Как Настасья Микулишна Добрыню Никитича за нос до свадьбы довела

— Настасья! Наста-а-сья! — крик Василисы разносится по терему, заставляя всю дворню немедленно прийти в движение. Мамки, няньки, сенные девки и прочая челядь бегает из горницы в горницу с полотенцами, свежими простынями и солеными огурцами в меду. С тех пор как сестра сообщила, что ждет первенца, весь дом находится в состоянии близком к помешательству, и чем ближе срок, тем хуже. Уверена, что ее муж Ставр потому и сбежал в Киев, чтоб отдохнуть хоть немного, а вовсе не по торговым делам. Сейчас, поди, на пиру у князя сидит, да языком треплет, пока мы тут Василису развлекаем.

Но я-то уже к ее крикам привычна, поэтому спокойно доедаю с ветки крупные, налитые червонным соком вишни, слезаю с дерева и спокойно иду к дому. Когда я, наконец, пробираюсь в светлицу, там уже не протолкнуться. Недовольная сестра сидит на резном подоконнике, упрямо отвернувшись к окну. Руки на груди сложила, сердитая ажно коса топорщится.

— Я вас звала? — пыхтит, как кадка с тестом, Василиса на мамок. — Я Настасью звала! Убирайтесь немедленно. Это же невозможно так жить!

Она с трудом слезает с подоконника, придерживая изрядно оттопыривающий сарафан, живот. С обоих сторон тут же подскакивают мамки, подхватывая ее под руки.

— Вот! Вот об этом я говорю. Я не больная и не увечная, чтобы вокруг меня хороводы водить. Вот дождетесь, пойду одна в поле рожать!

— Да где это видано, милушка, чтоб в поле рожать? — удивленно причитает нянька. — Что мы дикие, что ли? Аль знахаря позвать?

— Позови, — кивает Василиса. — Себе! Идите уже, займитесь своими делами. Картошки наварите, полы помойте. А у меня разговор с сестрой. Стой, — притормозив одну из девок, она забирает у нее кадку с огурцами, — все, свободны.

— Вася, — хмыкаю я и вылавливаю небольшой, аппетитный огурчик, — тебе надо было в воеводы идти. Ну что ты их муштруешь?

— Ой, Настена, не о том мои думы, — вдруг всхлипывает Василиса и утирает густо текущие слезы тугой косой. — Федот прискакал. Говорит, Ставр в темнице.

— В полон попал? — ахаю я, хрустко кусая огурец. — Да неужто к нам басурмане добрались?

— У языка своего длинного он в полоне. Похвалялся на пиру у князя Владимира, что жена его такая красавица да умница, что и самого князя, и бояр его вокруг пальца обведет.

— Это ты, что ль? — удивленно переспрашиваю я. — Любит тебя все-таки Ставр, Васька, ой, любит. Раз такие небылицы плетет.

Василиса фыркает, смеясь, но все равно шлепает меня косой по плечу. Эх, сейчас бы шлепнуть ее в ответку, да вдогонки по терему, да по двору бегом. Как, бывало, мы с ней носились, батька дружину звал, чтоб нас утихомирить. А теперь остепенилась Васька. То у нее муж, то теперь вот ребенок. Скучаю я по тем временам.

— Любит, — вздыхает сестрица над огурцами, и крупные, как горох, слезы катятся в кадку. — Настенька, сестрица, только ты помочь можешь. Выручай!

-- Да что я сделать-то могу? Кто меня там вообще слушать будет? Где это видано, чтоб девка к князю на поклон явилась? Разве что батюшку упросить, чтоб он князя умилостивил?

— Не поедет он, — качает головой Василиса, — да и есть мысль получше. Девку, может, и не послушают, а только кто сказал, что к князю поедет девка? — лукаво улыбнувшись, говорит она.
Дорогие друзья! Книга пишется в рамках ! Будем рады видеть вас в наших историях! (Все книги 16+)

— Вася, это же стыдоба какая, — хнычу я, — я же вся голая! Рубаха с кафтаном едва колени прикрывают! Смотри, там же ноги!

Я тычу в промежуток в ладонь размером между отороченной красной тесьмой полой кафтана и голенищем сафьянных сапог. Колено охватывают дорогие шелковые порты, подвязанные на поясе гашником.

— Ну ноги и ноги, — недовольно пыхтит Василиса, с трудом склоняясь к предмету спора и тыча в ткань пальцем. — Что ты свои ноги до этого не видела? Ходишь же ты в баню.

— Скажешь тоже, — фыркаю я. — Одно дело баня, а совсем другое выйти на люди в одних портах!

— В одних портах, сорочке, рубахе, кафтане и бес знает, что ты там еще на себя навьючила!

— Давай еще шерстяные штаны надену? Аль шаровары?

— Сдурела ты, что ль? Сопреешь, вон разноцвет уж к концу идет, жара такая, а тебе еще на коне ехать.

Я представляю себе последствия многочасовой езды в шерстяных штанах, да еще и с непривычки, и понимаю, что стоит прихватить целебной мази. И желательно ведро.

— Вась, а не может наш выдуманный братец отправиться к князю на повозке?

— Скажи еще на телеге, а то, может, зимы подождем да на санях поедешь?

Я бы, может, еще поспорила, но Васька охает, присаживается на лавку и мученически хватается за бок.

— Воды, что ль принести? Аль мамок звать?

— Ничего, — машет она рукой, — отпустило. Последние седмицы пошли, видать, как липы зацветут в саду, так и пора.

И вот опять, вроде и ничего такого не сказала Василиса, а уже летят тугие слезы на пол. Просто какая-то река с наводнением, а не девица!

— Однако потоп будет, — обнимая сестру, шепчу я, и мы обе улыбаемся. — Не кручинься, Василисушка. Бог с ними, с портами. Поеду я и все сделаю, что в силах человека, чтобы Ставра вызволить и к нужному часу тебе доставить. Поздно уже, спать пора. А завтра поутру и поеду. Ну, пойдем, что ль?

— Погодь, квасу напьюсь.

Василиса утирает слезы, а сама уж наливает в глиняную чашу из кувшина. По комнате пахнет хлебом и травами, видать, квас на луговых травах настаивали. Не утерпев, я тоже наливаю свежий, кисло-сладкий напиток. Пью, а у самой бегают пугливые мыслишки. Когда я теперь в отчем доме квасу напьюсь? Наобещать-то несложно, а ну как не справлюсь, не смогу Ставра вызволить, еще и сама попадусь? Ох, Вася-Вася, заварили мы с тобой кашу.

Утро встречает нас свежестью и ослепительным блеском солнца. Трудно думать о чем-то плохом в такое хорошее утро, поэтому ничего не может испортить мне настроение — ни бесовы порты, ни вызывающе торчащие из-под кафтана колени, ни даже рыдающая в очередной раз Василиса. Нет, ну это же какие запасы воды в человеке. Может, ее там ненароком какой водяной «благословил», а не Ставр? Мысль такая постыдная, что я спешу отвернуться от сестрицы, чтоб даже ненароком не выдать ее.

— Пожелай лучше нам хорошей дороги! — прошу я, вскакивая на кобылу. Зорька у меня золото, любому жеребцу покажет, кто лучший скакун. А главное, умница какая, спокойная, не чета дружинным коням.

— В добрый путь! — машет рукой Василиса.

— Скатертью дорога! — хором вторят ей мамки да няньки.

— Жди нас, когда зацветут липы! — кричу я и машу на прощание шапкой.

Да уж, не об одних штанах стоило беспокоиться. Косы, туго свернутые под шапкой, да сама шапка, это ж все равно, что горшок с горячей картошкой на голову надеть. Ой, боюсь, не выдержать мне, придется косы рубить. Столько лет растила, ржаным хлебом лечила, жалко! Ладно, посмотрим, может, по теньку в леске оно и полегче будет.

— Вперед, Зорька, — чмокаю я кобыле, и она важно вышагивает вперед.

Боязно, а все же радостно как-то внутри. Засиделась я дома вся в Васькиных делах завязнув. А тут вон, птички поют, березоньки нежными веточками своими машут, будто девицы. А пахнет как с лугов, пряно да сладко, даже сбитня захотелось, да чтоб на травах. Еду, по сторонам глазею, никто меня не узнает. Марфа, соседкина девчонка, что вчера забегала за луком, кланяется, да глазами вон как блестит, видать, понравилось ей мое ряженье. Ну я тоже не теряюсь, подмигиваю ей. А вот уж и столб указательный, пора на торную дорогу выезжать.

— Посторонись, — звонко кричит кто-то впереди. Так я отвлеклась на думы, что не заметила, как на самом распутье стала.

Прямо передо мной два всадника, по всему видать — богатыри. На том, что постарше, доспех латный, на младшем кольчуга, в шеломах да при оружии.

— Не подскажешь нам, боярин, где терем Микулы Селяниновича? — густым, сильным, но мягким голосом говорит богатырь постарше. — Мы от князя приехали по срочному поручению.

Батюшки, да это же к нам! Спасибо Федоту, а то бы сейчас застали нас дома, а кто их знает, может, и не пожалели бы, повезли в Киев. Наврать им, что ль про дорогу? Нет, плохая затея, надо с собой уводить, а то поплутать-то поплутают, но в терем доберутся, а там Васька одна.

— Здравы будьте, богатыри. Терем недалече, а только в отъезде сейчас батюшка. В доме одни девки да бабы остались, что вам до них?

— Да нам, выходит, баба и нужна. Василиса Микулишна, жена Ставра Годиновича. Повелел князь ко двору ее доставить.

— Занедужила Василисушка, сестра моя. Да только разве дело князю с бабой разговоры говорить? Давайте я с вами и поеду? Глядишь, сговоримся с князем?

Богатыри переглядываются, младший едва заметно пожимает плечами.

— По рукам, — хлопает меня по ладони старший, так что чуть из седла не выбивает, — едем. Как тебя звать-то, Микульевич?

— Настас… Анастасом, — вовремя успеваю спохватиться я.

— Ну а мы, стал быть Добрыня Никитич, — представляется тот, что постарше.

— И Алеша Попович, — добавляет младший.

Они дергают поводья, поворачивают коней и не торопясь выезжают на большую дорогу. Я, ни жива ни мертва от волнения, следую за ними. От Васьки-то я беду отвела, да только как теперь самой быть? До Киева не ближний свет, почитай седмицы две пути, и это еще, если поторапливаться. Теперь ни шапки не снять, ни кафтан ослабить. А зад-то и голова уже сопрели!

Когда я пишу книги, мне приходится часто обращаться к разным справочникам, энциклопедиям, чтобы достоверно рассказать свою историю. Вот садишься писать про Русь времен былин, и постоянно вопросы. А как называлась неделя? А было ли нижнее белье? А чем мыли волосы? Иногда так зачитаешься, забудешь, что книгу писала! И так хочется поделиться этими чудесными, интересными вещами.

Поэтому я в этой книге запускаю экспериментальный проект «бонусные главы» со всякими интересностями, которые мне встретятся на приятном, но нелегком пути написания книги. Конечно, это будут вещи, связанные с этой конкретной книгой.

Начнем?

Соленые огурцы в меду

Мамки, няньки, сенные девки и прочая челядь бегает из горницы в горницу с полотенцами, свежими простынями и солеными огурцами в меду. (глава 1. Хитрый план)

В первой главе Василиса с удовольствием ест соленые огурцы в меду, но это вовсе не каприз беременной вроде «понюхать асфальт» или «лизнуть мыло», это настоящая старорусская закуска!

Готовили их по-разному, кто-то добавлял мед в рассол, а кто-то и просто макал, как сейчас макают картошку фри в сырный соус. В Беларуси до сих пор подают традиционную закуску — кусочек ржаного хлеба смазанный медом и поверх долька соленого, бочкового огурца. Лично я люблю кулинарные эксперименты и мне понравилось, но есть и менее экстремальные варианты.

Я подобрала два рецепта, которые, как мне кажется, больше придутся по вкусу современному человеку.

Маринованные огурцы с медом

Попробуйте в маринаде сахар заменить на мед, это придаст готовым огурчиками пикантную, необычную ноту и легкий аромат. Для маринада на литр воды берется одна столовая ложка соли, две ложки меда, 50 мл. 9% уксуса и пряности по вкусу. Этот рецепт я сама еще не пробовала, ведь сезон закруток уже прошел, но мне кажется, должно получиться интересно. В следующем году обязательно попробую.

Быстрая закуска из свежих огурцов с медом в азиатском стиле

А вот эту закуску я уже несколько раз успела приготовить. Сочетание вкусов свежего огурца и меда немного напоминает дыню, а если добавить мяту, лимонный сок и перец чили, то получится очень вкусно. Нарежьте огурцы кружочками или сделайте, как для «битых огурцов», посолите и дайте чуть постоять, пока готовится заправка. Для нее возьмите мед и растительное масло в пропорции 2/1, например, на две ложки меда одну ложку масла. Добавьте специи и лимонный сок по вкусу. Слейте с огурцов выделившийся сок, залейте заправкой, посыпьте кунжутом. Дайте промариноваться 10-15 минут и ваша закуска или легкий гарнир к мясу готовы.

Вот такие интересные рецепты я для себя открыла! А ведь началось все с шутки, когда я просто искала, что бы такое забавное ела беременная Василиса.

Уход за волосами в древнерусском стиле

Косы, туго свернутые под шапкой, да сама шапка, это ж все равно, что горшок с горячей картошкой на голову надеть. Ой, боюсь, не выдержать мне, придется косы рубить. Столько лет растила, ржаным хлебом лечила, жалко! (Глава 3. Неожиданные попутчики)

Не хочет Настасья косы свои стричь, и ее можно понять! Даже в наше время, когда в магазинах сотни баночек-скляночек с шампунями, масками, бальзамами и то непросто вырастить настоящую косу, а уж во времена Настасьи Микулишны и подавно.

Неужели, действительно, хлебом волосы лечили? И лечили, и мыли, и сейчас некоторые прибегают к этому старому бабушкиному рецепту.

Маска из ржаного хлеба и ополаскивание из трав

Для начала приготовьте травяной отвар: смешайте ромашку, крапиву и шалфей (по 4-5 ст.л.), залейте 500-600 мл воды и прокипятите 15 минут. Дайте настояться 1-2 часа и процедите. Раздели отвар на две части, половину долейте чистой водой до объема в один литр или немного больше.

Второй половиной отвара залейте кусочки сухих ржаного ржаных корочек, сухариков, чтобы они размокли. Очень важно брать именно сухой хлеб, а не свежий. При желании можно добавить ложку меда. Когда сухарики полностью размокнут, их нужно размешать до полной однородности. Консистенция должна быть, как у жидкой сметаны или блинного теста.

Маску наносят на кожу головы легкими массирующими движениями, укутывают пленкой и сверху платком или полотенцем. Через сорок минут смойте теплой водой и ополосните оставшимся травяным настоем.

Настасье с подругами, конечно, об этом переживать не приходилось, а с вами я поделюсь — не переживайте, маска трубы не забьет. Но если уж очень волнуетесь, можно перед замачиванием измельчить сухари в кофемолке.

Такой уход требует времени и сил, но помогает в самых, казалось бы, неподдающихся прочему лечению ситуациях. Кстати, после ржано-травной маски волосы приятно и необычно пахнут хлебом и травами. А вот, когда моя сестра как-то сделала маску с луковым соком, казалось, что от головы пахнет пельменями.

Интересные мелочи:

Последние седмицы пошли, видать, как липы зацветут в саду, так и пора.

Седмицей на Руси называли неделю. А вот словом «неделя» называли воскресенье — день, когда ничего не делают.

Сопреешь, вон разноцвет уж к концу идет, жара такая, а тебе еще на коне ехать.

Русь была большой и на территориях разных княжеств, в местах проживания разных племен названия месяцев отличались. Разноцвет — одно из названий июня, месяца, когда на лугах расцветаю разные цветы.

В одних портах, сорочке, рубахе, кафтане и бес знает, что ты там еще на себя навьючила!

Зря Василиса на сестру ругается, ведь наши предки так и одевались. Во всяком случае те, что могли себе позволить! Мужчина надевал сначала нижние штаны — порты, а сверху суконные, шелковые или шерстяные. Также и рубаха была нижняя и верхняя, а на них еще надевался кафтан или зипун. Бедняки не могли себе этого позволить и обычно носили только нижнюю рубаху и порты.

Надеюсь, вам понравилась бонусная глава? Это первый мой опыт такого рода, и я буду очень признательна за обратную связь в комментариях, а также лайк для книги. Спасибо!

Стелется белой скатертью дорога, исчезает под копытами коней. Стараюсь держаться чуть позади, да отмалчиваюсь. Бес его знает, что с ними обсуждать? Пусть сами начнут, а я там уж пристроюсь. Еще и солнце припекает нещадно, что за напасть, хош бы чуть облачками затянуло.
— А что ж ты, Анастас Микульевич, не спрашиваешь, зачем князю Владимиру твоя сестрица понадобилась? Аль не любопытно? — спрашивает Алеша, попридержав коня и сровнявшись со мной.
Вот же напасть, от жары, что ль у меня совсем разумение отказало? Ох, непростое, кажись, дело мы затеяли, как бы меня саму за язык-то не поймали.
— Любопытно, оно, конечно, да только вы люди серьезные, видать, не просто так князь вас прислал. Знать, нужда ему приключилася в сестрице моей.
Говорю, а сама укоризненно так на богатырей поглядываю. Потому как всякому известно, больно охоч князь наш до женской красоты. Мог и Ставра в темницу кинуть под это дело. Напрямую, конечно, такое не скажешь, вмиг на башку укоротят, а вот намек дать можно. Дескать, потому и не спрашиваю, что понял, зачем князю Василиса понадобилась, вот и еду честь ейную защищать. Вроде складно выходит.
— А все ж узнать можно, — продолжает младший богатырь, — на пиру-то княжеском всяк своими успехами похвалялся. У кого палаты белокаменны, у кого дружина сильная аль казна богатая. Один ваш свояченник говорит, что выше всяких богатств его молодая жена. Дескать, и красавица, и умница, да такая, что и самого князя вокруг пальца обведет.
Тут я даже примолкла, в затылке почесывая. Ну не загадки же загадывать князь Василису звал? Может, и не сильно мимо догадка моя выстрелила? Вон и богатырь, что постарше очи-то отводит, видать, не по нраву ему такие затеи. Жаль, поехать ему это не помешало! Лучше б землю русскую от басурман хранили, чем князю девиц поставлять.
И такая меня обида тут взяла, дернула вожжи, пришпорила Зорьку, да вперед еду. Мочи нет в очи их бесстыжие смотреть. Мерно стучит копытами Зорька, стелется пыль по дороге. Все выше солнышко. У меня под шапкой, небось, если яйцо сунуть, спечется. Непременно спечется. Спина взмокла, зад весь с непривычки седлом отбила, в голове как-то гулко, ровно ведро на нее надели. Неужто так до самого Киева? Темнеет вроде, рощица, что ль? Потемнело у меня в глазах, небо синее кругом мелькнуло, и последнее, что я увидала — удивленную зорькину морду.
— По щекам его хлещи, по щекам!
— Погоди, кафтан расстегну…
— Нет! — ору я, толком не успев сообразить, что происходит. Но когда над тобой склоняются два здоровенных мужика и что-то там расстегивают на тебе, соображаешь быстро.
— Что ж тобой, Анастас Микульевич? Заснул, что ль?
— Третью ночь без сна, — хватаюсь за спасительную мысль. — Батюшка в отъезде, дела.
Не говорить же богатырям, что бравый боярин от жары сомлел. Что же делать? И ехать так не могу, и не так ехать не могу, и вовсе не ехать тоже не могу!
— Не ушибся хоть? Дай погляжу.
Добрыня охлопывает меня по бокам так, что чуть дух не вышибает, крутит из стороны в сторону, ровно мешок с зерном. И слова вымолвить не могу, только рукой машу, дескать, заканчивай свое знахарство, а то так и к праотцам отправиться недолго.
— Ну и силища у тебя, Добрыня, — едва перевожу дух я, — мне после твоих забот сызнова отдыхать надо.
— Да, а ты, боярин, жидковат, — хлопнув меня по плечу, говорит Добрыня. — Хочешь к нам дружину? Живо из тебя богатыря сделаем.
— Благодарствую, но я по купеческому делу, — с трудом выговариваю я, колыхаясь в мощных руках, как былинка по ветру.
— О делах попозжа поговорим, а сейчас в путь пора. Ты ехать-то можешь? — с сомнением оглядывая меня, спрашивает Алеша. — А то, можа через седло перекинуть аль веревками подвязать?
— Ты говори-говори, да не заговаривайся, — со всей возможной суровостью хриплю я. Хриплю, потому что низко говорить, ну как ни выходит, хоть плачь. — Девку свою будешь через седло перекидывать.
— Ну не серчай, Анастас Микульевич, дурная шутка вышла, — примирительно говорит Алеша.
— Однако путь нам неблизкий, некогда свариться, — добавляет Добрыня. — И почивать под грушами тоже. Раз жив-здоров, садись уже, полно на травке рассиживаться.
С трудом встаю. В голове все еще гудит, перед глазами темные пятна. А я еще жаловалась, что сарафаны неудобные. Вот дурища. Сейчас бы так славно ветерок-то под подолом пообдул.
— До ветру схожу и поедем, — говорю я, направляясь к невысоким кустам у дороги.
— Вот не было напасти, — вздыхает Алеша, — не попутчик, а размазня.
Добрыня ничего не отвечает, но даже мне из кустов видно, как он кивает головой. И такая меня обида берет. Ну я вам еще покажу, кто тут размазня! Скоро, но осторожно снимаю нижнюю рубаху и порты, заворачиваю в кафтан, оставшись в одних шелковых штанах и сорочке. Вот же срамота! Но обида кипит, подогревая мою решимость. Ничего, вон крестьяне так всю жизнь ходят, и никто не помер. А кто знает, есть там у меня еще рубаха под сорочкой али нет? Не щупать же они меня будут!
Выхожу, кафтан в руках зажала перед собой аки щит, глаза со страху пучу, ноги еле двигаются. Хоть бы матушка моя никогда не узнала, что я почти голой на люди вышла. Да что на люди — хуже! Куда-то по дорогам скитаться еду с мужиками чужими и без портков!

Приглашаю вас в историю нашего Литмоба:

— Вот те раз, — охает Алеша, — а куда ж ехать теперь?
Старый, бахромчатый от трухи, указательный столб валяется на земле точнохонько между двух расходящихся в стороны, как штанины дорог.
— Может, на место приладим да поглядим? — предлагает Добрыня.
Но стоит только им с Алешей поставить столб, примеряясь, как он раньше стоял, как ветхая древесина рассыпается в руках. Последними печально разлетаются в труху указатели.
— На Киев, на полдень идти надо. Да только они обе на полдень.
— На полдень, да только не совсем, — фыркаю я. Вот так богатыри, только оттуда приехали, а уже и дорогу найти не могут. Хорошо, что нас хоть батюшка грамоте учил, карты показывал. — Киев-то на полдень, но и чутка на закат. Потому и дорогу нужно выбирать по правую руку.
— Знаешь, грамотей, дороги, то, небось, на Полоцк да Смоленск, какую ни выбери, все одно до Киева доедем.
— Да выбирайте, пожалуйста, хоть в обратную сторону. Это ж не мне князь повеление дал. Я-то с удовольствием домой двинусь, там Василисушка, поди вареников налепила, капусты наквасила с тмином да яблоками. А то с вами, пожалуй, и ноги протянешь, с утра вон едем, уже живот подвело.
— Привыкай, боярин, это тебе не в лавке сидеть, а жизнь путевая, походная. День скачешь, ночь отдыхаешь. Как солнышко на закат свернет, так и мы на постой станем.
— Окстись, Добрыня, середина лета на дворе, что там той ночи?
— Тогда тем более нечего лясы точить без дела. Какую дорогу берем?
— Правую, — упрямо отвечаю я.
— Да разницы нет, — машет рукой Алеша. — Хорошо бы деревушку какую найти да уточнить. А то, может, никакой там не Смоленск с Половском, а кикимора да леший на выбор.
Он смеется, поглядывая на начинающийся за распутьем лесок, а я некстати вспоминаю нянькины байки про то, что в ближнем лесу дети, что по ягоды да по грибы ходили, пропадали. Васька всегда говорила, что нянька специально это придумывает, чтобы мы одни не гуляли. А только боязно как-то.
— Не к лицу богатырям русским кикимор бояться, — обрубает Добрыня. — Едем по правую руку, а там видно будет. Лесок все ж поприятнее, и от непогоды укрыться, и на ночь устроится, и жара так не донимает. Да, боярин?
Последние слова, он произносит, глядя прямо в очи мне. Да так смотрит, что у меня даже в животе сводит. Неужто заподозрил что?
А в леске и вправду полегче. От зарослей папоры тянет свежестью да прохладой. Березки выстроились, ровно в хороводе, одна к одной высокие да стройные. Птички поют. Хорошо.
— Скворушка-то как заливается, — говорит Добрыня, и лицо его, пожалуй, впервые со знакомства нашего, светлеет. Словно умылся он лесной радостью, куда только хмурь да суровость ушли.
— Любишь, лес-то? — не удерживаюсь я от вопроса.
— Да Добрыне дай волю, почитай, в лесу бы землянку срубил да там жил, — влезает Алеша. — Да только там его таланты не сильно пригодятся. Разве что кикимор вежеству учить.
— Язык бы подвязал, — резко отвечает Добрыня, — накликаешь. Вон, мала девчонка бежит, спроси лучше, куда дорога-то.
Впереди, действительно, спешит девчонка в красном сарафане, в руках лукошко с земляникой. Споро да весело идет, лукошко только и качается туда-сюда, видать, радуется она, что много набрала, а может и просто настроение хорошее.
— Эй, дивчинка, — зовет ее Алеша, — постой минутку.
Та охотно останавливается и тут же любопытно смотрит на нас, внимательно разглядывая каждого по очереди. Забавная какая-то девчонка, остроглазая да остроносая. Косынка на голове сбилась в сторону, так что рыжие волосы вылезли и блестят на солнце.
— Мы из-под Новгорода едем в Киев к самому князю-батюшке. Только столб путеводный совсем износился, не разобрали мы, куда дороги ведут. Подскажи нам, добрая девочка, правильно ли мы идем? А еще, где поблизости деревня есть или хутор? Переночевать бы, да отужинать.
— Так на Киев вам? — тонким совсем детским голосом переспрашивает она. — Это вы верно выбрали, этой дорогой и езжайте. А деревня наша близко совсем, вы от дороги-то по тропинке все дальше и дальше, промеж ельника, там жилище наше и будет.
Попрощавшись, девочка убегает вперед, а мы следуем за ней. Добрыня все вглядывается в темнеющие проходы меж деревьями и потирает подбородок.
— Странная какая-то девочка, — задумчиво говорит он. — Вроде все верно обсказала, а что-то мне не нравится.
— Да тебе, почитай, Луну с неба подари и то скажешь, что это подозрительно, — отвечает Алеша, пришпоривая коня и выезжая чуть вперед.
— Подозрительно, — эхом откликается Добрыня, склоняясь вниз и выглядывая что-то на дороге.
Тут и я понимаю, что сухой стук копыт больше не слышен, на смену ему пришло влажное, сочное чавканье. А в лукошке-то у девочки не земляника была, а брусника! Только откуда ж в начале лета бруснике взяться? Только если в кикиморских бочагах.
— Алеша! — предостерегающе кричит Добрыня, но уже поздно.
С чавканьем конь по колени уходит во влажную буру жижу.

Приглашаю вас в историю нашего Литмоба: