Измена. Забудь про гордость

T

- Только не надо делать из меня дуру, - стою в прихожей. - Я не смогу притворяться, что ничего не видела.
- Насть, и не надо. Да, я переспал с другой, только без любви, можно ли это называть изменой? - муж, как всегда, серьезен.
- Я не смогу с тобою жить после этого. Кость, мы почти двадцать лет вместе, а ты так и не смог понять, что я никогда не прощу...
- Ты сейчас разваливаешься наш брак, а я делаю все, чтобы мы жили долго и счастливо. Поэтому выкинь всю чушь из головы, лучше накрой на стол, я устал и ужасно хочу есть.
Репетитор по английскому не только готовила мою дочь к экзаменам, но и развлекала на досуге моего мужа. Его “жизненный экзамен” провален, о пересдаче не может быть и речи.
Он не увидит моих слез и не узнает о переживаниях. Построю жизнь с нуля, но к мужу не вернусь.

****

Подъезжаю домой, машина мужа уже припаркована у забора. Обычно он приезжает поздно вечером, а сегодня, может , решил провести время со мной и детьми.

Смотр ан сына, он посапывает в детском кресле. Жалко будить, только уснул, сейчас не выспится, потом будет весь вечер капризничать.

Забираю пакеты с лекарствами и овощами, аккуратно беру Ярика на руки, с пульта открываю дверь.

Дома тепло. И слишком тихо. Может, Косте на работе стало плохо, поэтому и приехал домой, а теперь спит?

Стараюсь не топать, иду буквально на цыпочках. Прохожу мимо гостиной, поворачиваюсь и застываю.

Марина Андреевна, репетитор Алены по английскому языку, сидит на диване боком ко мне. На ней нет свитера, только тонкий кружевной топ. Костя стоит перед ней на коленях, его руки - под бельем, ласкают ее грудь.

Он целует ее в шею, опускается к ложбинке между ключиц. Медленно. Хочу закрыть глаза руками, чтобы все это не видеть, но с ребенком в обнимку этого не сделать.

Она запрокидывает голову. Глаза закрыты. Пальцы впиваются в его плечи.

На журнальном столике - бокал вина. И начатая бутылка красного сухого, Костя пьет только этот бренд.

Я не шевелюсь.

- Кость, ну как-то слишком это рискованно. Я не хочу, чтобы это повлияло на Алену, - говорит Марина Андреевна не открывая глаз. - У нее экзамены. Я могу продолжать заниматься.

Костя отрывается. Проводит ладонью по ее животу, снимает с ее плеча бретельку.

- Конечно, - отвечает он. - Ты нужна ей,а теперь еще и мне.

Тогда я шагаю вперёд, Ярослав начинает кряхтеть - просыпается.

Два испуганных лица смотрят на меня.

Марина вскакивает. Бюстгальтер сползает, но она не сразу его поправляет. Сначала - паника в глазах. Белые костяшки пальцев, сжимающих край дивана. От резкого движения с дивана падает сумка, оттуда вываливается учебник английского, тетрадь Алены, узнаю ее по фотографии любимой группы. И пачка презервативов.

- О боже… - вырывается у нее.

Марина Андреевна хватает блузку, натягивает его дрожащими руками. Застегивает на все пуговицы, будто это щит.

- Настя, я… - начинает она. Голос срывается. - Анастасия Антоновна, я не знала, что вы… Я думала, вы вернетесь позже…

Костя встает. Поправляет рубашку, медленно, размеренно, не единой эмоции на лице.

- Это недоразумение, - говорит Марина, глядя не на меня, а на пол. - Я… я не хотела… Это не должно было…

- Уходите, - говорю я.

- Я понимаю, - торопится она. - Я ухожу. Но… я надеюсь, вы не будете… лишать Алену занятий. Она почти готова к экзамену. Я не хочу, чтобы из-за этого…

- Вы - репетитор, - перебиваю я. - А сейчас вы в моем доме, с моим мужем. С той стороны двери, где вам не место. Уходите.- Поворачиваюсь к Косте, он подходит, хочет забрать из моих рук, проснувшегося Ярика. - И ты иди следом!

Она кивает. Хватает сумку. Роняет тетрадь. Поднимает.

- Простите, - шепчет.

И выходит. Не оглядываясь.

Костя остается стоять.

- Настен, только давай без этого всего.

- Только не надо делать из меня дуру, - отпускаю сына к нему на руки. - Я не смогу притворяться, что ничего не видела.

- Ну, а что ты видела? Это не измена, - говорит он. - Просто снятие стресса.

Я смотрю на его рубашку. На пуговицу, которая не застегнута. На след от помады - бледно-розовый на воротнике.

- Если бы это была любовь - другое дело, - продолжает он. - А так… физкультура.

Я сажусь на стул у окна.

- Я видела, как ты ее целовал, как ты на нее смотрел, - говорю. - Уверена, что ты делал это не впервые.

- Ты драматизируешь, - целует в щеку сына.

- У тебя помада на рубашке.

Он смотрит на воротник, трет след пальцем.

- Я не смогу больше жить с тобой, - говорю. - Мне противно от тебя. От твоих прикосновений. От твоего голоса.

- Не выдумывай, - отвечает он. - Ты устала. Мы все устали.

- Я не выдумываю. Я вижу.

- Накрывай на стол, - говорит он. - Я голодный. И уставший. Думаю, Ярослав тоже бы с удовольствием поел, правда?

Костя берет Ярика на руки, прижимает к себе, целует в макушку - туда, где волосы торчат в разные стороны, как у цыпленка. Сын визжит от восторга, бьет по воздуху кулачками, требует кашу.

Костя сажает его за стол, достает любимую тарелку с машинами, ложку с ручкой-ракетой.

- Мать, ты пока свои странные думы думаешь, мы тут уже от голода умираем, - Они начинают стучать сначала по краю, потом по столу, громко, как в барабан: кашу-кашу-кашу, и смеются, будто это самый важный ритуал на свете.

Муж откидывает голову, смеется громко, с облегчением, как будто только сейчас, в этом шуме, в этом детском смехе, он снова стал собой - отцом, хозяином дома, человеком, за которого не нужно стыдиться.

Я стою в проеме. Смотрю на семейную идиллию и не понимаю, как он мог буквально пять минут назад сам разбирать по кирпичикам семейное счастье.
Не двигаюсь.
Костя не смотрит на меня. Ни разу. Он знает, при Ярике я не закричу, не скажу того, что видела, не разорву эту “идиллию” на куски. Он пользуется этим, как пользуются тенью, чтобы остаться незамеченным.

В прихожей хлопает дверь.
Алена входит, сбрасывает куртку, оставляет ботинки в беспорядке - как всегда, с порога бросает рюкзак в угол. Она проходит в гостиную, садится на диван, вытаскивает тетрадь по английскому. Листает. Останавливается на странице с пометками синим и красным - аккуратными, с пояснениями, с мини-диалогами в полях.

- Мам, - говорит она, машет мне тетрадью, которую я видела несколько минут назад. - Я видела Марину Андреевну. Она неслась откуда-то с нашей стороны, какая-то странная, вся в красных пятнах, как будто плакала. Пронеслась мимо, даже не кивнула, потом позвала, тетрадь в руки сунула. Ты потом ей позвони, ладно? Может, что-то случилось.

Я молчу. Стою у окна, смотрю на двор, где старушка кормит голубей, а мальчишка гоняет мяч об стену.

- У тебя будет новый репетитор, - говорю, громко выдыхая.

Она резко поднимает голову.

- Что?

- Новый.

- Ты серьезно? - голос ее дрожит от злости. - Я только привыкла к ней. Только начала понимать, как она объясняет. У нас был график, домашка, она даже подбирала сериалы на английском, чтобы я смотрела. Я наконец-то перестала бояться говорить. Родители, вы на мне экономить решили, тогда пятерки по экзамену не ждите!

- Больше она не придёт.

- Почему? Что случилось? - Алена встает, смотрит то на меня, то на отца.

- Просто не придет, папа потом объяснить.

Костя делает вид, что не замечает нас, смеется с Яриком, поднимает ложку, как микрофон, поет: “Каша — это сила!”

- Пап, - зовет Алена. - Это правда?

Костя оборачивается, слегка раздраженный, будто его отвлекли от важного дела.

- У мамы просто плохое настроение, - говорит он. - Потом все наладится. А за английский не переживай. Я найду кого-нибудь. Лучшего.

- Но я не хочу лучшего, -тихо говорит Алена.- Я хочу её.

Она смотрит на меня. Глаза влажные, но не плачет.

- Видишь, мать, и Алена ее хочет, - подмигивает. Кто бы знал, как сейчас двусмысленно слышится эта фраза.

- Она была нормальной. Не как другие. Она не кричала, не ставила двойки за настроение. Она… она как будто понимала, что мне тяжело. Что я не дура, просто медленно врубаюсь.

Я молчу.

- Что ты ей сделала? - спрашивает она. - Мам, ты ее обидела, да?

- Ничего.

- Тогда почему?

- Потому что я так решила. Она слишком много себе позволяет, границы дозволенного должны быть.

Все внутри кричит, что Марина Андреевна - змея, любовница отца, но держу себя в руках, дочка -то ни при чем.

- Это из-за меня? Я что-то не так сказала?

- Нет.

- Тогда за что? - голос ломается. - Почему вы все время меняете правила? Почему нельзя просто оставить что-то как есть?

Костя встает, подходит, кладет руку на её плечо.

- Ален, - говорит мягко. - Это не ты. Это взрослые дела.

- А я уже не ребенок, - отвечает она. - Я через полгода уезжаю, и я не хочу быть по английскому самой тупой в группе. Если она вам не нравится, давайте я к ней ездить буду. Мам, пап!

Он не отвечает.

Она смотрит на меня.

- Я не хочу нового репетитора, - шипит дочь. - Я хочу, чтобы осталось, как было.

Я не могу сказать.
Не могу выдавить: “Я застукала твоего отца с ней. На диване. С расстегнутой рубашкой”.

Не могу, потому что это сделает его предателем, а она ещё верит в него.
А я - уже нет.

Я поворачиваюсь и иду в ванную.
Закрываю дверь, включаю воду.

Стою перед зеркалом, на меня смотрит несчастная женщина. Дочке все равно придется все сказать, надо только подобрать слова.

Где-то за стеной — они снова стучат ложками.
Каша-каша-каша.

И все звучит, как будто ничего не случилось.

А на самом деле - все кончилось.

- Блин, родители, ну вы даете! - Аленка сердится, все еще ходит из угла в угол, злится. - Я даже не могу поверить, что могут быть какие-то причины, чтобы вот так расправиться с учительницей. Обо мне кто подумал?

Дочь идет к себе в комнату, иду следом. Надо как-то подобрать слова, не выпулить ей все в лоб, чтобы она потом вообще ни одному мужчине верить не смогла. Стараюсь предугадать реакцию, я бы с ума сошла, если бы узнала такое о своем отце. Хотя... Я думала, что и если узнаю об измене мужа, то мое сердце разорвется на клочки, но нет. Я жива, хоть и больно дышать.

Я иду в комнату Алены. Она села на кровать ногами, коленки под подбородком. Она вроде уже и вышла из бурного подросткового периода, но иногда себя так резко ведет.

Дверь за мной закрывается тихо, но звук получается резким, как щелчок замка в тишине. В комнате пахнет резкими духами, лаком для ногтей и кислыми мармеладками.

Шторы задернуты, но сквозь щель пробивается свет, тонкий и резкий, как лезвие, и ложится на край стола, где стоят банка из-под колы, флакон с высохшим лаком, тетрадь с пометками синим и красным. На стене - постер с английской цитатой: “She believed she could, so she did”, и рядом фотография Алены с подругами, где она улыбается.

Сажусь на край кровати, на то самое место, где сидела, когда читала ей сказки, и пальцы сами впиваются в серое покрывало.

Дочка встает, начинает ходить из угла в угол, на лице такое напряжение, что страшно с ней начать разговор. Она ставит телефон на зарядку, садится рядом, не глядя, будто боится увидеть правду в моих глазах.

- Мам, - говорит она. - Что ты ей сделала? Ты думаешь, она украла что-то? Или сказала что-то не то? Нахамила? Сплетни пустила, я все пойму, но вот так просто лишить меня нормального преподавателя. Мы же так долго искали ее, а теперь, - она разводит руками, - я вас не понимаю.

Я смотрю на ее руки длинные пальцы, с обкусанными кутикулами, с кольцом, которое она купила себе сама на день рождения. Она не ребёнок. Она уже знает, что мир несправедлив, но ещё верит, что в доме должно безопасно. Я должна ей сказать, хоть мне и стыдно, хочется спрятать весь стыд и несправедливость в темный чулан и забыть об этом.

- Ты уже взрослая, - говорю я. - И рассудительная. Ты должна кое-что понимать.

Она поднимает глаза. В них не злость, а ожидание. Ожидание, что я скажу.

- Только не говори, что она подняла ставку, а вы на меня денег зажали. Мам, мы же нормально живем, папа хорошо получает, зачем это все?

- Ален, нет. - делаю паузу. - Папа и Марина Андреевна… — говорю я, и слова выходят медленно, будто я не произношу их, а вытаскиваю изнутри, - это не просто репетитор и заказчик. Это больше.

Она моргает. Потом сжимает губы.

- Больше как?

- Они спят вместе, они любовники.

Она замирает. Глаза расширяются, но слез нет. Только шок, как удар током, который парализует, но не кричит.

- Ты шутишь? Это правда?

Ждет, что я засмеюсь и скажу, что это розыгрыш.

- Нет, не шучу. Я их сегодня застала. Ты до сих пор хочешь с ней заниматься?

- Где?

- В гостиной.

Она отодвигается, будто я вдруг стала заразной. Смотрит на меня, как будто пытается понять: а может, это я сошла с ума? Может, это я та, кто все испортил?

- Папа?.. - шепчет она.

Я киваю.

- Нет… - она качает головой. - Не может быть.

- Прости, -говорю одними губами.

Аленка резко встает, подходит к двери, распахивает ее.

- ПАП! - кричит она, и голос рвется, как ткань. - ЭТО ПРАВДА?!

Тишина.
Потом — стук ложек.
Каша-каша-каша.

- ТЫ СЛЫШАЛ?! - орет она. - ТЫ СПИШЬ С МОЕЙ УЧИТЕЛЬНИЦЕЙ?!

Шаги. Медленные.
Костя появляется в дверях. В той же рубашке. След от помады - размазан, но я его вижу. Он смотрит на нас, как на двух женщин, которые мешают ему доесть ужин. Ноль эмоций, никаких переживаний.

- Алена, - говорит он спокойно. - Не кричи.

- Значит, это правда?!

- Это не то, что ты думаешь. Все иначе!

- А как?! - ее голос дрожит. - Вы просто "снимаете напряжение"? Или она споткнулась и случайно на тебя упала?

Он молчит, не краснеет, не опускает глаза.
Стоит, как хозяин, как будто имеет право творить, что угодно.

Алена смотрит на меня.
Глаза -полные слез, но она не плачет.
Она сжимает кулаки.

- Почему ты не сказала сразу?

- Я хотела огородить тебя от этой грязи. Мне это и самой тяжело было видеть

- А теперь я вижу.

Она поворачивается к отцу.

- А ты? Ты вообще понимаешь, что ты - не просто идиот? Ты разрушил все. Ненавижу!

Алена стоит посреди своей комнаты, будто приросла к полу, но вся дрожит - от пальцев до плеч, как будто внутри что-то рвется и не может вырваться наружу. Лицо белое, губы сжаты, глаза блестят, но слез нет - только напряжение, как перед прорывом плотины.

- Я больше не буду учить английский, - говорит она, и голос на грани истерики, кажется, держится из последних сил. - Никогда. Я ненавижу этот язык. Ненавижу школу. Ненавижу ее. Я ей доверяла, рассказывала о своих планах, о своих симпатиях. Аа, я только сейчас поняла, зачем мы с ней писала огромное сочинение про папу. Марина Андреевна столько вопросов задала, я -то думала, что это для увеличения словарного запаса, она оказывается, чтобы ближе с тобой познакомиться, папочка.

Аленка подходит к стенке, срывает плакаты с английским справочником. Я смотрю на нее - на ее сжатые кулаки, на тетрадь, которую она сжимает в руке, на постер со словами «She believed, she could», будто это издевка.

- Ну, и кем же я теперь буду? Наверное, поваром или дворником. В математике я полный дуб, химию ненавижу, ну вот, руки у меня не из задницы вроде растут, картошку чистить умею.

- Я найду тебе другого репетитора, - говорю я, хоть и понимаю, что она меня не слышит. - Хорошего. Опытного.

- Ага, - она усмехается, слышится издевка. - Мам, а давай это будет паренек, лет двадцати пяти? Красивый, умный? И ты потом будешь говорить, что это "просто занятия"? А сама в это время "душу отвела", и папе отомстила? Пап, как тебе план?

Я замираю. Слова впиваются, как иглы, она не просто злится.
- Рот закрой, мерзавка, - Костя ледяным голосом. - Что-то ты одиннадцать лет не переживала за свою учебу, а тут проснулась. Пойдешь учиться туда, куда я скажу, и куда я деньги отнесу. Так что, твои истерики никому не нужны, прекращай.

Аленка выглядит так, как будто на нее упала стокилограммовая наковальня, и дочь понимает, что отец сейчас не шутит.
Подхожу к дочке, беру ее за плечи, притягиваю к себе, обнимаю крепко, так, что она не может вырваться. Сопротивляется, толкает меня ладонями, но я не отпускаю.
Через секунду она обмякает, утыкается лицом в мое плечо, и я чувствую, как дрожит ее дыхание, как она сдерживает всхлипы, как не хочет плакать, потому что плач - это поражение.

Глажу ее по спине, по жестким прядям, заплетенным наспех утром.
Понимаю: это не только его предательство.
Это - предательство на двоих.
Он разрушил доверие, а я - не уберегла ее от этой боли.
Мы обе в этом пепле.

В дверях Костя, он стоит, как хозяин, как будто пришел проверить порядок.
Рукава закатаны, рубашка небрежно заправлена, взгляд - холодный, оценивающий.

- Хватит, - говорит он. - Достаточно этих бабских истерик.

Я не отвожу глаз.

- Ты что, правда думаешь, что это "истерика"? - спрашиваю. - Это твоя дочь.

- Это эмоции, - отвечает он. - А эмоции не строят дома, на них ничего не держится. А англичанку менять не обязательно. Если она нормальный специалист, то другие аспекты ее жизни смело можно упустить .

Он делает шаг вперед, берет меня за локоть, чуть сильнее, чем нужно, и отводит в сторону, будто убирает помеху.

- Ты сама виновата, - шепчет он, почти в ухо, так, чтобы дочь не слышала, но я - да. - На этой неделе у нас не было секса. Ни разу. А хорошенькую учительницу, ты сама привела в дом. Как думаешь, если свежее мясо оставить на столе, то как отреагирует на него настоящий кот? Даже если он ест самый вкусный в мире корм? А? Так, я тебе скажу, он его стащит и сожрет, он по природе хищник.

- Я думала, что человек - существо разумное, живет не инстинктами, а мозгами. Умеет управлять своими желаниями и похотью, но, видимо, эволюция пришла не ко всем.

- Дура ты, Насть.

Внизу начинает реветь Ярик, которого оставили одного. Отпускаю Аленку, бегу к нему.

- Снова у вас сыночек на первом месте. Вы его зачем родили? Вам для одной меня любви не хватает, а вы еще одного ребенка в дом притащили, - Аленка кричит вслед. Мое сердце сжимается, надо понять, как жить дальше.

Константин

- Черт пойми, что происходит, почему в моем доме столько слез и истерик! У  нас  что, кто-то умер, а я об этом еще  не  знаю?

Я подхожу к Алене, не спеша, с ладонями, раскрытыми вдоль бедер - жест, который успокаивает, как в переговорах. Хочу  обнять ее, но она отходит, на лице  брезгливость.

- Ален... Дочь, - говорю. - Это не конец света. Понимаю, что  все это, может, звучит и паршиво, но поверь,  я столько  всякого дерьма в жизни видел, что вот то, что произошло, даже  проблемой  назвать нельзя. 

Она стоит у окна, сжав телефон в руке, как будто он может защитить ее.

- Ты спал с моей учительницей, - отвечает нехотя, как будто ей  лень открывать рот. - А теперь говоришь, что это не конец.

- А  что тебя больше смущает, что это была твоя учительница или что мне, может, нравится кто-то, кроме твоей  мамы? - приподнимаю бровь, хочу  все  перевести в шутку.

Молчим несколько секунд. 

- Прости, Ален. Я все время забываю, что ты у  меня уже совсем взрослая, но все  равно еще ребенок. Мой вопрос был не издевка, просто не очень удачная шутка.  Поверь, ничего страшного не  было. Мама  по своей  привычке преувеличила, по ее  рассказам, мы лежали на диване голышом. А все было не так. Никто не  лежал, и мы были одеты. Я не хотел, чтобы ты узнала так, - говорю, медленно подхожу к ней. Нужно наладить зрительный и телесный  контакт, чтобы  она не шугалась, а  там  и  до принятия не так далеко. 

- А как ты хотел? - смотрит на меня внимательно. - Чтобы я сама догадалась?

- Хватит. Не накручивай себя,  чувствую себя первоклассником, которого в угол все  норовят поставить. Ален, я перед тобой  ни в чем не виноват и не должен отчитываться. Все, разговор окончен. 

Она отворачивается.

Слышу, как Ярик снова хват на первом этаже. Настя совсем не умеет с ним  контактировать, постоянные  слезы, все  не так. Может, она так  мне мстит?  Срываюсь, бегу к нему. 

- Почему,  когда сын  со мной у  него всегда нормальное настроение, а  как  ты рядом, то слезы-сопли. 

Настя смотрит на меня, как на умалишенного.  

- Конечно, с папой-то все можно. Стол облизать, пожалуйста, шнурки - пожевать - почему бы и  нет. А  матерью руки мыть надо, умываться. Кость, уйди с  глаз,  я сейчас не готова с  тобой разговаривать. 

Подхожу к сыну.  Он катает деревянную лошадку по столу.
Беру его на руки. Он обнимает меня за шею, прижимается щекой к моему подбородку. Кручусь с ним - один раз, второй - и он визжит от восторга.
Подкидываю чуть выше, чем обычно, и ловлю. Сын хохочет, хватается за воздух.

Алена стоит в дверях.
Смотрит.

- Вот и все, - говорит. - С появлением Ярика ты только им и занимаешься. Я для тебя - просто старшая сестра любимого сына, которую можно проигнорировать.

Я опускаю сына, беру  поудобнее. 

Нельзя сказать, чтобы Аленка была не права.  Я все время мечтал о сыне, чтобы играть с ним в футбол, покупать машинки и железную дорогу. Когда  родилась Аленка, я был еще  молодой, мне  надо было денег заработать, мир посмотреть, постоянные  командировки,  не до прогулок  или  совместных игр было.  А сейчас другое восприятие, так  еще и сын...

- Не выдумывай, - говорю. - Я люблю вас одинаково.

- Не одинаково - говорит она. - Ты смотришь на него, как на продолжение себя. А на меня - так. 

- Ален,ну в чем-то  так   и есть. Выйдешь замуж, уйдешь к  другому мужчине, вот ты забудешь своего отца. - Расстегиваю рубашку, снимаю, смотрю на ворот.Блин,  Настя права, след от помады, бросаю трубку на стул. - Мужчина ближе к сыну. Это нормально. Не надо из этого делать трагедию.

Она сжимает губы, разворачивается и уходит.

Я иду в спальню. Настя стоит у окна, делает вид, что поливает цветы. Руки  в карманах халата. Плечи  напряженные. Подхожу вплотную, не касаюсь.
Но чувствую, она слышит мое дыхание.

- Ты понимаешь, сколько шухера ты навела? Ты могла бы это пережить тише, - говорю тихо. - Без всего этого.

Она не поворачивается, дышит тихо-тихо, грудная клетка почти не поднимается. 

- Посмотри, сколько от тебя проблем, - продолжаю. - Дочь истерит. Марина с ума сходит,  наверное. Ей теперь искать новый заказ, репутация под ударом. Семья на грани. Думай, что делаешь в следующий раз. 

- Что значит, в следующий раз?

- То, и значит. 

Она медленно поворачивается.
Глаза не злые, пустые.

- Ты серьезно?

- Я не исключаю, - отвечаю спокойно. - Все зависит от твоих действий.

- Собирай вещи, - говорю.- И беги к своей Марине. Пока она нового папашу не охомутала.

Уже всю голову  сломала, куда я могу уйти с  двумя детьми.  Но и ночевать с  ним под одной крышей не могу, а то  вдруг  случится  состояние аффекта, и я ему нож по рукоятку в причинное  место  засажу.
Поворачиваюсь, смотрю на лицо Кости, все такое же спокойное, в глаза ни капли раскаяния. 

- Насть, херню не пори. Я никуда не уйду, - говорит. - Это только в бабских фильмах мужик с голой задницей остаётся на лавочке. В жизни всё по-другому. Я  полжизни все домой  тащил, каждый  рубль на семью, а  теперь я должен  собрать трусы-носки и уйти? Ну я ж на дурака непохож, правда. 

- А в жизни ты просто будешь жить с женщиной, которую предал? - шиплю, иду в большой  шкаф, в нем моя спортивная сумка 

- Я не собираюсь и не собирался разводиться, - говорит. - Ради чего? Семья у  меня есть, другая  мне не нужна.

- Ради того, чтобы не притворяться, - отвечаю. - Чтобы не есть за одним столом с человеком, который считает, что в “следующий раз” можно будет снова притащить девку домой.

Костя подходит ко мне, раскрывает руки для объятий, как будто сейчас он может все  одним движением руки нейтрализовать. Отстраняюсь, как будто могу  получить ожог.

- Да хватит уже, - говорит он. - Не надо придумывать ерунду, секса не было, и ты сама это видела. Поплачь, если надо. Купи сумочку. Сходи к бабке, к астрологу - кому хочешь. Зачем рушить семью?

- Какая семья? - начинаю заводиться. 

Он смотрит на меня, как на неразумного ребенка, который не понимает, как устроен мир.

- Ты переутомилась, - говорит. - Тебе надо отдохнуть. Посмотри, сколько людей  так  живут. Жанночке своей  позвони, пусть она тебе  расскажет, как ее муженек соблюдает половую неприкосновенность. Она все знает, и ничего, все  счастливы, как видишь. 

- Причем здесь Жанна, она живет свою жизнь, а я свою, если ей  так  нормально, то мне нет. Все. 

В этот момент в дверях появляется Алена. Она стоит, прислонившись к косяку, в той же одежде, что и утром, с телефоном в руке, экран которого потрескан по углам, как будто она держала его слишком долго, слишком крепко. Лицо спокойное.

- Родственники, вы пока тут в любит - не любит играете, я поживу у бабушки, - пожимает плечами. - Или у  Леры, как  раз спрошу у  нее, как в такой семьей жить, раз теть Жанна все знает, может, и  мне мастер-класс по терпимости дадут. 

Костя поворачивается к ней.

- Ты серьёзно? Хорошо подумала?

-  Да. Ты мне больше не  отец, - поджимает губы. Кажется, ждет, что Костя сейчас ее ударит. 

Он смотрит на нее, как будто она предала не его, а всю систему, которую он строил годами.

-Тогда оставляй, - показывает  на стол. - Все, что было куплено мной. Планшет. Телефон. Кроссовки.

Алена не отвечает. Молча подходит к столу, достает из рюкзака планшет, кладет на край, потом телефон. Потом  - наушники, которые он подарил на день рождения. Все - аккуратно, без дрожи, без крика. Как будто она не возвращает вещи, а отрезает связь.

- Маришке подаришь, - говорит с хамской ухмылкой. - Она же любит секонд-хенд, думаю, не побрезгует.  А мне и так нормально.

Она смотрит на него, не с вызовом, с усталостью. Как будто видит не отца, а человека, который больше не имеет к ней отношения.

- Ты не сможешь, - говорит он. - У бабушки нет места.

- Найдется, - отвечает она. - А если нет - буду спать на диване. Хоть на улице, под лавкой.

Я смотрю на нее: сжатые губы, обкусанные ногти,  - признак тревоги, которую она не показывала.

- Ну, вот и уходите. Мать прихватить не забудьте.  Перебеситесь - двери для вас открыты. А Ярик со мной останется. А вы можете уйти на  длительный  девичник, - пожимает плечами,  идет к выходу. 

- Нет, дети будут со мной. А ты ликуй, теперь в изучении  любого языка никаких преград не будет.  Уходи! 

Марина Андреевна

- Как я могла так вляпаться.Ну вот и нафига я полезла в эти отношения? - бегу в сторону остановки, лицо просто пышет жаром. Представляю, какие проклятия летят ко мне в спину.

Забегаю в первую попавшуюся маршрутку, неважно куда она едет, только бы подальше отсюда. Сижу, прижавшись лбом к стеклу, и чувствую, как холод проникает в кости, будто я уже не живу, а просто еду куда-то, где меня не ждут. За окном - серые дома, мокрая асфальтовая лента, старушка с сумкой у остановки, которая смотрит на меня, как будто видит, кто я на самом деле. Я сжимаю сумку на коленях, пальцы впиваются в кожу, будто держусь за что-то настоящее, чтобы не провалиться.

Надо было вести себя иначе. Надо было оправдаться, когда Анастасия нас застала, все на Костю спихнуть, а то теперь он ни при чем, я снова как дура.

- Что ты там причитаешь, - вбок толкает незнакомый дед. - Как бабка моя все бу-бу-бу, а думал, хоть тут спокойствие, но нет.

- У меня жизнь под откос. Я на эти грабли уже второй раз со всего разбега налетаю.

Лучше бы я страшилищем родилась. Мне бы спокойнее было, если бы мне пришлось просто много работать, а то и работаю, и мужиков от себя отгоняю.

Уже была в этом аду. Не с Костей, а с другим, и тогда мне было двадцать три. Я работала репетитором у одиннадцатиклассника в частном доме за городом, его отец - бизнесмен, холодный, сдержанный, с вежливостью, от которой не становилось теплее. Жена уехала в Париж, официально - “лечить нервы”, но все знали, что между ними давным-давно ничего нет.

Он начал подвозить меня до остановки.

- Давайте, подвезу, - сказал в первый раз. - Я все равно в город.

В машине пахло кожей, деревом и дорогим одеколоном, а за окном шумел ливень. Он говорил о сыне, об экзаменах, о том, как тяжело быть отцом-одиночкой, и я слушала, не перебивая, потому что он, казалось, впервые за долгое время говорил с кем-то, кто не требует, а просто слушает.

Однажды он остановился не у остановки, а у леса.
- Погода плохая, - сказал. - Подождём.

Дождь барабанил по крыше, за окнами — ни души. Он повернулся ко мне, смотрел долго, не отводя глаз, будто взвешивал что-то внутри себя. Потом коснулся моей руки аккуратно, не настойчиво, а как будто проверял, позволю ли я. Я не отдернула руку не потому, что хотела, а потому что впервые за долгое время почувствовала, что меня замечают.

Он наклонился и поцеловал. Я не сопротивлялась.
Потом все стало привычным: встречи после занятий, квартира в центре. Я поверила, что на этот раз будет иначе, что он уйдет, что изменит все, что я - не ошибка, а начало.

Но его жена вернулась раньше.
Застукала. Я вышла из ванной в его рубашке, волосы ещё мокрые, и увидела ее в прихожей, с чемоданом, в том же пальто, в котором уезжала. Она не кричала, не вцепилась мне волосы.

- Дешевка! - сказала она без особых эмоций. И ушла.

На следующий день он позвонил.
- Это была ошибка, - сказал. - Ты больше не нужна.
Работа исчезла. Репутация - тоже. Подруги перестали отвечать, я стала тенью, которую все видят, но никто не называет по имени.

Я закрываю глаза, чувствую, как слезы катятся по щекам. Перед глазами Настя, ее взгляд. Интересно, что она наплела про меня Алене.
Первый раз я вошла в их дом с тетрадью и учебником, все принесла свое. Анастасия открыла дверь сама - в домашнем платье, босиком, с чашкой чая в руке.
- Проходите, - сказала. - Алена в комнате, пойдемте, я вас познакомлю.
Я оглядела гостиную - светлая, с деревянным полом, книгами, детской поделкой на камине.
- У вас красиво, - сказала я.
- Спасибо, - улыбнулась она. - Мы долго выбирали этот дом. Вам если к нам добираться далековато, то можно и онлайн. Наша задача - подтянуть английский, нужно будет сдавать при поступлении. Не буду скрывать, Алена у нас девочка с характером, ей не очень дается язык, а если преподаватель еще не нравится, то совсем беда. Мы троих уже сменили, присмотритесь к ней, пожалуйста.

Тогда я подумала: вот она - женщина, которой повезло. Не просто замужем для галочки, а счастлива.

С Аленкой мы быстро подружились.Она вредная, но умная. В один вечер, когда Анастасия поехала с младшим на прививку, мы занимались с Аленкой, я обещала дождаться ее, чтобы обсудить все нюансы.
Аленка сделала письменный перевод. Я сидела рядом, проверяла.
Потом пошла на кухню - налить себе воды.

Константин стоял у холодильника.
- Хочешь чай? - спросил он, от его бархатного голоса мурашки понеслись по телу.
- Нет, спасибо.

Он подошел ближе, как-то спокойно, каждое движение уверенное, как будто это было не впервые.

- Ты нервничаешь, - сказал.
- Нет, - ответила я.

А потом прижал к стене. И поцеловал. Я не сопротивлялась, не оттолкнула. НАчала мечтать, что могу стать такой, как Настя, занять ее место.

Я просто… осталась

Телефон в кармане молчит. Очень жду новое сообщение от Кости, что он все разрулил, что Настя ушла, и мое место рядом с ним. Но пока тишина.

Маршрутка останавливается. Я выхожу. Иду по мокрому тротуару, чувствуя, как вода просачивается в туфли, как холод поднимается по ногам.
В кармане - ключ от однокомнатной съемной квартиры, где пахнет чужими обоями и одиночеством.