Как отшить дракона, или кто сказал Мяу?

Сознание возвращалось, как непрошеный гость в четыре утра. Сначала не было ни мыслей, ни ощущений, только тихое гудение внутри, будто я лежала в капле меда, застрявшая между «было» и «уже не будет».

Потом — свет. Ненавязчивый, мягкий, но бесстыдно незнакомый. Он не просачивался сквозь привычные жалюзи на кухне, не играл бликами по линолеуму, не звал к утреннему расползанию по дивану.

Я моргнула. Один раз. Второй.
И небо, которое развернулось надо мной, было слишком… синее. Глубокое, как блюдце без дна. А в нём — две луны.
Две. Да ещё и днём!
Серьёзно? Кто так делает?

Попыталась вздохнуть. Воздух оказался густым, сладковатым, с привкусом трав, пыли и чего-то тревожно дикого. Как если бы кто-то вывалил на подоконник всю коллекцию пряностей, смешал с мокрой шерстью и вжух — вдохни, Пуша, радуйся новой реальности.

Моргнула ещё раз, но не от того, что было больно, а от того, что что-то не так.
Ощущение тела. Вес, глубина дыхания, вибрация…
Всё было другое.

Подняла руку. Стоп.

Руку?

Это была… не моя лапа. Я увидела пальцы. Пять. Кожа — гладкая, без шерсти. Ногти — розовые, округлые. Никаких когтей. Ни одной подушечки. Что стало с моими прекрасными лапами?

Паника подступила не резко, а как туман. Медленно. Противно. Я не вскочила, но застыла.
Дотронулась до другой руки, обвела пальцами запястье, потрогала плечо, шею, щёку…

Человеческое тело. Не моё.

Попыталась нащупать уши. Уши были… обычные. Плоские. Жалкие. Где мои уши? Мои — острые, пушистые кошачьи ушки?

Нет.
Нет.

Села. Спина выгнулась не так, как я привыкла. Вес распределился нелепо. Колени не сгибались, как надо. Всё тело было… слишком вертикальным.

И кстати, где хвост? Где мой стабилизатор? Мой маятник? Моя гордость? Я провела ладонью по затылку, вдоль позвоночника, к пояснице.
Хвоста нет.
Нет хвоста!

Ничего. Пусто. Только воздух.

— Что за… — прошептала я.

И замерла.

Мой голос. Точнее, этот голос. Не писк, не ворчливое «мрр», не мелодичное «мяу». А — низкий, человеческий, чуть хрипловатый. Непривычный.

Я захлебнулась воздухом.

Это сон. Сон.
Слишком реалистичный, слишком яркий, но всё же — сон.
Сейчас проснусь. Будет плед, миска, хозяйка с кашей и «доброе утро, Пуша».
Ну же.

Я ущипнула себя за бедро. Больно. Шлёпнула по щеке. Ничего не исчезло.

Потрогала грудь. Она была… ощутимая. Настоящая. Чужая.
Посмотрела на свои ноги — длинные, ровные.
Никаких лап.

Попытка встать завершилась драматическим падением в траву. Плюхнулась назад с таким звуком, что птицы в кустах, кажется, замолчали от стыда.

Боже.
Это не лапы. Я не могу почувствовать землю, как раньше — четырьмя точками. Не знаю, как ходить. Еще раз медленно, мучительно поднялась, держась за что попало — воздух, траву, отчаяние.

Мир качнулся, будто кто-то резко перевернул вселенную. Ощущение оказалось пугающе знакомым, как у котёнка, впервые ступившего на лёд. Только хуже — я не была котёнком.
Я стала… человеком.

И это означало, что теперь у меня нет ни инстинктов, ни четырёх устойчивых лап, ни хвоста, чтобы балансировать. Только две непривычные ноги, которые ходят, как хотят, не спрашивая моего мнения.

Оглянулась вокруг, впервые по-настоящему. И только теперь заметила, куда вообще попала.

Похоже на сад.

Настоящий. Огромный. Как из тех книжек, которые хозяйка иногда читала перед сном, пока я лежала у неё на груди и притворялась подушкой. Здесь были аккуратные тропинки из светлого камня, гнутые арки, живые изгороди, деревья с густыми кронами, под которыми хотелось свернуться клубком, — и цветы.

Много цветов. Разных, ярких, с крупными лепестками, некоторые свисали вниз каскадами, другие тянулись вверх, словно пытались запомнить небо. Словно кто-то целенаправленно создавал гармонию, а не просто выращивал траву ради процесса.

Я стояла, затаив дыхание. В этом месте было что-то… нерушимое. Старое. Как храм, где все забыли молиться, но стены всё ещё помнят.

Где-то в глубине сада журчала вода — тонко, ровно, убаюкивающе. Я повернулась туда, сделала шаг, ещё один. Послышались какие-то звуки, но всё было будто глуше, чем должно. Замерла, прислушалась — и осознала, что мой слух больше не тот. Не такой острый. Не улавливал мелочи и детали. Он был человеческим. Ограниченным. Я как будто перестала быть частью мира — стала просто его наблюдателем.

По дороге мне попадались статуи. Каменные. Высокие. Странные. У одной — лицо скрыто капюшоном, у другой — каменные крылья, а в руках раскрытая книга. Третья — с лицом женщины, искажённым страданием, а вокруг ног — змеи.

Я останавливалась у каждой, пытаясь понять, зачем они здесь? Почему они такие? Это не сад — это сцена. Подготовленная. Живая. В этих скульптурах было слишком много чувств для простого декора.

Продолжала идти на звук воды, пока не оказалась перед фонтаном.
Он был… восхитителен.

Громадный, мраморный, выточенный с изяществом и замыслом. В центре — фигура льва, выгнувшегося в изящном изгибе, почти как в танце. Из его пасти тонкими струями неторопливо стекала вода. Камень был светлый, с едва заметными узорами.

И тут меня накрыла жажда. Горло стянуло. Язык стал деревянным.
Я подошла ближе. Вода в чаше была кристально чистой, пахла прохладой. Наклонилась, вытянула шею, прицелилась. Язык скользнул по воде. Потом ещё. Ритмично, по старой привычке. Пусть моё тело изменилось, но пить я всё ещё умела.

Глоток. Ещё. Ещё. Не могла остановиться. Эта вода была не просто чистой. Она была живой, гладкой, как шёлк. Пила, жадно, беззвучно, втягивая язык назад, чуть выгибая шею, прижимая пальцы к бортику чаши, не замечая, как тихо мурчу себе под нос. Блаженство накатывало, как мягкий плед — наконец, хоть что-то в этом новом, странном, нелепом теле было просто. Просто и хорошо.

Неожиданно за спиной послышался голос:

— Что ты делаешь?

***

Дорогие читатели!

Если вам понравилась эта история или просто стало интересно, что будет дальше, — не забудьте подписаться на мою страницу. Так вы не пропустите новые главы и сможете первыми читать продолжение.

А ещё мне будет очень приятно, если вы поставите ⭐ звёздочку книге и добавите её в свою библиотеку. Это помогает другим читателям найти её среди множества историй, а мне — видеть вашу поддержку и вдохновение продолжать писать дальше.

Спасибо, что читаете!
С теплом, Мария Мирабелла.

Отпрянула от фонтана, развернувшись резким движением, смахивая капли с подбородка.
От неожиданности шипение сорвалось рефлекторно, короткое, звонкое, предупреждающее, полное всего того ужаса, смущения и ярости, что накатили в одну секунду.

Я, бывшая кошка, теперь в теле девушки, лакающая воду, застигнутая в самом интимном — питье — и тут...

Передо мной стоял мужчина. И не просто мужчина. Воплощение опасной красоты.

Он был высоким. Не просто на голову выше меня, а как будто создан для того, чтобы возвышаться, затмевать собой горизонт, приковывать взгляд, даже если ты изначально смотрела вовсе не на него.

Широкие плечи, прямой стан. Каждая линия его фигуры была словно вырезана точным, неторопливым движением скульптора, без лишней тяжести, без грубости — совершенная, естественная, по-мужски красивая.

Я раньше таких мужчин видела только по телевизору, когда хозяйка устраивалась вечером на диване с чашкой чая и включала сериалы, где герои всегда спасали мир, женщин и домашних животных.

Он не двигался. Только слегка наклонил голову.
— С тобой всё в порядке?

Конечно! Всё чудесно! Я была кошкой. Теперь — вот это. Хотела сказать: «У меня был хвост! Миска! Ветклиника! Меня звали Пуша, и я спала на клавиатуре!»
Но из горла вырвалось:

— Мяу.

Он замолчал. Я — тоже. Потому что… ну что ещё можно сказать после такого?

Мужчина смотрел на меня, не осуждающе, не настороженно, а скорее… с тем самым выражением, с которым смотришь на человека, который на ровном месте ляпнул что-то вроде «я прилетел на зонтике», и теперь решаешь, то ли посочувствовать, то ли срочно звать кого-то в белом халате.

Я сглотнула. Или попыталась. Внутри меня всё ещё вибрировала та самая нота кошачьего «мяу», теперь уже застрявшая где-то между голосовыми связками и нервным срывом.

— Прости, — пробормотала, сделав шаг назад и споткнувшись о собственные… ноги. Боже, как же это неудобно. — Не знаю, как сюда попала.

Он приподнял бровь. Совсем чуть-чуть.
— Всё-таки умеешь говорить. Уже прогресс.

Я фыркнула. Почти по-кошачьи. Всё-таки привычка — вещь стойкая.
— А ты всегда так общаешься с другими?

— Другие здесь не появляются. Здесь вообще никто не появляется. Это частное поместье, и оно хорошо защищено.

Оглянулась. Только теперь заметила, за его спиной простирался целый мир, утопающий в зелени.

— Значит, ты здесь живёшь?

Он кивнул.
— Я — князь этих земель.

Князь. Конечно. Ну а я тогда, Королева Пуша I, Величественная и Хвостатая, покорительница подоконников и кошачьих лазов, хранительница пледа и гроза аквариумных рыб.
Угу. Приятно познакомиться, Ваше Величество. Я тоже из благородных.

Он снова посмотрел на меня с этим странным, изучающим вниманием, как будто одновременно прикидывал мой уровень сумасшествия.

— Как ты сюда попала? — спросил мужчина, не сводя взгляда с моего лица.

О, прекрасно. Вот и пошло.
Я открыла рот… и тут же снова его закрыла.
Ну а что должна была сказать? «Понимаешь, была кошкой. Такой милой, пушистой, с миской и когтеточкой. Потом меня сбила машина, и я очнулась… в теле девушки, во владениях героя с сериальными плечами»?

Ага. А потом, не дожидаясь второй фразы, он позвонит в ближайшую дурку, где мне предложат модный белый халат и комнату с мягкими стенами.

Поэтому, слегка понизив голос, с нарочитой серьёзностью произнесла:

— Не знаю. Просто… очнулась. Лежала на траве. Встала, пошла… и подошла к фонтану.

Князь помолчал. Поднял бровь, но не сказал ни слова, ждал. Ожидание в нём вообще было каким-то… тяжелым. Становилось трудно дышать, когда он смотрел на тебя вот так, без слов, но с весом целого мира за плечами.

— Кто ты? — спросил он наконец.

Я застыла. Потому что в голове в этот момент не было ничего. Вообще. Ни имени, ни версии, ни плана. Ну не говорить же, что я Пуша, и что однажды сожрала моллинезию и гордилась этим.
Поэтому сделала то, что делают все загнанные в угол кошки. Соврала.

— Я… не помню, — сказала, опуская глаза и добавляя побольше тумана в голос. — Совсем. Просто… помню, как бежала по дороге, потом — удар. Темнота. И всё. Пустота.

Он посмотрел на меня с лёгким прищуром, и я вдруг поймала себя на том, что затаила дыхание.
Всё. Сейчас скажет: «Ага, милочка, ложь — твой второй язык», и позовёт охрану.

Но вместо этого он произнёс:

— Ты могла потерять память. Внешне ты цела. Но если был удар...

Я кивнула. Сильно. Слишком быстро.
— Именно! Именно. Я и думаю — амнезия. Ну, частичная. Или временная. Или… магическая.

Незнакомец чуть склонил голову, и во взгляде его промелькнуло что-то… опасно-улыбчивое.
— Магическая?

— Ну, мало ли. Тут всё такое… сказочное, — пробормотала я, выдавливая из себя робкую улыбку. — А вдруг Вы не только князь, но и волшебник?

Он усмехнулся.
— Это был бы интересный поворот.

И снова — тишина. Но не та, что давит. А та, что как будто берёт за руку и ведёт к чему-то большему.

Я стояла посреди чужого мира, босыми ногами, с именем, которое больше подходило для бирки на миске, и с историей, в которую никто бы не поверил.

Но он не выгонял. Не смеялся. Не звал охрану.

Он просто смотрел на меня, и в его взгляде читалось:
"Хорошо. Играем. Пока."

Дорогие читатели!

Мне важно ваше мнение ❤️
Я подготовила два варианта визуальных образов главных героев, и теперь прошу вашей помощи!

Какой из них, вам нравится больше?

Комментируйте, делитесь впечатлениями — ваш выбор поможет определить окончательный визуал проекта!

Пуша, вариант первый

Вариант второй

Князь, вариант первый

Вариант второй

Меня звали Пуша — и, прежде чем вы решите, будто это трогательное прозвище, выдохнутое в умилении где-нибудь над миской с молоком, спешу вас разуверить: это не уменьшительно-ласкательное, не каприз хозяйки и не проявление душевной слабости, а самый настоящий титул, не менее весомый, чем «Ваше Высочество» или «Святая императрица всего живого».

Ведь Пуша — это не просто имя, это стиль, манифест и образ жизни, вплетённый в каждый изгиб моего тела, в каждый шаг по подоконнику, в каждое мурчание, от которого пробегает дрожь по спине у человека, осознавшего, кто здесь главный.

Я была кошкой. И это — не в прошлом, нет, это вечно, это суть, с которой не поспоришь, даже если ты человек, временно считающий себя хозяином положения.

Меня взяли из приюта, хотя на самом деле я позволила взять себя, внимательно, с долей снисходительной иронии посмотрев в глаза женщине в зелёной куртке, которая, заворожённо уставившись на меня сквозь металлические прутья, вмиг потеряла волю, разум и здравый смысл, а я поняла: вот она — моя.
Слабая, одинокая, чуть наивная, но с тёплыми ладонями и терпением, которого вполне хватит, чтобы нести моё величие на себе до конца дней.

Она, разумеется, называла меня как только могла: «моя бусечка», «лапочка», «прелесть ты моя», — и делала это с той самой интонацией, от которой у любого уважающего себя существа должен начаться нервный тик, но я была терпелива, ибо подлинная власть не требует громких заявлений.

Достаточно принять ласки как должное, слегка прикрыв глаза, позволив ей почесать за ухом и потешить себя иллюзией, будто всё это — проявление любви, а не подношение богине, которая соизволила снизойти.

С первого дня моего триумфального прибытия в её жилище мне были даны, как и полагается, привилегии: у меня были собственные миски, мягкие лежанки, право на голос, неприкосновенность в ночное время, и, конечно же, полный контроль над утренним распорядком.

Одна миска — с сухим кормом, теми самыми хрустящими шариками, которые приятно звучат, если гонять их лапой по полу, но которые на вкус были сродни картону, разве что в более блестящей обёртке; вторая — с влажным кормом, тем самым кроликом в соусе, которое, как мне казалось, должны подавать в небесной трапезной, если таковая существует у высших сил.

А ещё была вода, иногда с намёком на лимон — это хозяйка забывала промывать миску после чая, но я не жаловалась. Лимон бодрит.

Пока она дрыхла, закутавшись в одеяло, как гусеница в кокон, я уже молчаливо совершала восход, встречая первые лучи солнца, пробегающие по подоконнику, и знала: настало время великого ритуала пробуждения.

Сначала — лёгкое, почти кошачье, прикосновение лап по одеялу, не столько чтобы разбудить, сколько обозначить присутствие. Затем, неспешное шествие по телу, вдоль, поперёк, по диагонали, как будто проверяла прочность матраса или занималась геодезией сна.

Если этого оказывалось недостаточно, а хозяйка, к слову, была упрямой, то я без колебаний садилась ей на лицо, самым что ни на есть натуральным способом: задом на нос, хвостом по щеке, лапами у висков, мягко, властно, решительно.

Иногда она бормотала сквозь сон:
— Пуша… не надо…
Но я знала, что надо. Это не просто каприз. Это священное право богини, которая требует внимания.

А если и после этого спящая бездельница продолжала изображать труп, я начинала мурлыкать ей прямо в лицо, в ноздрю, вплотную, чувствуя, как её дыхание становится неровным, а потом…
Она чихала.
И в этот момент становилось ясно: победа одержана.

Она вскакивала, проклиная мою шерсть и судьбу, а я с ленивым достоинством отправлялась на кухню, напоминая, что завтрак опаздывает.

Закрытые двери всегда вызывали раздражение. Если что-то закрыто — значит, скрывает важное, запретное, а значит, особенно нужное. Дверь в ванную казалась самым притягательным объектом в доме. Когда хозяйка принимала душ, а приглашения не последовало, оставалось только сесть у порога, протяжно мяукать, царапать дверь, демонстрируя всем своим видом страдание и обиду.

Если попытки привлечь внимание не приносили результата, путь лежал в комнату, где мусорное ведро неизменно становилось средством выражения протеста. Это не было пакостью или капризом — в основе лежали принципы. Настоящие убеждения.

У хозяйки был аквариум. Там жили две гуппи, сомик и вечно беременная моллинезия, чьи глаза отражали смирение. Первые две недели я сдерживалась, наблюдала, думала. А потом, одной ночью, когда всё вокруг стихло, прыгнула.

Крышка отлетела. Вода разлилась. Рыбы в панике соскользнули в темноту. Моллинезия — исчезла. Во мне. Не вся, разумеется, я оставила хвост, как знак уважения.
А утром сидела на подоконнике, вылизывая лапу, пахнущую водорослями, и делала вид, что не понимаю, почему в доме так громко рыдают.

Хозяйка кричала:
— Пуша, ну как ты могла?!
А я смотрела на неё с холодным, кошачьим презрением: кошка — охотник, рыба — еда. Всё очевидно.

Когда женщина работала — я отдыхала. На клавиатуре. Она была тёплой, и если я шевелилась, клавиши стучали, а курсор двигался, и хозяйка сначала хмурилась, потом смеялась, потом снова хмурилась. Иногда я специально ложилась так, чтобы лапа нажимала на пробел с идеальной периодичностью.
Тук… тук… тук…
Её психика трещала по швам.

Однажды я срыгнула на ноутбук. Целую шерстяную глыбу, плотную, вязкую, с вкраплениями вчерашней травы. Она кричала. Я гордилась собой.

Я умела открывать ящики. И двери. И холодильник, если особенно злилась.
Не терпела. Не ждала. Не подчинялась.

Как-то хозяйка попыталась дать мне таблетку. Спрятала её в паштете. Я съела паштет. Оставила таблетку. Она завернула её в кусок рыбы. Я съела рыбу. Оставила таблетку. Снова.
Она начала нервничать. Положила таблетку мне прямо в пасть и зажала. Я глотнула, а потом…
Срыгнула её ей на колени.
И пошла пить воду. Победа.

Она пыталась завести мужчину. Приходил один. Антон. Мужская особь с громким смехом и вонючими носками. Я недолюбливала его, потому что он занимал моё место на кровати, шептал хозяйке что-то о «детях» и «времени завести собаку». Гад.

Затем был Влад. Сел на мой плед. Пнул меня ногой. Сказал, что «случайно». Я оставила лужу в его ботинке. Он не вернулся. Хозяйка плакала. Я лежала рядом. Мы были вдвоём. Сильные. Независимые женщины. С хвостом — и без.

Я жила, как жила богиня. Мои правила были законом. Мой дом — моей территорией. Мир вращался вокруг меня.

И всё это кончилось в один день.

***

Пуша в прошлой жизни

Я почувствовала неладное ещё до того, как запах пластика прорезал воздух в прихожей.
Утро было слишком ласковым, миска — неожиданно полной, а руки хозяйки — подозрительно добрыми.

Она гладила меня не так, как обычно. Не с рассеянной нежностью, а с напряжённой заботой.
Будто хотела сказать что-то, но боялась, что я не пойму.
Я поняла.

Переноска стояла посреди комнаты, как угрожающее напоминание о прошлом.
Моё тело сразу насторожилось: лапы напряглись, хвост встал трубой, глаза расширились. Я издала низкий, грудной звук. Не шипение, а предупреждение.

Хозяйка всё равно подошла ближе:
— Пушенька… ну, пожалуйста… всего на минуточку… проверим коготочки…

Коготочки?! Мы что, едем на казнь?

Я рванула под диван, как метеор. Она встала на четвереньки и пыталась меня выманить, постукивая пальцем по полу.
— Пуша… ты же хорошая девочка… —
Нет, женщина, я не девочка, а дикая хищница. Коготь ночи. Воплощение древней ярости с подушечками.

Пять минут борьбы, два порванных чулка и одна поцарапанная ладонь спустя — я оказалась в переноске.
Закрытая. Запертая. Побеждённая.

Поездка была кошмаром. Машина громыхала, коробка дрожала, мир крутился. Я сидела внутри, свесив уши, и мысленно проклинала всё человечество.

Клиника встретила нас неуютным запахом дезинфекции, резким и колючим, словно мелкие иглы пробирались в носоглотку. Свет бил в глаза — не тёплый, домашний, а холодный, чужой, отражающийся от белых, бездушных стен.

Где-то за стеклянной перегородкой скулил щенок, в углу громко пыхтел старый кондиционер, а по кафельному полу гулко стучали шаги людей и лапы тех, кто ещё не понял, зачем их сюда привели.

Мы с хозяйкой сели в очередь. Я сидела в переноске и злобно следила за окружающими через решётку. Рядом, на поводке, скучала то ли собака, то ли антенна на лапах — на её голове красовалась нелепая штуковина, напоминающая тарелку спутниковой связи. Она тоскливо косилась в мою сторону, а я в ответ издала глухой утробный звук: подойди ближе — и я оставлю на твоём носу пару автографов

Ниже, на уровне пола, в клетке без устали носился хомяк, совершая бесконечные круги, будто пытался убежать из этой реальности. Его крошечные лапки били по решётке с такой скоростью, что казалось — вот-вот прорежет пространство и исчезнет. Безумец. Что они сделали с ним?

Время тянулось мучительно медленно. Люди приходили и уходили, кто-то гладил своих зверей, кто-то нервно теребил поводки. Я затаилась, наблюдая, как неизбежное всё ближе.

Наконец раздалось:

— Пуша, заходите.

Нет. Только не это.

Кабинет оказался ещё страшнее зала ожидания. Стол из нержавейки, яркая лампа сверху, инструменты на подносе, похожие на орудия пыток, и высокий человек в белом халате, с лицом без эмоций. Ветеринар.

— Ну, кто тут у нас? — проговорил он деловито, заглянув в переноску. — Ах, красавица. Сейчас проверим, сделаем прививочку — и домой.

Прививочку?! Я увидела, как его рука потянулась за шприцом, и паника обрушилась, как снег с крыши. Открыли дверцу переноски, и я выстрелила из неё, как снаряд.

Кабинет наполнился хаосом. Я мчалась по полкам, сшибая баночки, пинцеты, пачки салфеток. Что-то грохнуло, что-то посыпалось, ветеринар с хозяйкой метались за мной, как участники дешёвого циркового номера. Я с шипением взлетела на шкаф, потом спрыгнула на лампу, которая закачалась под потолком, угрожающе скрипя.

— Она сейчас разобьёт тут всё! — в отчаянии вскрикнул врач. — Ловите её, быстрее!

Хозяйка, запыхавшись, подошла ближе:

— Пуша, малышка… пожалуйста… ну давай без этого...

Без этого? Без чего именно, без унижения или без предательства?

В итоге меня поймали. Схватили, обернули в полотенце, как колбасу, только глаза и уши торчали наружу. Сердце бешено стучало, усы дрожали, лапы судорожно дёргались в попытках вырваться. Я шипела, извивалась, но безуспешно — люди были сильнее. На этот раз.

Ветеринар поднёс шприц, холодный и блестящий. Я зажмурилась.

— Потерпи, красавица, это быстро.

И вот — укол. Короткий, неприятный укол в загривок. Жгучий холод прошёл по коже. Я затаилась. Мир на мгновение застыл.

Потом мегя отпустили. Я, распушив хвост, прыгнула на край стола, готовая вновь сбежать, но ноги не слушались. Всё болело, хотелось спрятаться куда угодно, лишь бы не здесь.

Хозяйка осторожно подошла ко мне, присела на корточки:

— Всё-всё, моя хорошая, уже всё прошло. Давай домой. Я тебе потом паштет дам. Или курочку...

Я зыркнула на неё с глубокой, древней обидой. Не прощу. Никогда. Даже за курочку.

Она попыталась взять меня на руки, но я рванулась, вывернулась из её пальцев и оставила на запястье три тонкие царапины. Так, чтобы запомнила.

— Ай! Пуша! Ну что ты делаешь… — воскликнула хозяйка, но всё равно осторожно подхватила меня, прижимая к груди.

Я дрожала. Всё тело ещё содрогалось от стресса, а внутри кипела ненависть ко всему живому в белых халатах.

Затем предательница привезла меня домой. Снова в переноске, Карл!

Если вы никогда не были кошкой, вам трудно понять, что это за унижение — сидеть в пластмассовом ящике, трястись от каждого поворота машины, пахнуть спиртом и собачьей шерстью, а потом услышать слащавое:
— Вот мы и дома, бусечка!

Бусечка, — мысленно повторила, сжав усы. — Я — Пуша. Повелительница подоконников, охотница на тапки, кошка, которая однажды победила пылесос. А ты… женщина, предала меня.

Хозяйка достала меня из клетки, посадила на пол, попыталась погладить. Я не дернулась, не мяукнула, встала, и ушла. С гордо поднятым хвостом, как приличный правитель, изгнанный из собственной страны.

Провела остаток дня под батареей. Не потому что было холодно, просто так драматичнее. Хозяйка то и дело заглядывала туда, бормотала что-то умоляющее, предлагала курицу, но я лишь прищуривала один глаз и медленно облизывала лапу. Ты хочешь искупить вину курицей? Ха!

Около шести вечера хозяйка поставила на пол тарелку с рыбным паштетом и села перед ноутбуком. Момент был близок: стоило ей начать печатать, как клавиатура становилась тёплой, уютной... но лапы остались на месте. Я страдала.

Всё изменилось, когда она пошла в душ. Оставила окно приоткрытым. Было жарко, решила проветрить. На подоконнике ветер колыхал занавеску. В комнате запахло весной.
Я взобралась. Села. Вдохнула. Улица звала. Там — травы, крыши, голуби. И — свобода.

Сидела, задумчиво шевеля хвостом, пока внизу не мелькнуло что-то…
Муха? Нет… Тень…
Не знаю, что это было. Может, судьба.

Прыгнула.

Лапы зацепились за раму, но я удержалась. Скользнула по крыше подъезда, цапнула за металлическую кромку, ловко соскользнула вниз и оказалась на земле.

Мир был огромен. Деревья казались великанами. Машины — монстрами. Воздух гудел.
Я не была одна на улице с тех пор, как меня взяли из приюта. Но осознала это слишком поздно.

Пока пыталась понять, куда идти, в кустах что-то зашуршало. Я выгнула спину. Уши назад. Хвост трубой. Бросилась вперёд.

Асфальт. Шум. Запахи. Пыль. Слишком много всего. Я бежала, как одержимая. Куда — не знала.

И вдруг — свет.

Ослепительный, режущий, жёлто-белый. И… звук. Скрежет тормозов.
Попыталась прыгнуть в сторону. Но не успела.

А потом удар. Мир зашатался.

Тишина. Бесконечная, белая, как потолок в ванной.
Я не чувствовала лап, не чувствовала ничего.

В голове звучало только одно:
Эта женщина пожалеет, что не дала мне вторую порцию паштета.

Мы шли через сад, и я старалась не пялиться на его спину. Хотя это было сложно. Мужчина был высокий, походка — прямая, движения — уверенные, но спокойные. В нём не было грубости или резкости, скорее сдержанность. Как будто он всегда на шаг впереди всех, но не спешит этим хвастаться.

Я переключила внимание на окружающее. Ровные дорожки из бледного камня вели сквозь аллеи из выстриженных кустов. Они были такими ухоженными, что мне захотелось нырнуть в один из них, как в пушистое облако, и там остаться, свернуться клубочком и забыться. Цветы — ах, эти цветы! Нежные, разноцветные, пахнущие как летние грёзы. Некоторые тянулись к солнцу так яростно, что я почти им завидовала.

И вот перед нами возник дом. Точнее, замок. Высокие стены из серого камня, башни с остроконечными крышами, стрельчатые окна. Это здание дышало древностью, величием и чем-то неуловимо таинственным. Мне стало немного не по себе. Если бы этот замок умел говорить, он шептал бы на древнем языке и не любил бы посторонних.

Внутри пахло камнем, старым деревом и специями. Просторно, холодно, красиво, но не мрачно. Где-то в глубине слышался плеск воды, и от этого становилось уютнее. Мужчина остановился и крикнул:

— Магда!

Вышла женщина, полная, лет пятидесяти, с приветливым лицом, в коричневом платье с белым передником.

— Подбери для девушки какую-нибудь обувь, — сказал он. Потом добавил, не меняя интонации: — И подготовьте комнату.

Затем посмотрел на меня:

— Есть хочешь?

Живот ответил за меня, громко и без стыда.

— Немного, — пробормотала я.

Он кивнул и снова повернулся к женщине:

— И накорми её.

С этими словами он ушёл, не бросив ни взгляда. Но в его голосе не было раздражения — скорее, вежливая сухость. Он был не груб, просто... как гора. Большой, важный и сдержанный.

Магда мягко улыбнулась:

— Пойдём, девочка.

Кухня оказалась огромной. Арочные потолки, медная утварь, потрескивающий огонь в печи, запахи специй, жареного хлеба и какого-то варева, которое наверняка могло вылечить и сердце, и душу. Всё здесь было тёплым: и воздух, и свет, и сама Магда.

— Садись, — сказала и пододвинула стул.

Я села, и в животе снова заурчало. Громко.

— Да ты действительно голодная, — усмехнулась она. — Что хочешь?

— А у вас есть кролик в соусе?

Магда рассмеялась:

— Ай, милая. У нас что, охотников много? Вот если бы сам князь пошёл, может, и был бы кролик. А пока — курица. Домашняя. С хрустящей корочкой и картошкой. Пойдёт?

— Ещё как пойдёт! — выдохнула я.

Она ловко зашуршала ножами, кинула что-то на сковородку, из духовки потянуло жаром. Минут через десять передо мной стояла тарелка с двумя сочными куриными ножками и золотистой картошкой.

Я вцепилась в еду руками. Жевала, мурлыкала, облизывала пальцы. Пальцы! Какие они удобные! Почти как лапки, только длиннее и послушнее.

— Ты как будто ешь в первый раз, — хмыкнула Магда.

— Ну... почти, — уточнила, а потом спросила про хозяина. — Он... суровый, да?

— Он хмурый, но не злой. Справедливый. Только с виду неприветливый. А по сути — сердце у него мягкое, просто обожгли его однажды. Больше не подпускает никого близко. Но если пустит, за тебя будет до последнего.

Я тихо кивнула, доедая последнюю картошку.

— Пошли, покажу тебе твою комнату.

Комната оказалась на втором этаже, и, скажу честно, ожидала чего-то вроде чулана с соломенной подстилкой и парой мышей в углу. Но нет. Меня впустили в сказку. Светлая, просторная, с деревянной мебелью, пушистым ковром, который приятно щекотал лапы — тьфу, ступни.

У стены стояла мягкая кровать, такая соблазнительная, что я заподозрила в ней ловушку. Всё это дополнялось тонкой, будто кружевной, занавеской, которая колыхалась от ветерка, будто тоже хотела прилечь и вздремнуть.

Я моментально зарылась в подушки, вдыхая аромат трав, перемешанный с чем-то тёплым и уютным, как будто меня укутали в плед.

— Отдыхай. Если что, зови, — сказала Магда, потом скрылась за дверью, оставив меня одну с этим странным уютом и тревожной мыслью: а вдруг это всё только прелюдия к запеканию?

И вдруг я заметила зеркало. Оно висело на стене, чуть в стороне от окна. Простая рама, ничего особенного. Но отражение…

Подошла ближе и замерла.

В зеркале была девушка с длинными темными волосами, с ровной, как фарфор, кожей и большими, нереально выразительными глазами. Губы мягкие, а взгляд... мой.

Она была красивой. Слишком красивой. Не то чтобы я рассчитывала на усы и хвост, но… точно не ожидала увидеть вот ЭТО.

Я провела рукой по щеке. Отражение повторило.
— Привыкай, — сказала сама себе. — Добро пожаловать в новую шкурку, Пуша.

Спустя некоторое время в комнату зашла девушка. Молча. Даже не поздоровалась. Просто скользнула взглядом по мне, а потом — по моим ногам. Я тут же ощутила себя гусем на конкурсе красоты: вытянула лапки, замерла, попыталась выглядеть внушительно.

Она достала мерную ленту и деловито измерила мою ногу. Причём даже не одну, а обе! Настоящий ботиночный снайпер. Ушла, потом вернулась. Принесла туфли. Они блестели, как отмытые уши, и смотрели на меня с презрением.

— Вы шутите, — прошептала я, уставившись на них, как на ловушку для особо доверчивых кошек. Но надела. Потом сняла. Потом снова надела. Это уже была не примерка, это была дуэль на выносливость. Я — против обуви. Счёт: два-ноль, не в мою пользу.

— Это пытка, — простонала, делая шаг. — Это не обувь, это средневековое изобретение демонов.

Я ковыляла по комнате. Сдавливало пальцы, жало пятки, а звук на каменном полу... будто кто-то натянул кастрюли на копыта. В какой-то момент всерьёз задумалась, не выбросить ли их в окно и не сбежать босиком, как и подобает уважающей себя бывшей кошке. Но увы. Надо же как-то адаптироваться. Как говорится, в чужой замок — со своими мозолями не лезут.

Подошла к подоконнику, оценила его ширину — вполне. Осторожно влезла, устроилась, вытянула ноги и почувствовала себя почти кошкой. Почти.

А потом... потом потеряла равновесие. Шторка, предательская тканевая змейка, намоталась на руку, я, с воплем, полетела вниз. Приземлилась неудачно — громко, с грохотом.

В дверь постучали. Я, шипя, выпутывалась из занавески, когда в комнату вошла Магда.

— Дракон всемогущий... — выдохнула она, глядя, как я пытаюсь встать, обняв штору, как родную.

Встала. Поправила волосы. Сделала вид, что так и надо.

— Это была... разминка.

— Ага, разминка. Ну, пошли. Хозяин ждёт тебя к ужину, — сказала Магда и, разворачиваясь к выходу, буркнула себе под нос: — Она ещё более странная, чем я думала.

Я сделала вид, что не слышала. Но ухмыльнулась. Потому что... ну да. Странная. И это был ещё не предел.

Спотыкаясь и охая на каждом шагу, добралась до столовой. Она была огромной. Настолько, что я на всякий случай сделала пару шагов назад, чтобы убедиться, что не ошиблась дверью и не попала в музей.

Потолок — под самый космос, с тёмными балками, на которых, кажется, могли бы с комфортом разместиться три семейства летучих мышей и хор. Стены обиты обоями цвета граната, в которые будто вживлены воспоминания пяти поколений аристократов. Вдоль них выстроились шкафы с посудой — древней, и, судя по лицам фарфоровых дам на чайнике, слегка осуждающей.

Посередине зала тянулся длинный стол с резными ножками и тёмным блеском старого дерева. За ним спокойно можно было кормить армию или минимум трёх котов, если они голодные.

И камин... ах, камин! Широкий, с каменной облицовкой и узорами в виде каких-то непонятных зверей. В нём тихо потрескивали дрова, согревая пространство мягким, янтарным светом. И именно там, у камина, на одном из высоких кресел с бархатной обивкой, сидел ОН.

Тень от огня мягко скользила по его профилю, лаская каждый изгиб и придавая почти нереальное благородство — такую красоту, что от неё хотелось зажмуриться. Он выглядел так, будто только что сошел со страниц глянцевого журнала — слишком совершенный, чтобы быть настоящим.

А потом он повернулся, поднял свой взгляд, посмотрел прямо на меня. И я, клянусь усами, забыла, как дышать.

Сердце бухнуло в грудную клетку с такой силой, будто оно тоже решило выйти из комнаты, но в другую сторону. Всё внутри перевернулось, и внезапно я поняла одну важную вещь: возможно, я влюбилась. Прямо вот так. С порога. С полным отсутствием здравого смысла.

В этот момент в комнату вошёл хозяин дома. Его взгляд скользнул по мне, задержался на мгновение, а затем последовал по направлению моих глаз.

— Это Максимус, — произнёс он.

***

Встречайте Магду

Максимус. Кот.

Нет, не просто кот — воплощённое величие. Чёрный, как бархатная ночь, с пушистой шерстью, и хвостом, изящно обвившимся вокруг лап. Он восседал на кресле, словно родился на троне. Зелёные глаза следили за нами, а уши едва заметно подрагивали, выдавая внимание, за которым скрывалось куда больше, чем просто любопытство.

— Садись, — раздался спокойный голос князя, и это было не просьбой, не приказом, а скорее чем-то средним между «я знаю, что ты сядешь» и «не заставляй меня стоять, пока ты возишься».

Когда присела на край огромного стула, тот скрипнул подо мной с таким драматизмом, будто я была не девушкой, а, прости, хвостик мой, целым табуном лошадей. Спина прямая, ноги под себя, взгляд, случайно, конечно же, исключительно случайно, скользнул к Максимусу. Кот по-прежнему восседал на кресле.

Я Старательно не смотрела на мужчину. Что-то в его лице, во взгляде, заставляло внутреннюю кошку нервно чесаться изнутри. И тут он нарушил молчание.

— Ты что-нибудь вспомнила?

Я моргнула. Потом второй раз. Хотелось сказать: «Да, вспомнила, что была богиней, царицей кухни и грозой домашних рыбок. А ещё помню, как ты напугал меня у фонтана, и теперь мой инстинкт самосохранения висит на волоске». Но вслух получилось:

— Ничего. Всё по-прежнему… пусто.

Он кивнул, не задавая лишних вопросов, а затем, как будто между делом, спокойно произнёс:

— Тогда тебе нужно имя.

Моя кошачья натура напряглась.

— Имя?

— Да. Я не могу всё время говорить «ты».

— А твое как?

— Кайрон, — ответил он коротко.

— Понятно, — кивнула я, не решаясь добавить, что у меня внутри теперь будет жёсткий файл с пометкой «Кайрон: опасен, не трогать, только нюхать».

— А тебе подойдёт… мм… Аврора?

Я сглотнула. Аврора. Имя, от которого веяло рассветом, хрустальной тоской и ощущением, что ты родилась в платье из облаков. Я — бывшая кошка, которая три раза вываливалась из мусорного ведра.

— Или, может быть… Лиара?

Лиара. Это уже из другой оперы, явно какая-то наследная принцесса с балдахином над кроватью и драматичной историей про потерянное королевство.

— А как насчёт Ариэль?

О, прекрасно. Осталось запеть про водоросли и жизнь под водой, а потом взять вилку и расчесаться.

Мне оставалось только моргать, слушая, как он, серьёзно, с аристократическим выражением лица, перебирает имена, а в голове у меня бегали мысли вроде: «Пуша», «Когтистина», «Баронесса Лапа».

— Пусть будет Лиара, — выдохнула я, выбирая наименее пафосное из всех. Всё же лучше, чем Аврора. Или, не дай бог, Скарлетт.

Он кивнул, а я опустила глаза в тарелку, пытаясь примириться с новым звучанием своей судьбы. Лиара. Ну что ж… по крайней мере, не Мурка.

Магда появилась внезапно, с таким весом подноса, что посуда на нём звенела в ритме моих нервов. Она поставила блюда на стол с грацией пантеры, ловко расправившись с расстановкой тарелок, чаш, ложек, салфеток и ещё какой-то причудливой стеклянной штуковины, которую я решила пока не трогать.

Я изо всех сил старалась не смотреть на Кайрона, но это оказалось примерно так же легко, как не смотреть на лазерную указку, будучи котом. Он сидел напротив, молча, и смотрел на меня с таким вниманием, будто собирался вскрыть меня взглядом и прочитать инструкцию на обратной стороне черепа. В его глазах не было угрозы, скорее интерес — настороженный, тяжёлый, почти профессиональный, как у опытного ветеринара перед уколом.

От волнения меня накрыло жаждой. Горло пересохло, язык стал шершавым, как если бы я только что съела три подушки и запила их пылью. Я огляделась. Глаза зацепились за фарфоровую чашу, стоявшую передо мной. Прозрачная, с водой, ободок мерцал. Она звала. И я не выдержала.

Схватила её обеими руками, прижала к губам, чуть наклонилась и — да, да! — начала пить, лакать, эту восхитительную воду так, как будто возвращалась к жизни. Маленькая струйка упрямо стекала по подбородку, вторая капля щекотно скатилась по шее, а внутри было только блаженство.

Пока я не подняла взгляд.

Кайрон смотрел. Не просто смотрел. Наблюдал. А перед ним стояла точно такая же чаша. Но он не пил. Он, прости Мяута, плескал в ней пальцы.

— Это чаша для омовения рук, — сообщил почти ласково, почти дружелюбно, почти… уничижительно.

В этот момент я пожелала одного — исчезнуть. Нет, не просто испариться, а испепелиться в вспышке стыда, как бабочка, влетевшая в электрическую лампу. Я сидела, облитая водой, с лицом, которое наверняка излучало «выжила в приюте, но мозги забыла у миски». Хотелось завернуться в скатерть и сползти под стол, мурлыча извинения вселенной.

— Ну, я просто… проверяла чистоту, — выдавила, промокая щёки салфеткой, которая оказалась не салфеткой, а каким-то древним кружевным полотном, и теперь уже стыдно было и за него.

Когда принесли еду, я, честно говоря, ожидала чего-то знакомого: мяса, хлеба, может быть, хоть сосисок. Вместо этого на тарелке возникла ракушка. Не просто ракушка, а ракушка с таким видом, будто её добыли из-под древнего морского монстра, при этом наполнив чем-то, что шевелилось. Я смотрела на неё, как мышь на пылесос, вроде не еда, но и убежать нельзя.

— Ешь, — кивнул Кайрон, уже ловко сжав вилку в пальцах.

Я взяла ложку. Неуверенно. Как древний маг берёт жезл, забыв, с какой стороны он активируется. Попыталась зачерпнуть. Содержимое соскользнуло обратно. Второй заход, снова мимо. На третьем — ложка неожиданно выпрыгнула из руки, как живая, и хлёстко ударила меня по щеке, как бы напоминая, кто здесь главный.

— Ты не умеешь пользоваться ложкой? — в голосе Кайрона не было насмешки. Он был просто… удивлён. Как человек, который обнаружил, что у нового смартфона нет кнопки «включить».

— Я же сказала, что потеряла память, — буркнула, оттирая щеку.

— Не до такой же степени.

В этот момент дверь распахнулась, в комнату вошёл какой-то мужчина. Высокий, в плаще с мехом и лицом лиса, который только что стащил курицу и теперь готов спорить, что это был ветер. Он шагнул к столу, оглядел нас и сказал:

— А ты не говорил, что у тебя гостья. И — красавица, между прочим. Ты что, прячешь кости от меня, Кайрон?

Князь вздохнул.

— Это внезапные кости. Я сам не знал.

Он уселся, словно был здесь хозяином, налил себе вина и, облокотившись на край стола, усмехнулся:

— Я Нормандзе. А Как зовут тебя прекрасное создание?

— Лиара, — ответил Кайрон прежде, чем я успела что-либо возразить. Едва успела не поперхнуться воздухом, но вслух ничего не сказала.

— Лиара… — повторил мужчина, с интересом глядя на меня. — Прекрасно звучит. Чуть-чуть магически, чуть-чуть опасно.

— Она потеряла память, — спокойно сообщил Кайрон, не отрывая взгляда от Нормандзе. — И какое-то время останется здесь. Пока не разберёмся, кто она и откуда.

Я почувствовала, как кошка внутри меня приподнял уши. То есть... теперь останусь здесь. Замечательно. Осталось только выдать мне лоток и оформить карточку в местной библиотеке.

После ужина я удалилась в свои апартаменты, то есть, в ту самую комнату, где всё было подозрительно идеально. Легла. Попыталась расслабиться. Ключевое слово: «попыталась».

Кровать, конечно, выглядела как мечта любой принцессы — ровная, мягкая, ни одного пружинного заговора. Но всё это было слишком… неправильно. Слишком ровно. Слишком мягко. Слишком не по-моему. Она не пахла мной. Не поскрипывала знакомо. Не пыталась исподтишка сбросить на пол.

Я вздохнула, свернулась калачиком, поджала колени и спрятала нос в подушку, надеясь, что она хотя бы не обидится на то, что я её обнюхиваю. Заснуть, впрочем, было делом почти невозможным. Каждая клеточка тела подозревала какой-то подвох.

Утро, как водится, пришло нагло и без предупреждения. Солнце светило в глаза с той беззастенчивой радостью, с какой дети тыкают пальцем в спящего кота. Я застонала, выдала нечто, похожее на «мрррр», и встала.

Шлёпая босыми ногами по полу, я выбралась в коридор. Всё ещё тёплое, приглушённо-тихое утро, похоже, тоже знало, что я не любитель быстрых стартов.

И вдруг, проходя мимо одной из дверей, приоткрытой как бы случайно (а ведь именно так случаются все самые интересные повороты в жизни), я замерла.

Внутри шёл разговор.

— Она может быть подослана императором, — мрачно произнёс Кайрон таким тоном, будто обсуждал не девушку, а редкостную змею в бархатном платье.

— Опасно, — согласился его собеседник, тот самый вчерашний гость. — Ты же знаешь, этот интриган всё ещё мечтает тебя контролировать.

— Зато теперь она под боком. Если шпион, узнаем. Если нет, ну, с кем не бывает. Разберёмся.

— Разберёмся, — передразнил Нормандзе. — Ты не можешь так рисковать! Как она вообще сюда попала? У тебя такая защита, что мышь не проскочит, не то что она.

— Не знаю, но собираюсь это выяснить.

— Желательно до того, как она решит отравить тебе завтрак.

Шпион? Я?!

Да у меня даже ложка из рук валится, а они тут про императора, интриги, заговоры! Ну конечно. Само собой. Вот лежала я себе на дороге, никого не трогала, мяукала на здоровье — и вдруг: опа, секретный агент! Шпионка века, мастер маскировки, специалист по проникновению на охраняемые территории, ага.

А я-то подумала, он просто добрый. Ну, не то чтобы прям пироги печёт и вяжет шерстяные носки, но… не монстр же! Вроде бы. Разрешил остаться. Не выгнал. Даже еду дал! Хотя, ладно, с чашей для рук мы оплошали. Но всё же.

А теперь выходит, вовсе не из великодушия меня пустил. Он просто решил понаблюдать? Проверить? Вычислить?

Стало немного холодно. Даже уши заложило. Неужели я тут не гость, а подозреваемая? Не просто временно сбившаяся с пути котейка, а потенциальная угроза?

Вот и доверяй после этого людям.

Надо быть осторожнее. Очень. Прямо очень-очень. А лучше вообще сбежать.

Я решила не терять времени. На носочках. Прям как в старом мультике, где мышка крадётся к сыру под колокольный звон собственной глупости, кралась к входной двери.

И, конечно, пол, проклятый скрипучий предатель. Он застонал под моими ногами так, будто я не кралась, а исполнила увертюру на рояле из досок. Замерла. Обернулась. И увидела, в проёме стоял Кайрон. Как всегда, без лишней мимики. Просто смотрел. Словно ожидал.

Я рванула. Дверь, рывок, воздух — и я снова на свободе. Ну почти. Потому что через секунду он бросился за мной. Слишком быстро, слишком точно, и уже через пару шагов почувствовала, как его рука коснулась моего плеча. Молния. Нет, не фигуральная. Настоящая волна силы, светлая, густая, как горячий мёд, вырвалась из меня и отбросила его назад.

Знакомтесь, красавчик Максимус

Я обернулась, ошарашенная.

Он лежал, слегка привалившись к стене, моргая, словно пытался вспомнить, с какого перепугу его катапультировало из реальности.

— Что это было?

— Не знаю.

— Почему ты хотела сбежать? — спросил он спокойно, вставая, будто ничего не случилось. Никакой драмы, никаких "Ты чуть не прибила меня".

— Потому что не доверяю тебе, — ответила я. — И, может быть, здесь небезопасно. Я слышала, как ты говорил с Нормандзе. Что я, возможно, подослана кем-то.

Он подошёл ближе, но уже осторожно, будто и сам не до конца понимал, что это была за волна между нами.

— Давай поговорим, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Без обвинений. Без догадок. Просто ты и я. Словами.

Не знаю почему… но остановилась. Ноги замерли, словно упрямые котята, решившие, что дальше идти — ниже их достоинства. Сердце колотилось в груди, словно пыталось открыть внутреннюю дверь и выпрыгнуть первым.

А в голове крутилось только одно: «Глупая. Очень глупая. Но если ты сейчас побежишь, станешь не просто подозрительной, а официальной героиней местной хроники под заголовком “Шпионка века: поймана при побеге, без штанов и без плана”.»

— Я не знаю, кто ты, — выдохнула я. — Но я не глупа. Ваш разговор не добавляет желания остаться.

Он слегка наклонил голову и жестом указал в сторону двери.

— Тогда начнём с разговора. Пойдём в дом.

Я кивнула, всё ещё не до конца веря, что на этот раз всё обойдётся без громких заявлений, обвинений или ареста. Осторожно сделала несколько шагов.

Он шёл вперёд, спокойно, уверенно, будто и не случалось всей этой сцены на крыльце, будто я не пыталась улизнуть, а он не отлетел на добрых пару метров. Я следовала за ним, стараясь держаться чуть подальше, не потому что боялась, а потому что всё во мне всё ещё кричало: "Будь настороже".

Он вошёл в ту самую комнату, где недавно разговаривал с Нормандзе. Я переступила порог, затаив дыхание.

Кайрон повернулся ко мне, легко указал рукой на стул:

— Садись, пожалуйста.

Комната наполнилась напряжением, как пузырь, готовый лопнуть. Князь сидел в кресле, с видом человека, который привык получать ответы на все вопросы. Нормандзе тем временем развалился рядом, как сосед, решивший остаться на ночь без приглашения и притащивший с собой плед и зубную щётку, уверенно занимая территорию взглядом, локтями и самодовольной ухмылкой.

А я, между ними… скажем так, если таракан, зажатый между стеной и тапком, способен мыслить, то вот именно такие мысли и роились у меня в голове, только с примесью лёгкой паники и отчаянного желания слиться с обоями.

— Я хочу поговорить с тобой о том, что произошло у двери, — произнёс Кайрон таким тоном, каким обычно глашатаи объявляют о казни. — Почему меня отбросило волной?

Он смотрел пристально. Очень пристально. Настолько пристально, что я внутренне съёжилась до размеров буханки хлеба.

— Не знаю, — сказала, чуть ли не поджав ноги под себя. — Ничего не делала. Просто… испугалась и хотела убежать. А дальше все произошло само собой.

— Дело в том, — сказал Кайрон, наклоняясь чуть ближе, — что мой дракон подал сигнал.

Вот тут я, простите, забыла как дышать.

— Какой дракон? — выдохнула так, будто последние полчаса училась дышать через жабры.

— Обыкновенный, с крыльями, — вставил Нормандзе с видом энциклопедии, которая лезет в разговор, потому что ей скучно стоять пыльной на полке.

— Не вмешивайся, — отрезал Кайрон, так резко, что я поняла, почему его называют князем. Одним взглядом можно было заварить чай, а другим — сжечь дотла.

Повернувшись ко мне снова, он спросил:

— Ты знаешь, кто такие драконы?

Я с самым серьёзным видом кивнула, словно у меня дома жили трое.

— Конечно. Они пускают огонь изо рта, охраняют золото и поедают принцесс. А ещё у них три головы. Или подожди… это же не драконы… это уже змей Горыныч.

Нормандзе фыркнул:

— Не строй из себя дурочку!

Хотелось возмутиться. Или укусить. Или хотя бы прицельно швырнуть в него подушкой, но, к сожалению, интерьер был оформлен в стиле «аскетичный допрос с пристрастием» и даже намёка на подушку не наблюдалось. Поэтому я только обиженно поджала губы и посмотрела в потолок, как будто искала там союзников среди пауков.

Кайрон тем временем слегка откинулся назад, но продолжал смотреть так, как будто видел меня насквозь и там, в глубинах моей души, обнаружил бунт, саботаж и как минимум попытку использовать ложку как оружие массового поражения.

— Давай ты сейчас приведёшь себя в порядок, позавтракаешь, — сказал он уже чуть мягче, — а потом мы продолжим разговор. Хорошо?

Я кивнула. Почти покорно, почти без шипения. Хотя внутри всё кипело, бурлило и протестовало с особой страстью, присущей коту, которого только что вытащили из тёплого одеяла.

— Магда! — окликнул он, как полководец, вызывающий резерв.

И вот тут, будто жила всё это время в стене, появилась она, и с выражением лица «я всё понимаю, но ничего не спрашиваю», подхватила меня под локоть с ловкостью, достойной профессиональной няни.

— Пойдём, мисс, — сказала она с той теплотой, от которой обычно соглашаются даже капризные принцессы. — Сейчас умоемся, расчешемся — и снова будешь красавицей.

Я только хмыкнула, потому что «снова» — это, конечно, был комплимент, но я в него не поверила, как кошка не верит в обещание не трогать её хвост.

Вернулась в свою комнату, как побитый герой из тех сказок, где сначала тебя швыряет ураганом в другой мир, а потом требуют вести себя прилично, вымыть лапки и не капризничать. Через пару минут, со скоростью невозмутимого урагана, в дверях появилась Магда. В руках у неё был тазик с тёплой водой и тряпочкой, которая выглядела как древняя реликвия эпохи ручного полоскания.

— Сейчас-сейчас, — пробормотала она, ловко окуная эту текстильную легенду в воду и встряхивая так, будто собиралась не просто умыть меня, а изгнать весь мой стыд, страх и непослушание. — Глазки промыть, щёчки освежить…

Собственно, я чувствовала себя как тот самый котёнок, которого застали на месте преступления — на подоконнике, среди разбитых цветочных горшков и осыпавшейся земли, — и теперь методично обтирают, поочерёдно вытирая нос, уши и самооценку. Я фыркала. Чуть слышно. Но героически терпела. Бессмысленно было сопротивляться женщине, которая могла бы одним лишь взмахом полотенца загнать в баню даже лешего.

Когда дело дошло до волос, Магда замахала расчёской, как дирижёр, уверенный в симфонии из спутанных прядей. Она причёсывала меня с таким видом, будто лично укрощала вихри.

— Вот так, — кивнула она с удовлетворением, осматривая мою голову так, будто там только что закончилась реставрация. — Теперь снова прекрасна. Я пошла накрывать завтрак. Спускайся.

Когда я вошла в столовую, воздух там уже был пропитан ароматами настолько изысканными, что желудок, до этого скромно молчавший, вдруг напомнил о себе звуком, который в приличном обществе принято игнорировать, делая вид, будто это, возможно, где-то очень далеко скрипнула дверь.

— Садись. Позавтракай, — сказал Кайрон просто, но с тем особенным тоном, в котором при желании можно было уловить и заботу, и приказ, и лёгкое «не вздумай отказываться».

Я оглядела стол — и, к своему великому облегчению, обнаружила, что он щедро уставлен не только красивыми, но и относительно безопасными для репутации блюдами. Лепёшка с начинкой, от которой шёл тёплый пряный запах, какой-то запечённый зелёный лист, выглядевший подозрительно вкусно, и фрукты, аккуратно порезанные на кусочки — всё это было идеально приспособлено к поеданию руками. И, главное, не требовало вилок, ножей или особой координации движений.

— Спасибо, — кивнула я и села, стараясь делать это не как подозреваемая, которую ведут на последнюю трапезу, а как воспитанная кошка с хорошим аппетитом.

— Я позвал лекаря, — сказал князь, положив лепёшку на тарелку с почти демонстративной осторожностью. — Хочу поговорить с ним.

Вот тут всё внутри меня сжалось. Как у улитки, которой пообещали «небольшой осмотр раковины». Слово «лекарь» подействовало быстро и безошибочно — как «ванна» на кота.

Не прошло и пяти минут, как в комнату тихо вошёл слуга и объявил:

— Господин Рейлус прибыл.

Я машинально потянулась за фруктом. Чисто инстинктивно. Как мышь, которая знает, что ловушка захлопнется, но уж очень виноград соблазнительно выглядел.

Позже, когда запах еды окончательно улетучился, а внутреннее дрожание сменилось сковывающим ожиданием, мы снова оказались втроём — я, Кайрон и неизвестный мне докторишка. Обстановка была сдержанной, почти официальной, словно мы собрались обсуждать нечто важное, но очень личное. В комнате стояла тишина, в которой, казалось, можно было расслышать даже, как стрелки часов делают своё привычное тик… тик… хотя никаких часов, конечно, не было.

Лекарь — высокий, сухощавый мужчина с проницательным взглядом и утомлённым лицом, откашлялся и слегка склонил голову:

— Зачем вы меня звали, господин Дрейк?

Голос у него был негромким, но каким-то обволакивающим, как у человека, который привык говорить мало, но по делу.

— Сегодня я почувствовал своего дракона, — сказал Кайрон. Ровно, спокойно, но в этом спокойствии было что-то натянутое, как будто каждое слово он заранее проверил на прочность, прежде чем выпустить наружу.

Доктор слегка поднял брови, но этого оказалось достаточно, чтобы в комнате стало прохладнее на пару градусов.

— Это невозможно, — сказал он, внимательно вглядываясь в лицо князя. — Ваш дракон давно мёртв.

— Знаю, — коротко ответил тот. — Но от него исходили вибрации.

Доктор слегка наклонил голову, задумался, будто примеряя эти слова к какому-то внутреннему каталогу симптомов, и после короткой паузы спросил:

— При каких обстоятельствах?

Кайрон не стал ходить вокруг да около. Просто кивнул в мою сторону:

— Когда прикоснулся к ней. Это было мимолётно, но ясно. Внутри — словно дрогнуло что-то спящее. Вибрации шли откуда-то из глубины. Как эхо, затерянное во времени.

Теперь уже доктор развернул на меня весь свой профессиональный взгляд.

Я, заметив этот интерес, решительно отодвинулась ближе к стене. Почти как мебель, которая внезапно осознала, что в комнате слишком много внимания и лучше бы ей раствориться в интерьере.

Доктор прищурился, сжав губы. Он выглядел озадаченным, но не удивлённым. Скорее — заинтригованным.

— Это крайне необычно, — медленно сказал он. — Возможно, её энергия спровоцировала резонанс с остаточным следом вашего дракона… Хотя… — он замолчал, обдумывая. Потом вновь посмотрел на меня и осторожно предложил:
— Если вы не возражаете, мы можем попробовать повторить контакт. Чисто для наблюдения. Хочу понять, это связано с ней или с вами.

Я едва заметно вздрогнула. Мне совсем не нравилась перспектива быть «резонансом», «катализатором» или вообще кем-либо, кого щупают в научных целях. Но в глазах Кайрона не было давления — только ожидание, почти… просьба.

Он подошёл медленно, как к дикому зверьку, который в любую секунду может сигануть под стол или за шкаф. Протянул руку, не касаясь, просто замерев в воздухе — ладонь раскрыта, пальцы расслаблены, жест спокойный и почти мягкий.

— Можно? — спросил он негромко.

Я колебалась. Рука дрогнула. Но что-то в его взгляде, не властное, не требовательное, а скорее просящее, заставило меня всё же протянуть свою. Осторожно, как если бы я сама не была уверена, что это хорошая идея. Я вложила ладонь в его руку.

Кайрон вздрогнул. Не сильно, но заметно. Его взгляд чуть расширился, глаза округлились, словно он действительно что-то ощутил, не просто тепло моей кожи, а нечто другое. Глубже. Ярче.

— Вы что-то чувствуете? — спросил доктор, не сводя с нас глаз.

— Да, — отозвался Кайрон, медленно и почти с благоговением. — Я снова чувствую вибрации. Это… точно он. Мой дракон.

Кайрон убрал руку. Медленно, будто не хотел нарушать тонкую нить, только что возникшую между нами. Но было уже поздно — нить сорвалась, и на её месте осталось только странное, едва уловимое послевкусие и запах.

Принюхалась. От моей кожи пахло его парфюмом. Тонким, дорогим, едва заметным, но чужим. А я терпеть не могла чужие запахи на себе. Когда моя хозяйка гладила меня, я потом по полчаса облизывала шёрстку, вылизывала, как будто могла вылизать до состояния «по умолчанию».

И сейчас… механически, не раздумывая, я наклонилась и начала вылизывать руки. Быстро, с деловитым рвением. Сначала одну, потом другую. Запах всё ещё был. Я даже немного зашипела. Почти от раздражения. А потом…

— Что ты делаешь? — спросил Кайрон, всё ещё стоя рядом. Голос его был странно ровным, но в нём сквозила осторожность. И, кажется, подозрение.

— Мою руки, — буркнула я.

— Языком?

Доктор и Кайрон уставились на меня с одинаковой долей непонимания и лёгкой тревоги. И тут я осознала, что вообще-то облизываю себя. В человеческом теле. На глазах у двух взрослых, уважаемых, солидных мужчин. Причём один из них только что держал меня за руку.

— Это, эм… такая северная терапия. Новая. Очень древняя. Извлекает избыточную… эм... энергетику из лимфатических потоков. Ну и увлажнение, конечно.

Доктор тихо кашлянул, пряча, возможно, смех. А Кайрон смотрел всё так же пристально, но на его губах мелькнула едва заметная тень улыбки. Или мне показалось?

— Не могу сказать точно, — наконец произнёс доктор, отведя взгляд от моих странных оздоровительных практик. — Но мой коллега, ректор Вальдрон, из Академии Арквелл, мог бы помочь. Он преподаёт там уже двадцать лет. Один из лучших специалистов по драконам.

— Но я не могу поехать туда просто так, — покачал головой Кайрон. — Император следит за каждым моим шагом. Если явлюсь к магам с вопросами, это привлечёт внимание.

— Тогда отправьте кого-то, кого не будут подозревать, — спокойно предложил доктор.

Оба повернулись ко мне. Синхронно. Как в театре теней. И стало ясно — сейчас что-то произойдёт.

— Например, она могла бы стать студенткой Академии, — всё тем же тоном добавил доктор, словно речь шла о том, чтобы отправить кота за покупками.

— Что?! — я вскочила. — Учиться? В смысле — в школу? Нет-нет-нет! Даже не мечтайте! Ноги моей там не будет! Ни хвоста! Ни уха!

— Назови цену, — спокойно сказал князь.

— Я не прода… — начала автоматически, но тут же прикусила язык. Деньги. Дом. Свобода. Выживание. Мягкий матрас. Отдельная ванна. Миска… то есть тарелка.

Я сделала вдох, а потом, как будто торгуясь сама с собой, выдохнула:

— Хорошо. Маленький домик. Без соседей. И сумма, чтобы я могла беззаботно прожить два года. С подушкой безопасности.

— И всё?

— Всё, — подтвердила я.

— Согласен. Завтра ты направляешься сама в Академию. Мне нужно пока кое-что подготовить, потом увидимся там.

Я села обратно, медленно, как будто это кресло было бурлящим котлом.

Вот и приплыли. В школу. А у меня даже школьного рюкзака нет.