Измены. Развода не будет

— Сыграем партейку? — лучезарно улыбается мужчина, подмигивает.

— Вы разве не устали, Евгений Семенович? — сдерживаю смех и снова расставляю шахматы на доске. — Я же так себе конкурент.

— А это мы проверим, девонька, — ласково называет меня Малышев и накрывает своей ладонью мою руку.

Тушуюсь. И чувствую, как румянец приливает к моему лицу. Жутко неудобно. Мне кажется или Евгений Семенович решает приударить за мной?

Не сказать, чтобы я не рассматривала мужчин постарше в роли своей пары, но Малышев мне в папы годится или даже больше подходит на роль молодого дедушки.

Осторожно вынимаю свою руку. Молчу.

— Ход белых, — дает команду к началу Евгений Семенович.

Мы разыгрываем дебют. В этом я уже преуспеваю. Беру фигуру и уверенно вывожу на поле пешку Е4.

— Умница, — одобрительно кивает мужчина.

В комбинациях я еще пока полный профан, но не сдаюсь. Пытаюсь подловить Евгения Семеновича и рассмотреть бреши в его игре. И начинает даже казаться, что у меня получается.

Мы вступаем в ожесточенный размен. Фигуры слетают с поля, а пешка Малышева уверенно стремится к краю доски. А я пользуюсь моментом и веду настоящую атаку в той части поля, где стоит король.

— Шах и мат, — говорю и не верю, что каким-то чудом мне удается взять верх над своим подопечным.

— Ох, лиса! — журит меня Малышев, а я, как ребенок, радуюсь победе.

— А теперь на прогулку. Возражения не принимаются, — я проговариваю и собираю шахматы.

— Выиграла. Командуй.

И мне льстит, как Евгений Семенович подчиняется моим приказам. Несмотря на возраст, я считаю его красивым мужчиной: вьющиеся волосы, смуглая кожа, горящий взгляд, волевой подбородок, привлекательные и сильные руки.

Только то, что он прикован к инвалидному креслу, очень огорчает.

Как это случилось, я узнала из одного нашумевшего паблика. Малышев попал в аварию в горах на своем Порше. Перелом позвоночника, и неутешительные прогнозы врачей. Евгений Сергеевич бизнесмен в сфере туризма. Он владеет несколькими турфирмами и мини-отелями премиум-класса. Живи и наслаждайся, но нет! Случайная встреча с горным животным на дороге привела к такому жуткому последствию, как авария. А Малышев, любитель полной свободы и скорости, не смог быстро среагировать на непредвиденную ситуацию.

Я выхожу из-за стола и приближаюсь к Малышеву. Он упирается в подлокотники кресла локтями, скрестив пальцы, и наблюдает. За мной.

— Вы что-то хотите спросить?

— Да, — тихо проговаривает Евгений Семенович. — Почему вы работаете в фонде волонтером?

Я не спешу отвечать.

Стою и смотрю на мужчину. Сверху вниз. Нарушаю его первый запрет, что никто и никогда не имеет права позволять себе подобную вольность в отношении него. Я забываю, снова. И уже готовлюсь к очередному приступу агрессии со стороны Малышева. Но проходит минута-другая, и ничего не происходит.

Евгений Семенович совершенно спокоен и скорее выжидает. Да. Как охотник в засаде — ждет свою жертву.

— Меня учили, чтобы разобраться в этой жизни, я должна уметь преодолевать препятствия. Их не нужно создавать специально, эти препятствия, — зачем-то поясняю, как будто такой человек, как Малышев, мог меня неправильно понять. — Безвозмездная помощь в адрес человека любого социального статуса — это познание.

Евгений Сергеевич внимательно слушает, потом прикрывает глаза и говорит такое, что я даже теряю дар речи:

— Я делаю тебе предложение.

Я молчу. Мне кажется, что я ослышалась.

— Что, простите?

— Мира, я хочу, чтобы ты стала женой…

— Кем? — уточняю и продолжаю не верить в то, что слышу.

— Женой, — Малышев проговаривает громко и достаточно четко.

— Вашей? — сглатываю, потому что во рту все резко пересыхает и язык начинает прилипать к небу.

— Фиктивной женой, — продолжает меня потрясать Евгений Семенович.

Я не хочу. Нет, с чего он взял, что я вот так возьму и соглашусь?!

— Мой племянник, — с надрывом проговаривает Малышев, — мажор до мозга костей, умный, но полный засранец, который просто гробит все свое будущее.

Я ничего не понимаю. Фиктивная жена. Племянник — мажор, проматывающий свою жизнь на обочине разгильдяйства и… Второе я уже слушаю вполуха. Никогда не горела желанием копаться в чужом грязном белье.

— Евгений Семенович, я не понимаю, к чему все это?

Мне становится очень страшно, и, видя, насколько я нервничаю и ослабляю защиту, Малышев нападает, нанося сокрушительный удар:

— Я знаю, что твой близкий человек находится под аппаратом ИВЛ и тебе нужны деньги на поддержание жизнедеятельности и дальнейшую реабилитацию в том случае, если ОНА придет в себя.

Я ни жива ни мертва. Ноги словно врастают в пол. Как он это делает? Еще минуту назад он был душкой и наставником, а сейчас… сейчас просто безжалостен в своем нападении.

Я в замешательстве и полном непонимании происходящего.

— Мира, я считаю, ты одна можешь помочь моему Глебу. Не торопись с ответом, только…

— Что?

— Не заставляй меня долго ждать.

***

— Вы сумасшедший… — не уточняю, а констатирую факт.

— Мира, я просто старый и очень сентиментальный. Не могу смотреть на то, как мой близкий человек, крестник, гробит себя. Он стремительно несется под откос.

— Туда ему и дорога, — выпаливаю то, что уже давно заворочалось смертельной коброй в груди.

Не умею я затаивать злобу. Вываливаю ее моментально и потом всегда жалею, что я такая прямолинейная дура.

Зачем? Кому сдалась моя правда в этом несовершенном мире?!

— Ты его не знаешь.

— Разве? Евгений Семенович, давайте откровенно. Вы очень обеспеченный и влиятельный человек, — сердце стучит о ребра, и язык не слушается совсем. — Почему ваш любимый родственник не может нанять вам частную сиделку? В конце концов, самостоятельно ухаживать за вами, дома, а не в больничных стенах.

— Мира, все не так. Глеб запутался, и я нашел эффективный способ.

— Приставить к нему волонтера в лице меня?

— Пусть так, девочка. Но разве ты не хочешь помочь своей матери? Ты играешь со мной в шахматы, гуляешь, веселишь. По правде, я к тебе прикипел всей душой… и прошу о помощи, предлагая взамен спасение для твоего близкого.

— Никто не гарантирует успеха. Все это так случилось внезапно… Обследования покажут лишь часть картины, а путь к выздоровлению может затянуться на годы…

— Мира, но разве можно упускать такую возможность?

Я чувствую, как Малышев умело подводит меня к нужному для него решению. Я сопротивляюсь изо всех сил, отчаянно на мой взгляд выставляя племянника Евгения Семеновича в самом неприятном виде. Я разрываюсь на нескольких работах, коплю на лечение для мамы, а какой-то мажор не ценит единственного родственника. Разве такой, как он, достоин спасения?!

И когда я уже открываю рот, чтобы отказать Малышеву и уйти с гордо поднятой головой, слышу голос мамы:

«Мирочка, цветочек мой, никогда не бросайся помощью свыше. Гордыня плохой советчик».

Она это повторяла, сколько я себя помню, что заставило ее так думать, мама никогда не рассказывала.

Немая сцена словно из кинофильма. Я стою гордая и неприступная, и мой «поклонник», инвалид, осознавший, что что-то сделал не так в своей жизни, раз все пошло совершенно не по плану.

— Евгений Семенович, я соглашусь, — проговариваю тихо, — но только при одном условии!

Мужчина нажимает на пульте управления кнопку. Инвалидное кресло подъезжает ближе, Малышев берет мои холодные пальцы и согревает в плену своих теплых ладоней.

— Какое условие, Мира?

— Насколько дорог вам Глеб?

Евгений Семенович не медлит.

— Я готов за него отдать жизнь.

— Почему? — растерянно смотрю на Малышева и понимаю, что он говорит правду.

— У него глаза его матери, в нем течет кровь той, кого я любил, пламенно и безответно.

Губы Малышева дрожат, а в глазах застывают слезы. Те, которые он никогда не прольет. Не здесь и не при мне. Не такой он человек.

— Вы отец Глеба?

— Нет, девочка, я только крестный и дядя. Мне просто не повезло. Влюбиться в невесту на свадьбе собственного брата — плохая идея. Как ты понимаешь, Глеб для меня самый близкий и родной.

— А вы для него? Вы близкий?

— Я не на исповеди, Мира. Не обижайся. Мы условились только об одном вопросе. Ответ ты на него получила. Исчерпывающий, на мой взгляд.

— Хорошо.

Я не хочу этого. Но то, с каким придыханием Малышев говорит о племяннике и с какой любовью о его матери, заставляет мое сердце дрогнуть и согласиться…

***

Глеб

— Малыш, я пришел! — хлопаю входной дверью и ухмыляюсь. Тишина. — Малыш, я приехал! Ты меня ждешь?

Громыхаю в коридоре и скидываю ботинки как вздумается, так, чтобы меня точно было слышно. Тишина. Прохожу в комнату, раздеваюсь, скидываю рубашку, всю испачканную в яркой губной помаде, и падаю на кровать. Меня практически вырубает.

И все-таки как хорошо, когда ты живешь один и ни от кого не зависишь. Хочешь — пей, хочешь — гуляй…

— Нашлялся и только сейчас явился?! — звучит ехидное в ночи.

Женский голос мгновенно проясняет мой разум. Я сижу и пытаюсь рассмотреть ту, что сидит в кресле у окна и сверлит меня взглядом.

— Ты кто? — голос не слушается и срывается.

— Жена.

— Какая еще жена… — мой язык даже отказывается это повторить. — Откуда ты вообще взялась?

— Опять, Вересов, ты за старое? Ты по этим своим клубам последние мозги растерял! Баб других охмуряешь, рубашка вот, — она кидает мне прямо в лицо доказательство моих измен.

Что за фигня? Я никогда не напиваюсь так, чтобы настолько не помнить, что в моей жизни происходит.

— А ну, — скриплю зубами, — выметайся из моей квартиры! Пока я не вызвал охрану.

Служба безопасности приедет минут через пять, только вот телефон надо найти. Оглядываюсь по сторонам, пытаясь понять, куда я его мог задевать.

— Из моей квартиры, дорогой. И это я, — она поднимает указательный палец вверх, — сейчас позвоню Сереже и скажу, что ты снова за старое…

И я просто дурею от происходящего. Какая-то девчонка… Да, именно девчонка. Ей на вид, наверное, от силы лет девятнадцать, она сидит и качает права в моей квартире. Да мне ее дядька подарил на юбилей. И откуда эта мерзавка знает моего безопасника?

Взгляд цепляется за стену. На ней фотографии, свадебные… Там я и эта девчонка.

Да твою ж… Тру изо всех сил лицо, моргаю раз пять, даже щипаю себя для верности, что это не плохой сон, срываю одну рамку со стены и несусь к окну.

— Если ты решила меня испугать этим некачественным фотошопом… — включаю напольную лампу и усиленно всматриваюсь.

Я вздрагиваю оттого, что на мои плечи ложатся прохладные ладони. Веду резко плечом и сбрасываю руки незнакомки со своих плеч.

— Тебя хоть как зовут, жена? — все-таки борюсь с тем трэшем, что успеваю наблюдать.

Девчонка стоит и дует губы, потом обхватывает лицо руками и начинает надрывно плакать. В ушах звенит, в памяти явные провалы. Я ее в первый раз вижу и, если это какой-то развод или розыгрыш, придушу организатора голыми руками…

***

«Мать моя женщина!» — выбегаю из собственной квартиры, потому что женские рыдания я на дух не переношу. А эта так умеючи свою плакалку врубила. У меня аж мороз по коже пошел от нее.

Как дебил, стою в подъезде в одних штанах и на босу ногу. Рубашку и обувь как-то недосуг было прихватить. И правда, зачем, и так сойдет. Главное — сейчас на соседей не напороться, потом по судам затаскают насчет аморалки и прочего.

Голова, словно орешек, раскалывается. Во рту жуткий сушняк, а в ушах до сих пор слышу плач этой Златовласки недоделанной.

— Соберись! — командую себе и пытаюсь вспомнить, что вчера было.

Все как обычно: клуб, девочки, выпивка в компании приятелей.

Набираю номер Германа. Гудок, еще гудок.

— О, Глеб, а ты чего это в такой час забыл, пропащий наш?

И если обозначение темного времени суток меня не смущает, то «пропащий» набатом звучит в сознании.

— Герман, если ты пошутил, то не смешно, — и собираюсь уже поведать другу совершенно сумасшедшую историю своего пробуждения, как Герман проговаривает, шепотом: — У меня Розалия[1] спит, все-таки уже седьмой месяц, ей тяжело. А ты чего, что, со своей поцапались? Мирка у тебя боевая. Под стать тебе, девка не промах.

— Вы что, сговорились все?! — злобно рычу в трубку.

Да что же за день такой?

— Какая она нафиг моя? Я ее впервые вижу?! Ты то, Шип, не доводи меня. Мы же с тобой с пятнадцати лет дружим!

— Глеб, не смешно. Поругались если, то и помиритесь, — и Герман кладет трубку.

Как так, твою ж…

Я стою и смотрю на свой смартфон, а в глазах плывет от перенапряжения и стресса… Да блин, я чуть не скончался там, у себя на кровати, когда эта белобрысая сказала, что она моя жена.

Златовласка что-то там про моего начальника охраны говорила. Я набираю Сергея Самохина и в приказном порядке вызываю его в свою элитку. До консьержа топаю прямо так, босиком.

— Федорович, — киваю мужчине и прохожу в его апартаменты.

В элитных жилых комплексах не бывает каморок, в нашей у Федоровича все условия, ванной комнаты только не хватает — и можно жить.

— Доброй ночи, Глеб Александрович. Что-то случилось? Трубу прорвало?

— Можно и так сказать, — стискиваю зубы, чтобы не выложить постороннему человеку свои опасения. — Мне записи видеонаблюдения нужны.

Называю несколько дат, чтобы точно можно было отследить, с кем я когда в квартиру к себе прихожу. И как только найду нужные кадры, сразу вызываю полицию — и пойдет красавица по статье. Будет знать, как проникать в квартиры к людям.

Федорович суетится. Загружает компьютер, открывает папки, показывает даты. Запускает видео. Я жду с замиранием сердца. Но когда проходит несколько секунд, я чувствую легкое головокружение, потому что у моей двери стоит эта красавица, у нее ключи от моей квартиры. Но главное в этих кадрах не то, что у нее есть ключи, которых я ей не давал… А то, что по подъезду на своих двоих вышагиваю я собственной персоной. Притягиваю девушку к себе и по-супружески начинаю с ней проявляться как мужчина, не дожидаясь открытия двери. И это точно я! Костюм тоже мой. В своей манере целую эту Миру, потом опускаю свою лапищу ниже. Но девушка изворачивается, открывает входную дверь и затаскивает меня внутрь за галстук…

— Все хорошо? — вежливо уточняет консьерж. — Может, врача?

________

[1] Розалия — героиня романа «Сводные. Шип и Роза»

У меня до сих пор руки трясутся. Никак не могу прийти в себя. Я уже это делаю — играю роль жены Глеба Вересова.

Он когда на меня так посмотрел, я думала, что моя смерть будет быстрой. Но раз я пообещала Малышеву, пути назад нет. Потому я стойко выношу истерику взрослого мужика.

Фиктивный муж пока спал, я успела даже разглядеть розу ветров, татуировку на его плече, а еще Евгений Семенович рассказал о родинке своего племянника на самом причинном месте. Это если вдруг он кинется сверять информацию о себе.

По-человечески я Глеба очень понимаю. Но в целом он сам виноват, что дядя решил таким нестандартным способом его привести в чувство. Так сказать, отрезвить и наставить на путь истины.

Как только мой муж выносится в подъезд, я сразу звоню Сергею Самохину, чтобы они за своим боссом присмотрели и, может, даже успокоили его.

Я же ничего не должна бояться, надо продолжать активно вживаться в свою главную роль. Поэтому я не жду Глеба, а иду на кухню и включаю кофемашину. Запускаю программу, подливаю молоко в емкость и начинаю приятный процесс варки кофе.

Делаю вариант «как любит Глеб».

Капучино с пенкой и корицей в его любимой кофейной чашке. Себе наливаю то же самое. Затем направляюсь в нашу общую гардеробную.

Глеб будет в шоке. За время, что он пробыл в отключке, его квартиру даже успели немного модернизировать под семейное гнездышко.

Я надеваю приятный на ощупь велюровый костюм, собираю волосы в хвост и возвращаюсь на кухню. Из холодильника беру себе чизкейк. Минут через двадцать возвращается благоверный.

Наверное, уже успел полрайона разгромить, пока смог принять очевидное и неизбежное.

— Сидишь, значит? — сухо и совсем недружелюбно проговаривает мой блудный муж.

— Сижу, — тихо отвечаю и ковыряю чизкейк вилкой.

— Зачем ты тут сидишь? — тянет слова мой фиктивный муж, намекая на неуместность всей ситуации.

— Сейчас допью кофе и спать пойду, — выдаю сразу прямо свои дальнейшие действия.

Пусть даже и не надеется, что я сдамся, подожму свой хвост и уберусь отсюда.

— Тебе я тоже сварила. Может, взбодришься?!

— Я уже… взбодрился, — многозначительно проговаривает Глеб и садится на барный стул у стойки в нашей совмещенной с кухней гостиной. — Капучино? Откуда ты все знаешь? — с недоверием заглядывает в чашку и вдыхает кофейный аромат, немного расслабляясь.

***

Суженый все-таки решается выпить ароматный напиток. Его губы пачкаются в пенке, и меня торкает немного позабавиться. Хотя я рискую, и сильно. Мало ли на что способен мужик в стрессе. Тем более чужой мужик.

— Ты испачкался, — игриво проговариваю и указательным пальцем стираю молочную пенку с его губ.

Он сначала дергается от моих невинных прикосновений, но потом, когда до Глеба доходит, что я просто ухаживаю за ним, успокаивается немного.

— Я бы и сам… справился. Спасибо, — но Вересов все-таки предпочитает отодвинуться.

Неужели считает, что я могу его съесть или снасильничаю ненароком? От подобных предположений становится смешно. Я даже непроизвольно улыбаюсь и уже с гораздо большим удовольствием кладу кусочек чизкейка в рот.

— Как знаешь, — проговариваю и встаю из-за стойки.

Беру тарелку в руки и кружку, несу все это до мойки, открываю воду и начинаю петь: «Зачем мне солнце Монако…»

Я стою у мойки, пою (очень на любителя, не всегда попадая в ноты) и пританцовываю. На часах пять утра, и вместо того чтобы уже ползти спать, я с особым энтузиазмом испытываю нервы Глеба на прочность.

За спиной я слышу звон бьющейся посуды, благоверный не выдерживает утренней атмосферы и разбивает вдребезги свою любимую чашку.

— Епрст, это же еще дядька дарил.

Тут становится обидно за Малышева — его несносный племяш вспоминает о родственнике, только когда бьется привычная посуда. А что такое чашка и человеческая жизнь в сравнении?

Для себя мысленно называю Глеба эгоистом, но не реагирую и продолжаю заниматься своими делами.

— Эй, где у нас веник?

— У меня вообще-то имя имеется, — проговариваю с обидой. — И веника у нас в доме нет.

— А чем осколки будешь убирать?

И главное — еще таким нахальным тоном.

— Я осколки убирать не буду, а ты спокойно справишься и щеткой. Она, кстати, на том же месте, где ты ее и повесил.

— Я повесил? — совершенно обалдевшим голосом уточняет Вересов.

— Ну не я же! — каждая моя реплика так и сквозит сарказмом. — Зато где у твоих телок трусы, ты очень быстро разбираешься, — давлю на больное и придерживаюсь заданного плана.

Когда Евгений Семенович озвучил мне свою идею, я очень сильно засомневалась в возможности ее исполнения, но, как показала практика, нет ничего невозможного. При наличии денег вопросы подобного рода решаются очень оперативно, а вот с чем посложнее — деньги не всегда справляются.

И тут я вспоминаю о маме, которая внезапно впала в летаргический сон. Одним днем. Легла в ночь отдохнуть, а с утра уже не смогла очнуться. Мне тогда едва семнадцать исполнилось. Я думала, что она умерла, но врачи вынесли совсем другой вердикт. Правда, легче от понимания того, что мама спит, мне не стало. Уже как два года спит. И моя жизнь поделилась на «до» и «после».

— А не буду я это собирать, — подскакивает Глеб с барного стула. — И не тебе обсуждать моих телок, я хотя бы с ними знаком. А тебя впервые вижу. Я даже имени твоего не знаю.

И вот становится обидно. Не за себя, а за ту жену, которая могла бы у Вересова быть на самом деле.

Ишь, как заговорил. Распустил свой павлиний хвост и пытается меня приструнить. Не на ту нарвался!

Я оборачиваюсь, вытираю руки и …

Начинаю специально стонать, проговаривая свое имя вслух:

— Ах, Мира, ты такая затейница. Ты такая страстная. Ты охрененная…

В общем, выдаю очередную сатирическую сценку «Вспомнить все».

Смотреть интимное видео, как себя Глеб ведет в постели, я не смогла. Хотя Малышев настаивал, что для дела это очень важно. Сошлись на фото, где не видно всех подробностей и маленькой аудиозаписи.

Из аудиозаписи я сделала лишь один вывод, что в отношениях Глеб такой же эгоист, как и в жизни. Мне даже показалось, что все его девушки наигранно себя ведут в близких отношениях и совершенно ничего не испытывают.

Опыта у меня по этой части ноль, но есть что-то на уровне инстинктов и опыта предков, как оно может быть в других ситуациях, когда человек дорог и важен. А у Вересова ни чувств, ни фантазии. С последним у фиктивного мужа так и вовсе настоящие трудности. Как сказала бы подруга мамы — тетя Вика: «Зажигать фейерверки этот пиротехник не умеет совсем». Тетя Вика часто так характеризовала своих партнеров, а у нее их было…

«Охрененная» у Вересова слово-паразит. Говорит он его исключительно в момент близости, и поэтому, когда у Глеба глаза лезут на лоб, а из ушей чуть ли не пар валит, как у паровоза… Я понимаю, что немного перегнула и слишком преждевременно пустила свой козырь.

— А ну сюда подошла! — и мужчина указывает мне на место рядом с собой, как будто я какая-то дрессированная собачка.

— Перебьешься, любимый. Тебе нужно, ты и подходи. А если нет, то я тогда спать пошла.

Жду немного. Ставлю вымытую чашку в шкафчик и уже хочу направиться в нашу спальню, обязательно закрыв поплотнее дверь и оставив благоверного ночевать на диване в гостиной.

Но Вересов бесится еще больше, и, как в замедленной съемке, я успеваю только заметить, как он несется на меня, сцепляя пальцы в два мощных кулака.

Неужели собирается бить?..

***

Может быть, Глеб эгоюка закоренелый, но явно не абьюзер, которого хлебом не корми — дай только девушку на кулаках поносить. Вересов меня подхватывает и закидывает себе на плечо. Да-да. Вот так по-первобытному. И тащит в спальню.

Я всячески пытаюсь слезть с его широченного плеча, но все мои попытки не дают никакого результата.

Малышев заверял, что Глеба настолько ошеломит новость о своей жене, что он ко мне не подойдёт и даже не притронется.

А он трогает и тащит в спальню.

От страха у меня аж спина взмокла, потому что в голову сразу лезут мысли только в одном направлении.

Глеб меня скидывает с плеча на кровать. Я, как последний трус, начинаю отползать к спинке его огромной кровати.

— Значит, так, — командует Вересов.

Я судорожно соображаю, как выкручиваться, если Глеб затребует немедленного исполнения супружеского долга.

— Как зовут мою маму?

— Чего? — злобно проговариваю.

— Ага… — хлопает победно в ладоши Вересов. — Попалась!

— Ты рехнулся?! — замахиваюсь в его сторону подушкой и бросаю ему прямо в голову. — Ты мне еще ЕГЭ устрой. Совсем мозги в отключке после своих гулянок.

— Значит, я немедленно вызываю полицию.

— Хоть инопланетян, — я сажусь в позу лотоса и выдыхаю, а заодно добавляю звуковых эффектов в виде мантры. Сакральный звук слетает с моих губ:

— Аум… — тяну на вдохе.

— Ты чего… сектантка, что ли? — и лицо фиктивного мужа как-то меняется. — Хата моя, что ли, потребовалась? Так ты скажи свои кришнаитам, что фига с маслом им, а не квартира.

— Если бы мне потребовалась квартира, при условии, что она бы была твоей, то тогда вдовой мне было бы гораздо выгоднее стать и ни с кем не делиться. Не находишь?

— То есть как это «при условии моей». Я лично квартиру купил!

Нервы Вересова не выдерживают, и он бежит в сторону гардеробной.

Я считаю про себя до трех: раз, два, три…

— Ах ты ж трындец! Как же это…

Это мой фиктивный эгоист отыскал в своем логове новую гардеробную. Семейную. На двоих.

— Откуда… Нет, я спрашиваю, откуда ты все это приволокла?

— Оттуда, — и киваю на небольшой сейф в самом дальнем углу.

— Это чего? — теряется Глеб и тяжело дышит.

— Коробочка для хранения ценностей и важных документов, — иронично отвечаю, а сама продолжаю восседать в той самой медитационной позе. — Ну чего как не родной. Подходим и открываем сейф или тебе напомнить, любимый?

— Сейф, значит…

— Угу… — сижу и пытаюсь состроить скорбное лицо. — Я думаю, тебе стоит к наркологу записаться на прием, пока белочка не накрыла. Самое время, — бросаю ему вдогонку.

Глеб стоит у сейфа несколько минут. Думает.

А вот тут мы с Евгением Семеновичем очень долго спорили, откроет его племянник сейф или нет. Потому что Глеб все хотел его купить, но так и не сподобился — гулянки затянули настолько, что совсем стало не до сейфа.

Я настаивала, что не откроет. Ну как можно открыть то, чего у тебя никогда не было и когда цифровой код заводил для сейфа дядя, а не Глеб лично. На это Малышев лишь усмехнулся:

— Глеб хоть и разгильдяй, но за мозгами он стоял в очереди не самый последний. Мира, он сможет открыть. Критическое мышление у мальчика отличное.

Мальчик! Это Евгений Семенович говорил про вот этот двухметровый шкафчик с тугими мышцами и татухой на плече? Если бы я увидела Вересова вблизи до того, как дала свое согласие, может, и не стала бы на такое подписываться. Прихлопнет одной левой и не моргнет.

Я с замиранием сердца сижу и даже не дышу. И тут Глеб берет и вводит с первого раза нужную комбинацию. Боже! Да Малышев знает этого мужчину как облупленного. А я совершенно не разбираюсь в людях.

Вересов роется в сейфе. Потом выходит из гардеробной со свидетельством о браке в руках, а в другой руке у него договор купли-продажи. И все оформлено на нас двоих.

— Да как так-то?! Что за дичь… — гневно бросает Глеб, рассматривая документы. — Ничего не помню такого. Это невозможно.

Вересов падает в кресло с документами и молчит.

Я же восседаю в позе лотоса и проговариваю мантру.

А на улице начинает светать.

— Ты в кресле спать будешь? — спрашиваю, когда мне надоедает наблюдать, как он сверлит одну точку потерянным взглядом.

— С женой, — оживает Глеб, а у меня даже пальчики на ногах поджимаются оттого, что сейчас мне предстоит с ним лечь в одну постель.

— Ну вот и отлично. Утро вечера мудренее, — проговариваю и направляюсь к бельевому комоду.

А там… Там одно сплошное кружевное белье, сорочки тоже шелковые с кружевной отделкой. Хотя я просила до всего этого балагана пижаму на пуговицах, вернее, три пижамы.

— Что-то не так, любимая? — с сарказмом уже теперь проговаривает Глеб, и я ежусь оттого, что так нелепо палюсь в подобных мелочах.

— Все так, — веду плечом и выуживаю из ящика комода более-менее закрытую сорочку.

— Не уходи, здесь переодевайся, — проговаривает Вересов и, откинувшись в кресле, смотрит на меня прямым взглядом, откладывая документы в сторону.

Ну что сказать. Влипла. Но я представляю себя в женской раздевалке, где я не должна никого соблазнять и тому подобное. Мы же все-таки уже женаты, а значит, какие между нами могут быть стеснения? Верно?!

Но все-таки я чувствую, как по коже бежит табун мурашек, а правую ногу от нервов даже немного сводит судорогой.

Я тянусь к молнии на кофте и начинаю ее расстегивать предельно быстро и без особого изящества. Так же поступаю и со штанами. Пропускаю руки в тонкие бретельки сорочки. К Глебу стою спиной. Я не хочу видеть его реакции на свое тело. Я тоненькая, местами даже, может, костлявенькая.

А Вересов первый мужчина, который видит меня в неглиже.

Я закусываю губу от расстройства — не так я себе представляла свою личную жизнь. Аккуратно складываю одежду на стул стопочкой, как мама учила в детстве, и собираюсь идти спать.

— Значит, хорошая девочка, послушная? — кивает на мои вещи на стуле Глеб.

— На плохой бы ты не женился. Только хорошая и терпеливая может твои гулянки терпеть и не прибить.

— Так в чем же дело? Зачем терпишь? Давай разведемся!

Глеб

Я совершенно ничего не понимаю. Что это за ерунда? Девица играет на моих нервах, словно заправский музыкант. С огоньком и каким-то детским задором. Обижается, как будто мы и вправду женаты.

Мне впервые захотелось женщину связать. Вот вставить ей кляп в рот и кинуть куда-нибудь в самый дальний угол своей квартиры. Эту говорилку было не остановить. Она просто изматывала меня до состояния аффекта. И я в него уже практически впал, если бы не вспомнил о том, что женщина мужчине не соперник. Это как-то меня отрезвило, и молодецкая удаль, бившая в височную часть, немного поутихла.

Да и жена явно испугалась моего напора, поэтому я в самый последний момент закинул девчонку себе на плечо и поволок в спальню.

Моя жена легкая как пушинка. Я практически не чувствую ее веса. И когда опрокидываю на кровать, срочно соображаю, как выкурить из своего дома эту самозванку, на чем ее подловить.

Начинаю с простого и самого дорогого одновременно — мамы.

Но она и тут пытается взять первенство, кричит и ругается. А мне только то и нужно, чтобы вывести девчонку на эмоции. Может, хотя бы в гневе она отпустит контроль и где-то проколется.

Но женушка упорствует и настаивает на своем. Из всего, что между нами происходит, я чувствую лишь одно: желание ее придушить никуда не исчезает, а наоборот, только усиливается.

Красивая мерзавка. Понимаю, когда удается ее подетальнее рассмотреть. Глаза такие васильковые, губы чувственные, пухлые и с четким контуром, и эти изящные ключицы совершенно дезориентируют.

В голову лезут какие угодно мысли, кроме разумных.

В принципе, я бы в жены такую взял, когда-нибудь… в очень далеком будущем, а пока я молод и самолюбив, хочется вкусить все прелести жизни здесь и сейчас. А вот когда стукнет полтинник, можно и о жене подумать. И она явно будет меня моложе, чтобы родить могла и воспитать. По выходным я бы сидел на веранде в свои будущие семьдесят лет, курил трубку и потом наблюдал бы за своими детьми, тоже юными и красивыми.

Но сейчас-то зачем мне такое счастье? А жена — это уже прямой путь к детям! Вот и Герман, не успела его звезда из Англии прилететь, окольцевала, еще и забеременела сразу.

Не-е-ет. Такое не по мне. Не хочу. Гори оно все синем пламенем.

Ну что, милая, держи ответочку.

— Как зовут мою маму?

И она увиливает и не отвечает. Только пыхтит и создает видимость задетого самолюбия. Актриска из нее так себе. Плохо играет свою роль. Слезу хоть бы пустила для убедительности…

И тут смотрю, как-то девчонка приободряется, в позу йога переползает и выдает страшные голосовые вибрации.

Может, хочет этой самой вибрацией оглушить, чтобы меня отрубило окончательно?!

Сидит и не двигается. Я стою и смотрю на это форменное безобразие. А за окном уже утро, а я, блин, непонятно даже когда теперь высплюсь с этой канителью.

— Ты чего… сектантка, что ли? — грубо проговариваю, а у самого вот просто руки чешутся ее скинуть с кровати. Сидит, привыкает. На моем. — Хата моя, что ли, потребовалась? Так ты скажи свои кришнаитам, фига с маслом им, а не квартира.

— Если бы мне потребовалась квартира, при условии, что она бы была твоей, то тогда вдовой мне было бы гораздо выгоднее стать и ни с кем не делиться. Не находишь?

— То есть как это — при условии моей? Я лично квартиру купил!

Несет какую-то чушь, совершенно не соображая. Ну, допустим, я не помню, что женат и еще тот кобелина. Но квартиру я точно покупал без кого-либо. На сделке даже дядька не присутствовал, не смог, в больнице уже находился.

Уверенно направляюсь к гардеробной, резко дергаю дверь. А там…

Дайте мне это развидеть!

Все мое сноубордическое снаряжение, костюмы и просто немного вещей сиротливо расположились на полках. А все остальное занимает не пойми что: какие-то перья и бабское шмотье. В моем открытом шкафу стоит более тридцати пар женских туфель и другой обуви, сумки и украшения под стеклом. А еще же сердечки, куда же без них в гардеробной, без плюшевых сердечек.

— Ах ты ж трындец! Как же это … Откуда… Нет, я спрашиваю, откуда ты все это приволокла?

— Оттуда, — я слежу за ее наглым взглядом, который упирается куда-то туда, где на стене еще висит и картина с котиками…

Гм... сердце как-то покалывает нехорошо.

— Это чего? — указываю на железный ящик, встроенный в стену.

— Коробочка для хранения ценностей и важных документов, — ехидничает эта кукла с ангельским лицом. — Ну чего как не родной. Подходим и открываем сейф. Или тебе напомнить, любимый?

— Сейф, значит… — моргаю часто и смотрю на кнопки с цифрами.

— Угу… Я думаю, тебе стоит к наркологу записаться на прием, пока белочка не накрыла. Самое время!

Я пропускаю мимо ушей ее колкости и пробую тот самый код, который планировал ставить на свой сейф.

Сработало…

Открываю дверцу. Пистолет в кожаном чехле. Нож охотничий. Снова какие-то брюлики и документы. Мой пульс, наверное, выдает под все сто пятьдесят. Голова тяжелая, а в глазах рябит, свидетельство о браке и договор купли-продажи.

— Да как так-то?! Что за дичь…

***

Задницей плюхаюсь в кресло. В глазах чертовы мурашки, а в крови полыхает огонь. Хочется все сжечь вместе с документами, что я держу прямо сейчас.

Пигалица как недвижимая статуя в буддийском храме, остается вокруг нее только свечи расставить и цветами закидать в виде подношения.

— Ты в кресле спать будешь?

О, очнулась и даже пытается показать свою заботу.

А я, может, хочу в этом кресле осознать все случившееся и вообще понять, как с этим всем дальше жить.

Голова раскалывается, руки уже все в синяках от такого количества щипков, которыми я попытался себя реанимировать. И хоть бы хны! Ничего не помогает вернуть себя в то нормальное состояние, а заодно и жизнь, которой у меня внезапно не стало.

Может, я настолько перепил, что умер и попал в свой персональный ад, а эта мадам проверяет меня и дает последний шанс прорваться в закрывающиеся врата рая?

— С женой, — проговариваю сквозь зубы.

Ну а что, лягу с молодой супругой, может, прояснится что в голове, опять же тактильную память никто не отменяет.

— Ну вот и отлично. Утро вечера мудренее, — дерзкая мерзавка хочет показать, что ничего ее не берет и что она тут лидер положения.

Фиг ей! Мне надо успокоиться, чтобы мозги врубились и дали мне возможность все разложить по полочкам и понять, где та временная шкала дала трещину.

Замечаю, как женушка застывает у комода с вещами. Копошится и пытается выбрать. Настораживает ее разборчивость.

— Что-то не так, любимая?

— Все так, — демонстрирует спокойствие, а у самой жилка на шее пульсирует.

Врушка! Погоди, выведу тебя на чистую воду…

— Не уходи, здесь переодевайся!

И она удовлетворяет мое любопытство. Сидеть получается плохо, потому что в штанах становится резко тесно. Я не девственник, но то, что демонстрирует Мира, впечатляет. Мне иной раз профессионалка не вставляет. А эта просто переодевается, причем настолько быстро, что я едва успеваю что-либо рассмотреть. Негодяйка форменная.

Когда атлас скользит по ее коже, я чуть не роняю документы. И нижняя часть моего тела агитирует смириться со своей участью и рвануть в прекрасные объятия молодой и настолько соблазнительной жены.

Но мой разум бастует! Настолько сильно, что мне даже удается перехватить инициативу и задавить свой внезапный порыв пойти и подчиниться ей, при этом счастливо пускать пузыри и капать слюной на пол оттого, что эта девушка моя.

Не дождется!

— Значит, хорошая девочка, послушная? — указываю на ее вещи, что она аккуратно складывает на стуле.

Смех, да и только!

— На плохой бы ты не женился. Только хорошая и терпеливая может твои гулянки терпеть и не прибить.

Стервозности в ней совсем немного, но все-таки жена пытается показаться хуже, чем есть на самом деле. Для чего? Настолько достал муж-изменник или же ее тревожит в нашем общении нечто другое?

— Так в чем же дело? Зачем терпишь? Давай разведемся! — предлагаю самый верный вариант.

И чего я сразу об этом не подумал?! Даже если мы женаты, то нам всего лишь надо подать заявление и развестись!

— Ты наш брачный договор читал?

А… то есть… я, находясь в бреду, еще и брачный договор подмахнул не глядя?!

Про брачный договор я очень поторопилась. Евгений Семенович настаивал на полном пакете документов, но мне казалось, что свидетельства о браке и договора купли-продажи будет достаточно.

И если Глеб сейчас пойдет его искать, то не найдет…

Можно сослаться на хранение документа у личного адвоката, но все-таки я поспешила. Плохо.

— Что там? В случае развода я должен буду отпилить себе руку или ногу. Погоди, молчи. Почку, две? На черном рынке?

Эм… кто-то у нас в стендаперы заделался. Но я держу оборону. Ничего у него не получится. Не для этого я изучала жизнь Вересова, чтобы сейчас в самом начале струсить и подставить Малышева.

— Откуда что берется. Вересов, ты бы хоть репертуар сменил. Стареешь, — подначиваю специально Глеба, побуждая к небольшой агрессии в свой адрес.

До психолога мне далеко, хотя я очень мечтала после школы пойти именно в эту профессию. Сейчас я успеваю только читать книги на все эти темы, но работы и рутинных дел столько, что чаще приходится забывать о своей мечте детства.

И сейчас я иду совсем неправильным путем. Вместо того чтобы откинуть Вересова в детство и понянчить его внутреннего ребенка, я бью по живому, специально вызывая огонь на себя, взрослого и избалованного Глеба.

Документы летят в разные стороны, а мне, судя по всему, предстоит полет… на кровать. Так и есть. Две минуты — и сильные руки Глеба сгребают меня в охапку и бросают на супружеское ложе.

Страшно? Очень. Сердце уже буквально подпирает горло.

Глеб нависает надо мной, удерживая вес своего тела на вытянутых руках. Я забываю даже дышать. Его лицо так близко. Что все путные мысли у меня вылетают одномоментно из головы. Я смотрю на небольшую паутинку морщин в уголках его глаз, мужчина как-то тяжело дышит, молчит и сглатывает, облизывая пересохшие губы.

Я успеваю выставить руки вперед и немного его отрезвить тихим писком:

— От тебя несет перегаром. Я сейчас задохнусь.

На самом деле неприятные запахи меня сейчас волнуют меньше всего. Я напряженно всматриваюсь в его лицо и ощущаю, что между нами зарождается какая-то ниточка связи. Она еще непрочная, но уже чувствуется. И от этого я пугаюсь еще больше.

— Разве нас это когда-то останавливало, малыш?

Правильно, не останавливало, потому что нас не было никогда, а теперь есть. И вот я не готовилась к такому напору с его стороны. По крайней мере, еще даже сутки не вышли от нашего знакомства.

Я ерзаю под крепким мужским телом. Одной рукой упираюсь в грудную клетку своего фиктивного мужа, другой — стараюсь страховать свою нижнюю часть, благо, я в трусах. Чтобы наши стратегические места никак не соприкасались.

Тетя Вика часто рассказывала о своих любовных похождения и втихаря раздавала советы, когда мама отворачивалась и не слышала.

«Запомни, Мирочка, мужик — стреляный зверь, и в самые значимые моменты их мозги отключаются, они начинают думать совсем не тем местом».

Каким местом они думают, уточнений не требовалось, потому что по разделу анатомии у меня была твердая пятерка. Да и подружки любили подбросить деталей.

Но одно дело теория, и совсем другое, когда над тобой нависает здоровенный мужик вот с ТАКОЙ физиологией, а ты в одной сорочке на голое тело. Неосмотрительно и глупо. Надо было не рисковать и отправить муженька на диван в гостиную.

— Я так не хочу, — пытаюсь достучаться до его разума, если он еще не заблокирован. — Ты совсем не такой, Глеб!

— А какой я, малыш? — нахально лыбится, обнажая белоснежный ряд зубов.

Вересов наклоняется ближе и утыкается мне носом в район шеи.

— Слушай, обалденно пахнешь, это что?

— Духи, которые ты подарил на Восьмое марта…

— Я подарил?

Я закатываю глаза.

— Наверное, ты их всем своим любовницам даришь. Это очень удобно, чтобы не путаться, — пытаюсь его оттолкнуть, но, получается, делаю только хуже, и Вересов теряет равновесие…

— Ой… — выдыхаю, когда мы оказываемся в ворохе постельного белья.

Мои ноги путаются в пододеяльнике, а руки Глеба — в простыне.

— Живая? — уточняет Вересов, боясь лишний раз пошевелиться.

— Вроде, — лежу и пытаюсь почувствовать свое тело, которое уже и так затекло от перенапряжения.

— Мир, ты правда моя жена? — смотрит взглядом побитого пса на меня, и вроде жалко его, но Малышева еще жальче, особенно за то, что Глеб его не навещал и даже и не собирается.

Врать не люблю. Особенно глаза в глаза. И только собираюсь подпортить свою карму, как в квартире раздается спасительный звуковой сигнал видеодомофона.

***

Глеб как-то резко меняется в лице. И мне даже кажется, что он недоволен тем фактом, что нас прервали на самом интересном месте. Я же, наоборот, облегченно выдыхаю.

Уф, пронесло.

— Открывать думаешь? — проговариваю, когда звонок видеодомофона звучит уже в третий раз.

— Да.

Глеб осторожно приподнимается, чтобы меня никак не задеть. Я не хочу смотреть на Вересова, но взглядом все равно цепляю нижнюю часть его тела, самую выпирающую.

Как хорошо, что нам помешали, иначе неизвестно, до чего бы мы дошли.

На Глебе по-прежнему одни штаны, ступни босые. И, видимо, менять в этом он ничего не собирается. Так и идет встречать в костюме полубога гостей.

Я лежу еще какое-то время, потом все-таки решаюсь подняться и посмотреть, кого там принесло. Хотя бы зрительно поблагодарить своего спасителя.

Накидываю короткий халатик из ночного комплекта и обуваю милые тапочки с опушкой на каблучке.

— Дорогой, кто там? — играю прилежную супругу и заявляюсь во всей красе в гостиную.

На пороге стоит настоящей скалой Сережа, тот самый начальник службы безопасности — Самохин.

— Сережа, как я рада видеть вас! — улыбаюсь самой благожелательной улыбкой, а сама глазами показываю, мол, ты чего так долго, меня тут чуть было не распластали на постели.

Он смотрит на Глеба, затем на меня красивую.

— Кажется, я не вовремя.

Еще чего! Как раз еще минутой позже, и можно было бы помянуть с прискорбием мою девичью честь.

— Что вы, Сереженька, мы вам всегда рады!

А сама снова глазами сигналю из-за спины Глеба, что моя радость не знает границ. И в молитвенном жесте складываю руки, пока не видит Вересов.

— Проходите. Любимый, ну что ты стоишь столбом, у нас гость на пороге топчется.

И тут чуть по новой не палюсь, что у нас тут невеста не замужем, а стоять на пороге — век свадьбы не видать. Приметы и суеверия, вдолбленные в голову с детства, будь они неладны. Едва успеваю рукой рот прикрыть и подавить подступающий к горлу смешок.

— Случилось что-то? — задаю совсем невинный вопрос Самохину. — Или вы так к нам, просто в гости?

Ну да, по гостям оно в пять утра лучше как-то ходится. Хозяева еще не успевают все подъесть из холодильника.

— Меня Глеб Александрович вызывал по срочному вопросу, — не вдаваясь в подробности, отвечает начальник службы безопасности.

— Понятно, ну, может, тогда вы тут без меня справитесь, а я пока отдохну.

— Иди, милая, — шелестит змеем мой муженек. — Мы люди взрослые, сами разберемся. А тебе же на работу, верно?

— Вообще-то нет, — пожимаю плечами, — я пока в поиске, — убиваю последнюю надежду Вересова на то, что с утра освобожу площадь и он тут сможет установить свои порядки.

Сама наблюдаю, как Глеб краснеет и злится, но молча идет на кухню и начинает запускать кофемашину.

— Ну, я пойду.

— Иди, милая, иди, — тянет сквозь зубы Вересов.

Как только я закрываю плотно в комнату дверь, быстренько беру пустой стакан со стола у ноутбука Глеба и приставляю к стене, смежной с гостиной.

— Ты ее знаешь? — нервно уточняет у Сергея мой муж.

— Мирослава уже как пять месяцев ваша жена, Глеб Александрович…

И в этот момент я слышу звон бьющегося стекла. Надо муженьку все-таки успокоительное купить, уже имущество громит.

***

— У вас что… коллективное помешательство? — рычит мой благоверный, срывая злобу на ни в чем не повинном Самохине.

— Глеб Александрович, ваш психолог предупреждал о возможном провале в памяти.

— Мой кто? — немного сдает позиции Вересов и уже на полтона тише общается с Сергеем.

— Психолог.

— У меня реально кукушки поехали?

— Не совсем так, вы просто иногда забываете, ваша жена…

— Вот не надо. Я допускаю, что могу забыть мелочь, но жену, пять месяцев брака и психолога… Разве ТАКОЕ можно забыть? Ты бы забыл? — наседает Глеб на начальника службы безопасности.

— Вы попали в аварию, — продолжает спокойно Сергей.

Именно такой версии было решено придерживаться. Евгений Семенович не сомневался в том, что племянник активно начнет анализировать случившееся, и даже документы не станут для него показателем в прояснении ситуации.

— Такую девушку, как ты, Мирослава, трудно забыть и тем более ей изменять… Это надо быть полным идиотом. Глеб не до такой степени плох… И у него самого есть табу на измены.

— Почему табу? И вообще, разве можно быть уверенным, что ты никого и никогда не предашь? — скептически заявляю Малышеву.

— Нельзя быть уверенным, — согласно кивает Евгений Семенович. — Но есть такие понятия, как время и память. То, чего мы опасаемся или избегаем, может нас догнать именно тогда, когда больше всего позабудется. И Глеб не стал исключением. Видишь ли, девочка, — ласково обращается Малышев, — мой брат изменил своей жене и не один раз. Сказать, что я хотел его стереть в порошок, ничего не сказать, и Глеб помнит тот ад, что творился в последнее время между родителями.

— И как вы это вынесли?

— Никак. С братом я не общался. Невыносимо больно видеть, как любимый человек угасает в созависимых отношениях. Поэтому решено, мы убедим Глеба вот в чем…

Малышев приоткрывал мне историю своей жизни и чувств, но как умело мужчина впускал в свое прошлое, так умело и выпроваживал, не позволяя узнать больше.

Я сдерживала свое любопытство и чаще слушала молча.

Идею с аварией поддержала и сейчас поддерживаю. Легче доказать человеку, что он не стабилен, опираясь на неоспоримые факты.

— Ты шутишь, Серег? — бросает мой фиктивный муж в адрес Самохина.

— Нет.

Я же говорю — скала, а не человек. Стоит на своем, и не сдвинешь.

— Не верю! — зло бросает Вересов и тут же предлагает сделать рейд по врачам, чтобы убедиться в доказательной базе.

Мне Малышев запретил по врачам мотаться, так как посчитал, что это будет уж слишком. Видеть скупые мужские слезы я не должна, да и Глеб имеет право на свои маленькие слабости.

Поэтому я больше не прислушиваюсь к мужскому разговору, а собираюсь выспаться. Вряд ли Вересов ко мне притронется спящей. И не до меня ему сейчас, на мой взгляд. Первый этап нашего плана сложный и довольно эмоциональный, пока Глеб заставит себя принять новую реальность, потребуется время, и, скорее всего, на это уйдет не меньше месяца.

Я ложусь в кровать. Причем ложусь справа, занимая место Вересова. Я его жена, и для меня он готов на все, даже уступить любимое место под солнцем.

Уснуть не получается. Мыслями возвращаюсь к маме в надежде на то, что деньги Малышева могут все-таки ей помочь.

Переворачиваюсь на живот, и снова в голову лезут суеверия:

«Сплю на новом месте, приснись, жених, невесте. Явись с тем лицом, с каким пойду под венцом».