Как обойтись без соперницы?

1 глава Красное пальто

Той зи­мой я но­си­ла крас­ное паль­то. Са­ма не знаю, за­чем купила  такую экстравагантную вещь. Крас­ный – цвет аг­рес­сив­ной сек­су­аль­но­сти и рос­ко­ши, а у ме­ня не бы­ло ни то­го, ни дру­го­го.  На од­ном ма­ги­че­ском сай­те я про­чла, что крас­ный цвет мо­жет вы­звать рез­кие пе­ре­ме­ны в жиз­ни. Так и слу­чи­лось.

Вско­ре по­сле это­го от меня ушел  муж. Вер­нул­ся с ра­бо­ты по­рань­ше, ча­сов в шесть вче­ра. За­шел весь в сне­гу – кра­са­вец! Гла­за ка­рие, рес­ни­цы тем­ные сне­гом при­по­ро­ше­ны,  и пря­мо с по­ро­га зая­вил:

- Про­сти, я по­лю­бил дру­гую!

Сложил ве­щи в сум­ку,  ко­то­рую мы для ме­до­во­го ме­ся­ца по­ку­па­ли,  и ушел.

- И все, де­воч­ки, все! По­сле де­ся­ти лет се­мей­ной жиз­ни, - ры­да­ла я в объ­ять­ях  под­руг Раи и Оли.

- Мо­ло­дая она, - Рая по­да­ла мне оче­ред­ную пор­цию бу­маж­ных но­со­вых плат­ков, ос­та­вив па­роч­ку и для се­бя. – Как пить дать – мо­ло­дая.

- А я что, ста­рая? Мне все­го три­дцать пять! – вски­ну­лась я.

- Это, смот­ря с кем срав­ни­вать, - Оля обо­жа­ла срав­не­ния. – Ес­ли с тво­им Се­ре­жей не­на­гляд­ным, то­гда,  ко­неч­но, мо­ло­дая. Ему са­мо­му че­рез па­ру лет со­ро­ков­ник ко­ря­чит­ся, а ес­ли с ней – то­гда ты в про­иг­ры­ше, она и до три­дцат­ни­ка не до­тя­ну­ла.

- А ты от­ку­да зна­ешь? – спро­си­ла я.

- Я их ви­де­ла вме­сте. Та­кая фи­фа вся из се­бя: но­ги длин­ные, гла­за зе­ле­ные, во­ло­сы до по­пы, а твой во­круг нее, как ко­зел, ска­чет: уси-пу­си.

- И ты мол­ча­ла? – я за­дох­ну­лась от воз­му­ще­ния. – Ка­кая же ты под­ру­га по­сле это­го?

- Она хо­ро­шая под­ру­га, - ти­хо от­ве­ти­ла Рая, - по­то­му что жа­ле­ла те­бя, Ка­тю­ша.

Ну, дев­чон­ки! Ай да мо­лод­цы! Все, ока­зы­ва­ет­ся, дав­но все зна­ют и толь­ко я, как глу­пая ку­ри­ца, спо­кой­но жа­рю его лю­би­мые кот­лет­ки. Ка­кая же я ду­ра! Чес­но­чок толк­ла, за све­жей зе­ле­нью на ба­зар бе­га­ла - луч­ше бы я ему яду кры­си­но­го ту­да сы­па­ну­ла! То-то он до­мой та­кой го­лод­ный при­хо­дил! Ну, яс­но те­перь,  с ведь­мой сво­ей на­ку­выр­кав­шись… xоть бы покормила мужика!  А то получается, как в Арабских Эмиратах:  одна жена для кухни, другая для спальни.

- Кать, ты глянь на эту кар­тин­у мас­лом, - об­ра­ти­лась ко мне Оля.  - Она от­кры­ла  ок­но и лег­ла жи­во­том на по­до­кон­ник. –  Ей Бо­гу, те­бе по­лег­ча­ет!

Я по­до­шла к ок­ну, а там…у­мри­те, ки­нош­ни­ки, это бы­ла Ал­лка! Она при­мча­лась из Мо­ск­вы по ко­ду «СПП – Сроч­но По­мо­ги Под­ру­ге».  Дверь  се­реб­ри­стой  иномарки от­кры­лась с во­ди­тель­ской сто­ро­ны, и Ал­ла изящ­но по­ста­ви­ла на ас­фальт длин­ную но­гу в мод­ном зам­ше­вом са­пож­ке на шпиль­ке. По­ка­зав про­хо­жим ров­но столь­ко, сколь­ко нуж­но – то есть ажур­ную ре­зин­ку тон­ко­го чул­ка – Ал­лка вы­шла из ма­ши­ны. У ба­бу­шек на ска­мей­ке от­вис­ли че­лю­сти.

- Ну что, де­вонь­ки, за чью жизнь пе­ре­жи­ва­ем?  - звон­ко крик­ну­ла Ал­лка и по­шла к подъ­ез­ду по­ход­кой «боц­ман, за­ши­бись!».

Я по те­ле­ку ви­де­ла, как мо­де­лей учат хо­дить: ста­вят два ря­да пись­мен­ных сто­лов с вы­дви­ну­ты­ми ящи­ка­ми, и дев­чон­ки хо­дят ме­ж­ду сто­ла­ми, за­дви­гая ящи­ки бед­ра­ми. Так вот  Ал­ла мог­ла бы са­ми сто­лы в стен­ку за­дви­гать свои­ми не­хи­лой кру­тиз­ны бед­ра­ми.

Из на­шей чет­вер­ки под­руг  она бы­ла са­мой удач­ли­вой. За­кон­чив шко­лу, сра­зу рва­ну­ла в Мо­ск­ву – бла­го го­род наш не­да­ле­ко от пер­во­пре­столь­ной на­хо­дит­ся. Сло­ва «гла­мур» то­гда еще не зна­ли, но са­мо­го гла­му­ра в Мо­ск­ве все­гда бы­ло пре­дос­та­точ­но. По­кру­тив­шись по гла­мур­ным рес­то­ра­нам и ка­фе, Ал­ла бы­ст­ро на­шла со­стоя­тель­но­го уха­же­ра, за­ни­мав­ше­го от­вет­ст­вен­ную долж­ность. До араб­ско­го ска­ку­на же­ре­бец, ко­неч­но, не до­тя­ги­вал, но бо­роз­ды не пор­тил, и к то­му же жа­лоб­но ржал, что об­де­лен, дес­кать, уют­ным се­мей­ным стой­лом. Ро­ман про­дол­жал­ся пол­го­да, а по­том си­вый ме­рин рас­сла­бил­ся и чуть не ока­зал­ся за­топ­тан соб­ст­вен­ной ко­бы­лой, о су­ще­ст­во­ва­нии ко­то­рой Ал­ла дав­но уже зна­ла,  но муд­ро мол­ча­ла.

Же­ре­бец по­пы­тал­ся вне­зап­но ус­ка­кать в не­на­ст­ную вет­ре­ную ночь, но не тут-то бы­ло: хват­ка у на­шей Ал­лы ока­за­лась по­силь­нее,  чем у буль­терь­е­ра. Вце­пив­шись креп­ки­ми мо­ло­ды­ми зу­ба­ми в ме­ри­но­ву шею, она вы­дра­ла па­ру соч­ных кус­ков: двух­ком­нат­ную квар­ти­ру поч­ти в цен­тре Мо­ск­вы и – пусть не са­мую рос­кош­ную – но все же ино­мар­ку.

- Из по­лей до­но­сит­ся: «На­лей!» - про­пе­ла Ал­ла и из­влек­ла их цвет­но­го па­ке­та бу­тыл­ку вис­ки.

Мы вы­пи­ли, по­мол­ча­ли, а по­том я спро­си­ла:

- Что же мне те­перь де­лать, де­воч­ки?

- Смот­рю я на те­бя, Ка­тя, и ду­маю: как же хо­ро­шо, что я так и не по­бы­ва­ла вза­му­жах, - ска­за­ла Оля. – А то от­да­ешь им всю се­бя, а по­том по­яв­ля­ет­ся та­кая вот Баб­ка-Еж­ка, и ка­тись ты к чер­тям со  сво­ей лю­бо­вью и неж­но­стью.

- Это она-то Ба­ба-Яга? – всхлип­ну­ла я. – Это я боль­ше на  не­чисть лес­ную по­хо­жа при та­ком рас­кла­де.

- Я ска­за­ла:  Баб­ка-Еж­ка, а ты не по­чув­ст­во­ва­ла раз­ни­цу.  Был та­кой не то муль­тик,  не то фильм про мод­ную и со­вре­мен­ную Ба­бу-Ягу.   Она там  при серь­гах, в мод­ном при­ки­де и да­же в ма­кия­же, но под­лос­ти у нее от это­го все­го не по­уба­ви­лось. Зва­ли ее Баб­ка-Еж­ка, и  мне Се­реж­ки­на кра­са­ви­ца ее очень на­по­ми­на­ет. По­то­му что хоть и вы­гля­дит класс­но, а в ду­ше все рав­но  злоб­ная кар­га. И ес­ли по­счи­тать и при­ки­нуть, сколь­ко жен­щин с та­ки­ми ме­ге­ра­ми столк­ну­лись, то мы, не­за­муж­ние, по­лу­ча­ем­ся в вы­иг­ры­ше.

Муж­чи­ны в жиз­ни  Оли слу­ча­лись,  как цунами: на­ка­тит, за­хле­ст­нет, под­ни­мет на греб­не вол­ны до не­бес, а по­том  швыр­нет с раз­ма­ху на зем­лю и про­та­щит по ост­рой галь­ке, об­ди­рая ко­жу.

- Оль, ну что ты глу­по­сти го­во­ришь? – воз­му­ти­лась Рая. –   По­лу­ча­ет­ся, те­перь и за­муж не хо­дить?  Тут ведь как: или пан или про­пал, вро­де ру­лет­ки. Вот мы с Ни­ко­ла­ем, сколь­ко лет жи­вем ду­ша в ду­шу! У нас в ро­ду все жен­щи­ны на му­жей ве­зу­чие. Еще баб­ка моя, свет­лой па­мя­ти…

- Ду­ша в ду­шу, - пе­ре­драз­ни­ла  ее Ал­лка.  – Это по­то­му что вы с Ни­ко­ла­ем поч­ти не раз­го­ва­ри­вае­те. Он уже у те­бя Па­па Кар­ло! То стру­га­ет че­го-то, то вы­пи­ли­ва­ет лоб­зи­ком, то огур­цы со­лит. Сидит в своей каморке, не  высовываясь,  а если нет человека, то нет и конфликта.

Муж Раи и вправ­ду от­ли­чал­ся редкостной хо­зяй­ст­вен­но­стью, и все сво­бод­ное от ра­бо­ты вре­мя про­во­дил  или в соб­ст­вен­ной ма­лень­кой мас­тер­ской в чу­лан­чи­ке,  или на дач­ном ого­ро­де.

- Кста­ти, а где твое ди­тят­ко? – спро­си­ла Ал­ла, - я ей по­дар­ков при­вез­ла.

Доч­ку  На­стень­ку я от­пра­ви­ла к ма­ме. Не хо­те­лось, что­бы она ви­де­ла мои сле­зы. Что­бы ни слу­чи­лось ме­ж­ду мной и Се­ре­жей, а он ей отец, и Настя долж­на ува­жать его и лю­бить. И не нуж­но ребенку   по­ка знать, что па­па­ша из Се­реж­ки ни­ку­дыш­ный. Прав­да, он ее ни­ко­гда не оби­жал, но и неж­но­сти осо­бен­ной не ис­пы­ты­вал, и час­то бы­вал нев­ни­ма­тель­ным.

- Ну что, дев­чон­ки, вздрог­нем,  – Ал­ла раз­ли­ла ос­тат­ки вис­ки по рюм­кам, мы и не за­ме­ти­ли, как бу­тыл­ку уго­во­ри­ли.  – И да­вай­те вы­ра­ба­ты­вать стра­те­ги­че­ский план по воз­вра­ще­нию во­ен­но­плен­но­го на ма­лую ро­ди­ну.

… На сле­дую­щий день я на­ча­ла но­вую жизнь, и от­пра­ви­лась в фит­нес клуб – раз­вед­ка до­нес­ла, что Баб­ка-Еж­ка туда каждый день на ступе летает. Бла­го,  фи­нан­сы по­зво­ля­ли: мы с Се­ре­жей по­ти­хонь­ку ко­пи­ли на до­мик с уча­ст­ком,  и день­ги эти – при­лич­ную сум­му – он мне ос­та­вил. Ал­лка, прав­да,  зая­ви­ла, что он  их по­про­сту за­был впо­пы­хах, но я-то зна­ла,  что Се­ре­жа день­ги спе­ци­аль­но   не взял. Мой муж ни­ко­гда не был ни ме­лоч­ным, ни жад­ным.

Ин­ст­рук­тор по фит­не­су – эта­кий Ста­ло­не ме­ст­но­го раз­ли­ва – вни­ма­тель­но по­смот­рел на ме­ня и пре­уве­ли­чен­но-бод­ро ска­зал:

- Ра­бо­ты, ко­неч­но, мно­го, но вме­сте, - он под­черк­нул это го­ло­сом, - мы спра­вим­ся.

Я ни­ко­гда осо­бен­ной ху­до­бой не от­ли­ча­лась, но все­гда  бы­ла строй­ной. Хо­тя, ко­неч­но, се­мей­ные чаёч­ки с плю­шеч­ка­ми да кон­фет­ка­ми свое чер­ное де­ло сде­ла­ли: я не то что­бы по­пра­ви­лась, но рас­плы­лась. И ин­ст­рук­тор ге­рои­че­ски на­чал про­ра­ба­ты­вать мне мыш­цы, о су­ще­ст­во­ва­нии ко­то­рых я и не по­доз­ре­ва­ла. То, что он со мной де­лал, по­хо­ди­ло на смесь Ка­ма­сут­ры для йо­гов и груп­по­во­го из­на­си­ло­ва­ния.

А на­про­тив ме­ня Се­реж­ки­на Баб­ка-Еж­ка изящ­но и не­при­ну­ж­ден­но вы­пол­ня­ла слож­ней­шие уп­раж­не­ния. Пред­став­ляю, как мы вы­гля­де­ли со сто­ро­ны: она – улы­баю­щая­ся, с лег­ким ру­мян­цем на ще­ках, снис­хо­ди­тель­но и на­смеш­ли­во смот­рит на мои по­ту­ги стать Ан­ге­лом Чар­ли. И я: взмок­ший по­ке­мон, гла­за на лбу, во­ло­сы ды­бом, ды­ха­ние,  как у пор­но­ак­три­сы, и при этом свер­лю ее злоб­ным взгля­дом «убью те­бя, ес­ли рань­ше не сдох­ну!»

Пер­вые две не­де­ли я мог­ла пе­ре­дви­гать­ся толь­ко врас­кач­ку. Как же я за­ви­до­ва­ла  тем, кто на кос­ты­лях! Так и хо­те­лось одол­жить у них хо­тя бы один!

А че­рез па­ру ме­ся­цев я втя­ну­лась и да­же на­ча­ла по­лу­чать удо­воль­ст­вие от про­цес­са. И Се­ре­жа, ко­то­рый при­ез­жал за­би­рать Баб­ку-Еж­ку  до­мой, стал по­смат­ри­вать на ме­ня с ин­те­ре­сом, чуть удив­лен­но. Мол, не ду­мал, не га­дал, что я в се­бе спор­тив­ные та­лан­ты от­крою. За мной, он, кста­ти,  ни­ко­гда ни­ку­да не за­ез­жал. Ну,  по­нят­но, она нож­ка­ми не мо­жет, по­то­му что боль­ше к сту­пе при­вык­ла. И по­том, та­кое со­кро­ви­ще мо­гут и ук­расть по до­ро­ге. А на меня никто не позарится.

При­ве­дя се­бя в фор­му за па­ру ме­ся­цев, я смо­та­лась к Ал­ле в Мо­ск­ву. Она ме­ня от­ве­ла в са­лон кра­со­ты, ко­то­рым са­ма поль­зу­ет­ся. Там у нее все свои: сти­ли­сты, ви­за­жи­сты и про­чие куз­не­цы жен­ско­го сча­стья. Об­щи­ми уси­лия­ми они из ме­ня кра­сот­ку сде­ла­ли. По­том мы с Ал­лой по ма­га­зи­нам про­еха­ли, ве­щей я на­ку­пи­ла – за­ка­ча­ешь­ся! Прав­да, де­нег бах­ну­ла…аж страш­но ста­ло! Но ни­че­го, один раз за все-то го­ды мож­но и о се­бе по­ду­мать. Как го­во­рят рек­лам­ные ди­вы: «По­то­му что я это­го дос­той­на!»

И вот воз­вра­ща­юсь я до­мой, не­су се­бя гор­до по ули­це, как дра­го­цен­ный со­суд, в ко­то­ром гла­мур пле­щет­ся, а мне на­встре­чу Баб­ка-Еж­ка. Ой, как у нее гла­за на лоб по­лез­ли! Я бы­ла сча­ст­ли­ва! Вот он празд­ник на мо­ей оди­но­кой ули­це, уха­ба­ми да кол­до­би­на­ми усе­ян­ной.

А на сле­дую­щий ве­чер по­сле мое­го воз­вра­ще­ния Се­реж­ка до­мой за­гля­нул, яко­бы за ве­ща­ми, что в спеш­ке по­за­был. И…не удер­жа­лась я, за­бы­ла про стра­те­гию и так­ти­ку, и оби­да от­хлы­ну­ла са­ма со­бой. А ут­ром мне по­ка­за­лось, что Се­ре­жа не хо­чет ухо­дить. Он дол­го пил ко­фе и при­ду­мы­вал не­ле­пые пред­ло­ги, что­бы за­дер­жать­ся.

В этот же день я объ­я­ви­ла экс­трен­ный сбор. Ал­ла пред­се­да­тель­ст­во­ва­ла по те­ле­фо­ну:

- Кать, ну что же ты так бездар­но все ис­пор­ти­ла? Со­ско­чил ка­рась, а мы столь­ко сил на на­жив­ку по­тра­ти­ли. Нуж­но бы­ло мед­лен­но под­се­кать, по­ти­хонь­ку вы­тас­ки­вая на бе­рег, а ты что сде­ла­ла? На­кор­ми­ла его от пу­за, он на­жрал­ся и за­лег на дно!

- На дно, - хмык­ну­ла Оля. – Ме­ж­ду ва­лу­на­ми его за­жа­ло. Баб­ка-Еж­ка ему на хвост каб­лу­ком на­сту­пи­ла – он те­перь и не рып­нет­ся.

- Пе­ре­стань­те, де­воч­ки! – воз­му­ти­лась Рая. – Она же лю­бит его, а вы…на­жив­ка, ка­рась…. Серд­ца у вас нет!

…Сле­дую­щим пунк­том на­ше­го стра­те­ги­че­ско­го пла­на бы­ло изу­че­ние  ино­стран­ных язы­ков.  Баб­ка-Еж­ка хо­ди­ла на кур­сы анг­лий­ско­го, а я вы­бра­ла фран­цуз­ский.  Мне он для де­ла ну­жен был, я ра­бо­таю в фи­лиа­ле фран­цуз­ской фир­мы, ко­то­рая тор­гу­ет ле­чеб­ной кос­ме­ти­кой. Долж­ность не ах­ти ка­кая – на ре­сеп­ше­не си­жу, но ра­бо­та не пыль­ная. К то­му же фран­цу­зы зар­пла­ту да­ют во­вре­мя, на­вер­ное, по­то­му что у них в ге­нах за­ло­же­на па­мять о ре­во­лю­ции – бо­ят­ся, как бы мы на бар­ри­ка­ды не за­бра­лись.

На этот раз Баб­ка-Еж­ка яв­но ра­зо­зли­лась, столк­нув­шись со мной в ко­ри­до­ре. Тут я ее за­би­ла, как  ма­мон­та: язык ей тя­же­ло да­вал­ся, ви­ди­мо все моз­ги в но­ги уш­ли.  Мне дев­чон­ки из ее груп­пы рас­ска­за­ли, как она да­вясь  и каш­ляя, гры­зет гра­нит нау­ки. Ну и ей, ко­неч­но, с ра­до­стью на­шеп­та­ли о мо­их ус­пе­хах - за на­шей вой­ной мно­гие со сто­ро­ны на­блю­да­ли.

А вско­ре слу­чи­лась  и во­все ска­зоч­ная ис­то­рия. К нам на­гря­ну­ли хо­зя­ва-фран­цу­зы,  а  босс, как на­зло, в боль­ни­цу по­пал.  При­чем слу­чи­лось это на­ка­ну­не их при­ез­да. И вот тут-то вы­яс­ни­лось, что кро­ме ше­фа, од­на я по-фран­цуз­ски при­лич­но раз­го­ва­ри­ваю. Так что при­шлось мне всю не­де­лю с ни­ми па­рить­ся: о на­ших ус­пе­хах док­ла­ды­вать и куль­тур­ный до­суг уст­раи­вать. Рас­ска­зал бы мне кто-ни­будь год на­зад, что я так хо­зяе­вам по­нрав­люсь – ни за что бы не по­ве­ри­ла. А они не­до­уме­ва­ли, по­че­му та­кой энер­гич­ный и об­ра­зо­ван­ный ра­бот­ник на ре­сеп­ше­не про­зя­ба­ет. И на­зна­чи­ли ме­ня ме­нед­же­ром.

- А я те­бе сколь­ко раз го­во­ри­ла: не трать си­лы на кот­ле­ты, - тор­же­ст­во­ва­ла Оля.

А Рая сча­ст­ли­во улы­ба­лась. Свет­лая она ду­ша: чу­жим ус­пе­хам ра­ду­ет­ся, как сво­им.

Но са­мое ин­те­рес­ное, что за все­ми эти­ми хло­по­та­ми  я ста­ла за­бы­вать о Се­ре­же. Рань­ше, бы­ва­ло, толь­ко гла­за ут­ром от­крою, сра­зу укол в серд­це: Се­ре­жень­ка. А тут как за­кру­ти­ло ме­ня! Но­вая долж­ность, но­вые хло­по­ты… Рань­ше, си­дя на ра­бо­те,ка­ж­дые пят­на­дцать ми­нут на ча­сы смот­ре­ла. И как толь­ко  стрел­ки под­пол­за­ли к за­вет­ным циф­рам,  я уже бы­ла в пол­ной бое­вой го­тов­но­сти: сум­ка на пле­че, ру­ка на кноп­ке лиф­та.

А те­перь ста­ла за­си­жи­вать­ся до­позд­на, но­вые идеи об­ду­мы­ва­ла.  Очень хо­те­лось  до­ка­зать, что не зря ме­ня в долж­но­сти по­вы­си­ли. До­ка­зать не им, а се­бе. И я ста­ла ло­вить се­бя на мыс­ли,  что ду­маю о Се­ре­же толь­ко ве­че­ром, ло­жась спать. Но­вая долж­ность хо­лод­ную по­стель не со­гре­ет.

Хо­тя, ко­неч­но,  пре­тен­ден­тов бы­ло хоть от­бав­ляй. На кор­по­ра­тив­ных ве­че­рин­ках они кру­жи­лись воз­ле ме­ня, на­пе­ре­бой при­гла­шая тан­це­вать,  во вре­мя пе­ре­ры­вов в ка­фе­те­рии ста­ра­лись сесть ря­дом. И как-то при­дя до­мой с оче­ред­ной ве­че­рин­ки – не пом­ню ка­кой был празд­ник – я по­смот­ре­ла на се­бя в зер­ка­ло: гла­за бле­стят, во­ло­сы раз­ме­та­лись по пле­чам – хо­ро­ша!  И я впер­вые по­ду­ма­ла, что , черт  возь­ми, не ху­же Баб­ки-Еж­ки.

И вдруг что-то слу­чи­лось. Как буд­то тя­же­лен­ный ка­мень с серд­ца упал. Я рас­пах­ну­ла ок­но в кух­не   и све­жий ве­тер уда­рил в ли­цо. Сво­бод­на!  Я жи­ву, ды­шу, я боль­ше не бро­шен­ная же­на и не се­рая мышь. Я – это я! И все у ме­ня по­лу­ча­ет­ся! И я за­смея­лась гром­ко и радостно, как не смея­лась уже дав­но. А по­том…вы­бро­си­ла крас­ное паль­то.

…Время от времени па­мять на­зна­ча­ет нам сви­да­ние. У нее мно­го об­ли­ков: ино­гда это по­жел­тев­шая от вре­ме­ни фо­то­гра­фия, ко­то­рая вдруг вы­па­дет из ста­рой сум­ки. От­че­го ста­рые  сним­ки все­гда пах­нут кош­ка­ми и ва­лерь­ян­кой? Ино­гда это на­спех на­ца­ра­пан­ный на клоч­ке бу­ма­ги но­мер те­ле­фо­на, ко­то­рый за­стрял ме­ж­ду ди­ван­ны­ми ва­ли­ка­ми и ти­хо пе­ре­жил мно­же­ст­во ге­не­раль­ных убо­рок. И за ка­ж­дой не­ров­ной - в чер­ниль­ных пят­нах циф­рой – им­пе­рия чувств.

На этот раз па­мять при­ня­ла об­лик Се­ре­жи. Он си­дит в мо­ем ка­би­не­те, по­ло­жив ру­ки на свер­каю­щую сто­леш­ни­цу – фран­цу­зы зна­ют толк в ди­зай­не – и го­во­рит, го­во­рит… Они с Ни­ной – так зо­вут Баб­ку-Еж­ку – уез­жа­ют за гра­ни­цу. И хо­тя он ста­ра­ет­ся го­во­рить не­при­ну­ж­ден­но, я чув­ст­вую: что-то здесь не так. Слиш­ком по­спеш­но они уез­жа­ют. Мо­жет быть, она боль­на? Ес­те­ст­вен­но, она это скры­ва­ет – я по­сту­пи­ла бы точ­но так же.

Я ки­ваю го­ло­вой, под­да­ки­ваю, ино­гда улы­ба­юсь, а са­ма ду­маю толь­ко об од­ном:  я дав­но при­вык­ла жить без мужа.

Но как мне обой­тись…без соперницы?

- Я бы хотел с дочкой попрощаться, - сказал Сережа. – Может быть, вместе домой поедем? Я  тебя подвезу.

Вспомнил про ребенка, наконец!

 Мы вышли на улицу, подошли к нашей  бывшей машине.  Вернее, к моей бывшей машине. Я даже не заикалась о том, чтобы ее забрать после его ухода, хотя мы  на нее вместе копили. Знала: для него машина – это как любимая собака, самый верный друг.  Все  у него можно отнять, только не машину.  По  дому Сережа вечно носки разбрасывал, пепельницы с окурками, когда еще курил – потом я заставила бросить, рубашки вечно на  спинках стульев висели. А  в машине царила идеальная чистота. Ни соринки – хоть  с пола ешь.  Он ее сам мыл, стекла надраивал, коврики выбивал.

А теперь на   чисто вымытом стекле  сиротливо белело объявление на картонке: "Продается!" И номер телефона. Приспичило, значит, раз  прямо на машину повесил. Ну да, я-то женщина бюджетная,  к строгой экономии приучена. И хотя муж зарабатывал хорошо, я все равно экономила.  Бывало, кофточку новую хочу – ан нет, до зарплаты подожду. Да и после зарплаты все посчитаю: сначала мужу, потом дочке, а потом, если останется, то и себе можно по скидкам прикупить чего попроще. А Бабка-Ёжка  карга дорогая,  нечисть расфуфыренная.  Такой сапожки с рынка не прикупишь. Ей, небось, лабутены подавай, на ее двухметровой длины ноги. Небось,  за границу, на Сережкины денежки летят.

До дома доехали в молчании. Между нами  выросла стена покрепче кремлевской. Вернее, она и раньше-то выросла и никуда не делась. Но сейчас как-то сильнее ощущалась. Сережа плохо выглядел. Вроде все, как всегда, но мелочи - а   в них сидит дьявол - и детали говорили о другом.   В них, мелочах и деталях, кроются перемены, не видные никому, кроме близких. У него новая рубашка, которая ему совсем не идет, и на правом рукаве  внизу чуть поехала нитка. Значит, сам покупал. Мужчины на такие вещи внимания не обращают, поэтому я всегда с  Сережей ходила вещи покупать. Но Бабке-Ёжке не до того. Она несет груз красоты,  что якобы должна спасти мир -  дурацкая фраза, которую все без конца повторяют. Как  Бабка-Ёжка может мир спасти?

 - Упс – я снова спасла мир!

И длинными ногами оплести ракетные установки, не давая им выстрелить? Или голой лежать на столе в генштабе, отвлекая генералов от разработки стратегических планов? А может, едкой кислотой гламура в глаза врагу плеснуть?

Сережа  похудел без моих котлет, и ему это идет, но  вместе с тем, он как-то поблек что ли? Полинял весь, как мой застиранный халатик в цветочках, в котором я ему  эти чёртовы котлеты жарила.  У  моего бывшего появились новые жесты: нервные, дерганые, порывистые.  И он снова начал курить. Хотя до этого лет пять как бросил.

Наша дочка Настенька выслушала его молча. Начал Сережа за здравие: мол, будет приезжать, звонить, подарки слать. А потом под пристальным взглядом  девятилетнего ребенка как-то сдулся весь, покраснел, принялся шарить по карманам в поисках сигарет, которые  в машине остались. А Настенька – моя доченька, вся  в меня. Она его выслушала, до конца, не перебивая. А потом спросила:

 - Папа, когда ты домой вернешься?

Сережа вздрогнул, как от выстрела. Беспомощно посмотрел на меня. Я отвернулась и закрыла глаза. Не оттого, что сказать нечего было. Было – да еще и как! Только не при ребенке, конечно. А оттого, что захотелось мне со всего размаху влепить ему пощечину. Такую, чтобы на спину упал и ногами накрылся,  как  в дочкиных мультиках.

 - Настена, - Сережа попытался  неловко и неумело ее  обнять. – Я тебя потом к себе заберу, если все срастётся.

 - Не заберешь! – звонко выкрикнула Настенька, уворачиваясь от его объятий. -  Я маму не брошу! Никогда!  Уходи! Ты нам не нужен!

Настенька бросилась в свою комнату и хлопнула дверью так, что  старенькая дверная ручка едва не оторвалась. 

 - Настёна! - Сережа  бросился за ней.

Но я перехватила его за руку, из всех сил сжимая запястье.  Сережа с удивлением посмотрел на меня. За десять лет семейной жизни я никогда себе такого не позволяла.

 -Уходи, Сережа! По-хорошему тебя прошу! Уходи!  Иначе…

 - Иначе что? – медленно спросил он.

 - Иначе я за себя не ручаюсь, - твердо сказала я. – Мне ты всю жизнь – переломал – чёрт со мной. Я  и без тебя прекрасно справляюсь.  Свет  на тебе клином не сошелся. Но ребенка обижать не дам.  Уходи, Сергей! Богом тебя прошу: уходи!

Он посмотрел на меня  так, словно видел в первый раз.  Медленно направился к двери, чуть замешкался на пороге, обернулся и тихо сказал.

 - А ты изменилась. Сильно изменилась, Катя.

 -А ты как думал, Сережа? С волками жить – по-волчьи выть.

 Едва за ним захлопнулась дверь,  я бросилась в комнату Настеньки. Она   плакала на диване,  обняв двумя руками огромного плюшевого медведя. Что можно сказать девятилетнему ребенку, когда  хороших новостей нет?

Я  взяла со спинки дивана пушистый плед,  устроилась рядом с ней, накрыла нас обеих и медведя. Крепко обняла ее и прошептала:

 -Ну что ты, моя хорошая?  Не нужно плакать. А мы вот сейчас  с тобой чаю попьем с пирогом.  У нас  в холодильнике бабушкин яблочный пирог, вкуснючий! Мммм… - я закатила глаза в предвкушении удовольствия.

 - Не хочу пирога, -  всхлипнула дочка. – Хочу, чтобы все было как раньше.

У меня сердце зашлось и я крепче  к ней прижалась.

  -  Посмотри на меня, мое солнышко!

 Настенька упрямо мотнула головой, продолжая прижиматься лицом к медведю.

 - Послушай меня, - я погладила ее по шелковистым,  пахнущим яблоками  волосам. – Мы  с тобой будем самыми счастливыми на свете. Я тебе обещаю!

 - Как? – Настенька, наконец, оторвалась от медведя и повернулась  ко мне, вытирая ладошками заплаканное лицо.

 -  А мы придумаем! Вот увидишь! Помнишь, как в первом классе мы  с тобой придумали самый оригинальный  карнавальный костюм на Новый год? Вот и со счастьем что-нибудь придумаем.

 -Честное-пречестное? -  улыбнулась дочка, хлюпнув носом.

 - Честное-пречестное! – ответила я, прижимая ее к себе. –А теперь пойдем пить чай с пирогом. Вкусный пирог, да с душистым чаем, да под пушистым пледом – это первый шаг к счастью. Помнишь, как Элли дошла до Изумрудного Города? Кирпичик за кирпичиком, шаг за шагом по жёлтой дороге.

Я шустро сновала по кухне, заваривая чай. Резала   чудесный   ароматный мамин пирог, а в душе у меня пронзительно каркали черные вороны. Мне бы в сказку!  Мне бы  один указатель, один крошечный намек,  где эта чёртова дорога к Изумрудному Городу.

Когда  успокоенная Настенька уснула,  мне позвонила Оля,  и, не здороваясь, выпалила:

 - Я все разузнала! Разведка донесла, что Бабка-Ёжка  едет во Францию. Ее туда на работу  моделькой пригласили. А Сережа при ней.

 -Тогда почему он так расстроен? – спросила я. – Ему бы радоваться:  Франция, новая жизнь.

 -А чему радоваться,  если он при ней, как паж при прынцессе?

Оля так и сказала: прынцесса. Я не выдержала и улыбнулась.

   - Она-то моделька,  а он-то кто? – возбужденно тараторила Оля, -  не пришей кобыле хвост!  С одной стороны  он – ноль без палочки. И ему только предстоит  здесь все бросить, а там как-то обустраиваться.  И кому он там нужен?  А  с другой - не отпустишь  ее одну. Вильнет рыбка хвостом - и поминай, как звали.

 Оля была права. Поэтому  мне сразу  так хорошо стало! На,  получи, фашист, гранату – как говорили  в моем  пионерском детстве! Правда, в пионерах я всего полгода побыть успела, но фразу эту запомнила навсегда.   Теперь ты, Сережа,  понимаешь, что я чувствовала все это время!

…На следующий день  у нас на работе начались большие перемены. Из Франции прислали нового генерального менеджера  нашего филиала – Андрэ Мальро, по-нашему Андрея. Его бабушки и дедушки,  бывшие русские помещики,  в свое время  оперативно сориентировались в социалистическом хаосе семнадцатого года и сбежали за границу,  предпочитая любить Родину издалека. Андрей родился в Париже, прекрасно, хоть и чуточку старомодно,  говорил по-русски, и с  удовольствием приехал в Россию припасть к  корням.   И заодно поднять нашу компанию на новый уровень. Сначала  он посетил Москву, потом Питер, а потом и до нашего городка добрался.

Первым делом он собрал всех работников компании в конференц-зале и начал оглашать планы. А они у него были воистину наполеоновские: расширение рынка, филиалов, абсолютная победа над конкурентами  и  вообще полный и глобальный успех. Весь офис буквально  вибрировал от волнения, кроме уборщиц. Тем было совершенно все равно, под какими ногами мыть пол – русскими или французскими.

Я, сидя в конференц-зале,  активно изображала, что конспектирую речь начальства, а  сама задумчиво  разрисовывала завитушками лист за листом красивого делового  блокнота.  Стильный и дорогой блокнот с кожаной обложкой мне презентовала Алла со словами:

 - У деловой женщины все должно быть прекрасно: и лицо, и блокнот.

 - А  новые мозги  в комплекте с блокнотом не продаются?- спросила тогда я.

 - Нет,  - не моргнув глазом, отчеканила Алла. – Придется донашивать старые.

Мои мысли   витали где-то далеко,   поэтому я пропустила, как минимум, половину страстной речи Андрея, и  чтобы хоть как-то войти в рабочее состояние, шепотом спросила у  сидящей рядом Ани- нашего главного бухгалтера:

 - Что он сказал насчет расширения филиалов? Я сегодня никак не могу сосредоточиться.

 - А черт его знает,  не мешай слушать, - отмахнулась бухгалтер.

 -Как же ты его слушаешь, если тоже пропустила, что он говорит? -  удивилась я.

 - Да мне все равно, что он там вещает. Пусть хоть таблицу умножения наизусть декламирует.  Ты послушай, какой голос, а? Вот он чего-то там щебечет, а мне все кажется, что он поет:

Ланфрен-ланфра,

Та-та-тита.

Лети в мой сад, голубка!

Так  к нему намертво прилепилась эта кличка. Андреем  его уже никто и не называл. Только Ланфреном. И все! А голос действительно был удивительный, в точности, как у молодого Боярского, когда он  Голубку напевал. Бархатный, такой,  сам  в уши заползал,  мозг обволакивал. А потом медленно скользил вниз,  точно следуя по тем путям, что в анатомическом атласе нарисованы.

Вот  как нужно студенткам-медичкам анатомию преподавать!  Я когда-то хотела в медицинский поступать, но потом раздумала. Как атлас почитала медицинский –так и раздумала. Наворотили они там  латинских названий: мускулюс-шмускулюс. У нас, женщин, какой мускул не возьмешь – он намертво к красивому и романтичному мужику прикручен. А если  мужик еще  и француз – то гены и кровь за мускулами следуют строевым шагом.

Оно и понятно:  наши-то аристократы русские все  во Франции жили большую часть жизни. Как приедут за деньгами в родную деревню –так и давай нашим русским девкам впаривать: блюманже да сильвупле. Вот  у нас  в генах и отпечаталось, что каждый француз – он прям шарман. Так что в крови  у русских женщин -  сплошное мерси боку.

Сам Ланфрен об  удивительной способности своей и не догадывался. Только никак в толк взять не мог, отчего все сотрудницы разом замирают, стоит ему только рот приоткрыть.

Внешностью его природа тоже не обделила.  Высокий, но в меру, не каланча, он был прекрасно сложен: узкие бедра,  красивый торс, выделяющийся под тонкой рубашкой, гордая осанка. Фигура явно была выкована в спортзале, но без фанатизма, белковых добавок,  перекрученных вен на мышцах и прочих анатомических излишеств. Светло-каштановые волосы в тщательно продуманном парижскими парикмахерами беспорядке, падали на лоб, оттеняя  голубые глаза.

От него неуловимо веяло ненавязчивым французским  шармом,  жареными каштанами, знаменитыми кофейнями Монмартра и  женскими вздохами в темноте зрительных залов в наших кинотеатрах,  куда  мы, женщины,  год за годом приходили полюбоваться на настоящих французских мужчин.

Даже наша уборщица тетя Клава, строгая тетка пред пенсионного возраста с вечно забинтованными артрозными коленями, которую боялись абсолютно все, включая начальство,  потому что она не боялась никого, не решалась ткнуть шваброй в ноги Ланфрена с обычным своим  грозным  криком:

 - Куда по помытому? Сейчас зубами это все отдирать будешь! Моешь тут, моешь, а вы все ходите и серите, как говны!

При виде Ланфрена  тетя Клава опиралась на швабру и задумчиво шептала:

 -  Ты ж погляди,  ядрёна кочерыжка, как  оно выписывает по коридору! Ну настоящее Бельмонде! Мне вот интересно: из чего они их, таких,  во Франциях ихних лепят? Из одеколонов и шоколаду, что ли? Повезло тебе, милок, что я старая. Была бы помоложе – живой бы не ушел!

Если новая метла  просто чисто метет, то наш Лафрен явно пытался побить рекорд пылесоса "Филипс".  Он  сначала перетряс весь штат,  потом расширил  его, упразднил старые должности,  ввел новые и  выдал толстый свод  свежеиспеченных правил. Главной  интригой была должность его заместителя.  Две  недели мы гадали, кого же он возьмет под   теплое ароматное крылышко.  И вот, наконец, он назначил общий сбор в конференц-зале. Я шла туда спокойно,  мне эта должность вряд ли светила.  Рядовой менеджер – вот мой потолок, я и эту должность получила только потому, что вовремя блеснула знанием французского во время визита владельцев компании в наш филиал.

И когда Ланфрен произнес:

 - На должность моего заместителя  я назначаю… - и  замолчал, держа грамотную -  по системе Станиславского – паузу, я не напряглась.

Знала, что ловить нечего.  Да и не до  того как-то было: я продумывала,  какой салатик еще нарезать для наших с девчонками посиделок. У меня  в этот день был день рождения, и мы решили отметить, как обычно – теплой нашей женской компанией, тихо и скромно. Не люблю я свой день рождения. Не понимаю, отчего люди  считают это таким уж великим праздником. Я-то для этого ничего не сделала. Ну родилась и родилась. За меня родители постарались. А я  для этого никаких усилий не прикладывала. 

И вдруг Ланфрен  произнес:

 - Екатерину Градову.  Поздравляю с новой ступенькой в карьере и днем рождения!

Все головы повернулись ко мне. Я   почувствовала многоголосый, но беззвучный,  глубоко загнанный внутрь женский вопль:

 - Ах ты, стерва! Чем же ты лучше меня?

Я встала и пошла к Ланфрену. Если бы женские взгляды были огнестрельным оружием, то  от меня не осталось бы даже крошечного ошметка. Ничего! Пока я шла, меня двести раз расстреляли из крупнокалиберного, сто  раз испепелили ядерными  зарядами и пятьсот раз выцарапали мне глаза. Над конференц-залом развернулся невидимый, но огромный плакат: "Эту овцу? Да за что? Она же никакая! Ни кожи, ни рожи!"

После собрания мы -  я и Ланфрен -  сидели  у него в кабинете. Он перечислял мои обязанности, давал ценные указания, вводил в курс дела.  Деловито, кратко – обычный рабочий процесс. Но взгляды, которые он бросал на меня, были многозначительнее слов. Я знала, что нравлюсь ему. Шестым или седьмым невидимым женским чувством я улавливала  невидимые флюиды и пухлых амуров с луками и стрелами. Один амур своей работой явно был доволен. Стрела его достигла цели и  торчала из спины Ланфрена. Вопрос в том: как глубоко зашла стрела?  Действительно  ли она вошла в сердце или просто слегка зацепила?

Второй амур все никак не мог прицелиться, чтобы выстрелить в меня. Он крутился вокруг так и этак,   я его не видела, но чувствовала  как его крылья ударяют по моему лицу. Я старательно уворачивалась от его стрел. Этот пухлый весельчак просто не понимал, как я боялась ошибиться снова!

Да и дочка моя - как ей объяснить, что  в жизни мамы появился другой мужчина? Но с другой стороны, что мне мешает урвать немножко женского счастья?  Разве я его не заслужила? Главное: не увлекаться, ничего не ждать. Котлеты не жарить. Рубашки не стирать. Не врастать, не сплетаться корнями. Но как? Разве  я так умею?  Ни я, ни одна наша женщина так не сможет.

Недаром все иностранцы так хотят жениться на русских. Мы же не умеем не врастать. Почти не умеем.  Нам только предстоит научиться у европеек и американок  жить отстраненно, заниматься саморазвитием, и, прежде всего, думать о себе.

А мы привыкли  - в омут с головой. Мы привыкли все на себе тащить.

Мы же на себе  страну вывезли:революцию, коллективизацию, войну, перестройку.

В плуги вместо лошадей  кто  впрягался? Бабы русские. Бабушки наши. Мы их еще помним. И красивые, и ловкие,  и умные, и ко  всему привычные. 

А в  перестройку кто челночил? Опять бабы. Мужики-то многие подрастерялись. Новая страна, новая жизнь. А нам, бабам, теряться некогда было. Мы в политике не  разумеем. Все по мелочи шуршим. Как взвалили на себя баулы клетчатые самопальные, так и рванули в Турцию за шмотками. А потом сами  это шмотьё продавали на базарах рядом с поляками. Те реально  шары выкатывали в удивлении. У них-то к нам  с товаром сплошные мужики ездили. Лак  для ногтей везли, трусики-недельки да лаки для волос.

Их  панночки – все там Барбары  Брыльские. На гитаре тренькали, мужа дожидаючись. А наши  белье постирают, чтобы любезному, который на диване за судьбы Родины переживает,  было,  что надеть. Котлет наваляют с борщом, да еще компотика за десять минут перед отъездом наварят, как же без компотика-то? И в Стамбул.

Помню как моя мама, когда их НИИ  в перестройку  закрылось – я тогда совсем маленькая была, быстро  переквалифицировалась в челночницу и  начала мотаться в Турцию за товаром.  Папа в том же НИИ работал. Он, оставшись без работы в развалившейся к чертям стране, залег дома на диван в депрессии, медленно переходящей  в запой. А мама ничего, не растерялась. Баул в зубы – и в Стамбул.

Помню, как она стояла на кухне за пять минут до выхода,  в пальто, с баулом в зубах и  пробовала компотик:  а не кисло ли? Может, сахарку сыпануть еще да прокипятить? А некогда кипятить. Турецкий султан с крошечной зачумленной швейной фабрики уже копытом в нетерпении бьет: когда там "Наташа" приедет их  благосостояние поднимать?  Могли бы и отблагодарить  турки наших русских женщин,  в центре Стамбула памятник клетчатому баулу поставить. Постамент из старого автобуса сделать. Сверху это клетчатое чудовище, а под ним наша русская женщина, полупридавленная, с волосами дыбом, глазами на лбу и пачкой долларов в зубах. И подпись: "Символ благосостояния Турции". И перед памятником фонтан, что слезами наших женщин  наполнен.

Целые конторы пустовали из-за этой Турции. Хоть табличку вешай: "Райком закрыт. Все ушли  на фронт в Стамбул".

 И нас наши мамы  также воспитали: все для мужа, а для себя ничего. А я свою дочку по-другому воспитывать буду. Пусть хоть она счастливой  будет.

Вечером   мы праздновали мой день рождения. Алла приехала из Москвы,  она всегда приезжала на наши дни рождения. Приехала не одна, а со свежеиспеченным другом сердца - Лучано, итальянским шеф-поваром крутого московского ресторана. Намерения у Аллки были сами серьезные. Она собралась за повара замуж. Что думал об этом сам повар, мы так и не узнали, потому что  был молчалив по натуре своей, несмотря на темперамент, прожил в Москве всего два месяца, едва говорил по-русски, и только счастливо улыбался, глядя на Аллу. Между собой   парочка разговаривала на дикой смеси английского, итальянского и русского. Алла называла его Лучиком. Прозвище  пришлось  очень кстати – у него действительно была лучезарная улыбка.

 - Алл, да у него в каждом  городе вот такая Алла, - возмущалась Рая. – Ты совсем  с ума сошла?

 - Мне  с ним что римского папу крестить? – беспечно отмахнулась Аллка.   – Махнем в Италию, с родней познакомлюсь, и начнётся у меня сплошная дольче вита мама миа!

 - Я правильно, говорю? – обратилась Аллка к итальянцу, - фамилия белиссимо ла дольче вита?

 - Си! -  расплылся в улыбке итальянец.

 - Зато, девочки, он не жадный и покладистый.  Верчу им, как хочу. Нашими так  черта  с два покрутишь. Они  у нас гордые. А этих  их фемины приучили: под каблук  - и  в стойло! Подарками меня завалил,  и, главное, всегда готов голосонуть за мир.

Оля прыснула. Я едва не поперхнулась вином. А Рая озадаченно спросила:

 -Это как? Что значит:  голосовать за мир?

 - Ну ты даешь, Райка! – возмутилась Аллка. – Ты что не помнишь старый плакат, который напротив нашего детского садика висел? Мы же  с воспитательницей выходили гулять и сразу в него утыкались.

 - Он еще с советских времен висел, - подтвердила Оля.

 - Да неправда! – возмутилась я. – Это его как повесили перед  первой встречей Горбачева с Рейганом в восьмидесятях, так и висел потом много лет. На нем еще перечеркнутая ядерная боеголовка была нарисована.

 - Ну и? –Рая аккуратно доставала из банки соленые огурцы и  красиво выкладывала на тарелке.

 -Ну и то! – Аллка понизила голос и заговорщицки подмигнула.  – Кроме ядерной боеголовки на нем была нарисована мужская рука, поднятая вверх и согнутая  в локте,  с таким нехилым бицепсом и сжатым кулаком. И надпись: "Голосую за мир!"

 - Тьфу на тебя! – Рая аж закашлялась от возмущения.

До нее, наконец, дошло, что имеется ввиду.

 - Вот зараза! Весь аппетит испортила, - Рая скривилась, словно лимонов наелась.

Посмотрела на огурцы и решительно отодвинула тарелку в сторону.

 - Да ладно тебе! – Аллка приобняла ее и принялась тормошить. – От этого аппетит только разгореться должен. Мы с моим Лучиком как  наголосуемся, там прям умираем от голода. Думаешь,  я зря повара выбрала? Все продумано!

 - Да иди ты! И слушать не хочу! – Рая замотала головой.

Мы расхохотались.

 - Девчонки мои, чтобы я без вас делала, - вздохнула я.

 - Начинается, - Оля разлила вино по опустевшим бокалам. -  А давайте без лирики и пьяных слез. Просто накатим. За нас. И нашу любимую споем. Райка, маэстро, урэжьте вальс!

  Рая подперла щеку рукой и  с чувством пропела:

  - А ты любви моей не понял…

 - Гад! – хором вступили мы.

 - И напраааасно! И напраааасно!

 - Эх, девочки, - Оля задумчиво поигрывала веточкой укропа. –  А   помните был такой старый фильм "Труффальдино из Бергамо"?

Оля была помешана на старых советских музыкальных комедиях. Дома  у нее  была внушительная коллекция  дисков  DVDс этими забавными фильмами.

 - Помним, конечно,  - подтвердили мы.

 -Так вот, - продолжила Оля, - там был замечательный рецепт, как наказывать неверных мужей.

Она строго взглянула на Лучано, который немедленно улыбнулся в ответ, и с чувством продекламировала:

Когда б мне дали власть, я б приказала,

Чтоб всюду все неверные мужчины

Носили по одной зелёной ветке,

Тогда бы города все превратились

В зелёные и пышные сады!

Мы рассмеялись. И вдруг раздался звонок в дверь.

 - Ты кого-то ждешь? – спросила  Оля.

 - Да нет,  больше никого не приглашала. Может, соседка за солью или сахаром? У нее вечно что-то заканчивается на ночь глядя, – ответила я и пошла  к входной двери.

Я открыла дверь и замерла от неожиданности и растерянности. На пороге стоял Ланфрен.

На пороге стоял Ланфрен.В руках он держал ярко-алую бумажную сумку с черным бантом и  корзину с цветами, из которой выглядывали  золотое горлышко шампанского и коробка шоколадных конфет.

 - Извините за вторжение, Катя. Хотел вам цветы и подарок послать с курьером, но оказалось, что в такой поздний час курьеры не работают. Сказали, что только с утра можно. Но в полночь ваш день рождения закончится, а ложка дорога к обеду, - он улыбнулся. – Вот решил поэтому сам вручить.

 - Ну да, - сказала я. – У нас ведь не Москва и даже не Париж. Городок маленький, какие курьеры на ночь глядя? Заходите! Мы как раз празднуем.

 - Нет, что вы! Это будет выглядеть так, словно  я напросился.

 - Проходите, не стесняйтесь, - настаивала я. – У нас все по-простому, без церемоний. Я всегда рада гостям!

Ланфрен  ступил в узкий коридор и в нерешительности потоптался у двери, поглядывая  в сторону комнаты.  И было от чего смущаться! Мои подруги cтолпились в дверном проеме, с любопытством оглядывая гостя. Из-за их спин выглядывал Лучано.  Немая сцена. Картина Репина: "Не ждали". Я, стоя спиной к Ланфрену, сделала страшные глаза и одними губами прошептала:

 - Отомрите!

И громко добавила:

 - Знакомьтесь, это Ла…гхм.. Андрей. Мой начальник.

Рая вышла вперед и громко произнесла:

- Я  - Раиса.Очень приятно познакомиться!
Не  в первый раз обращаю внимание,  что когда мы разговариваем с иностранцами, то почему -то резко повышаем голос, почти кричим,  словно они глухие.

 - Я  - подруга. Под- ру –га, -  по слогам произнесла Рая, постучала себя по груди левой рукой, а правую протянула гостю.

 – Кать,  - громким шепотом спросила она  у меня, -  а он что типа Лучано?  По-нашему совсем ни бум- бум?

В этой фразе  вся Рая. Детская непосредственность. Я чуть сквозь пол не провалилась к соседям снизу. Вот хорошая она, Рая, очень хорошая, но живет, словно в ватном коконе, ничего  вокруг не слышит, кроме  кулинарных рецептов.

 - Мы же работаем вместе, поэтому, естественно, Андрей прекрасно понимает по-русски, - спокойно и тихо объяснила я,  очень надеясь, что  Ланфрен не расслышал.

Но мне не повезло.
 - Он бум –бум, - рассмеялся Ланфрен.  - И даже гу-гу.
 - Ой, -  смутилась Рая.  -  Извините, пожалуйста.
Ланфрен галантно склонился к Раиной руке и слегка прикоснулся губами к  ее кисти.
 - Да что вы прямо как-то сразу и... вот… -  Рая заалела маковым цветом  и смолкла, окончательно сконфузившись.

 - Не скапливаемся в проходах,  товарищи, не скапливаемся,  - пропела Алка, отодвигая Раю  в сторону. – Задние тоже хочут! Уступите дорогу молодости и красоте.

Аллаподплыла к гостю, выпрямила спину, оправила юбку, туго облепившую крутые бедра. Втянула живот, глубоко вдохнула, несколько раз колыхнув грудь как на картине Айвазовского  "Девятый вал" и жеманно протянула руку Ланфрену. Тот наклонился  и  галантно прикоснулся губами к кончикам ее пальцев. 
 - Ах, -  Аллка закатила глаза.   - Что вы со мной делаете? Мне нельзя так волноваться в моем возрасте. Мне ведь не   шестнадцать,  и даже не  семнадцать,  а целых  восемнадцать с половиной!

Рая за спиной Ланфрена гневно  прошептала:

- Угомонись!

Алла метнула  в ее сторону испепеляющий взгляд, поджала губы, но промолчала и отошла  в сторону.

Подошла очередь Оли. Свою порцию   лобызания ручки она восприняла спокойно и даже  чуть  задумчиво. С Лучано гость поздоровался по-итальянски, чем вызвал бурю восторга,  жаркую, почти пулеметную речь, объятья, похлопывания по плечу и громкие выкрики:

  - Белиссимо!

Мы зашли в комнату, с шумом и гомоном расселись вокруг стола.

Пока мы с Раей суетились:  ставили на стол чистый прибор, передавали салаты, подрезали хлеб, Алла, воспользовавшись секундной паузой,  быстро переставила стулья, угнездившись возле Ланфрена. С другой  стороны она пристроила Лучано.

- Разрешите, Андрей,  ввести вас в курс дела, - сказала она томным голосом.  – У нас тут давно распределены все роли. Я - самая красивая женщина Москвы и Московской области. А также грация, красота и вообще Кармен-сюита! Рая у нас главный маринуй - закатывает в банки все, что попадается под руку.  Так что  когда она в процессе,  лучше держаться на расстоянии, иначе сунет в рот смородиновый  лист и запихнет  в тщательно простерилизованную  тару. Катюша - нежный цветок и чистый родник,  а также миротворец и  душа компании. Ольга - мозг, совесть   и ходячая энциклопедия.
Все рассмеялись. Даже Лучано, который  почти ничего не понимая, очень радовался общему веселью и с гордостью смотрел на Аллу, словно говоря:

 - Видали, какая фемина? Моя!

Аллу понесло. И несло  бы еще долго, если бы   словесный поток не остановила Рая, которая крепко взяла ее за руку и при этом елейным голосом спросила:

- Аллочка, ты не поможешь мне на кухне?

Не дожидаясь согласия,  она потащила  Аллу в кухню, всем своим видом выражая неодобрение легкомысленным поведением подруги.   При этом подвыпившая Алла, томно поглядывала на Ланфрена, виляла бедрами и  тихо напевала:
 - А тому ли я дала...обещание любить?

Даже не заглядывая на кухню, я знала, что там происходит.  Рая прочищала  мозги Алле – она у нас считалась крупным специалистом в данной области, одновременно нагружая ее тарелками и ворохом пословиц из серии: "На чужой каравай рот не разевай" .

Через несколько минут они вернулись с новой порцией салатов и закусок. 

 - Вот,  кушайте на здоровье! - Рая  поставила перед Ланфреном тарелку с  подсохшим по краям сыром. – Сыр, конечно, не французский, но уж чем богаты.

 - А можно мне картошечки с укропом? -  спросил Ланфрен.  - Сто лет такой не ел, - Ланфрен подцепил вилкой небольшую картофелину  в желтых  кляксах подтаявшего сливочного масла, щедро посыпанную укропом. - С тех пор, как бабушка умерла, так и не ел.
- Конечно,   вы подождите немного, эта остыла уже. Сейчас горяченькую принесу, - я метнулась на кухню за картошкой.

В спешке   схватилась голыми руками за горячую крышку  кастрюли, охнула, едва не уронила ее на ноги.Так мне и надо. Влюбилась, дура!  Втюрилась, как пятиклассница. А еще зарекалась: больше никогда.  Мало обожглась? Наверное, мало.  Ничему меня жизнь не учит. Так и помру идиоткой. Из глаз брызнули злые слезы.  Ну почему у меня все не как у людей?  Из огня да в полымя?
- Катя, - раздался за спиной голос Ланфрена.- С вами все в порядке? 
- Да, -  забормотала я, опустив глаза, чтобы он не увидел  блеснувшие в них слезы. - Я сейчас картошечки еще положу, - и снова схватилась голыми руками за крышку. 
- Да что же это такое сегодня, Господи ты боже мой? - я  все-таки уронила эту проклятую крышку на пол.
Она упала между мной и Ланфреном. Рука, дважды обожжённая, нестерпимо болела.  Я попыталась сунуть ее под кран, но Ланфрен схватил меня за руку: 

-Только не под холодную воду, волдыри пойдут.

Он быстро и ловко достал из морозилки  коробочку со льдом, вытряхнул на кухонное полотенце несколько кубиков и приложил к моей руке.
- Держите,  вот так. Я сейчас. 
Огляделся, выудил из ящика под столом картофелину, снял с гвоздика возле окна терку и сноровисто натер картофелину.
Финальный штрих - он аккуратно, но быстро выложил кашицу на мой ожог. 

  - Вот теперь волдырей не будет точно.
 - Спасибо, Лан.... то есть, Андрей.
- Да не мучайтесь, - он улыбнулся, -  я в курсе какая у меня кличка.  Это еще ничего. Могли ведь и похлеще обозвать.  Кикимором каким- нибудь.
Он вдруг  скорчил потешную мину:  высунул язык почти до подбородка,  закатил глаза и одновременно сморщил нос.  Я расхохоталась.
 - Вот теперь  вам точно легче, -  улыбнулся он.  - Дайте -ка посмотрю.  
Он склонился над моей ладонью и осторожно сдвинул  картофельную кашицу,рассматривая  ожог.  Я почувствовала  аромат его волос, одеколона.  Это было странно- чувствовать так близкочужого мужчину,   а не мужа, пусть бывшего,  но привычного.  Ланфрен прикоснулся губами к моей ладони и прошептал: 
- Теперьвсе точно заживет до свадьбы. 
И вдруг я почувствовала,  что мне совсем не хочется отнимать руку.  А хочется,  наоборот, стоять так до утра.

Я чувствовала себя как Глупец на картеТаро, у которого одна нога занесена над пропастью.  Секунда  - и он сорвется вниз. Я  также  стояла над пропастью.  Я чувствовала как под ногами осыпаются камешки, а сердце уже ухнуло в бездну.  Еще шаг, еще одна минута поцелуя  - и возврата не будет. 
От полета в пропасть меня спасла Оля.  Она зашла на кухню со стопкой тарелок, замерла на пороге, метнулась обратно в коридор и оттуда смущенно  забормотала:
- Ой, извините.  Я тут просто хотела тарелки... прошу прощения.

Мы с Ланфреном отодвинулисьдруг от друга. Возникла неловкая пауза. 
-Картошка,  - я протянула руки к кастрюле. 
- Нет уж,  позволь... гхм....те,  я сам, - он взял кухонное полотенце, набросил на крышку,  открыл ее,  положил картошку на тарелку и понес в комнату.
Я пошла за ним, на ходу поправляя волосы.
А в комнате нас ждала картина маслом: мои девчонки, мои такие разные по характеру подруги сидели в ряд на диване, как вороны на жёрдочке, в одной позе: нога на ногу, руки скрещены на груди. Рая- кругленькая,  уютно-сдобная, с полными, но ловкими руками, которые без конца солили  и мариновали все, до чего могли дотянуться,  без устали месили тесто, штопали,гладили, драили  и раскладывали по бессчётным контейнерам: для дома, для родни и подруг,  на работу, в школу, в дорогу.

Оля -  полная противоположность Раи: худенькая, с торчащими ключицами и острыми коленками,  курносая и вихрастая,  с коротко стриженной по-пацански головой, что под завязку  была набита умными книжками и не всегда полезной премудростью.  Оля могла до винтика разобрать, а затем собрать компьютер, знала как устроена Вселеннаяи что такое синхрофазотрон, но при этом полностью  сжигала всю кухню при попытке пожарить яичницу.

И Алла  - наша домашняя пантера,  всегда готовая к прыжку. Фигура  - песочные часы: широкие бедра,  большая грудь,  черная смоляная грива и огромные зеленые глаза.  Львица-тигрица. Ким Кардашьян местного разлива. Подобные сравнения Аллу всегда обижали.

 - Еще неизвестно, у кого  дженифер попес кардашьянистее! – возмущено бурчала она,   встряхивая гривой.

И вот три мои разные подруги сидели на диване не только в одной и той же позе,но с  одним на всю троицу выражением лица: играем свадебку,  ребята!

Ланфрен поставил картошку на стол.  А я вдруг вспомнила, что до сих пор не открыла его подарок.  Ужасно неприлично!  Не понимаю,  как я могла о нем забыть!  
Бормоча извинения, я открыла алую бумажную сумочку и вытащила оттуда коробочку,  завёрнутую в подарочную бумагу с лентой и цветком,  и конверт.  Аккуратно сняв бумагу с коробочки,  я ахнула: на ладонь легфиолетовый флакон, который я бы узнала из сотен других:  фиолетовый "Пуазон",  мои любимые духи.
-  Быть не может! – ахнула я. - Но как вы узнали?

Унюхать их от меня он никак не мог. Последние запасы давно закончились.  Позволить себе такой дорогой парфюм я не могла. Муж, который раньше баловал меня на Новый год и восьмое марта, ушел. Осталась только пустая бутылочка на трюмо.  Из нее еще не до конца выветрился аромат и иногда я вздыхала его, чтобы поднять себе настроение. Хотя эффект получался прямо противоположный. Пустые бутылочки,полувыветрившийся аромат былых подарков - это и есть  женское одиночество.  Капельки былого счастья. Мужчины отсчитывают одинокие годы по календарю,  а женщины по засохшим цветам между книжными страницами, старым открыткам, которые когда-то были вложены в шикарные букеты и пустым флаконам из-под любимых духов. 
Неужели Ланфрен кого-то тихо расспрашивал о моих предпочтениях? 
- Я догадался,- улыбнулся он.-  Сначала я спросилу знатоков,  какие духи может любить женщина,  обожающая французские фильмы 70-80-х годов.  Мне ответили: "Шанель", "Пуасон",  "Марина де Бурбон". А ведь женщины выбирают духи похожие на них самих. Для "Марины де Бурбон" вы слишком молоды. "Шанель" не подходит вам по характеру:  это коварный запах, аромат роковых женщин.
- Да, такой  больше подойдет мне, -вмешалась Алла.
И умолкла, получив ощутимый пинок от округлого, но крепкого Раиного локтя.
Ланфрен рассмеялся и продолжил: 
- К тому же "Марина де Бурбон" немного искусственна, это совсем не ваше  А "Пуасон", как мне объясняли люди, знающие толк в духах - это аромат женщин, в которых скрыто много возможностей, но  они об этом подчас и не догадываются.
- Спасибо!- смущено сказала я.
Всегда смущаюсь,  когда меня хвалят. 
- Вот уж порадовали так порадовали! – я погладила заветный флакон.  
- Это не все.  Откройте конверт.  Главный подарок -  там.

Я  открыла конверт и ахнула.

 - Это… - я даже не смогла выговорить это  слово вслух, боялась, что чудесная иллюзия рассеется. 

Как у Золушки в полночь, когда карета превратилась в тыкву.

 - Это билет в Париж, - улыбнулся Ланфрен. – Главный подарок. Наша компания  ежегодно устраивает отчетное собрание, на котором подводят итоги,  вырабатывают стратегии и новые концепции на год вперед,  а после этого, естественно, банкет. На  него съезжаются главы всех филиалов из всех стран мира со своимизаместителями. Вы ведь мой заместитель, правда?

 - Да, - пролепетала я, все еще не в силах прийти в себя.

 - Ну вот. Загранпаспорт есть?

 -Да, мы с мужем… бывшим мужем  отдыхали в Египте до того, как… в общем, отдыхали. Так что с этим все  в порядке.

 - Вот и отлично! Вылет через две недели. Форма одежды: утром деловая, вечером парадная. В Париже пробудем три дня.  А завтра начнем готовить отчет.

… Когда Ланфрен ушел, мы мыли посуду на кухне. Лучано сытым котом свернулся на диване в комнате и задремал. Рая мыла, я вытирала, Оля  расставляла по местам, а Алла курила, сидя на подоконнике.

 - Катюш, ты, главное, теперь своего счастья не упусти, - наставляла меня Алка,

выпуская густые клубы ароматного дыма.

-   Не морочь голову, - нахмурилась Рая, передавая мне вымытую тарелку. – Ей о ребёнке думать нужно, а отец Настеньки Сережа, а не какой-то там Ланфрен. Пусть даже он и Ланфра.

 - А причем здесь это? – возразила Алла. – Он же их бросил с Катюхой. А так она  свою жизнь устроит, и ребенку будет хорошо. Париж – это тебе не наш Волчехренск.

 - Ничего не Волчехренск, - обиделась Оля. - Хороший у нас город. Не всем же в Москве и Париже жить.

 - Помешались все на иностранцах, - продолжала ворчать Рая. – У нас своих мужиков полно, не хуже, а лучше, если посмотреть повнимательнее.

 -Это как повнимательнее? – Алла стряхнула пепел с длинной,  элегантного черного цвета сигареты. – Через бутылку конька  с пятью звездочками?

 -А то иностранцы не пьют, - Рая  ожесточено терла тарелку мыльной губкой.  -  Еще как жлёкают. У них какой фильм не посмотришь, так  они после работы  шасть   в бар, и давай там бухать.  Нечего наших во всех грехах обвинять! И вообще у нас сейчас импортозамещение. Так что ты бы,  подруга, на санкционныйпродукт не замахивалась бы.

- Ну сейчас же все советское в тренде, - пояснила Алла. – А на гербе СССР было написано: пролетарии всех стран соединяйтесь!

 - В том-то и дело, что соединяйтесь, - Рая  передала мне очередную вымытую тарелку. – А ты уверена, что этот хочет соединятся на всю жизнь? Может, ему соединиться-то нужно только в Париже и после него. А потом наскучит ему, махнет он свои французским хвостом и перьями на шляпе, и мерси  в боку, поминай, как звали. А  Кате опять слезы лить в подушку.

Рая была права. Она словно прочитала мои мысли. Я и сама об этом думала.

 - Да, - вздохнула Оля. –Вся беда  в том, что тут сразу и не разберешь: кто танцует с серьезными намерениями, а  кто так… транзитный пассажир.

Алка вдруг спрыгнула с подоконника,  картинно  взъерошила смоляную гриву, вытаращила глаза, схватила   морковку со стола  и с чувством  пропела в нее, как в микрофон:

Я твой транзитный пассажир,

Меня, увы, никто не ждаааал,

Ты был транзитный мой вокзал!

Алла закусила губу аля Аллегрова, швырнула морковку на стол и ухватила Раю за попу.

 - Ой! Вот дурная! Да иди ты! Я чуть тарелку не разбила, - Рая   притворно нахмурилась и замахнулась на Аллу полотенцем.

Алла обняла меня за плечи и пропела:

 - Не грусти, Катюня! Жизнь прекрасна! Ла дольче вита! Так мой Лучано говорит, а итальянцы в прелестях жизни лучше всех разбираются.

- Боюсь я, девочки, поверить, - я задумчиво терла тарелку полотенцем. -  Как-то слишком все хорошо. Принц фактически, Париж, повышение по службе.

 - А ты можешь просто один раз расслабиться и получить удовольствие? – Оля   сложила тарелки в аккуратную стопочку и поставила в шкаф.

 - Не могу. Потому что  в жизни так не бывает. И за все нужно платить. И если сегодня  чуть-чуть повезло, то завтра  сядешь в глубокую и беспросветнуюкардашьян.

- Еще как бывает, - одна тарелка вдруг выскользнула из рук Оли и разбилась.

Осколки разлетелись по всей кухне.

 - Вот!  На счастье! – победоносно закричала Алла. – Это знак, что все у Катьки будет хорошо. Видели? Сама судьба подсказывает, что она все правильно делает. А я вам всегда говорила, что нужно слушать себя, интуицию и читать знаки судьбы.

 - Алла, это просто тарелка,  -  улыбнулась Оля.  – И вино.  Я когда выпью,  у меня  все из рук валится.

 - Тарелка, - передразнила ее Алла. – Ну какие вы все же трусихи, это просто невозможно.  Вы жить боитесь, из лужи своей боитесь голову высунуть. Ну нельзя же так, девочки!

 - Нельзя? –спросила я. – А покажи мне хотя бы одну такую, которая из грязи -   в князи, только навсегда, а не на время. Которая действительно выкарабкалась  и не скатилась обратно в свою лужу.

 - Да запросто, - Алла  задумалась, картинно глядя в потолок.

 - Ну, я жду.

 -  Сейчас, сейчас. Я тебе докажу!

 - Нет таких. Поэтому и вспомнить не можешь.

 - Еще как есть. О! Вспомнила! Золушка!

Мы расхохотались. А может быть, она права? Может быть, нужно просто плыть  по течению и  с благодарностью принимать то, дано свыше? Не думая, не рассуждая. В омут с головой, а там кривая да нелёгкая вывезет?

 - Ладно вам лясы попусту точить, - Рая домыла последнюю тарелку и выключила воду. – Слышали, что Катькин Д'Артаньян сказал? Форма одежды вечером парадная. Кать, у тебя хоть какое-то  вечернее платье есть?

Что я люблю в Рае – это ее удивительный талант  всегда стоять обеими ногами на земле. Мы вот все о чувствах, о любви и судьбе, а она о мелочах беспокоится. Но эти мелочи такие важные, что из них и складывается вся жизнь. Нам  бы Раю в президенты. Может, мы бы в космос и не летали бы, вернее, точно не летали бы. Но зато все были бы сыты, одеты и обуты.

 - Есть, конечно, - усмехнулась я. – Парадно-выходные треники   пролетарского красного цвета и новая  турецкая ночнушка с кружевом. Я  в  этих нарядах каждую ночь на бал летаю, на метле.

 - А чего? Вполне! – одобрила Оля. – Я  вон недавно МТВ  смотрела. Так там все  в трениках задами крутят. Это сейчас новый такой стиль.

 -Ты не на то смотрела, - Алла затушила сигарету в  банке из-под горошка. –Такими задами, как у них,  можно и в трениках крутить. Тем более, что  стоят эти якобы задрипанные штаны столько же, сколько твоя однушка вместе со всей мебелью. Не дрейфь, Катюха, тебе повезло:  у тебя есть я. Подберём чего-нибудь, а Рая  под твою фигуру подгонит.

 - Только не говори мне, что ты на день рождения подруги приехала  с вечерними платьями  в чемодане, - насмешливо протянула Оля.

- Естественно! – не моргнув глазом, ответила Алла. – А вдруг   по дороге случится импозантный мужчина? Нужно всегда быть готовой ко всему!

 -  Вот шалашовка! - возмутилась Рая. – Ты же  с собой итальянца своего приволокла!

 -Ну и что? – невинно заморгала Алла. –  Лишний мужик в хозяйстве всегда пригодится. Ты вон огурцы заготавливаешь впрок, а я мужиков. Но  принцип-то один и тот же: консервация, чтоб добро не пропадало.

- Ты… - Рая задохнулась от негодования.

 -Да шучу я, шучу, дурочка ты моя консервированная! – Алла бросилась к Рае, обняла ее, принялась тормошить и целовать.

 - Если бы я тебя, заразу, так не любила, то давно бы уже убила, - Рая, смеясь, отбивалась от подруги.

 - И тут,девочки, -  сказала Алла, -  мы возвернулись к самой насущной женской проблеме,  которая в рейтинге наших головных болей стоит  в первой  строке. На вершине, так сказать.

- Это к какой? -  спросила Оля.
 - А называется эта проблема, - тут Алла сделала эффектную паузу по Станиславскому, -  а тому ли я дала?
 - Алла, хватит уже пошлить! -  с негодованием воскликнула Рая.
 - Обещание любить! -  Алла состроила невинную гримаску.  - А ты что подумала,  испорченная ты домохозяйка?  А тому ли я дала обещание любить? Это же крик женской души всех времен и народов. У нас вся жизнь от этого зависит. 

Вопрос, на самом деле, философский и  настолько актуальный, что  побил рекорд прежнего знаменитого женского вопроса: мой милый, что тебе я сделала?

 -Сравнила тоже, -хмыкнула Оля.   –Вопрос  про милого  задавали  нежные барышни тонким  такимголосочком, трагически заломив руки, вот так, - она закатила глаза и заломила руки, как печальный Пьеро из детского фильма о Буратино.

 -А  в руках был зажат кружевной платочек, - подхватила я.

 - Ну естественно! – не выходя из образа, подтвердила Оля. – Там же были  утонченные натуры, серебряный век, поэтессы, туда-сюда.

 - У нас тут давно другое тысячелетие на дворе, - вернула нас к реальности Алка. - Сейчас  другой вопрос задают: а тому ли я дала обещание любить? При этом  в одной руке держат калькулятор, а в другой, на всякий случай, пачку одноразовых салфеток "Клинекс".

 - Слезы вытирать? -  на всякий случай уточнила Рая.

 - Нерастраченную слюну  с раскатанной губы, - отрезала Алка.

  - Какие времена, такие и вопросы, - заметила Оля.

 - Вот именно, - недовольно проворчала Рая, аккуратно раскладывая полотенце на столе. – Я бы на  этих поэтесс посмотрела, если бы им на одну зарплату нужно было семью прокормить.

 - И при этом ещё хоть как-то прилично выглядеть, - добавила я.

 - Ладно, девчонки.  Хватит трепаться!  - Алла решительно  ухватила  меня за руку и потащила за собой, направляясь в комнату.  - Пойдемте мой чемодан ворошить. Сейчас будем из Катюши хранцузскую мамзелю лепить.