Как ректор хотел украсть Новый год

Ректор Северов
– Вот и все.

Лист бумаги лежал передо мной, безмолвный и безжалостный. В правом нижнем углу стояли несколько подписей и печатей. Двенадцать лет брака, которые превратились в архивную запись, в пыльной папке с грифом «Аннулировано».

За окном кабинета медленно опускались на землю первые снежинки этого декабря. Они кружились в сером низком небе, словно не решались окончательно укутать спящие газоны и готические шпили Академии Магических Искусств имени Святой Лидии. Внизу, на главной аллее, суетились подмастерья из службы озеленения, развешивая на вековых дубах гирлянды с холодным мерцающим светом. 

Каждый их шаг, каждый взмах палочки, зажигающий очередную лампочку, отдавался во мне глухим неприятным эхом. 

Они готовились к празднику. К тому самому празднику, от которого у меня сжималось горло комом ледяной боли.

Год назад, под Новый год, Марина сообщила, что уходит. Полюбила другого и уезжает с ним на Юг. Прости, прощай, спасибо за все.

У нее даже не хватило сил, чтобы поговорить со мной лично. Она прислала письмо со скромным “на развод подам сама, ничего не прошу, не беспокойся”.

Я отодвинул от себя свидетельство о расторжении брака и подошел к окну. Из окон моего кабинета, расположенного в самой высокой башне Северного крыла, открывался панорамный вид на весь университетский городок.

 Здесь, в этой каменной твердыне, я был ректором. Аркадий Северов, самый молодой глава Академии за последние два столетия, маг-теоретик с мировым именем, человек, державший в руках нити управления одним из самых влиятельных магических институтов мира.
И сейчас я чувствовал себя не магом и не правителем, а мальчишкой, прижавшим лоб к холодному стеклу, за которым мир играл в краски и веселье, и ему было все равно, что я об этом думаю и что чувствую.

В памяти, непрошеной и яркой, всплыл позапрошлый год. Тогда рядом со мной была Марина. Она смеялась, схватив меня за руку, и тащила вниз, к толпе студентов, чтобы помочь им вешать шары на большую пихту у входа. Ее щеки раскраснелись от холода, а глаза искрились озорными искорками. 

– Аркадий, перестань хмуриться! – говорила она. – Это же Рождество и Новый год! Ты что, решил их украсть?

Я ворчал что-то о несоблюдении академического регламента, но позволял ей вести себя, и этот детский восторг, казалось, понемногу передавался и мне.

Теперь ее смеха не было. Только тихий шелест снега за стеклом и гулкое эхо в собственной груди. 

Она ушла. Сказала, что я слишком холоден, что погрузился в работу с головой, что наша совместная жизнь стала похожа на прекрасно отлаженный, но бездушный механизм. 

И она была права. Я стал машиной по производству указов, решений и диссертаций. Я заморозил все вокруг, а потом удивлялся, почему дома тоже стало холодно.

Гнев, внезапный и острый, кольнул меня под ребра. Гнев на себя, на эту бумагу, на этот дурацкий снег и на эти гирлянды, которые напоминали мне о том, чего я лишился. 

Праздник – это не для меня. Не для того, кто оказался так глуп, что позволил самому главному своему чуду ускользнуть сквозь пальцы.

Я резко развернулся от окна, мантия взметнулась позади меня, как темное крыло. Перо с аметистовым наконечником, подарок Марины на нашу первую годовщину, лежало на столе. Я сжал его в пальцах и вынул чистый лист из стопки для приказов.

Написал:

“Новогодние и рождественские подготовки проводить с минимальным отвлечением от учебного процесса. Все мероприятия согласовывать лично с ректоратом. Декорации не должны нарушать строгий академический вид зданий”.

Я выводил буквы четко, резко, вдавливая перо в бумагу. Каждое слово было гвоздем, вбиваемым в крышку гроба моих прежних иллюзий. Каждая запятая – ледяной осколок, падавший мне в душу. 

Если я не могу остановить зиму, я могу остановить веселье в ее стенах. Если мое сердце замерло, то и Академия будет дышать ровно, строго и без этих дурацких всплесков безудержной радости.

Поставив подпись – “Ректор А. Северов” – я отбросил перо. Оно откатилось и упало на пол с тихим жалобным стуком. Вот и поделом. Раз мне плохо, никто не будет радоваться.

Я подошел к камину, где трещали, согревая комнату, зачарованные поленья, и бросил туда свидетельство о расторжении брака. Пусть горит. Юристы пришлют копию, если потребуется. 

Я снова посмотрел в окно. Снег усиливался. Городок затихал, укутываясь в белое одеяло. Академия была прекрасна в этом молчаливом холодном величии. 

Моя Академия. Отныне – моя единственная семья, моя крепость и моя тюрьма. И первый день декабря, первый день зимы, стал днем, когда я официально объявил войну Рождеству. Войну, которую, я чувствовал, проиграю еще до ее начала. Но иного пути у меня не было. Ибо любая попытка оттепели грозила мне болью, с которой я бы уже не справился.

Лиза Воронцова
Черт возьми, черт, еще один черт и еще большой лохматый носорог сверху! Это ругательство я выдумала сама, оно идеально передавало степень моего возмущения.

 Я скомкала в кулаке новый ректорский указ, который сняла со стойки с информацией, и едва не швырнула его в стену нашей штаб-квартиры, также известной как заброшенная аудитория номер тринадцать на чердаке.

– Ну что, команда, – выдохнула я, обводя взглядом собравшихся. – Похоже, наш грандиозный, потрясающий, легендарный Бал-Маскарад только что отправился в канализацию. Прямым рейсом. Без возможности вернуть билеты.

Наш военный совет замер. Макс, наш техно-маг и главный по всему, что мигает, грохнулся на старый диван, из которого лезла пакля, и с драматическим видом прикрыл глаза ладонью.

– Не может быть. Северов подписал это? Собственноручно?

– Ага, – я с силой разгладила злополучный лист на столе, заваленном свитками, чертежами и объедками пиццы. – “Минимальное отвлечение от учебного процесса”. “Согласование с ректоратом”. “Не нарушать строгий академический вид”. Вы представляете?! Он хочет, чтобы мы встречали Новый год как монахи какие-нибудь! Без гирлянд, без шума, без нашего парада летающих саней! Без всего!

Ректор решил украсть Рождество и Новый год! Нет, мы, конечно, видели, как он переживает после развода, но не настолько же, чтоб лишать праздника всю академию! 

Получается, что как раз настолько.

Зараза!

Таня, наша художница и дизайнер всех костюмов и декораций, сгорбилась над эскизом главного зала, который должен был превратиться в ледяной дворец Снежной Королевы.

– Но… но я уже почти все эскизы сделала! – воскликнула она. – И заклинание на создание искрящегося инея для стен почти допилила… Он не может просто так все запретить!

– О, еще как может! – воскликнула я. – Это же сам Великий и Ужасный Аркадий Северов! Человек, у которого теперь вместо сердца кусок льда от последнего ледникового периода! Он ненавидит веселье, смех и, кажется, солнечный свет. Я уверена, он питается унынием первокурсников перед экзаменом по трансфигурации.

В аудитории повисло тяжелое гнетущее молчание. Мы планировали этот бал месяцами. Это была не просто вечеринка, а наш ответ всем занудам, которые считали, что магия – это только толстые фолианты и скучные ритуалы. 

Мы хотели показать, что магия – это полет, это красота, это дух! И теперь один-единственный человек одним росчерком пера решил, что ничего этого не будет.

Я сжала кулаки. 

Нет. Нет, так не пойдет. Я, Лиза Воронцова, председатель Студенческого Совета, не для того пробивалась на эту должность, чтобы сдаваться при первой же трудности. Я прошла огонь, воду и медные трубы в виде бюрократии деканата, чтобы организовать эту вечеринку. Я не позволю какому-то ректору-мизантропу украсть у всех Новый год!

– Так, ребята, – сказала я, и в моем голосе зазвенела сталь, от которой все встрепенулись. – Мы не сдаемся.

Макс поднял голову.

– И что ты предлагаешь? Штурмовать ректорат? Заколдовать Северова, чтобы он начал раздавать конфеты и хлопушки?

– Пока нет, – ухмыльнулась я. – Хотя вариант с заклинанием я пока не сбрасываю со счетов. Нет. Мы будем бороться. Но тихо, тайно и подпольно.

Я подошла к нашей огромной грифельной доске, на которой были нарисованы все этапы подготовки.

– Вот наш план. Мы не будем отменять бал, а просто замаскируем его.

– Под что? Под семинар по скучной магии? – съехидничал Макс.

– Почти! – воскликнула я, хватая мел. – Макс, ты отвечаешь за свет и звук. Твоя задача – сделать все заклинания иллюминации и музыки абсолютно незаметными для диагностических чар ректората до самого последнего момента. Абсолютный стелс-режим!

Он задумался, потом кивнул, в его глазах загорелся азартный огонек исследователя, который столкнулся со сложной задачей и сейчас готов был решать ее.
– Будет сделано, капитан! – отсалютовал он. – Завалю пару контрольных по истории магии, но будет сделано.

– Таня, – повернулась я к нашей художнице. – Все декорации должны быть мобильными и скрытыми. Ледяные скульптуры, которые вырастают по команде. Гирлянды, появляющиеся из ничего. Готовь портальные свитки и заклинания мгновенной материализации.

Таня выпрямилась, и ее грустный взгляд сменился решительным.

– Поняла! – весело воскликнула она. – Сделаю так, что наш ледяной дворец появится за пять секунд до начала. Тогда никакой ректор ничего не сможет сделать.

– А я, – объявила я, потирая руки, – займусь самым сложным. Я найду способ повлиять на самого ректора. Надо понять, что заставило его стать таким… ледяным монстром. Всегда ведь есть какая-то причина. А раз есть причина – значит, есть и слабое место.

– И как ты это сделаешь? – спросил Макс. – Попросишь аудиенции и спросишь: “Господин ректор, не хотите ли поговорить о ваших чувствах и подавленной агрессии?”

Да уж. Пожалуй, если так спросить, ректор отменит не Новый год, а меня.

– Я пока не знаю, – честно призналась я. – Но я что-нибудь придумаю. Влезу в архивы, поговорю с призраками в библиотеке, подкуплю домовых… Я использую все ресурсы! Этот бал состоится. Я не позволю ему убить веру в чудо. Не позволю!

Энтузиазм, казалось, снова вернулся в комнату. План был безумным, почти самоубийственным. Но он был, и этого нам пока хватало.

– Ладно, разошлись! – скомандовала я. – У нас есть три недели, чтобы провернуть самое большое новогоднее приключение века. Никакого уныния и тоски! Пусть ректор сам унывает в башне, если ему так охота. И помните – абсолютная секретность. Ни слова никому. Отныне наша операция называется…

Я окинула взглядом их ожившие лица и ухмыльнулась.

– “Снежный ком”. Потому что с него все начинается, а потом он превращается в лавину. И фиг ее кто остановит!

Ребята заулыбались, закивали и стали расходиться, оживленно перешептываясь. Я осталась одна в тихой аудитории. За окном кружил снег, такой беззаботный и не знающий о наших проблемах. 

– Ну что ж, господин Северов, – прошептала я. – Игра началась. Посмотрим, чья магия окажется сильнее. Ваша ледяная или наша, живая.

Ректор Северов   
Тишина моего кабинета – это не просто отсутствие звуков. Это тщательно выверенное пространство, где единственным голосом является голос разума. Где ровное потрескивание магического камина отмеряет время, а шелест пергамента под пером создает ритм, в котором нет места хаосу. 

Это моя крепость, мое убежище, и я оберегал ее покой с тем же тщанием, с каким архивариус оберегает древние манускрипты от тлена.

Именно поэтому, когда дверь распахнулась без стука, предваряемая лишь взволнованным и испуганным визгом моего секретаря-домовенка Пфимми, я уже понял: что-то пошло не так.
Пфимми, маленький и обычно невероятно услужливый, влетел в кабинет, его мохнатые уши тряслись от волнения.

– Господин ректор! Простите, я не смог ее остановить! Она просто взяла! И просто прошла!

Вслед за ним в кабинет впорхнула женщина. Нет, впорхнула это слишком нежно. Она ворвалась. 

Ее появление было подобно внезапному порыву ветра, который врывается в закупоренную комнату, сметая пыль привычек и нарушая разложенные по полочкам мысли. Кабинет содрогнулся, словно удивился, как можно быть такой воздушной, взбалмошной и с таким запахом духов, фруктовым и легким.

И совершенно неуместной!

– Алиса Ветрова, – представилась незнакомка, и ее голос прозвучал слишком громко для моей тихой крепости. – Новый преподаватель прикладной магии радости. Очень приятно с вами познакомиться.

Она не протянула руку для рукопожатия. Вместо этого ее взгляд, яркий и любопытный, скользнул по стеллажам с фолиантами, по карте звездного неба на стене, по моему столу, задержавшись на разложенных документах, и, наконец, уперся в меня.
Я почувствовал себя экспонатом под стеклом.

Я медленно поднялся из-за стола. Моя мантия, тяжелая и солидная, должна была придать мне весу и авторитета.

– Аркадий Северов, – ответил я, и в моем голосе прозвучала ледяная вежливость, предназначенная для того, чтобы отсечь любое фамильярничание. – Госпожа Ветрова, я не назначал вам аудиенции. И, насколько мне известно, ваш рабочий день начинается завтра.

– О, я знаю! – Алиса улыбнулась, и эта улыбка была ослепительно белой и слишком открытой. – Но я подумала, что лучше представлюсь заранее. Чтобы мы могли синхронизировать наши педагогические подходы.

В ее глазах читалась неподдельная, почти детская уверенность в том, что ее подход кому-то может быть интересен. “Прикладная магия радости”, прости Господи. 

Само название звучало как шутка, как нелепая выдумка какого-нибудь министра магического образования, уставшего от серьезности. Я слышал о этой дисциплине, новомодном веянии, призванном, якобы, раскрывать внутренние ресурсы студентов через позитивные эмоции. 

Чушь собачья. Магия – это строгая наука, система знаний, а не цирковое представление.

– Мои педагогические подходы изложены в уставе Академии, госпожа Ветрова, – сухо ответил я. – Уверен, вы с ним ознакомились.

– О, конечно! – Алиса сделала шаг ближе, очаровательно улыбнулась: кажется, ее вообще ничто не могло смутить. – Очень структурированный документ. Но, знаете, иногда структура нужна для того, чтобы на нее опираться, а не для того, чтобы в ней прятаться.

Я почувствовал, как заиграли желваки на щеках. Ее наглость не знала границ! Как она вообще может говорить со мной в подобном тоне?

Я ей что, мальчик?

– Я не прячусь, госпожа Ветрова. Я управляю академией так, чтобы никто не жалел об этом.

– И прекрасно справляетесь, – парировала она, и я не понял, искренне ли это или насмешка. Ее взгляд упал на окно. – Академия великолепна. Такая монументальная. Но знаете, чего ей не хватает?

– Просветите меня, – я не смог сдержать сарказма.

– Воздуха, – просто сказала Алиса. – Она не дышит.

Прежде чем я успел найти достойный ответ на эту бессмыслицу, Алиса уже махнула рукой.

– Ладно, не буду вас задерживать! Уверена, у вас много важных дел. До завтра, господин ректор!

И так же внезапно, как и появилась, она выпорхнула из кабинета, оставив после себя лишь легкий фруктовый шлейф и ощущение смутной, но настойчивой тревоги. Пфимми, все это время жавшийся у ножки моего стола, испуганно посмотрел на меня.

– Простите, господин ректор… – пролепетал домовенок. - Она такая  быстрая. И резкая. Я даже испугался немного.

– Ничего, Пфимми, – я медленно сел в кресло, чувствуя странную усталость, будто только что отразил незримую атаку. – Впредь будьте бдительнее.

Я попытался вернуться к отчету о распределении магических ресурсов, но слова расплывались перед глазами. 

Синхронизировать подходы. 

Не хватает воздуха.

Да вы только посмотрите на это!

 Кто она такая, эта Ветрова? Очередной энтузиаст с горящими глазами, уверенный, что может перевернуть мир с ног на голову?
Такие долго не задерживались. Академия, как жернова, перемалывала их наивный пыл, превращая в прах разочарования. И я был тем, кто подкручивал эти жернова.

На следующее утро тревога, посеянная визитом Алисы Ветровой, не утихла, а лишь нарастала, тихая и навязчивая, как головная боль. У меня было плохое предчувствие. Очень плохое.
И, как оказалось, абсолютно оправданное.

Мой день всегда начинался с обхода. Я шел по коридорам, и студенты, расступались передо мной,  словно стайки испуганных рыб перед плывущей акулой, прекращая болтать и хохотать и пряча глаза. Это был правильный порядок вещей. 

Но сегодня, проходя мимо аудитории 3Б, где по расписанию должна была проходить первая лекция Ветровой, я услышал не привычный гул заучиваемых заклинаний, а какой-то нарастающий гомон. 

И смех. Открытый, громкий, нестесненный студенческий смех.

Я остановился у приоткрытой двери. Мое первоначальное намерение просто проверить соблюдение регламента сменилось холодным любопытством, переходящим в негодование. 

Что там происходит?

Я заглянул внутрь, и то, что увидел, на мгновение лишило меня дара речи.

В аудитории не было видно ни парт, ни стульев. Они были сдвинуты в кучу у стен. В центре помещения стояла Алиса Ветрова, и ее лицо сияло энергией и восторгом. Вокруг нее столпились студенты, их мантии были заброшены на сиденья, а лица раскраснелись от возбуждения.

– Сильнее! – кричала она, и в ее руках пульсировал сгусток сияющей, переливающейся энергии. – Концентрируйте не знание, а ощущение! Не силу, а восторг! Вспомните, как в детстве, когда вы первый раз увидели снег! Этот восторг, это удивление! Вот он!

И она подбросила сгусток вверх. Он взмыл к потолку и разорвался фейерверком из конфетти. Тысяча разноцветных бумажных кружочков, которые не падали, а кружились в воздухе, подхваченные невидимым вихрем, становясь все гуще и гуще, пока вся аудитория не превратилась в эпицентр бури – веселой, яркой, хаотичной снежной бури из конфетти.

Студенты смеялись, подпрыгивали, ловили разноцветные бумажки, пытались повторить жест Ветровой, и у некоторых уже получалось создавать маленькие, но такие же яркие сгустки радости. Воздух звенел от восторга, щебета голосов и этого неприкрытого, чистого веселья.

А я стоял у двери, и во мне кипело что-то темное и уродливое. Ярость. Чистая, беспримесная ярость. Это было не занятие, а балаган и кощунство. 

Эта Алиса Ветрова превращала священный храм знаний в цирковую арену! Она поощряла этот хаос, эту несдержанность, это… это непотребство!

Мое сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Я видел, как конфетти, это бумажное месиво, оседало на портретах великих магов прошлого, висящих на стенах. Оно прилипало к стеклам, к книгам, к мантиям студентов. 

Беспорядок. Абсолютный и тотальный беспорядок.

И сквозь этот разноцветный хаос я встретился взглядом с Ветровой. Она увидела меня. Ее улыбка не померкла. Напротив, она, казалось, стала еще шире. Она подняла руку и помахала мне, как старому приятелю, будто приглашая присоединиться к этому безумию.

Это был последний камень, переполнивший чашу моего терпения.

Я не сказал ни слова – просто развернулся и ушел. Каждый мой шаг по каменному полу отдавался в тишине коридора, такой же холодной и безжизненной, как и я сам. 

Но внутри меня бушевала та самая буря, которую она устроила в аудитории. Только моя буря была из льда и огня ярости.

Вернувшись в кабинет, я захлопнул дверь с такой силой, что с полки слетели несколько свитков. Пфимми испуганно юркнул под стол.

Она посмела прийти сюда и за несколько минут разрушить все, что я годами выстраивал. 

Дисциплину. Порядок. Уважение к знанию. 

Алиса Ветрова заменила силу разума на сиюминутный восторг, магию на фокусы, а академическую аудиторию на игровую площадку.

Что хорошего может из этого получиться, позвольте поинтересоваться? Одно большое ничего!

Я подошел к окну, пытаясь унять дрожь в руках. За стеклом царил тот самый строгий академический вид, который я предписал указом. Чистота, порядок, симметрия. И где-то там, в одной из аудиторий, бушевал уродливый разноцветный вихрь, несущий в себе семена разложения.

“Новая метла”, – с горькой усмешкой подумал я. Да, Алиса Ветрова была как новая метла. Но она метет, не наводя порядок, а разметая сор из углов прямо в центр залов, поднимая пыль былых ошибок и наивных надежд.

Она опасна. Не своей силой – я сомневался, что магия радости Алисы может быть сколь-либо серьезной. Она опасна своим влиянием. 

Ветрова заражала моих студентов этой легкостью, этой верой в то, что все можно решить улыбкой и взмахом руки.

Так не пойдет. Этого я допустить не могу. 

Никаких бурь. Никакого конфетти и хаоса. Не в моей академии, это точно.

Я подошел к столу и с силой нажал на кристалл связи.

– Пфимми, – мой голос прозвучал неожиданно хрипло. – Принесите мне личное дело Алисы Ветровой. Все, что на нее прислали из министерства.

Если она играет с огнем, то пусть знает, что я не тот, кто станет тушить возникшее пламя. Я тот, кто может обратить его в лед. Или просто сжечь все дотла, чтобы не осталось и намека на этот дурацкий разноцветный пепел.

Ректор Северов    

Покой. Это была иллюзия, и я, как дурак, позволил себе в нее поверить. 

Прошло три дня с того ужасающего урока Ветровой, и Академия, казалось, вернулась в свою обычную колею.
Студенты, хоть и поглядывали на меня с каким-то новым странным ожиданием, все дружно спешили на лекции, профессора читали лекции, а в коридорах пахло чистотой, свежестью и бумагой – знакомый успокаивающий аромат рабочих будней. 

Я почти убедил себя в том, что инцидент с конфетти был лишь досадным единичным сбоем.

Я погрузился в работу с удвоенной силой, пытаясь заглушить назойливый внутренний голос, твердивший, что метастазы хаоса уже проникли в организм Академии. Я подписывал отчеты, утверждал учебные планы, отвечал на бесконечные письма из Министерства Магии, и каждое движение пера было маленькой победой над надвигающимся безумием.

Именно в этот момент, в самый разгар моего спокойствия, в кабинет ворвался Пфимми. Он не просто вбежал – вкатился, споткнулся о свой же длинный шарф и, задыхаясь, вцепился в край моего стола.

– Господин ректор! Книгохранилище! – выдохнул он, его глаза были круглыми от ужаса. – Там… Там… Ужас! Хаос! Скорее! Только вы сумеете это остановить!

Я медленно отложил перо. Во мне все похолодело. Что там могло произойти? Несварение желудка у какого-нибудь первокурсника от переизбытка магической теории Пфимми назвал бы легким недомоганием. Хаос в его понимании это высшая степень оценки катастрофы.

– Успокойтесь, Пфимми, – сказал я. – Что именно происходит в книгохранилище?

– Книги, господин ректор! Они… они все живые! И коты! Чернильные коты! И буквы пляшут канкан! Охранные чары трещат! Профессор Буревестник уже там, но он говорит, что это вне его компетенции, он специалист по погоде, а не по… по этому!

Мой стул с грохотом отъехал назад, когда я поднялся. Во мне закипела та самая ярость, холодная и целенаправленная. 

Ветрова. Без нее тут не обошлось. Вот вам и поощрение творческого подхода – один только хаос и безумие.

Ну ничего. Сейчас я разберусь так, что ей мало не покажется. 

– Оставайтесь здесь, – бросил я Пфимми и вышел из кабинета, не надевая мантию. 

Чем ближе я подходил к Южному крылу, где располагалось книгохранилище, тем явственнее слышался нарастающий гул. Это был не привычный библиотечный гул – шелест страниц, приглушенные шаги – а настоящий хаос, Пфимми был прав.
Доносились взрывы смеха, испуганные вскрики, мяуканье – но не живое, а какое-то шелестящее, чернильное – и откуда-то сверху доносились звуки неумело играемой на дудочке мелодии.

Безумие. Настоящее сумасшествие. Я отправлю эту Алису Ветрову в клинику, где в палатах мягкие стены!

Двери в книгохранилище были распахнуты настежь. То, что я увидел, заставило меня остановиться на пороге, и сердце на мгновение замерло в ледяном ужасе.

Хаос. Абсолютный, воплощенный хаос, против которого буря из конфетти казалась лишь легким бризом.

Воздух в гигантском зале с высокими потолками был густым от летающих букв. Они вырвались из книг и теперь кружились в безумном вихре, складываясь в неприличные слова, глупые стишки и бессвязные предложения.
“Снег идет, трава зеленеет, заклинание на усмирение гиппогрифов требует три капли слез русалки” – все это мелькало перед глазами, рассыпалось и складывалось вновь.

По дубовому, отполированному веками паркету носились коты. Но это были не обычные коты, не полосатые Барсики и Мурзики, которые избавляли академию от крыс и мышей. Эти призрачные существа были сотканы из теней и чернил, их глаза горели зеленым фосфоресцирующим светом, а за ними тянулись шлейфы, пахнущие свежим пергаментом.
Они гонялись за собственными хвостами, врезались в ноги веселящихся студентов и, шипя, взбирались по стеллажам, оставляя на древних фолиантах жирные чернильные следы.

А на одном из центральных столов, окруженная кольцом ошалевших от восторга и ужаса студентов, стояла Лиза Воронцова, та самая председатель Студенческого Совета. В ее руках дымился древний манускрипт с позолоченными застежками. Она что-то выкрикивала, пытаясь жестами управлять танцующими буквами, но те лишь складывались в слово “ПОМОГИТЕ” и тут же рассыпались.

И над всем этим, на верхней галерее, опершись на перила и наблюдая за происходящим с видом довольного режиссера, стояла Алиса Ветрова. Ее лицо было наполнено таким живым восторгом, что у меня невольно заныло в груди.

Довольна. Она учинила бардак в книгохранилище и довольна!

– Не бойтесь! – кричала Алиса студентам, и ее голос звенел над общим гамом. – Это же магия! Настоящая, живая! Ловите импульс, чувствуйте ритм!

Воронцова захлопала в ладоши – кажется, у нее наконец-то получилось. Группа букв “К”, “А”, “Н” и прочих, сбежавших из учебника по светскому этикету XVIII века, выстроилась в линию и отплясывала канкан, лихо задирая хвостики.

У меня перед глазами поплыло.
Это был кошмар. Худший из всех возможных кошмаров. Одна из святынь академии, книгохранилище, где собраны знание многих столетий, было осквернено. Оживлено самым уродливым и непотребным образом.

– Хватит! – прорычал я, и мой голос, усиленный магией, грохнул, как удар грома, заглушив на мгновение весь хаос.

В зале наступила мертвая тишина. Буквы замерли в воздухе. Коты присели на пол, поджав хвосты. Студенты застыли, уставившись на меня с открытыми ртами. Лиза Воронцова выронила дымящийся манускрипт.

Я вошел в зал. Каждый мой шаг отдавался гулко в этой внезапной тишине. Я не смотрел на студентов – мой взгляд был прикован к Ветровой на галерее. А она смотрела на меня, и на ее лице не было ни тени раскаяния, лишь любопытство и тот самый вызов, который я почувствовал в ней с первой встречи.

– Господин ректор! - воскликнула Лиза, опомнившись первой. – Мы просто… мы хотели, чтобы книги рассказали новогодние истории! Мы нашли заклинание оживления…

– Молчать! – отрезал я, не глядя на нее. Поднялся по винтовой лестнице на галерею. 

– Господин ректор, – с улыбкой произнесла Алиса, и это обращение заставило меня сжать кулаки. – Вы только посмотрите, какая мощь! Какая спонтанная живая магия! Они пытались творить!

– Они пытались осквернить наследие веков, – прошипел я, останавливаясь перед ней. Мы стояли так близко, что я снова почувствовал этот дурацкий цветочный аромат, смешанный теперь с запахом паленого пергамента. – Они нарушили двадцать три пункта правил безопасности, включая запрет на некротическую магию по отношению к объектам знаний!

– О, бросьте! – Ветрова махнула рукой, глядя вниз, где буквы начинали потихоньку шевелиться, а коты – подергивать хвостами. Срок действия моего голосового заклинания истекал. – Это не некромантия, это анимация! Они вдохнули в них жизнь! Немного неуправляемую, согласна, но…

– Ветрова, – я сказал это тихо, но так, что она наконец оторвала взгляд от зала и посмотрела на меня. И, кажется, впервые увидела не просто раздраженного начальника, а нечто большее. – Вы находитесь в одном шаге от того, чтобы быть изгнанной из этих стен с волчьим билетом. Навсегда.

Она не смутилась. Ее глаза сузились, взгляд наконец-то сделался серьезным и оценивающим.

– И что вы будете делать? – поинтересовалась Ветрова. – Заколдуете даже не книги, а этих ребят? Заморозите их насмерть?

– Именно так, – я повернулся к ней спиной, подошел к перилам и воздел руки.

Я не стал искать в памяти сложные  изящные заклинания. Мне было не до изящества. Мне нужна была сила, грубая и подавляющая. Я обратился к магии самого камня, самой структуры Академии, к той магии, что хранит покой и порядок в этих стенах.

Повелевающий, лишенный эмоций, холодный поток силы, который потек из меня, медленно наполнял зал, и стеллажи задрожали. Студенты, которые веселились несколько минут назад, сделались как испуганные птенцы перед голодным коршуном.

– In revertia! Ad locum suum! Ordo ab chao! – мои слова падали, как удары молота, отдаваясь эхом под сводами.

И хаос начал скукоживаться. Буквы, словно попав в гигантскую центрифугу, понеслись к своим фолиантам, встраиваясь на страницы с сухим шелестом. Чернильные коты, жалобно мяукая, таяли на глазах, превращаясь в лужицы чернил, которые тут же впитывались в дерево паркета, не оставляя следов. Сдвинутые столы и стулья с скрипом поехали на свои места.

Это было не красиво, а жестоко, и я понимал эту жестокость. Это было насилие над тем живым, пусть и уродливым, что на мгновение вспыхнуло здесь. Но это было необходимо академии и студентам, как прижигание раны.

Через минуту в зале царила полная тишина и идеальный порядок. Книги стояли на полках, а паркет блестел – ни пляшущих букв, ни котов, только бледные испуганные лица студентов и запах озона после мощного магического разряда.

Я медленно опустил руки. Дрожи в них не было. Только ледяная уверенность.

Я спустился вниз. Студенты расступились, глядя на меня как на призрака или жестокого бога. Я подошел к Лизе Воронцовой – она смотрела на меня, и в ее глазах читался ужас, но и упрямство там тоже было.

– Воронцова, – сказал я безразличным тоном. – Вы и все, кто был здесь, отстраняются от занятий на три дня. Напишете по десять футов пергамента на тему “Почему магическое знание требует уважения, а не фамильярности”. И приведите в порядок отдел древних рукописей. Вручную. Без магии.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Потом я повернулся и пошел к выходу, чувствуя на себе взгляд Ветровой с галереи. Я не обернулся. 

Победил. Восстановил порядок. Доказал, что сила и дисциплина всегда возьмут верх над хаосом и легкомыслием. Я, черт возьми, хозяин в этой академии и не какой-то девчонке ставить под сомнение мою власть.

Но почему же тогда, вернувшись в свой кабинет, я почувствовал не триумф, а пустоту? Почему в ушах у меня стояло не благоговейное молчание, а это жалобное чернильное мяуканье?
И почему, глядя на ровные ряды книг в моем личном шкафу, мне вдруг показалось, что они смотрят на меня не с благодарностью за спасение, а с немым укором за то, что я вернул их в ту самую пыль, из которой она, Ветрова, так безрассудно попыталась их выдернуть?

Лиза Воронцова
Черт возьми, как же все болит. Каждая мышца, каждая косточка, даже, кажется, волосы на голове ноют от усталости и унижения. 

Три дня. Три дня мы, как каторжные, ползали по отделу древних рунописей, сдувая пыль с манускриптов, которые, кажется, не открывались со времен основания Академии. И все это вручную! Без единого заклинания, которое могло бы облегчить нашу участь!

 У меня от постоянного чихания уже голова раскалывается, а под ногтями вековая грязь, которую, я уверена, не отмыть до следующего учебного года.

Я сидела на высокой стремянке, сдувая пыль с какого-то особенно унылого тома под названием “Трактат о влиянии лунных фаз на рост волшебных грибов”, и мысленно посылала лучи ненависти в сторону ректорской башни. 

Северов. Ледяной гоблин. Жестокий бесчувственный тиран, который, я уверена, регулярно питается слезами расстроенных первокурсников.

– Эй, капитан, – снизу донесся усталый голос Макса. Он, бледный и покрытый паутиной, походил на призрака компьютерщика. – Я тут нашел свиток, который, кажется, пытался сбежать во время того… ну, того самого. Думаю, он немного потрепан.

Он показал мне свиток с обгоревшим краем. Я вздохнула. Это был тот самый, из-за которого все и началось. “Песни Ледяных Духов и прочие новогодние сказания”. Мы думали, будет весело оживить его и послушать древние зимние истории. Как же мы ошибались.

– Выбрось, – буркнула я. – Или оставь себе на память о том, как наша гениальная идея обернулась тотальным фиаско.

– Фиаско – это мягко сказано, – хмыкнула Таня, протирая тряпкой полку. Ее некогда яркие волосы были тусклыми от пыли. – Мой мозг до сих пор не может забыть, как буква “Ы” пыталась затанцевать стриптиз на моем плече. Это было травмирующе.

– А мне тот чернильный кот на ботинок насса… простите, сделал лужу, – мрачно добавил кто-то из ребят.

В воздухе повисло унылое молчание, прерываемое лишь нашим сопением и скрежетом тряпок по дереву. Мы проиграли. Проиграли с треском. Наш “Снежный ком” не просто растаял – его раздавили ледяным сапогом ректорской власти. И теперь мы здесь, в пыльной ссылке, и все наши мечты о Бале-Маскараде похоронены под обломками собственного легкомыслия.

И тут дверь в отдел скрипнула. Я не стала оборачиваться, ожидая увидеть вечно недовольное лицо библиотекаря Аникеева, который уже третий день с удовольствием наблюдал за нашими страданиями.

– Ну что, банда неудачников, – раздался веселый, знакомый голос. – Устроили тут себе курсы по археологии без отрыва от производства? Раскопки старинной мудрости?

Я чуть не упала со стремянки. В проеме двери, сияя свежестью и безмятежной улыбкой, стояла Алиса Ветрова. На ней было ярко-синее платье, и она казалась тропической бабочкой, залетевшей в склеп.

– Профессор Ветрова! – выдохнула я, цепляясь за стеллаж, чтобы не рухнуть ей в ноги.

Ура! Хоть кто-то живой и настоящий! Не все еще заледенели от ректорской воли.

– Очень рада вас всех видеть! – сказала профессор Ветрова, легко войдя в библиотеку и рассматривая нас с искренним сочувствием. – Живых и не умерших от скуки.

– Мы наказаны, – мрачно констатировал Макс. – Нас заставили выгрызать эту пыль зубами, как в темные века.

– Вижу, вижу, – Алиса подошла к моей стремянке и посмотрела на меня снизу вверх. Ее глаза, такие же яркие и любопытные, как в день нашей первой встречи, изучали наши осунувшиеся лица. – И как вам ваша каторга, милые мои бунтари? Уже раскаялись в своих преступлениях против магической этики?

– Мы не раскаиваемся! – выпалила я, внезапно ощутив прилив злости. – Мы хотели сделать что-то крутое! Что-то волшебное! А он… а он просто все уничтожил! Как бульдозер!

– О, он мастерски это делает, – согласилась Алиса, поднимаясь по моей стремянке с легкостью акробата. Она уселась на ступеньку рядом со мной, свесив ноги. – Аркадий Северов  великий укротитель хаоса. Проблема в том, что вместе с хаосом он укрощает и все живое. А вы, я смотрю, очень даже живые.

От ее близости пахло чем-то сладким и свежим, как леденцы и утренний ветер. После пыли и затхлости это было как глоток воздуха.

– Живые, но почти похороненные заживо, – проворчала я. – Наш бал не состоится. Северов своего не уступит. Он будет стоять на своем, как скала, пока мы все не превратимся в такие же пыльные мумии, как эти книги.

Я с ненавистью ткнула пальцем в “Трактат о грибах”.

Алиса внимательно на меня посмотрела. Ее улыбка стала хитрой, почти заговорщицкой.

– А вы действительно так хотите этот бал, ребят? Готовы бороться до конца? Даже если ваш противник сам ректор-ледышка?

– Конечно, хотим! – хором выдохнули ребята снизу, отложив свои тряпки.

– Больше всего на свете! – добавила я, чувствуя, как во мне снова закипает тот самый бунтарский дух. – Но что мы можем сделать? После этого… – я махнула рукой, указывая на окружающий нас бардак, который мы так усердно наводили, – он нас просто вышвырнет из Академии, если мы чихнем не так.

– Значит, нужно чихать правильно, – загадочно сказала профессор Ветрова. – И не вам.

Она наклонилась ко мне ближе, и ее голос понизился до шепота, предназначенного только для моих ушей.

– Смотри, Лиз. Ты организатор. У тебя есть команда, энергия и смелость. Но тебе не хватает прикрытия. Магии, которая могла бы сделать все, что ты делаешь, менее заметными для его ледяного взора.

Я уставилась на нее.
– Вы о чем?

– Я о союзе, – прямо сказала она. Ее глаза сверкали. – Ты делаешь свое дело. Ты организуешь, готовишь, творишь свой маленький, тихий, подпольный переполох. А я буду твоим волшебным зонтиком. Я буду создавать магические помехи и проводить отвлекающие маневры. Если тебе нужно провезти в Академию партию конфетти для того же парада саней – я обеспечу иллюзию, что это учебные материалы по метеорологии. Если вам нужно репетировать в старом зале – я наложу чары звукоизоляции и создам Северову иллюзию, что там идет скучнейший семинар по завариванию волшебных трав.

Я сидела с открытым ртом, не в силах вымолвить ни слова. Она предлагала нам стать нашим тайным союзником? Преподаватель?

Неужели такое возможно?

– Но почему? – наконец выдавила я, справившись с изумлением. – Вы рискуете работой. Северов вас уже ненавидит. Если он узнает…

– Пусть узнает! – Алиса махнула рукой, как будто отмахиваясь от назойливой мухи. – А почему? Потому что я тоже хочу этот бал. Потому что я вижу, как горят ваши глаза, когда вы говорите о нем. А еще… – ее взгляд на секунду стал серьезным, – потому что кто-то должен растопить этот вечный лед. И если уж не получается сделать это с фронтальной атаки, может, получится с помощью маленькой  тихой диверсии.

Она спрыгнула со стремянки и повернулась к нам, раскинув руки.

– Ну что, команда? Готовы со мной поработать? Вы будете подполье, я – ваше магическое прикрытие. Мы будем как Робин Гуд и его веселые ребята, только вместо ограбления богачей мы будем забирать уныние и раздавать всем праздник.

В воздухе повисла пауза. Я перевела взгляд с ее сияющего лица на своих друзей. Макс смотрел на нее с обожанием, как на богиню. Таня улыбалась своей первой за три дня улыбкой. Остальные перешептывались, и в их глазах снова зажегся огонек.

Это было безумием, абсолютным и чистым. Если нас поймают, последствия будут куда страшнее, чем чистка древних рукописей. Но это был шанс. Единственный луч света в этом царстве пыли и запретов, в которое ректор превратил академию.

Мы понимали, что ему плохо после развода, и искренне сочувствовали. Он прожил со своей Мариной много лет. Но это не означало, что мы согласны похоронить себя заживо вместе с Аркадием Северовым.

Я медленно спустилась вниз, подошла к Алисе и посмотрела ей прямо в глаза. Взгляда она не отвела.

– Вы не передумаете? Не сдадите нас при первой же опасности?

Она положила руку на сердце с преувеличенно серьезным видом.

– Клянусь всеми конфетти мира и запахом корицы. Я в деле до победного конца. Ну или до нашего с вами совместного изгнания, как уж пойдет. Согласись, это тоже будет весело и незабываемо.

Я не могла не рассмеяться. 

– Ладно, – сказала я, протягивая ей руку. – По рукам. Союз заключен.

Мы пожали руки. Ее ладонь была теплой и живой.

– Отлично! – Алиса энергично растерла ладони, словно готовилась к большому приключению. – Тогда первым делом заканчиваем с этой пыльной мукой. Сейчас я наложу незаметное заклинание ускоренной уборки. Вы будете делать те же движения, но все будет сверкать за полчаса. А тем временем, – она подмигнула мне, – ты, лидер, расскажешь мне все. Каков план? Что уже готово? Что нужно? И где вы прячете те самые летающие сани, которые, я слышала, врезались в кабинет ректора в прошлом году? Мне эта история ужасно нравится!

И вот так всего через полчаса отдел древних рукописей сиял чистотой, мы сидели в кругу на только что вымытом полу, и я, разложив перед Алисой все свои чертежи, схемы и списки, с жаром рассказывала о наших планах. Она слушала внимательно, задавала вопросы, кивала, смеялась и предлагала просто потрясающие идеи по их маскировке.

И глядя на ее оживленное лицо, на горящие глаза моих друзей, я чувствовала, как “Снежный ком” снова начинает катиться. Теперь он был не один, а с ураганом по имени Алиса Ветрова. И вместе они обещали превратиться в такую лавину, против которой не устоит ни один, даже самый ледяной, ректор.

Черт возьми. А ведь это могло и правда сработать.

Хоть бы, хоть бы, хоть бы!