне во всём, а потом уходит.