Как приручить фамильяра

Из кареты мы выбираемся, уже целуясь. Желтый свет керосиновых фонарей уютно поблескивает на мокрой после дождя брусчатке, деревянные ставни окрестных домов затворены, охранные артефакты на порогах предупреждающе отливают красным. Цветочная улица, такая шумная днем, сейчас пустует, что нам только на руку.

Ладони Ролло скользят по моей пояснице и по животу, сминая тонкий шифон платья, пока я щелкаю дрожащими пальцами, чтобы деактивировать чары, охраняющие вход в квартиру. 

Ролло прижимает меня к двери, и я не могу удержаться от тихого вздоха. Ролло выше меня почти на две головы и намного шире в плечах, так что в его руках я чувствую себя маленькой и хрупкой куколкой, почти беспомощной. От этого что-то сладко замирает в животе, а колени подкашиваются.

Наконец совладав с замком, я открываю дверь. Затягиваю Ролло внутрь квартиры, расстегиваю пуговицы на его жилете, касаюсь мощных бицепсов, обтянутых светлой хлопковой рубашкой, прислушиваюсь и облегченно вздыхаю: тишина.  Может, хоть в этот раз все получится.  

Зарываюсь пальцами в короткие волосы на затылке Ролло, а он в ответ толкает меня к стене и прижимается всем телом. Я одобрительно стону, пожалуй, чуть громче, чем нужно. Надеюсь, что мой юродивый и глухой на оба уха сосед услышит и поймет, что у меня хороший вечер.  Пускай завидует.  

С Ролло мы познакомились почти два месяца назад в салоне мадам Маклин. Я открыла рот от восхищения, увидев высокого темноволосого красавца, широкоплечего денди, одетого по последней моде в белоснежную рубашку и укороченный жилет. А он, наверное, любит хрупких голубоглазых блондинок в очках. 

Мы проговорили весь вечер, и я узнала, что Ролло работает в министерстве и часто уезжает за границу по дипломатическим делам его величества. Одна из таких поездок предстояла как раз на следующее утро, будто назло.

Мы обменялись адресами, и почти каждый день я находила в своей шкатулке для писем послание от Ролло. Тут же прочитав его, писала ответ и отправляла, а затем каждые полчаса открывала шкатулку: не появилось ли в ней новых сообщений.

Встретиться мы с Ролло смогли только сегодня, на второй день после его возвращения. В глубине души я даже была рада, что все так затянулось. Все то время, что Ролло был в командировке, я не могла даже толком выспаться, не то что думать о свиданиях. Новая работа выпивала все соки, я целый день моталась от одного заказчика к другому, настраивая и перепроверяя охранные артефакты, а к вечеру уставала настолько, что просто падала с ног.

Впрочем, работу свою я любила, а за возможность жить в столице в собственной квартире готова была выходить на нее даже в выходные. Не зря же я выгрызла место в управлении артефакторики, обойдя конкурс из пятидесяти кандидатов. Неплохо для деревенской ведуньи, я думаю.

А с появлением в моей жизни Ролло все стало еще лучше. Он был идеальным! Умным, воспитанным, образованным, стильно одетым — настоящий столичный джентльмен! Не чета деревенским, с которыми я имела дело раньше: грубым и неотесанным. 

А что не маг — так это даже лучше. Всем известно, что двум магам сложно ужиться на одной территории, если речь не о работе, конечно. «Наткнулся маг на мага», — говорят у нас, когда какое-то дело идет глухо.

Мы с Ролло посидели в чайной, погуляли по набережной и, незаметно и плавно, перешли к разговорам «к тебе или ко мне». Возможно, стоило сделать вид, что мне ничего такого не хочется и набить себе цену, как учили деревенские тетушки, но я не хотела откладывать этот судьбоносный момент на потом. Лучше уж сразу расставить все точки над i. А там — будь что будет.

Мой дом оказался ближе.

И вот мы с Ролло идем, пересчитывая все углы, в спальню квартиры, которую я купила совсем недавно и уже несколько раз успела об этом пожалеть.  Кровать приятно и громко скрипит, когда я падаю на нее спиной, утягивая за собой Ролло (слышишь, сосед? выкуси!). Большие широкие ладони гладят мои бока, касаются пояса платья, скользят ниже, приподнимая юбку, чтобы коснуться кожи бедер. Я прижимаюсь к Ролло теснее, чувствуя жар и твердость, его дыхание на коже и сильные руки.  

— Ролло…  — я выдыхаю, и тут раздается низкий шепелявый голос, словно из ниоткуда:

— А ты руки мыл?

Слова звучат так, будто у того, кто их произносит, во рту куча морских камней. Ну, или два ряда клыков, как в нашем случае.

Ролло замирает и оглядывается, конечно, никого постороннего в спальне не замечая.  

Вот же… мерзкое создание.  Это я не о Ролло, конечно.  

— Не обращай внимания, — я беру его лицо в руки и тяну в поцелуй. — Хочу тебя.  

Ловко переворачиваю нас, оказываясь сверху. Наклоняюсь, чтобы своими волосами закрыть Ролло от всего мира, прижимаюсь грудью к его груди, жалко, уши ему заткнуть не могу. Крепкие руки тут же обнимают меня, притягивают ближе.  

— Я столько хочу с тобой сделать… — шепчет Ролло прямо в поцелуй и задыхается, не может продолжить.  Отлично, миссия по тому, чтобы его отвлечь, выполнена успешно.

Нежные пальцы скользят вверх по моим ногам, добираются до края белья, отчего по телу проходит приятная дрожь. Ролло отрывается от моих губ, чтобы поцеловать шею, я кладу руки ему на грудь, скольжу ниже, к животу, касаюсь тяжелой металлической пряжки ремня. С удовольствием вдыхаю запах дорогого одеколона, который окутывает нас, будто облако.  

— А вот мы и добрались до самого интересного! — раздается жизнерадостный комментарий, и Ролло вскакивает, удерживая меня за плечи.  

— Это что было? Я точно слышал! — Он бешено оглядывается, и я вздыхаю.  

Встаю, поправляю платье и иду к открытой балконной двери. Втаскиваю внутрь клетку в половину меня ростом — это нелегко, потому что сидящее внутри существо, серая горгулья с острыми рожками и с мордочкой вредного бульдога, вертится на месте, бьет перепончатыми крыльями из черной кожи по железным прутьям, царапает их острыми когтями и возмущенно пыхтит.  

— Вот, — говорю я, ставя клетку на пол. — Это Горги.

Знаю, знаю. Фамильяров вообще-то нельзя держать в клетке, но это, увы, не мое решение. По-хорошему, фамильяры всегда должны быть где-то неподалеку от мага, чтобы помогать, поддерживать и утешать. Сколько книг я прочитала в детстве о том, как маг и фамильяр находят друг друга! Сюжет большинства историй рассказывал, как маг, молодой, взрослый или уже совсем пожилой, никак не мог встретить своего фамильяра. А потом совершал что-то великое или просто хорошее — и фамильяр тут же находил его, как награда своего героя. Маг и фамильяр тут же становились ближе всех на свете и дальше шли по дороге жизни вместе, до самой смерти, увеличивая силы друг друга с каждым прожитым годом. Маги, имеющие фамильяров, обычно были намного сильнее тех, кто фамильяров не имел.

В реальности поиск животных-товарищей действительно частенько становился проблемой: этих существ нельзя было купить, они сами находили тебя, оставалось только узнать. Коты, змеи, фениксы, мантикоры, аспиды, жуки-скоробеи, даже крысы, гиппогрифы или пегасы — фамильяром могло оказаться самое обычное животное, которое можно встретить на улице в самый обычный день. Взглянув друг на друга в первый раз, маг и фамильяр тут же узнавали друг друга, а между ними устанавливалась связь, позволяющая им друг друга чувствовать и всегда находить.

Морально я была готова к тому, что тоже долго не встречу своего фамильяра — шутка ли, сам директор академии, где я училась на артефактора, до сих пор ходил один. А у меня в родне и магов-то отродясь не было. Соседи за глаза называли подкидышем, когда я начала в одиннадцать лет фортели с полетами над полем и оживлением грязевых человечков выкидывать.

К чему я не была готова, так это к тому, что фамильяр найдет меня сам, в мой первый же день в столице.

И с этого проблемы только начнутся.

Интересно, а бывает вообще такое, что фамильяр ненавидит мага, с которым связан? Потому что мой меня как минимум недолюбливает.

Ролло подходит ближе и заинтересованно наклоняется к Горги. Та тут же кидается на него, прутья клетки от прикосновения когтей звенят, тихое фырканье переходит в угрожающий рык. Артистка!

— Горги мой фамильяр, — говорю я.

— Это я уже понял. — Ролло выпрямляется и вопросительно смотрит на меня.  — Она из цирка-шапито, — рассказываю я, — там плохо обращались с животными, так что цирк закрыли, министерство постаралось. Горги хотели отправить в зоопарк, но я решила забрать ее себе, увидела объявление в газете. — Я неловко пожимаю плечами. — Приехала забирать — и оказалось, что нашла фамильяра.

Ну почему, почему я не вызвалась приютить василиска? Или грифона? Слона, в конце концов! Жизнь могла бы быть такой простой!

Но нет, меня угораздило не только нарваться на самое вредное животное в цирке (а может, и во всей стране), так еще и на то, что обучено говорить по-человечески. Нет, я, конечно, знала, что горгульи на такое способны, потому их часто и покупают для цирковых трупп. Но чтобы настолько…  К такому жизнь меня точно не готовила.

Ролло снова приближается к горгулье, на этот раз аккуратнее.

— Красивая, — дипломатично говорит он, пока Горги кривляется, пытаясь перегрызть прутья клетки острыми клыками, располагающимися у нее во рту в два ряда, как у акулы. 

На публику ведь играет, выпендрежница! Так-то ее из клетки калачом не выманишь. 

— А почему она до этого разговаривала, а сейчас молчит?  

— Из вредности, — пожимаю плечами я. — По правде говоря, она вообще на контакт не идет, да и в цирке тоже не шла. Потому ей там и доставалось больше всех.  

В цирке Горги должна была поражать зрителей совместным с клоуном номером, где они на пару травили бы анекдоты. Вернее, травил бы клоун, а Горги в нужных местах вставляла бы пару слов и делала вид, что всяческие мешает ему работать. Но не срослось, горгулья оказалась необучаемой — и это мягко сказано. 

Девушка, которая искала для Горги добрые руки, предупредила, что животное из-за жизни в плохих условиях травмировано, может быть агрессивным и неуправляемым. Пожалуй, она слегка приуменьшила проблему: за несколько месяцев Горги даже не дала к себе приблизиться и ни разу не вышла из клетки, пока я дома. 

«Зато Горги отлично разговаривает! — заявила мне девушка, отводя глаза. — Знает почти двадцать слов. Такая талантливая».  

То, что Горги знает намного больше слов, я убедилась очень быстро. И я бы даже обрадовалась, если бы она, как горгульи и попугаи в книгах, время от времени выкрикивала что-то вроде «попка-дурак», или «полундра», или пускай бы даже материлась, не страшно. Так нет же, Горги своим шепелявым чавкающим голосом складывала известные ей слова во фразы и употребляла их совершенно к месту, как сегодня с Ролло. Этим она, конечно, подтверждала теорию ученых о том, что фамильяры намного умнее обычных животных, но значительно усложняла мою личную жизнь.

По лицу Ролло я понимаю, что сегодня у нас ничего уже не будет — не удивительно. Собственно, Горги — причина того, почему мы так быстро оказались в одной постели. Не то чтобы я была рада такому бурному развитию событий, намного лучше было бы сначала узнать друг друга.

Я надеялась, что в столице смогу встретить свою любовь, кого-то, кто поймет и полюбит меня, кого-то, кого пойму и полюблю я. Но с тех пор, как у меня появилась Горги, все попытки устроить личную жизнь оборачивались провалом. Мужчины, которых я приводила в дом, пускай и после долгого знакомства, тут же сбегали, стоило Горги подать голос и начать свой театр одного актера.

И я даже винить их в этом не могу. Мало кто обрадуется, когда в самый нежный, в самый интимный момент раздается громогласное «Хорошо идете!» или «Ух, щас начнется! Зрители, приготовьте бинокли!» 

 Конечно, уединиться можно было бы и в другой квартире, можно было запереть Горги так, чтобы звук ее голоса до нас не долетал, но я не хотела обманывать себя. В сексе ради секса не было ничего интересного, а оттягивать неизбежное не хотелось: рано или поздно мой партнер встретился бы с Горги лицом к лицу и ему пришлось бы встать перед выбором. Уж лучше сразу.

Конечно, я как-то пыталась решить проблему. Обращалась к знакомым магам, у которых есть фамильяры, даже консультировалась по их совету с дрессировщиками. Увы, никто из них не смог сказать ничего толкового.

— Если кто и сможет помочь, так это месье Ферер, он гений. Обратитесь к нему, — твердили они в один голос после короткого знакомства с Горги.

Легко им говорить! Месье Ферер хоть и работал с животными, но дрессировщиком не был. В его рекламных объявлениях значилось коротко и лаконично: «Помогу найти общий язык с вашим питомцем». И ведь помогал же! 

Время от времени я, из-за Горги тщательно изучающая все, что касается общения людей с животными и с фамильярами, натыкалась на информацию о нем, исключительно хвалебную. Вот он помог с дрессировкой сторожевых псов на границе. Вот благодаря месье Ферреру улучшились условия жизни грифонов в цирке и появились новые номера. Вот месье Феррер научил кошек из городского питомника подавать лапу — те, кто хочет приютить одного из талантливых питомцев, могут обратиться по адресу…

Я даже рискнула позвонить в приемную месье Ферера. Записываться, если не случилось ничего экстраординарного, нужно было за год, так что с непослушной горгульей мне предстоит справляться самой еще как минимум месяцев восемь.

Провожая Ролло до двери, я напоследок любуюсь широкими плечами, а потом поднимаюсь в спальню, грозно смотрю на невинно сидящую в углу клетки Горги и, упав на кровать, засыпаю тоже.

Чтобы проснуться рано утром от звуков патефона, многократно усиленных магически. Играет, кажется, «Зеленые рукава».  Вот же… нехороший человек.

Когда-то мне нравилась эта песня. Впрочем, как и «Каменистая дорога в столицу», как и «Пьяный солдат», как и «Восход луны». До того, как мне пришлось просыпаться и засыпать под них по нескольку дней подряд.  Я заползаю под подушку, надеясь еще поспать до того момента, как Горги проснется и начнет фыркать и метаться по клетке, требуя завтрак и внимание, но бесполезно: музыка ввинчивается в мозг и не дает расслабиться.

Это все мой сосед — хуже гоблина, честное слово. Стена между нашими квартирами тонкая настолько, что слышны иногда даже шаги, а уж звуки патефона, явно подключенного к усиливающему артефакту… Я слышу их так же хорошо, как если бы проклятый проигрыватель стоял в метре от меня.

И ведь поделать ничего нельзя! Сколько раз я обращалась в управление дома и просила приструнить соседа или хотя бы наложить на стены звуконепроницаемое заклинание. Но все зря: мадам Августа, женщина за шестьдесят, степенная и обстоятельная, которая принимала решение по моим жалобам, отказалась что-либо делать. Якобы музыка звучит только в разрешенное время и не превышает установленный шумовой порог. Никому, кроме меня, не мешает. А стена у нас с соседом, судя по чертежу, не межквартирная, а межкомнатная, так что наложить на нее заклинание не получится. И вообще, «Евочка, Лукас такой хороший мальчик, вы бы поговорили, глядишь, и нашли бы общий язык».

Хороший мальчик, как же. Используя лексикон Горги, я назвала бы его по-другому, но не буду. Я же воспитанный человек, в отличие от некоторых.  Больше всего мой сосед, парень с мерзким именем Лукас, похож на натурального гоблина: ну если бы те вдруг перестали быть зелеными, вытянулись в росте и переселились в города. Ходит Лукас в рубашке и в брюках, демонстративно презирая пиджаки и жилеты. Вместо того, чтобы каждое утро причесываться, сбривает волосы коротким ежиком, а о существовании шляп и галстуков, кажется, вовсе ни разу в жизни не слышал. 

Я все жду, когда он достанет из кармана перочинный ножик, пойдет вечером в узкий переулок, которым заканчивается наша улица, и станет нападать на беззащитных прохожих, требуя вывернуть карманы. Может, он уже это делает, конечно, я не знаю. Ума не приложу, как такой парень смог позволить себе квартиру в нашем районе. Здесь живут в основном маги, которые работают на министерство, — люди, мягко сказать, обеспеченные.

Может, Лукас угрожал кому-то? Нет, я не сноб, конечно. Разве что немного. Станешь тут снобом с таким звуковым сопровождением. Может, мы и могли бы мирно сосуществовать, если бы не музыка, которую Лукас слушает без перерыва в те часы, когда это не запрещено законом. И никакой управы на него нет!  — Как хочу, так и слушаю, — ответил Лукас, когда я пришла к нему в первый раз. — Давай, заставь меня перестать, — нахально заявил он, прищурившись.

В тот раз мы разругались в пух и прах, почти подрались. Следующий визит, как и все те, что последовали за ним, оказался бесполезным. С несносным поведением соседа пришлось смириться, хоть я и вынашивала в тайне планы мести и того, как расчленю его на мелкие кусочки и пущу вплавь по городской реке, чтобы получить сатисфакцию за все сожженные нервные клетки.

Раздражение от раннего подъема, от вредной Горги и от того, что Ролло сбежал, сверкая пятками, заставляет меня вскочить. Я мчусь в прихожую, распахиваю входную дверь и тут же начинаю колотить в соседскую, которая расположена к моей почти вплотную. 

— Открой! Открывай, мантикора тебя задери, Лукас! Восемь утра, чтоб тебе василиск глазки строил! 

Дверь открывается неожиданно, так что я чуть не валюсь вперед, на Лукаса. Чтобы заглянуть ему в лицо, приходится задрать голову — иногда я ненавижу свой низкий рост. 

Голова Лукаса обрита почти налысо, остался лишь короткий ежик волос, даже более короткий, чем обычно. Наверное, из-за этого ресницы, которые обрамляют большие карие глаза, кажутся бесконечно длинными. На Лукасе домашняя рубашка из мягкой ткани, в вырезе у горла видны ключицы.

— Заткни свой патефон! — кричу я, стараясь не думать о том, что Лукас, высокий, даже выше, чем Ролло, с широкими плечами, с мощной шеей, кажется донельзя привлекательным сейчас: с трогательно открытым сонным взглядом и следом от подушки на щеке. 

— Заткни свою горгулью, — парирует он. Его глаза тут же сужаются, а на губах появляется ухмылка. — Когда она в три утра на балконе орет, я же не жалуюсь. 

— У нее моральная травма, — возмущаюсь я. — Она животное, как я могу ее контролировать? А ты свою музыку — можешь. 

— С животными надо заниматься, — рявкает Лукас, неожиданно выходя из себя. — Даже с фамильярами, не просто так все дается! А ты ее на весь день на балкон выставляешь в клетке — еще бы у нее травмы не было!

— Тебе-то откуда знать, как надо? — обиделась я. — Да что такой как ты вообще может понимать, ты же… 

— Кто? — Лукас прищуривается сильнее. — Договаривай. 

— Да гоблин ты неотесанный! — с готовностью заканчиваю я. — Кто еще так музыку будет слушать? 

— Вот значит как. Ладно. Спорим, я приручу твою горгулью? И ты возьмешь свои слова обратно? 

— Спорим, — азартно заявляю я. Ничего у него не выйдет, раз даже циркачи не справились. — Только никакого насилия, — тут же спохватываюсь я, вспомнив о них. 

— Ты меня за кого принимаешь, за живодера из шапито? — Лукас хмыкает и, кажется, уже собирается выходить из квартиры, когда под ноги ему шмыгает маленькая серая кошка. Наклонившись, Лукас подхватывает ее на руки, а кошка прижимается к его лицу и тихонько мурчит.

И как у такого придурка может жить такое милое животное?..

Стоп.

— Ты что, маг? — вопрос вырывается сам собой, хотя в ответе нет никакой необходимости: я уже успела увидеть внутренним зрением, что Лукаса и его кошку связывают прочные нити силы, сыто переливающиеся оранжево-красным. Отличная связь, давно установленная, крепкая.

Не то, что у меня с Горги: еле видные ниточки-паутинки, серо-зеленые, как покрытое тиной рыбье брюхо.

— Да. Это проблема? — выгибает Лукас бровь.

— Нет.

Просто кто бы мог подумать?!

— Ну и отлично. — Лукас аккуратно опускает мяукнувшую кошку на пол и выходит из квартиры, притворяя дверь. — Веди давай. 

— Уже? — я растерялась от неожиданности. 

— А что тянуть? Давай, струсила что ли? 

— Вот еще. А ты не хочешь своего фамильяра взять? Бросишь его одного?

— Ты о чем? — Лицо Лукаса удивленно вытягивается, а затем он фыркает. — Стой, давай проясним. Ты предлагаешь мне прийти к тебе в квартиру, где находится разозленное животное, и привести туда с собой еще одно животное, не знакомое? Отличный план, я думаю, твоя горгулья тут же пойдет на контакт, — я хмурюсь, и Лукас все-таки поясняет: — Я же буду рядом совсем с фамильяром. Стены связи не помеха. А она, пока меня нет, сможет хоть спокойно цветы на подоконнике погрызть. Веди давай!

Я веду Лукаса в свою квартиру, туда откуда уже слышится лязг и стук, как если бы Горги скакала по клетке, раскачивая ее, и про себя ухмыляюсь. Конечно, быть владелицей неуравновешенного фамильяра не слишком удобно, зато дает возможность обломать таких вот самоуверенных идиотов, как этот Лукас.

— Это Горги, — гордо представляю я питомицу, когда мы заходим в комнату, и огорченно восклицаю: — Горги, ты опять?

Правое крыло Горги исцарапано в кровь, и я невольно вздрагиваю, представляя, как она ранит сама себя.

— Сколько раз я тебе говорила, нельзя себя царапать, — строго говорю я, подходя к клетке.

Горги тут же растопыривает крылья и пятится, возмущенно рыча и брызжа слюной. На вопрос она, разумеется, не отвечает. Царапанье крыльев — дурная привычка, от которой я надеялась отучить Горги в первую очередь, но ничего, конечно же, не вышло, как и с остальными моими планами относительно этой девушки.

Ветеринар сказал, что животные, которые пережили стресс, часто вредят себе, но такими темпами Горги через пару месяцев останется без крыльев вовсе и превратится из благородной горгульи в злобного маленького бульдога.

— Ты просто гений дрессуры, — заявляет Лукас.

Да что он знает вообще!

— Ах да, это же твоя роль, — издевательски тяну я. — Ну, прошу, — я отвешиваю поклон и отхожу, но Лукас не двигается с места.

— А это что? — он кивает на толстые перчатки, которые лежат рядом с клеткой. Купила их в магазине для фермеров, такими обычно переворачивают драконьи яйца. Только они и помогают справиться с распоясавшейся Горги.

— А сам как думаешь? Мне же нужно как-то Горги из клетки доставать, чтобы ее почистить. А без перчатки она мне кожу до кости процарапает.

— А сама Горги из клетки не выходит?

— Нет. Ну, только если меня дома нет. Горги из цирка-шапито. Ну, того самого… Ты слышал наверняка. Так что я ее стараюсь не трогать лишний раз.

Взгляд Лукаса после этих слов немного смягчается.

— А Горги при тебе ест?

— Чего? — я моргаю. — Ест, конечно.

— Значит, все не так плохо. — Лукас машет рукой, привлекая внимание горгульи, и улыбается. — Горги, Горгульюшка. Какая ты красавица. Я к тебе подойду, хорошо?

Голос его звучит как мягкое воркование, таким матери иногда говорят с совсем маленькими детьми. Горги затихает и наклоняет голову, разглядывая Лукаса. Тот делает аккуратный шаг вперед, замирает, и снова начинает сюсюкать так, что я краснею, а в голову лезут совсем уж неуместные мысли.

Соберись, это все еще твой сосед, глуховатый гоблин.

— Горги хорошая, красивая горгулья, — тем временем щебечет Лукас. — Ты же меня не боишься, да? Я только ненадолго подойду, хорошо?

Но стоит ему приблизиться, как Горги тут же встряхивается, подпрыгивает, расправляет крылья и вытягивает шею. Из горла ее вырывается хриплый крик, который чем-то напоминает драконий рев по весне, когда самец пытается привлечь самку. Неблагозвучно и оглушительно, в общем.

— Все-все, понял, стою, — Лукас поднимает руки и улыбается. — А ты с характером девочка, да? Не доверяешь нам? Досталась тебе суровая хозяйка?

— Доверили Церберу мясо охранять, — ехидно шепелявит Горги, и я открываю рот от удивления.

— Она говорит с тобой!

— А с тобой разве нет?

Я краснею, вспоминая, что и когда чаще всего говорит при мне Горги.

— Лучше бы нет.

— Понятно, — Лукас смеется, легко и довольно. Его лицо в этот момент становится удивительно красивым, с этими выступающими скулами, резкой линией подбородка и мягким взглядом карих глаз. Лукас прищуривается, глядя на меня. — Тогда вопрос. Скажи, что Горги больше всего любит есть? Ну, какое мясо? Белое или красное? Может, кровяную колбасу?

— Инжир, — отвечаю я, почему-то краснея.

Конечно, мне и в голову не пришло бы кормить горгулью инжиром, боже упаси! Обычно он вместе с другими фруктами лежит в вазе на столе, чтобы можно было быстро перекусить утром. В какой-то момент я стала замечать, что инжир из вазы таинственным образом исчезает. Обнаружив в клетке Горги под подстилкой склад шкурок, я поняла, в чем тут дело. Мягко говоря, экзотическое пищевое предпочтение для плотоядной горгульи. Но кто я такая, чтобы осуждать? С тех пор оставляю полную тарелку инжира на столе специально для нее.

— А ты что любишь? — спрашивает Лукас.

— Белый шоколад. — Я трясу головой. — Стоп. А тебе зачем?

— Да так, — он пожимает плечами. — Ну, до завтра.

— Что? В смысле? Уже? Ты же хвастался, что сможешь ее приручить?

— А ты думаешь, это дело одного дня? С нее на сегодня хватит, Горги увидела новое лицо, перепугалась, поговорила, пускай отдохнет. Ты вообще что-нибудь о горгульях знаешь?

— Ими украшают фасады церквей, — бурчу я.

— Им нужно общение! — рявкает Лукас, внезапно растеряв все благодушие. — В дикой природе горгульи живут или огромными стаями, или семьями. Каждую ночь летают, выходят на охоту, общаются! А у тебя она в клетке целый день одна на балконе. — Лукас машет рукой за окно, и Горги, предательница, одобрительно ворчит.

— Я много работаю, сама дома не бываю. Если бы она соизволила выходить из клетки хоть иногда, я бы с удовольствием брала ее с собой, но ее оттуда приходится силком вытаскивать! Что же я могу сделать? На балконе хотя бы воздух свежий.

И почему я оправдываюсь?!

— Так не пойдет, — Лукас скрещивает руки. — Если у тебя нет на нее времени, лучше отдай кому-нибудь, не мучай. Разорви связь, неприятно, конечно, но не смертельно. Неудивительно, что Горги крылья свои царапает и воет по ночам со скуки, я бы тоже выл. Ей нужно проводить с тобой время, ты ее маг! Разве не знаешь, что ей сложно быть одной после того, как у вас с ней связь сформировалась? И вообще, она активное молодое животное, ей нужно играть, общаться, развлекаться, жить в конце концов. И это я еще про инстинкт размножения молчу! У фамильяров, знаешь ли, он не отмирает.

— Может, я ей тогда друга заведу, и дальше они уже сами как-нибудь? — с надеждой спрашиваю я и тут же спохватываюсь: — И откуда ты вообще столько знаешь о горгульях? У тебя же кошка!

— Даже такой гоблин, — Лукас ехидно выделяет последнее слово, и к моим щекам приливает краска, — как я, может догадаться, что сидеть целый день в одиночестве и взаперти — плохо для активного молодого животного. А друга ей не надо пока заводить, только хуже станет. Так что придумай что-то со своим рабочим графиком или ищи для Горги новых владельцев, где-то в деревне, где просторнее. Лучше магов: она потенциальный фамильяр, после разрыва связи с тобой вполне сможет запечатлеться на кого-то другого. Дать тебе номер специалиста, который может помочь с тем, чтобы вас разделить?

— Нет! — восклицаю я возмущенно. Да как ему в голову такое могло прийти? Разорвать связь с фамильяром! Это хуже предательства.

Я морщусь. Неприятно признавать это, но Лукас прав. Я всегда размышляла о Горги как о моем фамильяре, думала, что раз связь у нас с ней установилась, то остальное должно со временем получаться само собой. Мне и в голову не приходило посмотреть на свои проблемы с этой точки зрения, а ведь Горги в первую очередь простая горгулья, животное, а уж потом — фамильяр.

Что ж, я все равно хотела поговорить с руководителем о том, чтобы снизить рабочую нагрузку. Устала оттого, что времени хватает только на сон, и оттого, что вынуждена затыкать все косяки управления артефакторики в одиночку.

А Горги я бы не бросила, даже если бы она не была моим фамильяром. Она, бедняжка, и так от жизни натерпелась.

Проводив Лукаса, я открываю шкатулку для писем, чтобы просмотреть рабочую почту, и с удивлением обнаруживаю два сообщения от Ролло. Улыбаюсь. Ролло. Широкие плечи, теплые руки, большой твердый х… характер, конечно же.

Ролло извинялся за то, что сбежал вчера, и предлагал встретиться еще раз, у него, чтобы «никто нам не помешал». А во втором письме тут же отменял встречу, потому что его отправляют в срочную командировку в Северные земли.

«Это на месяц минимум, может, и дольше. Заодно к родителям хочу съездить», — гласит письмо.

«Обязательно сообщи, как вернешься», — пишу я в ответ и рисую внизу страницы сердечко.

Я беру выходной, срочных дел все равно нет. Весь день провожу в одной комнате с Горги, пытаюсь говорить с ней ласково, рассказываю всякую ерунду, но близко к клетке не подхожу, чтобы не напугать.

Ночью мне снится почему-то Лукас, а утром я просыпаюсь от громогласного:

— Подъем, подъем! Глаза сами себя не накрасят! — Горги привычно глотает гласные, как будто рот у нее забит чем-то, что она никак не может прожевать.

И только в тот момент понимаю, что всю ночь спала спокойно, а Горги даже не фыркнула.

Вечером Лукас появляется на моем пороге с пакетом инжира. В расстегнутой на верхнюю пуговицу рубашке, которой не помешала бы стирка, в брюках, местами запыленных, в нечищеных туфлях. Улыбается так, что можно без помощи фонарей осветить небольшую улицу.

— Забыл сказать, — говорит он, протискиваясь квартиру. Меня окутывает запах свежего пота и почему-то — сухой травы. — Инжир, если он у тебя дома есть, спрячь. Теперь вкусное — только за особые заслуги и только от тебя.

Он идет в глубь квартиры, и я ворчу, плетясь следом:

— Да, конечно, проходи, располагайся. Чувствуй себя как дома.

— Спасибо, — невозмутимо отвечает Лукас, а затем достает что-то из кармана и бросает мне. — Это тебе для настроения.

Я изумленно таращусь на зажатую в руке картонную коробочку, перевязанную тонкой лентой. Белый шоколад, мой любимый. Лукас тем временем заходит в комнату и с порога начинает ворковать:

— Горги, Горгульюшка, как твои дела? Хорошая, хорошая девочка. А смотри, что у меня есть. — Лукас открывает пакет — в комнате тут же начинает пахнуть фруктовой сладостью — и достает спелый плод инжира. Горги, которая, судя по напряженной позе, уже приготовилась рычать, замирает. Поворачивает голову, прищуривается, будто примеряясь. — Ага, твой любимый инжир, — удовлетворенно произносит Лукас. Достает из кармана перочинный ножик (я знала!), разрезает инжир на несколько кусочков, а затем дает мне. — Давай, подходи к клетке и попробуй угостить ее.

— А почему я? Это же ты собирался приучать Горги.

— Ты ее маг или я? — упирает руки в бока Лукас. — Тебе нужен фамильяр, который ко мне привык? Давай, вы должны подружиться. — Лукас подталкивает меня вперед.

Руки у него твердые, теплые.

— Горги, Горгульюшка, — копирую я интонации Лукаса и замолкаю, почему-то застеснявшись. — Хочешь, угощу тебя инжиром?

Я подношу кусочек фрукта к прутьям, медленно и осторожно открываю дверцу. Пахнет инжир так одуряющее сладко, медово, что у меня самой начинают течь слюнки. Горги перемещается к противоположному краю клетки и смотрит на меня настороженно, но хоть не орет. Я оглядываюсь на Лукаса.

— Подожди немного, — говорит он, скрестив руки. — Дай Горги подумать, насколько ты опасная. Ты же его из клетки вытаскивала? Силой?

— Ну… да. Надо же ее чистить как-то.

— Ну вот, схватила пару раз за крыло или за бок — и все, теперь придется доверие восстанавливать. Горгулий нельзя хватать, пока они не ручные. Да и потом тоже нельзя, если сами в руки не идут. Хотя о чем это я: с животными так вообще нельзя, их надо уважать, а не принуждать.

Пока мы разговариваем, Горги, переваливаясь с бока на бок, как недовольная бабка, отворачивается и начинает демонстративно лизать бок. Как мне кажется — исключительно чтобы продемонстрировать мне свое пренебрежение.

— Горгульюшка-а-а, — сладким голосом зову я.

Горги издает низкий клокочущее-рычащий звук, который можно было бы истолковать как невинно-удивленное «Что?»

— Ладно, хватит. Нет так нет, позже попробуем. Да куда, инжир с собой возьми! — восклицает Лукас, когда я уже собираюсь положить лакомство рядом с клеткой. — Вкусное — только от тебя. Горги нужно приучить к тому, что ты хорошая и безопасная. Для горгулий есть при ком-то или брать от кого-то еду — то еще испытание. Знаешь, как в том сборнике гравюр, сюжет про двух львов? Где они тихо-мирно перекусывали путешественниками, уснули, а потом из кустов выбежали еще путешественники, с боевыми артефактами, и один лев говорит второму: «Говорил же, надо было всю еду сразу забирать, а ты — на завтра оставим, на завтра…»

— Чего? — я подозрительно кошусь на Лукаса. — Ты не употреблял ничего, точно? Зелий там волшебных, нет?

— Да ладно, — глаза Лукаса становятся похожи на два блюдца, на его лице появляется такое пораженное недоверие, как будто я заявила, что верю в то, что земля круглая. — Да ты шутишь. «Гравюры Хорарта». Каждый месяц выходит выпуск. Нет? — Рот Лукаса принимает форму буквы «О», когда я качаю головой. — Серьезно? А вот это: «Зашли три ведьмы в бар, а им говорят: "Уборка у нас по средам"»? Нет? А «Как василиск Медузу Горгону на свидание водил»? Ты не видела?! Как?! А как же: «И все бы хорошо, но в нумерах они решили снять очки»?

— О, а вот это я знаю! — радуюсь я. — Так мои коллеги шутят, когда все по левой ноге идет.

— Коллеги?! — Лукас театрально возводит руки к небу, и я неожиданно для самой себя смеюсь. — Ей коллеги такое говорят! Горги, ты слышала?

— Пигалица, — уверенно откликается Горги, не оборачиваясь.

Чего-о-о?

— Пошли, — Лукас берет меня под руку и тянет меня к выходу. — Я должен показать тебе «Гравюры Хорарта», потому что мой долг — нести добро и просвещение.

— И просмотр «Гравюр Хорарта» к этому относится? — я против воли улыбаюсь.

— Да!

В результате мы решаем устроиться на диване в гостиной. Лукас на несколько минут отлучается к себе и возвращается с целой стопкой журналов, на обложках которых значится «Гравюры Хорарта», а еще, неожиданно, с коробкой мармелада, которую, как ни в чем не бывало, ставит на кофейный столик. Так что мне ничего не остается, как пойти на кухню и поставить на плиту турку. Через некоторое время комнату наполняет уютный аромат кофе и корицы, к которому прибавляется запах сладостей. Я ставлю на стол две чашки. В камине уютно трещит огонь, краем уха я слышу, как в соседней комнате шуршит в своей клетке Горги, устраиваясь на ночь.

Лукас, радостно мурлыча что-то себе под нос, роется в стопке журналов, выуживая по одному номеру и откладывая их в сторону. Он сидит близко ко мне, слишком близко. От его бедра, которое находится всего в паре сантиметров от моего, идет ровное тепло, и я вздыхаю, стараясь сидеть спокойно.

Первые несколько гравюр кажутся мне полной ерундой. Ну как, как можно смеяться над историей в картинках, где чумной доктор долго одевается, прихорашивается, начищает маску и ботинки, утюжит плащ, а затем отправляется в деревню, где вспыхнула чума, — только чтобы обнаружить там счастливого алхимика, который всех уже вылечил? «Опасайся прогресса», — гласит подпись внизу страницы, прямо под перекошенным от гнева и растерянности лицом доктора. Лукас смеется, зачитывая эти слова вслух, и я закатываю глаза, пытаясь спрятать улыбку. Уж очень заразительный у него смех.

Я мученически перелистываю еще несколько гравюр, но затем натыкаюсь на ту, которая заставляет и меня согнуться от хохота. На гравюре Лорнелло, один из великих художников древности, который не относился серьезно к своим картинам и больше всего на свете хотел прославиться тем, что изобретет летательный аппарат. Конечно, все получилось с точностью до наоборот: в веках имя Лорнелло живет благодаря его картинам, а вот изобретательские изыскания не увенчались успехом.

На гравюре он расписывает свой летательный аппарат цветами. «Ничего, и это запомните», — выведено аккуратными буквами над головой Лорнелло, чье нарисованное лицо имеет самое злорадное выражение.

— Ладно-ладно, хватит, — выдавливаю я, смеясь. — Ты был прав, вот эта действительно смешная. «Ничего, и это запомните», господи. А ведь и правда.

— Ведь запомнили же, — улыбается Лукас.

Летательные аппараты Лорнелло действительно выставлялись в музеях. В музеях искусства, а не технической истории, ведь они были расписаны рукой художника.

Мы листаем журналы, и я вынуждена признать, что некоторые гравюры смешные, хоть мне и не хочется говорить об этом Лукасу. Он ведь все еще мой гоблин-сосед.

Не зная моих мыслей, Лукас улыбается.

— Давай еще раз проведаем Горги.

Горгулья по-прежнему отказывается брать инжир из моих рук, но уже не убегает в другой конец клетки.

— Попробуй завтра еще несколько раз, — распоряжается Лукас. — Уже поздно…

Он смотрит в окно, и я тут же оборачиваюсь, скрестив руки.

— Ты что, хочешь слинять?! Не выйдет.

— В каком смысле? — лицо Лукаса удивленно вытягивается.

— Ты мучил меня «Гравюрами Хорарта», стыдил за то, что я плохо обращаюсь с Горги — и хочешь уйти теперь? Не выйдет. Моя очередь нести в массы свет.

— Опасайся прогресса, — горестно качает головой Лукас.

— Наука — свет, — тут же реагирует Горги, и у Лукаса отвисает челюсть.

— Ты знаешь, твоя горгулья действительно очень умная, — выдает он. — Даже по меркам фамильяров.

— Знаю, — самодовольно откликаюсь я.

Мне хочется произвести на Лукаса впечатление и, может, слегка порисоваться, а потому я достаю из шкатулки кристаллы — набор для воспроизведения синема — и триумфально смотрю на соседа, ожидая реакции. Тот закатывает глаза и улыбается.

— Да-да, у меня тоже такие есть. Жалко, что почти нет времени ими пользоваться. Включай уже.

— Конечно, и с горгульями ты умеешь обращаться, и кристаллы у тебя есть. Может, и домик на побережье? И бриллиантовый банковский счет в придачу? — ворчу я.

— Может быть.

Больше Лукас ничего не говорит, давая мне возможность установить основные кристаллы на столик и выбрать особый кристалл, на котором записан синема. Вообще-то такая покупка мне не по карману. Синемакристаллы для домашнего использования появились на рынке только год назад, и стоили столько, что я на эту сумму спокойно могла бы жить месяц, ни в чем себе не отказывая. Именно эти слова я повторяла себе, пока ноги несли меня в магазин бытовых артефактов, а потом губы будто сами собой просили продавщицу завернуть самый простой набор для воспроизведения и три кристалла с моими любимыми синема.

Но в конце концов я не жалела о покупке. С детства обожала синема, готова была смотреть один и тот же хоть десяток раз, если тетушка давала монетку на билет в синематеатр. А уж когда выходила новинка…

Наверное, стоит поставить сейчас что-то простое и легкое — из того, что может понравиться любителю «Гравюр Хорарта», то я почему-то выбираю фильм про Лорнелло. Хотя не совсем про него. Синема называется «Жанн», и снят он про женщину, которая этого чокнутого гения, одержимого полетами и ненавидящего рисование, любила. Если честно, я всегда думала, что в том, что раз за разом пересматриваю этот синема, не признаюсь никому, даже под пытками. Тем более малознакомому человеку. Тем более Лукасу. Истории про любовь моя слабость, хоть я и стесняюсь этого так, что предпочитаю никому не говорить.

Но, даже учитывая это, синема «Жанн» для меня особенный, и это почти не имеет отношения к актеру с невероятными карими глазами, который играет Лорнелло. Наверное, стоило все-таки включить что-то другое и не портить вечер. Я настраиваюсь на ехидные комментарии и шуточки про излишне экзальтированных и романтичных барышень, которые непременно последуют от любителя «Гравюр Хорарта» и гремящей на две квартиры музыки, но Лукас спокойно и внимательно смотрит на проекцию, которую отбрасывают кристаллы прямо в воздух и которая заслоняет собой половину комнаты, заставляя нас думать, будто мы оказались прямо в центре событий.

На удивление, он молчит и когда в кадре появляется заплаканная Жанн и говорит о любви так искренне, что это не может не вызвать неловкий смех у того, кто обожает этот фильм чуть меньше меня. Я скашиваю глаза: Лукас по-прежнему невозмутим. Одна сцена сменяет другую, и я незаметно для себя расслабляюсь, в очередной раз погружаясь в атмосферу старой столицы — такую, какой она осталась только в паре кварталов, где до сих пор целы построенные несколько столетий назад здания.

Конечно, этот синема не столько о безнадежной любви Жюли. Он о том, как озлобленный неудачами в изобретении летательного аппарата Лорнелло решил утереть нос хотя бы художникам, но не рассчитал сил и свел себя в могилу, отравившись испарениями свинцовой краски.

В конце, когда по синема заканчивается, Лукас потягивается и говорит, проводя рукой по затекшей шее:

— Они были лучше.

Я слежу за длиннопалой ладонью, которая скользит по покрытой щетиной коже, за тем, как от произносимых слов дергается кадык, за мягким движением губ, смотрю на короткие темные волоски на затылке, которые выделяются в свете лампы.

— Кто?

— Арто. Саллин. Мирелли, — пожимает плечами Лукас. — Все эти художники, соперники Лорнелло в синема. Они показаны невежественными дураками, но это неправда. Они уважали Лорнелло, Мирелли даже знакомил его с банкиром, чтобы Лорнелло мог получить ссуду на очередной свой проект. Арто продавал его картины в своем магазине. Саллин писал письма его кредиторам. Но мне понравилось, — смягчается Лукас, увидев выражение моего лица. — Я имею в виду. Атмосфера. Страсть. Сам Лорнелло, Жанн. Они вдвоем.

— А ты откуда это все знаешь? — моргаю я, безуспешно пытаясь отскрести челюсть от пола.

— Курсовую про Лорнелло когда-то писал. Я же в академии искусств учился, — сообщает Лукас. Не успеваю я задать новый вопрос, как он встает. — Пойду. В следующий раз принесу тебе еще смешных гравюр, чтобы перебить высокоинтеллектуальную атмосферу, которая тут повисла.

— Да, конечно, — растерянно откликаюсь я.

Захлопнув за Лукасом дверь, я понимаю, что жутко хотела бы, чтобы он остался.

Лукас отучился в академии искусств? Бывает же. Обычно родители, в детях которых просыпаются магические способности, спешат записать их в магическую академию. Обучение в ней бесплатно, да и образование это считается самым престижным.

В утренней газете мне на глаза попадается очередная статья про месье Ферера — короткая заметка, которая сообщала, что знаменитый дрессировщик берет под свой патронаж училище и обещает научить адептов обращаться с животными так, чтобы не причинять им вреда. Я бросила взгляд на Горги, которая пыталась, не выходя из клетки, дотянуться лапой до лежащего рядом инжира. Время от времени она раздраженно фыркала, откатывалась в угол, но затем снова приближалась к выходу.

Прищурившись, я вгляделась в фотографию месье Ферера. Снят он был, наверное, в конюшне, потому что рядом, положив голову ему на плечо, стоял пегас. Лицо дрессировщика было не разглядеть из-за плохого качества фотографии и того, что он, кажется, намного больше был озабочен тем, чтобы погладить пегаса, а не позированием.

Интересно будет на него взглянуть. Всего-то восемь месяцев осталось.

Лукас приходит каждый вечер. Мы вдвоем пытаемся договориться с Горги, и в конце концов она начинает осторожно выхватывать у меня из рук еду и даже дружелюбно, с какой-то особенной любовью, ворчать в процессе. Царапин на крыльях становится все меньше, а Горги начинает выглядеть все более спокойной. Лукас довольно улыбается, а я стараюсь не слишком откровенно на него пялиться.

Он оказывается совсем не таким, как я думала. Лукас смешливый, какой-то на удивление мирный, деликатный, и это совсем не вяжется с его любовью к оглушительно громкой музыке, которая до недавнего времени не давала мне спокойно жить. А еще в его голове спокойно уживаются цитаты из старинных стихов и ужасных нецензурных песен, которые, как я думала, слушают только пьяные или глухие.

В один из дней, когда мы пытаемся выманить Горги из клетки кусочком инжира, а та медлит, топчется на пороге, и я не выдерживаю:

— Лукас, это бесполезно! Она упрямая, как… как горгулья!

Лукас открывает рот, и тут Горги прорыкивает, медленно, как заевший механизм:

— Тихо. Девка. Не. Ори. — Каждое слово сопровождается движением лапы, взгляд горгульи прикован к инжиру, лежащему на столе.

— Лучше парня охмури, — хохочет Лукас. — Горги, я тебя обожаю, ты в курсе?

Горги ворчит, раскрывая крылья, улыбается зубастой пастью, а я хмурюсь. Лукас закатывает глаза:

— Боже, ну ты и темная. Это же «Старички из Вестфора». Неужели не слышала?

Мы в шутку препираемся, что уже давно стало привычным, потом слушаем ту песню, которую, как оказалось, процировала Горги (а цикачи-то были затейники). Ужасная музыка, просто ужасная. Когда Лукас уходит, в квартире снова становится слишком пусто.

***

Перед следующим визитом Лукаса я выставляю клетку с Горги на балкон.

Молюсь всем богам, чтобы горгулья, чей характер стал намного лучше за последнее время, дала нам спокойно провести время друг с другом, без ехидных комментариев, отпущенных в самый неподходящий момент.

Я принимаю душ, надеваю бирюзовое платье. Удачное, которое, я знаю, делает мои глаза выразительными, талию — тонкой, а грудь — намного более округлой. Платье для свиданий, в общем. Для особых свиданий. Платье, которое я надеваю, когда хочу мужчину соблазнить, я надеваю, ладно.

Ладони у меня почему-то потеют, когда я открываю Лукасу дверь. Он по-прежнему возвышается надо мной почти на две головы и по-прежнему презирает само понятие пиджака, но его улыбка такая мягкая и дружелюбная, а взгляд такой внимательный и спокойный, что мне уже становится плевать на стиль одежды. К тому же — я замечаю это, только когда Лукас шагает на свет, — на этот раз рубашка на нем надета новая, чистая и накрахмаленная, да и застегнута она на все пуговицы. Неужели Лукас наряжался? Для встречи со мной? Внутри что-то радостно трепыхается от этих мыслей.

Лукас проводит рукой по голове, будто пытается пригладить волосы, а затем обрывает себя на середине движения, вытягивается по стойке смирно.

— Привет.

— Привет, проходи. Ты знаешь, а Горги уснула, — развожу руками я, идя на кухню и пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце.

— Да ладно? — Лукас скрещивает руки и обеспокоенно хмурится. — Заболела что ли? Может, я ее осмотрю?

— Думаю, не стоит, — осторожно отвечаю я. Наклоняюсь, чтобы достать из шкафчика в углу бутылку вина. Выпрямившись, сглатываю, глядя Лукасу в глаза.

На лице его постепенно проступает понимание. Лукас окидывает взглядом меня, кухню, вино, а я замечаю, что почти перестала дышать. Потому что вот он — этот момент, когда у Лукаса не остается ни капли сомнений в том, к чему я клоню. И, по правде говоря, подходящее время, чтобы размазать меня по стенке и припомнить каждое брошенное в сердцах «гоблин». А еще то, что приличным девушкам вроде как не положено делать первый шаг, а стоит ограничиваться хлопаньем ресниц и томными взглядами.

— Наверное, просто утомилась, — улыбается Лукас.

Я улыбаюсь в ответ и планирую унести информацию о том, какая дрожь облегчения, предвкушения и нервозности пробежала в этот момент по моему телу, в могилу. Достаю штопор, прикладываю его к горлышку бутылки и начинаю аккуратно вкручивать витую иглу в пробку. 

Лукас подходит ближе, отнимает у меня бутылку, чтобы откупорить ее самому. Я наблюдаю за тем, как он поднимает руку, согнув ее в локте, и где-то в глубине души жалею о том, что его рубашка сегодня полностью застегнута и я не могу разглядеть в ее вырезе грудь и ключицы. Вообще Лукасу стоило бы носить пиджак (а лучше — мантию) и застегиваться на все пуговицы хотя бы ради того, чтобы не лишать дара речи экзальтированных барышень вроде меня.

Закончив, Лукас улыбается, кладет штопор на стол:

— Кажется, нам понадобятся бокалы.

— А я-то хотела предложить тебе из горлышка пить, — язвлю я, чтобы хоть немного взять себя в руки и разрядить атмосферу, где чувствую себя донельзя уязвимой и беззащитной, будто голой.

— В хорошей компании можно пить и из горлышка, — пожимает плечами Лукас.

Я иду к буфету, чтобы взять бокалы, и, оборачиваясь, натыкаюсь на Лукаса. Спотыкаюсь.

— Ой! — Бокалы все еще у меня в руках, ладонь Лукаса, которой он удерживал меня от падения, лежит на моей талии

Секунда — и мы расходимся к разным концам стола. Я разливаю вино. Медленно вдыхаю и медленно выдыхаю.

— Ты так и не рассказал, где так научился обращаться с горгульями.

— На ферме, — отвечает Лукас.

— Ты вырос на ферме?

— Нет, я там работал после академии. Стойла в основном чистил первое время. Это потом уже…

Я давлюсь вином. Кашляю, задыхаюсь, забрызгиваю любимое платье, сгибаюсь пополам. Лукас подлетает ближе, нарочито заботливо поддерживая под локоть.

— Ч-чего? — поднимаю я на него слезящиеся глаза, и тыльной стороной ладони вытираю лицо.

— А я не говорил? — Лукас невинно хлопает глазами. — Я сразу после академии работал на ферме. А там куры, пегасы, мантикоры, грифоны-осеменители опять же, — дружелюбно поясняет Лукас. — Свиньи. У горгулий свои особенности, конечно, но после грифонов уже ничего не страшно и не сложно.

— Т-ты… Что? Ты же говорил, что учился в академии искусств?

— Учился. А потом уехал на ферму работать, в Южный край.

— Зачем?!

— Ну как зачем, — удивляется Лукас. — Деревенская жизнь, романтика. Да и за жилье не нужно было платить, у хозяев фермы была пристройка. «Давид и Гретцки», знаешь таких? Ну вот, одна из их ферм. Да и интересно было.

По лицу Лукаса я понимаю, что он говорит серьезно.

— А потом?

— А потом я вернулся в столицу. У меня способности к магии появились только после двадцати. То-то сюрприз был. Решил поступить в академию, раз появилась такая возможность, хотя с фермы было жалко уезжать. Я до сих пор иногда по тем временам скучаю. — Говоря это, Лукас поглаживает меня по руке, которой я опираюсь о стол.

— А после академии ты устроился в министерство?

— А кто тебе сказал, что я работаю в министерстве? — удивленно спрашивает Лукас.

— Ну как же… — я обвожу рукой пространство вокруг. — А где же еще? Весь район ведь…

— Я работаю с животными, как и раньше. Просто сейчас — еще и с фамильярами, потому что могу влиять на них немного и видеть уровень связи с магом. А что? Что-то не так?

— Ничего, — качаю головой я. — Все так. И как я сама не догадалась.

Действительно, и как я могла об этом не подумать? Сейчас все вставало на свои места: и небрежный вид Лукаса, и его вечно пыльная одежда, и коротко стриженные волосы. Человеку, который работает с существами вроде Горги каждый день, явно не до нарядных костюмов. А уж длинные волосы становятся и вовсе опасным украшением: в них можно вцепиться когтями, за них можно потянуть зубами или в них можно запутаться.

Сейчас, зная Лукаса достаточно близко, я не могла даже представить, что он перекладывает нудные бумажки в кабинетах министерства или часами настраивает артефакты, добиваясь безупречной работы формул. От него исходила такая бешеная теплая энергия, что усмирить ее, казалось, невозможно. Только направить.

— Ясно. — Я закрываю лицо руками, тру пальцами глаза. Затем смотрю на свое платье, оттягиваю в сторону покрытую мокрыми пятнами ткань. Вот позорище. — Ты все испортил, — сообщаю я. — Я-то собиралась… — (Быть хищницей и соблазнить тебя.) — А ты… — (Но вместо этого выставила себя идиоткой.) Я трясу подолом, а затем досадливо машу рукой, зажмуриваюсь. — Ай.

Что толку говорить. И ведь в этот раз даже Горги не обвинить в провале свидания.

— Разве? — Лукас берет мое лицо в руки и заставляет поднять глаза. Его большие пальцы гладят мои скулы, его лицо — всего в паре сантиметрах от моего, губами я чувствую его дыхание. 

Зрачки Лукаса становятся огромными, почти закрывают радужку, и я чувствую, что тону, будто терпящий крушение корабль. Воздух между нами сгущается, шутливое настроение уходит, уступая место чему-то жаркому и нетерпеливому, что сворачивается под кожей внизу живота. 

— Мне кажется, тебе стоит переодеться, — тихо и решительно говорит Лукас. Как будто, если я стану возражать, он меня заставит слушаться, как заставил Горги есть с рук.

— Я… Да… Да, точно. — Я киваю, вся окутанная странным тягучим теплом, которое исходит от Лукаса. — Пойдем, — говорю я, забывая обо всем, кроме Лукаса, который смотрит на меня, как на единственное имеющее значение существо в целом мире.

Я тяну его в спальню, где темноту разгоняет только свет уличного фонаря. Когда мы оба оказываемся в комнате, я останавливаюсь и почему-то краснею, не зная, что делать дальше, как себя вести и что сказать. Даже глаза поднять на Лукаса не могу. Неловко, но хорошо так, как давно ни с кем не было. А еще мне — до безумия страшно.

Поднимаю голову, чтобы сказать Лукасу о том, что передумала, но в этот момент чувствую теплые руки у себя на плечах, дыхание на лбу, а затем, спустя несколько долгих секунд, губ касается осторожный поцелуй. Из груди вырывается выдох, я вся как натянутая струна сейчас, меня вот-вот начнет трясти от волнения, и я отчаянно нуждаюсь… да. Именно в этом. 

Лукас крепче прижимает меня к себе, аккуратно гладит плечи и спину, заставляя расслабиться, совершенно забыться ощущениями тепла и гуляющих под кожей токов. 

От Лукаса пахнет чистотой и мылом, немного — потом, и тем особенным запахом жизни, который иногда исходит от диких животных. Это намного лучше, чем любой одеколон. Тело Лукаса на ощупь твердое, горячее. Я обвиваю его шею руками, привстаю на носочки, чтобы прижаться теснее. Сейчас, еще секундочку.

Лукас смеется и подталкивает меня спиной к кровати, опускает на нее, продолжая аккуратно и бережно обнимать. Я касаюсь груди, с удовольствием ощущаю ладонью твердые мышцы. Перехватив мои запястья, Лукас заводит руки за голову, обрушиваясь с поцелуями на шею. Скользит пальцами вдоль яремной вены, ниже, к ключицам, заставляя меня выгнуться, а затем — еще ниже, к застежке платья.

Я и сама не замечаю, как длинный ряд крючков оказывается расстегнутым, а лиф платья вместе с бельем — приспущенным. Сил сопротивляться или хоть как-то осознавать происходящее не остается. Под веками взрываются салюты, я ерзаю, хныкаю от непонятной обиды, как именинник, которого манят подарком, но не дают его открыть. Мне нужно больше.

Из горла вырывается жалкий всхлип, и губ тут же касается поцелуй — мягкий и успокаивающий, но почему-то от этой бережности меня окатывает новой волной жара.

Я выгибаюсь в спине, желая поскорее закончить с крючками и избавиться от одежды, но Лукас тихо фыркает, прикусывает мою нижнюю губу и целует уже по настоящему: впиваясь в губы, лаская языком их изнанку, прижимая к кровати и не давая шанса вырваться.

Каждое легкое прикосновение ощущается как разряд электрического тока, пропущенный сквозь тело. Я притягиваю Лукаса к себе за шею, обнимаю изо всех сил. Кажется, я дрожу, но сил анализировать подобные вещи не остается. Внутри скручивается тугой пружиной удовольствие, по телу от каждого движения пробегает волна искорок, а затем волшебное прикосновение прерывается, и я обиженно хнычу.

— Не могу, — бормочет Лукас, целуя мою шею, лоб и щеки. — Не могу, не могу… Думал, просто пообниматься с тобой, ты… ты такая… — Он отстраняется и, опершись руками на кровать по обеим сторонам от моего лица, заглядывает в глаза. — Ты согласна? На большее со мной? Хочешь? Сейчас?

«Нет, конечно! Я ведь прямо сейчас думаю, как бы тебе аккуратно намекнуть на то, чтобы ты выметался из моей постели, чертов гоблин!» — от возбуждения, туманящего мозг, выговорить эту фразу не представляется возможным, даже до конца сформулировать в голове. Так что я просто целую Лукаса.

— Стой. Стой, подожди… — Лукас снова отстраняется, берет мою ладонь и целует самый центр. Мне очень жаль, что я не могу рассмотреть его лицо в темноте. — Хочу тебя видеть. Целиком. Можно?

Я киваю. «Нельзя, конечно. Тогда же и мне придется на тебя смотреть, а я на такое не подписывалась». 

Лукас тянется к прикроватному столику, зажигает стоящую там керосиновую лампу, и ровный желтый свет окутывает всю комнату. На щеках Лукаса — лихорадочный румянец, губы искусаны. Он стоит на кровати на коленях, и я могу видеть его фигуру.

— Можно? — Лукас тянется к поясу моего платья, и я снова киваю. 

У Лукаса большие руки — широкие и крепкие запястья, длинные пальцы, сильные ладони. Кажется, они созданы для того, чтобы ломать чьи-то шеи или, на худой конец, укрощать диких зверей. Но сейчас они касаются меня с величайшей осторожностью, будто я хрустальная. Расстегивают до конца платье, помогают стянуть его, а затем белье и чулки.

Взгляд Лукаса вслед за его руками скользит по моему телу: поднимается от щиколоток вверх к голеням, гладит живет, бедра и грудь. Пальцы гладят ключицы, а затем продолжают путешествие к плечам и рукам, будто Лукас на ощупь пытается вылепить меня с нуля из глины, сантиметр за сантиметром.

— Стой, подожди, — заполошно шепчу я. Лукас тут же замирает. — Я тоже… хочу тебя видеть. — И встаю.

Расстегивать пуговицы на мужской рубашке непривычно, а Лукас даже не пытается мне помочь, едва заметно вздрагивая в те моменты, когда мои пальцы касаются его кожи. Будто не хочет на меня давить, будто дает возможность принять решение самостоятельно.

Стянув с плеч Лукаса рубашку, я замираю. Смотрю на него, и внутри что-то вздрагивает от нежности, жара и желания. Он такой красивый сейчас. Я веду ладонями по торсу, по ключицам, по рукам и по шее, по щекам, по скулам. Не могу налюбоваться. Лукас выглядит так, будто сошел со старинной картины — одной из тех, что рисовал Лорнелло. Сейчас, когда Лукас обнажен, это особенно заметно. 

Красивые рельефные мышцы, длинная шея, идеальные черты лица, крупные твердые ладони, широкие мощные плечи. Лукас позволяет изучать его тело, не сопротивляется, не торопит, только смотрит — так открыто, ласково, будто пьет глазами. И этот взгляд, пожалуй, самая будоражащая вещь, с которой я имела дело за всю жизнь. Не могу вспомнить, чтобы хотела быть рядом с кем-то другим так сильно. Не могу вспомнить, чтобы настолько хотела, чтобы кому-то было хорошо рядом со мной.

— Ты… — в горле пересыхает, и я понятия не имею, что хочу сказать. Вместо этого целую, обнимая шею Лукаса ладонями, и тут же чувствую, как он крепко, на самой грани жесткости, обнимает меня за талию. Опрокидывает на кровать, прижимается всем телом и отвечает на поцелуй.

В руках у Лукаса тепло и надежно, хотя какая-то часть меня отмечает, что он мог бы всерьез навредить мне без особого труда, настолько он сильный. Лукас трогает меня осторожно, бережно, так что я, в какой-то момент напуганная происходящим, незаметно для себя расслабляюсь, еще сильнее подаваясь вперед. 

И тут раздается скрипучее:

— Хорошо пошла!

— Горги-и-и…

Вот еще бы несколько минут ты продержалась и помолчала! Лукас замирает, и я уже жду, что все закончится, когда понимаю, что Лукаса мелко трясет, кажется, от едва сдерживаемого смеха.

— Ты чего? — шепотом спрашиваю я.

Может, это у него реакция на стресс такая?

— Обожаю твоего фамильяра, — фыркает Лукас. — И тебя тоже.

Легкие поцелуи касаются губ так нежно, бережно, что у меня в горле встает комок. Лукас обнимает меня и шепчет «Постарайся тише», начинает двигаться, медленно, жестко, уверенно, и я расплавляюсь в его руках окончательно. Подстраиваюсь под его ритм, совершенно теряюсь в нем, и не заметила бы даже, вздумай Горги прогарцевать мимо, цитируя «Гравюры Хорарта». Я ощущаю только Лукаса, то, как его тело прижимается к моему, руку, которая обхватывает меня за пояс, и губы, которые целуют сгиб шеи.

А потом все взрывается, меня скручивает одновременно с Лукасом, выжимает, рассыпает на миллиарды частиц.

Когда все заканчивается, я устраиваюсь на его груди и чувствую поцелуй в макушку. Сильная рука обнимает меня за плечи, и я едва не мурлычу оттого, как это приятно.

Хотела бы я сказать, что искала именно этого, когда знакомилась с Ролло в салоне мадам Маклин, но нет. Это намного лучше, это… как сбывшаяся мечта.

Лукас гладит меня по голове и по щеке, убирает со лба волосы. Я уже почти сплю, когда Горги на балконе громко всхрапывает. Надо же, уснула. Не стала болтать дальше, расшатывать клетку и выть, ограничилась всего одной вполне невинной фразой. Прогресс как он есть.

— Вот и ждать не придется, — бормочу я Лукасу в подмышку. Остаться бы так на всю жизнь, и ничего другого не надо.

— Чего ждать? — тихо роняет Лукас. Судя по голосу, он уже почти спит, явно не собираясь никуда уходить и меня никуда отпускать. Ну и хорошо.

— Месье Ферера, — я потягиваюсь, чтобы устроиться удобнее. — Осталось восемь… уже почти семь месяцев до того дня, как подойдет очередь для моей консультации с Горги. Сказали, что только он сможет помочь. Обманули, получается.

Лукас явно справился не хуже.

— Ну почему же обманули? Месье Ферер в итоге и помог.

— Чего?!

Я сажусь и отшатываюсь в сторону. Лукас приподнимается на локте. Смотрит на меня, сонно прищурившись.

— Что не так?

— Ты — месье Ферер?!

Лукас вздыхает, откидываясь на подушки.

— Ева. Как меня зовут, по-твоему?

— Лукас.

— А дальше? — Я хлопаю глазами, и Лукас подсказывает: — У меня табличка на двери. Что там написано?

— Лукас Ферер? — онемевшими губами бормочу я. — Нет… Это же не можешь быть ты? Просто фамилия одна…

— Почему не могу? — обижается Лукас. — Я же говорил тебе, что работаю с животными.

— Да, но… Чувствую себя полной дурой, — бормочу я. Лукас тянет меня обратно на кровать, и я кладу голову ему на плечо. — Я столько статей твоих прочитала… Ну, пока думала, как решить проблемы с Горги. И ведь ни на одной фотографии тебя как следует не разглядишь!

— А зачем мне это? — фыркает Лукас. — От известного лица — одна морока. Хватает известной фамилии.

— В своих интервью ты кажешься джентльменом! — обвиняющее тыкаю я его пальцем в бок. — Вот возьму и расскажу всем, что ты слушаешь! Еще и на всю улицу звук включаешь! Утром!

— Вообще-то я так обычно не делаю. — Лукас зевает и говорит, уже почти засыпая: — Нужно же было тебя позлить. А остальным не мешает.

Лукас захлопывает рот, но я уже смеюсь, довольная случайным откровением, и тянусь к нему, чтобы сцеловать румянец со щек.

Пару часов спустя мы, мокрые после душа, лежим на кровати и лениво целуемся. Внутри пенится и бурлит счастье, а к лицу наверняка приросло до неприличия довольное выражение, Лукас выглядит не менее радостным. Горги в своей клетке, которую мы притащили обратно в комнату, тихо сопит. Под моей ладонью пакет инжира: мы пытались еще раз выманить горгулью наружу, раз уж все втроем проснулись, но ничего не вышло. А потом я кормила Лукаса инжиром с рук, предлагая ему кусочек за кусочком, наслаждаясь тем, как пальцев касаются обветренные губы и мягкий язык. А потом Лукас уложил меня на спину, и мы начали целоваться. А сейчас, кажется, все снова идет к сексу, потому что рука Лукаса уже внизу, бесцеремонно играет с моим телом, заставляя его дрожать и извиваться. Впрочем, я только «за». С Лукасом мне хочется всего — и безудержного секса сейчас, и нежной ласки после, и ленивой болтовни утром. Я хочу себе Лукаса надолго, в идеале — навсегда, и думаю, как сделать так, чтобы ему не хотелось уходить.

Увлекшись солнечными планами и яркими чувственными ощущениями, я пропускаю момент, когда моей ладони касается что-то странное, похожее на… коготь? крыло? Отрываюсь от Лукаса и замираю, взглядом показывая на Горги. Лапа с острыми изогнутыми когтями сдвигает мои пальцы в сторону, и я краем глаза вижу, как Горги вытаскивает инжир из пакета.

— Я тебя обожаю. Ты. В. Курсе, — выдает Горги и добавляет в своей фирменной манере: — Пигалица.

Лукас утыкается мне в плечо, беззвучно смеясь, и я думаю, что двух существ со странным чувством юмора я вполне могу выдержать.

Ролло, письмо которого приходит через неделю, я предлагаю остаться друзьями.

***

К вопросу переезда Лукас подходит со всей серьезностью. Советуется с коллегами, на несколько дней обкладывается жуткого вида фолиантами, становится дерганным и нервным. Возмущается в ответ на мои предложения относится ко всему проще.

— Ты что, шутишь? — возмущенно восклицает он, и мне тут же становится стыдно. — Сама говорила, что Горги на сцену из-за дурного характера не выпускали и она была агрессивной. Горгулья ведь животное, и только потом уже фамильяр, не забывай об этом! А как она к кошке на своей территории отнесется — это же неизвестно. Да Горги раза в два больше Лапочки! Она малышка совсем, ласковая, даже от мух и тараканов убегает! Мало ли что может случиться? Ну уж нет, я должен все предусмотреть.

Ну вот, маг-наседка во всей красе, прошу любить и жаловать. И почему его навыки дрессировщика тут же идут по левой ноге, когда речь заходит об обожаемой Лапочке?

Лапочка — это кошка-фамильяр Лукаса. Та самая, которую я видела, когда пришла к нему ругаться из-за громкой музыки. Именно в Лапочке, а точнее, в опасениях Лукаса, что своенравная Горги ее обидит или поранит, и кроется проблема. Иначе мы бы давно жили вместе, и я с уверенностью говорила бы, что жизнь удалась. Удивительно, но мрачное предсказание «Наткнулся маг на мага», которое так любят повторять, в нашем случае не сработало. По крайней мере, я с трудом могу представить мужчину, с которым мне хотелось бы быть рядом больше, чем с Лукасом.

— Ладно-ладно, делай, как считаешь нужным, — примирительно говорю я и обнимаю Лукаса, который мгновенно теряет весь боевой пыл, за талию.

Интересно, когда это я стала такой покладистой? За те полгода, что мы вместе? Наверное. Прямо образцовая женушка, хоть свадьба у нас только через месяц. Надо бы раньше, но мы решили сделать все как надо: с магическими клятвами, с пышной церемонией и с путешествием, в которое отправимся только вчетвером: Я, Лукас, Горги и Лапочка. Ради такого праздника стоит и постараться.

Правда, без фотографий в газетах не обойдется, и я в шутку предлагаю привести к нам на церемонию пару пегасов или грифона, чтобы у Лукаса был повод за них спрятаться и не показывать лицо. Лукас, то ли в шутку, то ли всерьез, соглашается. Впрочем, я действительно не имею ничего против: побывав однажды в конюшнях, где работает Лукас, я попрощалась с нарядными туфлями и платьем, зато влюбилась в грифонов и пегасов всерьез и надолго.

На будущей неделе Лукас обещал познакомить меня с мантикорами, и я предвкушала это сильнее, чем ребенок ждет для рождения.

— Вот всегда бы так, — фыркает Лукас, целуя меня в висок.

В час Икс, когда Лукас, наконец, решается познакомить наших фамильяров, я нарезаю салат на кухне. Горги сидит рядом на столе, выпрашивая угощение: горгулья давно решила, что из моих рук еда вкуснее, так что поесть без ее настойчивых попыток отжать кусочек теперь почти невозможно.

Ругаться Горги не перестала и хулиганистого, даже доминантного, характера не утратила, но стала, пожалуй, какой-то более домашней, мирной. По крайней мере, перестала царапать свои крылья, пугаться резких движений и шума. Лукас говорит, что это большое достижение, и я с ним согласна.

— Еще, — скрипит Горги, которой я только что скормила половинку инжира.

— Треснешь, — бурчу я.

— Еще, — тон Горги становится угрожающим.

— А я говорю — треснешь.

Недовольство Горги я ощущаю будто кожей, и в который раз поражаюсь этому. Оказалось, что до того, как Лукасу удалось найти ключик к горгулье, я и понятия не имела о том, что на самом деле значит иметь фамильяра. Лукас говорит, что это как будто одна душа, разделенная на два тела, и это формулировка действительно ближе всего к сути. Я чувствую отголоски эмоций Горги, а она, вероятно, чувствует мои, так что общаться мы можем даже без слов, на каком-то глубинном уровне. Сейчас чаще всего Горги лучится радостью и довольством, но иногда я ловлю от нее отголоски лютого страха и злобы, когда мы вместе видим что-то, что напоминает о шапито, например, цветные шатры.

Сейчас, когда связывающие нас нити силы окрепли, напитались оранжевым и красным, набухли, будто земля после дождя, у меня появилась возможность использовать дополнительный резервуар силы, которой щедро делилась со мной Горги в обмен на ласку, дружбу и, разумеется, инжир. Так что в родном управлении артефакторики я сейчас начальник отдела, как самый сильный маг.

— Мы идем, — кричит Лукас от двери, и я выпрямляюсь.

В комнату он заходит с ивовой корзинкой в руках, откуда настороженно выглядывает Лапочка. Лукас поднимает корзинку повыше, давая Горги и Лапочке посмотреть друг на друга.

— Знакомьтесь и дружите, — наставляет он. — Лапочка — это Горги, Горги — это Лапочка. Будьте вежливыми и не воюйте. Горги, разбойница, это я к тебе обращаюсь в первую очередь.

Лукас треплет Горги по голове, и та довольно ворчит, пытаясь в шутку укусить его за запястье. Я затрудняюсь сказать, Горги или мне принадлежит волна нежности и любования, которая поднимается внутри. Лукас ставит корзинку на пол, достает оттуда Лапочку, которая тут же прижимается к нему, всем своим видом показывая, что слезать с его рук и с кем-то там знакомиться в ближайшее время не собирается.

— Ну ты чего испугалась, — Лукас гладит кошку, успокаивающе чешет за ухом, — давай, попробуйте познакомиться. Не бойся, что ты. Я же тут.

Он аккуратно отцепляет от себя Лапочку и сажает ее на пол. Горги топчется на столе, а затем слетает вниз, наклоняет голову и прыгает к сжавшейся в комок кошке. Замирает, разглядывая ее, тихо и утробно рычит. Наклоняет голову, а затем топает вперед и тычется в кошку носом.

— Ла… Лапочка.

— Ого, — выдает Лукас.

— Лапочка, — Горги расправляет крылья, красуясь, подпрыгивает несколько раз — Лапочка ей нравится, я это чувствую. Впрочем, проявляет свою симпатию Горги весьма специфически: подходит ближе, прикусывает Лапочку за загривок — и тут же получает лапой по голове.

— Лапочка! — обиженно восклицает Горги, отскакивая.

— Ого. — А это снова Лукас.

— Ты повторяешься, — ехидно отвечаю я, наблюдая, как Горги, которая снова попробовала приблизиться, получает от Лапочки от ворот поворот. Меня окатывает волной обиды, которая захлестывает горгулью. — Горги, ну что? Не признали в тебе сокровище за дурным характером? — дразню я. — Давай, попробуй еще раз, не робей.

— А как? — испуганно поворачивается ко мне Горги.

Она топчется на месте, а затем снова подбирается вперед, аккуратно, бочком, лязгает от переизбытка эмоций челюстью, и Лапочка опять замахивается на нее, шлепает по голове раз, второй, третий. Горги отскакивает и отворачивается.

— Ну почему? — вопрошает она расстроено. — Почему?

Я смеюсь — просто не могу удержаться, одновременно пытаясь своим спокойствием и радостью немного подбодрить Горги. В конце концов, даже неудачное знакомство можно исправить — я убедилась в этом на собственном опыте.

Лукас кладет ладонь мне на живот, пока плоский, но любой маг уже сможет почувствовать там упрямое биение новой жизни.

— Я тут узнал, — говорит Лукас, целуя меня в висок, — что дети сильных магов часто встречают фамильяров в школе, а иногда — даже раньше.

Я улыбаюсь и кладу ладонь поверх его руки.

— Жду с нетерпением.
Дорогие читатели, надеюсь, книга вам понравилась:) Приглашаю подписаться на мою , чтобы узнавать о новинках и читать новые истории. А еще приглашаю в :) Там болтовня о книжках, красивые картинки и все такое.
Ну и приглашаю в
 

В первый же день учебы я разнесла холл академии, а к вечеру умудрилась привязать к себе первого красавчика курса — самовлюбленного и наглого дракона.
Теперь мы даже отойти друг от друга не можем!
Он — не пропускает ни одной юбки, а я — просто хочу обратно свою жизнь и уж точно не собираюсь в него влюбляться.
Вот только кажется, он — единственный, кто знает, как взять мою магию под контроль. Нам придется действовать сообща, чтобы избавиться друг от друга.
Но — где я могла встречать его до академии? А он меня?
 

КОРА

Напротив меня стоял парень в одном только полотенце, обмотанном вокруг бедер. 

Капли воды сбегали вниз по загорелой коже, широкая мускулистая грудь поднималась и опускалась от дыхания. 

— Как ты здесь оказалась, мышь? — спросил он.

Проклятие!

Я должна была догадаться, что это не библиотека!

В этот момент дверь ванной открылась, раздался испуганный женский вскрик — и дверь снова хлопнула.

Упс. 

Кажется, я не вовремя заявилась.

В самый интимный момент.

— Это не то, что ты…. — начала я.

Раньше, чем я смогла договорить, парень подлетел ко мне и прижал к стене. 

— Эй! — возмутилась я, пытаясь вырваться.

Но ситуация — хуже не придумаешь. Я одна, в мужском крыле, оказалась здесь, потому что…

Впрочем, не будем об этом.

Случайно!

На этом и завершим.

— Посмотри на меня, мышь, — процедил он, встряхивая меня. — Почему ты вечно путаешься под ногами? Как ты вообще сюда проникла? Признавайся!

Я опасливо подняла взгляд и на всякий случай снова зажмурилась.

Ярко-голубые льдистые глаза, серые волосы, тонкие сжатые губы.

Кайден Грей. Дракон. Живая легенда. 

Самый популярный парень в академии, приемный сын самого кронпринца и первый жених королевства.

Старшекурсник, не пропускающий ни одной юбки. 

Правда, я ему, кажется, слегка перекрыла кислород — вон как злится. Видимо, очередное любовное приключение накрылось ржавой посудиной.

Ой, да что ж он так расстроился…

По загорелой коже забегали всполохи пламени — ой! Да он в бешенстве.

Мне конец. 

— Мышь, — процедил Кайден. — Это не может быть в третий раз совпадением. Ты в третий раз оказываешься за закрытыми дверями комнаты, где я… занят. Говори. Что ты сделала? Я считаю до одного. Один.

Его руки, сжимающие мои плечи, нагрелись, и я дернулась: он же не собирается меня жечь?

В этот момент дверь открылась — и в спальню Кайдена влетел ректор: мрачный мужчина лет сорока в черном костюме. Серьезный и справедливый. Кронпринц все-таки! Вон, и тонкая золотая корона при нем. 

— Опять? — спросил ректор, окинув комнату взглядом.

— Опять, — кивнул Кайден, нехорошо прищурившись.

Я надеялась, ректор спасет меня от разъяренного дракона, но…

Но судя по лицу, он был бы как минимум не против, если бы Кайден меня убил.

Допекла я его.

Но я не нарочно! 

— Ж… — выдавила я и замолчала.

Он меня убьет, когда узнает!

А толпа его поклонниц — помогут! 

— Что? — переспросил Кайден. — Говори четче, мышь!

— Женила на себе, — выпалила я и зажмурилась.

— Что?! — рявкнул Кайден, встряхивая меня. 

— Адептка Гринс, вы издеваетесь? — возмутился ректор, закрывая дверь. — Как такое вообще возможно?

— Я случайно! — выпалила я и на всякий случай зажмурилась сильнее.

— Мышь, ты что, считаешь, что таким образом купила себе билет в лучшую жизнь? — рыкнул Кайден. — Сделала хорошую партию? Я тебя разочарую: ничего не выйдет. Мне проще тебя убить, чем разбираться.

Кайден сжал меня еще сильнее, я ойкнула и на всякий случай попросила у тетушки прощения за свою непутевость.

Как глупо будет погибнуть вот так — когда второй курс только-только начался. 

На моем могильном камне будет написано: “Кора Гринс. Самая бездарная волшебница в мире и полная неудачница”. 

И это будет чистая правда.

Угораздило же магическому дару свалиться на меня в преклонные восемнадцать лет! Я понятия не имела, что с ним делать, не говоря уже о том, что магический резерв мне достался — огромный. Сравнимый разве что с драконьим. 

Удача — сказал бы кто-то. 

Полная катастрофа — ответила бы я.

Потому что со своей магией я управляться не умела от слова совсем. Но на второй курс академии, куда вынуждена была поступить, переползла — и даже почти ничего не разрушила.

Кроме старинной часовни.

И замковой стены.

И ров я немного осушила. Но это профессор Бинс заставила меня отрабатывать заклятье исчезновения, она виновата, я предупреждала!

А в остальном все было в порядке, правда, почти все!

Но вот сейчас…

— Произошла ошибка, — попыталась я сгладить углы. — Давайте я все объясню… 

“И, может, еще эля?”

Обычно это срабатывало в таверне, где я прислуживала с самого детства. Дополнительная кружка эля — и вот посетитель уже готов забыть, что ему на чистые брюки уронили жирное куриное крылышко.

“Обед за счет заведения!” — и конфликт исчерпан окончательно.

Жалко, в этот раз не сработает! 

— Объясняй. Все. Но сначала расскажи-ка мне, дорогая мышь, — угрожающе заговорил Кайден. — Почему я не могу от тебя отойти дальше, чем на сотню ярдов, и почему я не могу даже сунуть свой х… Хм… Поцеловать девушку без того, чтобы тебя перенесло на место событий?! Это что еще за фокусы? Ты что со мной сделала?