Как выжить в Империи: записки барышни-фабрикантки

— Вера Дмитриевна!

Противный громкий голос пробивался сквозь гул в ушах и головную боль. Одновременно с криками кто-то барабанил в дверь так отчаянно, словно от этого зависела чья-то жизнь.

— Вера Дмитриевна! Опять закрылись! Вы же там помрете! — продолжала надрываться незнакомая женщина. — Ну, разве можно так упиваться! Понятно, муж у вас помер, упокой Господь его душу, но вы-то! Молоденькая совсем, а уже спиваетесь.

За дверью раздался громкий всхлип. Её последние слова подействовали как ушат ледяной воды — вырвали меня из полубессознательного состояния.

С трудом оттолкнувшись ладонями от непривычно мягкого матраса, я села и потрясла головой. И тут же пожалела об этом: она болела так, будто я действительно напилась до беспамятства.

Я открыла глаза, и яркий дневной свет ослепил меня, заставив часто моргать. По щекам полились слёзы.

— Что здесь происходит... — пробормотала я, заметив, что вместо домашней пижамы на мне надето длинное белое нечто.

Стопы запутались в подоле, пока я пыталась выбраться из этой рубашки до пят и сбросить тяжёлое, душное одеяло. Голова раскалывалась.

— Вера Дмитриевна! Ответьте Христа ради, не то велю выломать дверь! — зарыдала женщина.

— Не надо выламывать, — отозвалась я, не успев подумать.

Голос был хриплым. Один в один как у пьяницы.

— Голубушка! Барыня! — обрадовалась женщина. — Живы!

— Никакая я не барыня... — тем же пропитым голосом пробормотала я.

Нехорошее предчувствие скользнуло ледяной змейкой под ворот рубашки. Больше всего она напоминала смирительную — как в дурдоме. Я всерьёз испугалась.

— Что это за чертовщина?..

— Барыня, открывайте! — потребовала женщина.

Действительно, стоило уже встать с постели и со всем разобраться. В глазах по-прежнему резало от света, и я видела комнату расплывчато. К двери подошла почти на ощупь, несколько раз толкнула её, прежде чем сообразила: надо повернуть ключ, торчащий в замке.

Тяжёлая дверь отворилась удивительно бесшумно, и я, наконец, смогла рассмотреть женщину, чей голос жужжанием дрели прорезал мне голову.

— Вы кто?.. — прохрипела я, лишившись дара речи. Я её не знала. Видела впервые в жизни.

— Допилась… — скорбно поджав губы, подвела она итог.

И зыркнула почему-то на меня.

Это я допилась?!

Я уже набрала воздуха, чтобы рявкнуть — пусть объяснит, что здесь творится, — но женщина опередила меня.

— Делать нечего, придётся хоть в таком виде, но к Его благородию выходить.

— К кому?..

— По вашу душеньку полицмейстер явился! — сварливо отозвалась она.

Слово показалось знакомым — по крайней мере, его первая часть, с корнем «полиц». И мне очень не понравилось, как оно звучит.

— Зачем?.. — тупо спросила я.

— Так про барина-покойничка вопросы задавать станет… — вздохнула она. — Да и про вас… вы же теперича эта, как его… подозреваемая!

Кто?!

Ноги не держали. Я вцепилась в косяк, чтобы не свалиться. Ни одного слова из ее бреда я не понимала. Возможно, в психушке лежала как раз она.

Я решительно оттолкнулась, хотела сделать шаг — надо было срочно наводить порядок и разбираться. Но ноги запутались в проклятой рубахе, и я, жалко взмахнув руками, рухнула тяжелым кулем прямо под ноги незнакомке.

До меня донесся её грустный вздох.

— Говорю же, допилась...

И мир, наконец, померк.

Вновь глаза я открывала со страхом и надеждой.

Страх победил, потому что ни длинная белая тряпка, ни женщина в странной одежде никуда не исчезли.

Я снова лежала в постели, лоб неприятно холодила мокрая ткань, а незнакомка с поджатыми губами пристроилась рядом с кроватью на низкой скамеечке.

— Барыня, али припадошная вы? Не пойму никак, — как только заметила, что я очнулась, тут же заговорила.

Застонав, я закрыла глаза и смахнула рукой неприятную тряпку с лица.

— Это вы напрасно, дохтур ведь велел голову охлаждать, — проворчала она, но класть тряпку обратно не решилась. — Полицеймейстер ждет, барыня... — снова завела свою песню, и я рассердилась.

— Помолчи... помолчите, пожалуйста! Я думаю!

То ли от удивления, то ли от испуга, но женщина послушалась и прикусила язык.

Я же невидящим, пустым взглядом уставилась в деревянный потолок.

Деревянный?..

Захотелось нахмуриться, но корчить гримасы было больно. Сразу же о себе напоминала голова. Я старалась не шевелиться и сосредоточиться.

Так. Что я знаю.

Меня зовут... Вера? Да. Так и есть. Мое настоящее имя.

Я — барыня?

Я — подозреваемая?

Что это за театр? Или, может, я в коме? Или — самый глупый вариант — попала в психушку и забыла об этом?

Я осторожно скосила взгляд на женщину у постели. Она поправляла подол передника, поглядывала на меня, но не решалась заговорить.

— Простите… а где я?

— Да дома вы, барыня… Как бы не в могиле, слава богу, — она перекрестилась. — Вчера-то уж думали, кранты. Прислужник в город до дохтура бегал. А полицеймейстер…

Она запнулась.

— Что полицеймейстер?

— Так он уже с час как тут. В гостиной ждет. Говорит, без объяснений никуда не уедет.

— Объяснений? — я села, держась за висок. — По поводу чего?..

— Так ведь… по делу покойного… вашего супруга.

Меня вновь замутило.

Покойного?

Мужа?!

Пожалуй, находиться без сознания мне нравилось значительно больше. Я закрыла глаза.

Дыши. Спокойно. Вдох. Выдох. Без истерик. Это ведь просто… сон. Или бред. Или кома. Ну, максимум — чья-то дурная шутка.

Хотя кто шутит так?..

Я попыталась вспомнить, что было «до». Обрывки мелькали, как кадры из чужого фильма. Свет... прощание с охранником... Мы сдавали срочный номер журнала, типографию я покинула одной из последних. Не стала вызывать такси, решила прогуляться, подышать ночным городом.

Три длинные тени на асфальте. Требовательные голоса, грубые руки, насмешки. Я... огрызнулась? Не хотела отдавать сумочку, вытащила баллончик, попробовала распылить... Темнота. Потом — тишина. Очень долгая тишина

Я умерла?

Нет. Нет, чёрт побери, не может быть. Я ведь все чувствую — боль, страх, злость. Я слишком жива, чтобы быть мертвой. Но и собой я не была. Мое тело не весило столько. И грудь была меньше. Да и голос… как будто кто-то с папиросой говорил вместо меня.

Я чуть привстала и откинулась назад, перехватив сочувствующий взгляд незнакомой женщины.

— Ломает вас, поди? — с плохо скрытым укором спросила она. — Это ж не шутка, барыня… Дохтур говорил: если не бросите стакан, и вовсе в ящик сыграете. А вы всё...

Она замолчала, явно удержавшись от слов «все пьете» или чего похуже.

Я зажмурилась, не желая слышать и вникать. Значит, хозяйка тела любила приложиться к бутылке. И, судя по всему, не первый день.

Прекрасно. Просто прекрасно.

Я снова открыла глаза и глубоко вздохнула. Пора было встать.

Проклятая рубашка до пят все еще путалась под ногами, но я упрямо откинула одеяло и медленно опустила стопы на скрипучий деревянный пол. Холодно. Я поднялась, держась за край кровати, и сделала шаг и еще один. На третьем окончательно убедилась, что тело не мое. Живот мягкий, грудь тяжелая, и все как будто чуть отекшее. Лицо стянуто, как после трехдневного запоя — впрочем, по словам незнакомки, так, видимо, и было.

Зеркало. Где здесь должно быть зеркало? Я огляделась. Комната была просторной и очень светлой, у меня до сих пор резало из-за него глаза. Наверное, вид у меня был встревоженный или придурковатый, потому что незнакомка забеспокоилась.

— Барыня, вы чего? — спросила, но я отмахнулась.

Решив, что внимательнее интерьер изучу попозже, я сосредоточилась на настольном овальном зеркале с позолоченной рамой. Подошла к нему и замерла, увидев ее.

Свое отражение.

Женщину лет тридцати. Бледную. С темными кругами под глазами. Рыжевато-русые волосы, синие глаза. Немного опухшее лицо. Слегка надменное выражение — или это просто отек?..

Я повела рукой, и отражение повторило движение. Увы, не голограмма.

На комоде заметила изящную фарфоровую шкатулку и сразу же потянулась ее открыть. Внутри нашла кольцо с темным камнем, три шпильки, обрывок письма и маленькую, потертую карточку. Фотографию сурового, усатого мужчины со взглядом человека, который вряд ли кого-то любил.

Наверное, тот самый покойный барин. Я вздохнула и почувствовала, что голова опять закружилась.

— Барыня, — взмолилась женщина. — Полицмейстер ждет

Надо бы узнать ее имя, — мелькнула на краю сознания мысль.

— И этот ваш карточку прислал, обещался быть к двум, — добавила она скрепя сердце.

— Этот? — равнодушным переспросила я.

То, что творилось, буквально выбивало почву из-под ног.

— Купец, который. Жених ваш.

Господи, лучше бы я вновь потеряла сознание. Но я уже поняла, что мне не очень везло этим утром. Сперва я проснулась черт-знает-где, потом обнаружила вместо своего лица и тела какую-то молодую, но заплывшую, рыхлую женщину с характерными отеками и следами злоупотребления... А ведь я бегала полумарафон и следила за питанием и фигурой, занималась растяжкой, ограничивала себя во многом!

Но ладно. Внешность — дело наживное. Всё можно исправить: труд, дисциплина, усилия. Было бы желание.

Только вот женщина в старомодном платье и переднике явно не из XXI века говорит, что меня дожидается представитель полиции, что я являюсь подозреваемой, а какой-то там барин умер, и она называет его моим мужем!

Ах, да.

И еще у этой молодой веселой вдовы под следствием есть женишок.

Если уж я каким-то невероятным образом все же оказалась не в дурдоме, а моя душа попала в тело несчастной женщины, то почему хотя бы не в невесту дракона? Принцессу сказочного королевства?

Почему мне доставалась она?!

— Барыня, — голос незнакомки выдернул меня в реальность. — Подать вам одеться?..

— Как тебя зовут?

— Вы что же, барыня, уже и старую Глашу свою позабыли? — глаза ее наполнились слезами. — Я ведь вас вынянчила... — и она, словно в доказательство, протянула мозолистые, привычные к труду ладони. — Никак белая горячка вас одолела?..

Лучше бы она, — подумала я, но сказала совсем другое.

— Голова болит очень... Глаша.

— Еще бы не болела, столько пить! — отбрила Глафира, хмыкнув. Слезы у нее как рукой смахнуло.

Пропустив едкую реплику мимо ушей, я велела.

— Подавай одеваться. Нехорошо заставлять полицмейстера ждать.

— И так уже второй час сидит, — с укором поддакнула Глафира.

Она явно обрадовалась, что барыня перестала нести околесицу и больше не задавала странных вопросов. Пока она суетилась вокруг, бегая от шкафа к гардеробу и обратно, я энергично растирала лицо и виски. Этому отекшему телу срочно требовался лимфодренажный массаж!

— Барыня, вы чего удумали? — Глаша замерла посреди комнаты с некрасиво приоткрытым ртом. — Красноту нагоняете, Его благородие подумают, что вы пьяная!

— Ты помолчи и делай, что велено.

Ух! Навыки главного редактора пригодились мне и сейчас. Глафира сперва моргнула, потом заулыбалась и послушно закивала.

Ясно. Кажется, у ее хозяйки характер был скверный, на служанку она кричала постоянно, раз та обрадовалась, услышав знакомые интонации. Что же. Придется со всем разбираться, но постепенно. Сперва — полицмейстер. Потом — жених?..

Но для начала мне бы пройти с десяток шагов и не упасть, уже засчитаю как достижение. Одежда, конечно, была настолько неудобной, насколько возможно. Панталоны и нижнюю юбку я еще как-то пережила, но когда Глафира подступилась ко мне с корсетом, к горлу вновь прилила тошнота, и я отмахнулась от нее.

— Есть что-нибудь другое? — с надеждой спросила я.

Понятия не имела, какой на дворе год, да и что за город за окном, но едва дремучее средневековье, когда пыточное орудие — он же корсет — был единственным возможным вариантом.

— Ой, снова вы о своих басурманских одеждах вспомнили... — Глафира недовольно скривилась, но перечить не посмела и молча принесла какое-то подобие лифа! Внизу был корсаж, а наверху — кружевные, весьма красивые чашечки.

Мне вдруг стало до безумия жаль распустёху, в чьем теле я очнулась. Ведь любила наряжаться, любила красивые, изящные вещицы. Не от хорошей жизни начала прикладываться к стакану, как говорила Глаша.

Вместо с жалостью пришли злость и решимость, и желание во всем разобраться. Почему эта Вера Дмитриевна себя так запустила? Откуда у вдовы взялся жених? Вряд ли по любви все так быстро случилось! Почему ее вообще в чем-то обвиняют? И это вместо помощи!

Все это я успела передумать, пока Глафира помогла облачиться в платье, которое она назвала домашним. Я же, далекая от подобных вещей, посчитала его роскошным. Мягкое, из очень приятной ткани, с кружевом по воротничку и атласными вставками, и нежно-розовыми лентами, оно смотрелось чуждым и на женщине, что отражалась в зеркале, и в этой комнате со следами запустенья.

Это я тоже исправлю. Главное — начать.

Полная решимости, я отворила дверь и ступила в коридор, чтобы встретиться с полицмейстером и пролить свет на ореол тайны, что окружал Веру.

Ну что, мои дорогие, посмотрим на Веру Дмитриевну?

Или кого увидела в зеркале наша попаданка.

***

***

А вот какой красавицей была героиня, пока на нее не свалились все горести.

Будем стремиться к этому!

Сердечно благодарю всех за поддержку!

Полицмейстера я представляла иначе. В моих мыслях он был статным мужчиной, с военной выправкой и в ладно скроенном мундире. На деле же мне навстречу, недовольно кряхтя, с низкой софы с трудом поднялся грузный, обрюзгший мужчина лет сорока. Он носил усы, а на голове у него блестела лысина, обрамлённая жидкими, прилизанными волосами.

— Вы заставили себя ждать, Вера Дмитриевна, — попенял он мне. — Слишком бурно провели вчерашний вечер? — хмыкнул полицмейстер, выразительно на меня поглядывая.

В ответ я лишь дернула плечом. Если он надеялся смутить меня, то напрасно. Попросту не мог соперничать с сегодняшним пробуждением в этом теле и в этом мире.

— Вам следовало предупредить о своем визите, — я решила, что лучшая защита — это нападение. — Тогда бы я не припозднилась.

Полицмейстер опешил.

— Я присылал вам записку! — крякнув от негодования, выпалил он.

— Стало быть, она затерялась, — отрезала я строго, мысленно досадуя на себя, что не догадалась узнать у Глафиры его имя.

Вероятно, полицмейстер и Вера были знакомы, и являлся он к ней далеко не в первый раз.

Сощурив узко посаженные глаза, мужчина полез в потрепанный портфель и выучил из него лист. Протянув мне, сухо велел.

— Вот. Прочтите.

— Что это? — спросила я настороженно. 

— Постановление, — как-то злорадно ответил он.

И ничего больше не добавил, так что пришлось вчитываться. Удивительно, но я прекрасно понимала напечатанный текст, путь он выглядел неряшливо, буквы были смазаны, а некоторые из них отсутствовали в привычном мне алфавите.

— ... подозреваемый... лавку купца третьей гильдии Щербакова Игната Сергеевича держать закрытой до дальнейших распоряжений... отчуждение запретить... вдове купца третьей гильдии Щербакова Игната Сергеевича выдать предписание… — чтобы лучше уловить смысл, я принялась негромко проговаривать вслух, что читала.

Боковым зрением замечала, что полицмейстер недовольно кривился и вздыхал, но молчал.

Дочитав до конца, я вернулась к самому началу и пробежалась взглядом по строчкам еще раз. Подумала, может, что-то неверно поняла, может, ошиблась.

Но нет.

Второе прочтение оставило меня в таком же шоке.

Получалось, Вера была замужем за купцом третьей гильдии Игнатом Щербаковым, и вместе они держали парфюмерную лавку, где торговали мылом, отдушками, сушеными цветами, ароматными маслами и так далее. В постановлении, которое протянул мне полицмейстер, приводился длинный список изъятого товара.

И четыре месяца назад умерла при странных обстоятельствах одна из покупательниц, а за день до этого она приобрела в лавке Щербаковых мыло. Так купец с женой стали главными подозреваемыми по делу об убийстве. Торговать им, естественно, запретили, имущество арестовали, забрать товар не позволили.

Игнат Щербаков не выдержал позора. Сорок пять дней назад он совершил постыдный поступок, оставив жену в одиночку со всем разбираться.

Я поежилась и невольно растерла ладонью горло. За такую трусость захотелось воскресить недотепу-муженька и придушить голыми руками! Неудивительно, что Вера начала прикладываться к бутылке...

— Так что ваше прошение отклонено, — заметив, что я закончила читать, сказал полицмейстер. — Придется с кредиторами рассчитываться как-то иначе, лавку продать вы не сможете.

Еще и долги.

— И вы лично решили мне об этом сообщить? — сладко улыбнулась я. — Как благородно.

Лицо мужчины пошло бурыми, некрасивыми пятнами. Он явно не ожидал от меня ни сарказма, ни прямоты.

— Обязан был, — буркнул, раздраженно застегивая портфель. — По долгу службы. И чем зубоскалить, вы бы лучше о своем незавидном положении подумали. Торговать вам запрещено. Лавку продать — тоже. Долги, стало быть, взыскивать будут. Кто — через суд, кто иначе… — проговорил полицмейстер с сардоническим удовольствием.

— Не тревожьтесь, как-нибудь расплачусь.

Он многозначительно на меня покосился.

— Ну, да. Женщина вы молодая, резвая... как-нибудь уж устроитесь. Жаль, пьющая.

От негодования свело даже скулы, и губы словно окаменели.

— Подите прочь, сударь! — воскликнула я, выпрямившись.

Меня тут же повело в сторону, и головная боль напомнила о себе. Все же следовало быть осторожнее, тело бедной Веры страдала нынче похмельем.

— Да и еще и гордячка, — хмыкнул мужчина. — Да-а. С таким норовом угодите прямиком в долговую яму. Напрасно вы так, я ж к вам по-хорошему тогда после отпевания подошел...

Ясно! Этот хам, позорящий честь мундира, подбивал к Вере клинья прямо на похоронах мужа. Уму непостижимо!

— Всего доброго, — процедила я сквозь зубы и отвернулась, показав, что разговор окончен.

Да и смотреть на полицмейстера после всего услышанного было противно.

— И вам не хворать. Еще пожалеете, что прогнали Ивана Ефимыча.

Хоть одна польза от разговора нашлась. Я узнала его имя.

Когда за полицмейстером закрылась дверь, я впервые смогла повнимательнее рассмотреть комнату, ведь во время разговора все внимание было направлено на мужчину. А еще я постоянно одергивала себя, чтобы не использовать привычные слова, которые здесь будут чужды уху. Как я понимала, у Веры Щербаковой уже были большие проблемы с местной властью. Не стоило усугублять.

Хотя все оговорки и нелепицы можно будет свалить на ее алкоголизм. Как удобно!

Гостиная представляла собой печальное зрелище. Остатки былой роскоши, — так бы я ее окрестила. С первого взгляда становилось ясно, что здесь живут люди, у которых когда-то были деньги, и они пытались обставить комнату с претензией.

Но те времена давно прошли, и теперь на меня смотрели выгоревшие портьеры, некогда бордовые, выцветшие обои, местами отошедшие от стен, с проступившими в уголках желтыми пятнами сырости. Узор на ковре давно стерся, на нем даже виднелась протоптанная до низкой софы дорожка. На диване лежали продавленные подушки с блеклой бахромой, подлокотники были затерты до дыр и сальных пятен.

Подходить к ним не хотелось.

Боже, здесь ведь могут водиться клопы! Блохи, муравьи, тараканы, да кто угодно... Возникло острое желание залить все помещение дезинфицирующим раствором.

Подумав об этом, я хихикнула. С какой-то точки зрения именно этим и занималась Вера.

Дезинфицировалась.

Жаль, внутри, а не снаружи.

Прекратив нервно смеяться, я продолжила оглядываться. Рядом с софой стоял круглый столик, шатающийся, с поцарапанной поверхностью, покрытой вышитой салфеткой. Старый буфет, запертый на ключ, казался самым ухоженным предметом — возможно, потому, что внутри еще хранились чайный сервиз и позолоченные бокалы. Наверное, приданое бедняжки. Удивительно, что от них еще не успели избавиться.  

Не желая никуда садиться и ничего касаться, я подошла к окну и прислонилась лбом к прохладному стеклу, едва не застонав от облегчения. Голова продолжала нестерпимо болеть. Снаружи под низкими облаками серел город. Узнать бы, какой. Я не видела ничего, что дало бы мне подсказку.

Какой город и какой год. Да. Можно начать с этого.

— Барыня? — толкнув дверь плечом, в гостиную вошла Глафира. — Ушел полицмейстер-то? — спросила она так, словно не слышала, с каким грохотом тот закрыл дверь.

Странно, что потолок не отвалился. Судя по состоянию гостиной, все здесь дышало на ладан.

— Ушел.

— Чего хотел-то?

Я неопределенно пожала плечами. Мне своих мыслей пока достаточно, не хочу вновь слушать ее причитания.

— Скажи не лучше, Глаша, газету уже приносили?

— Какую газету? — она захлопала глазами. — Мы ж давно не выписываем ничего. Еще барин-покойничек полгода назад запретил, — и она благочестиво перекрестилась. — Али забыли? Ох, барыня…

— Цыц, — прервала я ее, пока Глафира не затянула причитания, уже набившие мне оскомину.

Она обиженно насупилась и буркнула.

— Завтрак накрыла я. Идите, что ли.

Даже газеты перестали выписывать. Дела, наверное, совсем скверно шли у Щербаковых. Черт, и как мне узнать, какой сейчас год? Как мне вообще что-то выяснить?..

— Не хочу есть, — прервав невесёлые размышления, сказала я Глафире, которая выжидательно на меня смотрела.

— Не дело так, барыня. Откуда ж силы вам брать? Да и сготовила я уже, что добру пропадать?..

Определенный смысл в ее словах был. Ладно, попробую съесть пару ложек каши, например, или кусок черного хлеба. И посмотрю, не вернется ли тошнота.

По уже знакомому коридору мы прошли в соседнюю комнату, которая носила гордое название столовой, но из мебели там был, собственно, только огромный обеденный стол да два стула. И больше ничего.

В нос ударил запах чего-то жирного, жареного. На столе меня уже ждали плавающие в жире блины, миска гречневой каши с золотистой поджаркой, румяные котлеты, сало, пузатая маслёнка и белый мягкий хлеб. В довесок к этому шел заварочный чайник, окруженный кусковым сахаром, розетками с вареньем и медом.

Ну и ну.

На миг уже в который раз я лишилась дара речи. Так Вера еще не такая пухлая, как могла быть, когда такие разносолы на завтрак подаются! И как-то это пищевое разнообразие не вязалось с бедственным положением семьи. Лучше бы на хлебе экономили, чем на газетах.

Глафира мой ступор истолковала по-своему.

— Простите, барыня, Сонька-дура не поспела пирожки сготовить.

Ну, да. Их-то не хватало.

— Так, — произнесла я и замолчала, не зная, с чего начать. — С завтрашнего дня я буду завтракать овсяной кашей. Черным хлебом и сыром.

Странно, что мой жесткий голос вызвал лишь тишину. С нехорошим предчувствием я повернулась к Глафире: у той в глазах от ужаса стояли слезы, и она явно набирала в грудь побольше воздуха, чтобы начать возражать.

— Молчи, — сказала я строго. — Не желаю ничего слушать. Лучше ступай да раздобудь мне газету. Больше никаких разносолов, будем питаться скромно. Это какие деньжищи! — воскликнула я не сдержавшись.

— Так какие деньжищи, барыня? — отмерла Глафира. — Это благодетель ваш все привозит, мы ни рублика за них не уплотили. Да и Сонька сготовила сразу, чтобы Степана Михалыча попотчевать, когда к обеду явится.

Ага. Значит, жениха Веры зовут Степан Михайлович. И он с барского плеча подкармливает молодую вдову. Еще и водкой поит, по всей видимости.

Все лучше и лучше.

Прищурившись, я посмотрела на Глафиру. Даже мысли о еде отступили на второй план.

— Глаша, подскажи-ка, как бы мне нашему стряпчему записку передать?

— Вы чего удумали, барыня? — женщина растерянно захлопала глазами.

Можно было прикрикнуть на нее, чтобы не лезла не в свое дело, но я прикусила язычок. Глафира пока являлась единственным источником информации, не стоит ее обижать. Да и к Вере она, кажется, хорошо относилась, душа за непутевую хозяйку у нее болела.

— Ничего, — пожала я легкомысленно плечами. — Хочу, чтобы он мне растолковал, что полицмейстеру от меня нужно, — соврала, не моргнув глазом.

— Что нужно, что нужно, — заворчала Глафира. — Известно, что такому-то кобелю нужно! Честную барыню опорочить да в койку затащить! Прохвост, все штаны протер, вас дожидаясь. Немудрено, что босяки вольготно по улицам средь бела дня расхаживают, при таком-то градоначальнике!

Высказавшись, Глафира в сердцах хлестнула по воздуху полотенцем, которое держала в руке. Затем посмотрела на меня.

— Простите, барыня, дуру. Распустила язык... а господину Мейеру можно было бы Ванятку с писулькой от вас отправить, только нам и заплатить сорванцу нечем.

— Как нечем? — удивилась я и кивнула на стол. — Хлеба ему дай, масло пусть берет.

— Да вы что, барыня, — снова принялась возражать Глаша. — Какому-то мальчишке господские харчи?

— Глафира! — строго прикрикнула я. — Делай, как велено. Ступай пока, договорись с ним, а я за записку сяду.

Честно говоря, я не хотела, чтобы женщина стояла над душой. Прочитать печатный текст я смогла, но не знала, получится ли с первого раза худо-бедно что-то написать.

Но только выпроводив Глафиру, я поняла свою оплошность. Я ведь понятия не имела, где хранилась бумага, чернила и перьевые ручки. Сперва я вернулась в гостиную, где принимала полицмейстера, но там ничего не нашла. Затем прошла в спальню Веры, которая выглядела как после слабого погрома. Здесь, как и в жизни женщины, нужно навести порядок. Наугад я выдвигала ящики и открывала створки, но ничего, похожего на искомое, не увидела.

Выйдя в коридор, я огляделась. Оставались еще три двери, и я начала с той, что лежала по левую руку, в самом конце, и попала в кабинет покойного Игната Щербакова. Слой пыли на столе говорил, что сюда давно никто не заходил. Чихнув несколько раз подряд, я подошла к окну и распахнула обвисшие гардины.

Слава богу, из них на меня не свалилась куча муравьев или летучих мышей, а вот дышать в комнате сразу стало легче. В верхнем ящике стола нашлась не очень презентабельная, но какая-никакая бумага. А вот дальше меня вновь ждало разочарование: чернила засохли, и я понятия не имела, что с ними делать. Пришлось обыскать остальные ящики на предмет пишущих принадлежностей. Нижний не открылся, и я увидела замок и мысленно сделала пометку разобраться с ним позже, а вот в среднем, к счастью, обнаружились незаточенные карандаши.

Ох! Кто бы мог подумать, что несколько простых строчек окажутся для меня такой непосильной задачей! Я даже вспотела, пока накарябала хоть что-то мало-мальски приличное и понятное. Истратила полтора листа бумаги, а ведь она не могла быть дешевой.

Придется тренировать чистописание, а фактически учиться заново. Может, раздобыть прописи для детей? Буду обводить буковки...

Застав меня в кабинете, вернувшаяся Глафира приросла к порогу и всплеснула руками.

— Мать честная! Барыня, миленькая, ни разочка с похорон сюда вы ведь не заходили...

Господи, ну Вера и дуреха!

Но я тут же себя одернула. Не суди человека, пока не походишь день в его обуви.

Так что слабо улыбнулась Глафире и пожала плечами.

— Все, Глаша. Пора мне просыпаться, жить дальше.

Женщина, кажется, была уже в предобморочном состоянии. Выглядела она так, словно вот-вот упадет на колени, так что пришлось мне спешно подняться и увести ее из кабинета.

Значит, Вера ни разу сюда не заходила, и все должно быть так, как в день смерти ее мужа. Очень, очень полезно. Обязательно вернусь и устрою хороший обыск!

— Вот, Глаша, передай мальчику записку, скажи, чтобы дождался ответа. Я все внутри подробно изложила для господина Мейера.

— Непременно-непременно, барыня, — закивала она.

Наверное, действительно очень обрадовалась, когда я сказала, что пора просыпаться и жить дальше. Даже воображать не хочу, что здесь было при Вере...

Стоило подумать об этом, как в голове что-то щелкнуло, словно переключатель, и я застыла посреди коридора с растерянным, изумленным лицом.

Если... если предположить, что я оказалась здесь, когда умерла в своем мире, то...

То выходило, что Вера умерла в этом?..

Сама?.. Или кто-то помог.

Внезапно впервые за все утро мне стало не просто страшно, а по-настоящему жутко. Показалось, что я не могу дышать, и потому я поднесла ладонь к горлу, потянула воротник платья, принялась растирать шею. Чтобы сохранить равновесие, оперлась рукой на стену и привалилась к ней плечом, потому что ноги не держали.

И как раз в тот самый момент радостная Глафира прокричала откуда-то из глубины коридора.

— Верочка Дмитриевна! Степан Михайлович приехали-с!

Вот и женишок. Легок на помине.  

Я ожидала увидеть кого-то вроде полицмейстера. Человека за сорок, лысеющего, с брюшком, с каким-нибудь изъяном. И как же сильно я удивилась, выйдя в коридор и встретившись взглядами с высоким, плотно сбитым мужчиной лет тридцати, безукоризненно выбритым, со светлыми напомаженными волосами, уложенными в элегантную прическу.

— Веруша, — улыбнулся он, и мне показалось, посреди глубокого океана я заглянула в пасть акуле. — Не смог сдержаться, прибыл пораньше. Вы же простите меня?

И снова улыбнулся. А меня словно ледяной водой из проруби окатило.

— К-конечно, — совсем непритворно заикнулась, мучительно раздумывая, как мне к нему обращаться. — Проходите, Степан Михайлович, я вам всегда рада. Вы же знаете.

Он едва заметно дернул губами

Вот, значит, как. Он невесту называет Верушей, а она его по имени-отчеству. Судя по отсутствию возражений с его стороны.

Глафира засуетилась, обхаживая гостя, а я мысленно сделала очередную пометку: выяснить, кто еще из прислуги живет в квартире. Соня, которую костерила Глаша за отсутствие пирожков, была, вероятно, кухаркой. Есть ли кроме нее? И какие еще родственники остались у Веры. Да и у муженька.

Направляясь в сопровождении жениха в гостиную, я все пыталась понять, мог ли этот Степан иметь к смерти Веры какое-либо отношение? Казалось бы, глупо убивать невесту. Но я же не знала, что произошло накануне. Может, они поссорились? Вера взбрыкнула, наговорила гадостей, отказалась замуж выходить? Но в таком случае, зачем бы он явился нынче? Да еще и делал вид, словно ничего не случилось?..

Я уже не знала, болела ли голова от вопросов или от похмелья.

Но это хороший вопрос, зачем Степан Михайлович пришел. Квартира Веры мало подходила для нежных свиданий, на меня царившие вокруг упадок и уныние действовали удручающе.

Едва мы вошли в гостиную, властным жестом мужчина велел Глафире уйти. Я даже не успела ее окликнуть, я-то хотела ее оставить, чтобы не находиться с женихом наедине. Дверь еще не закрылась за Глашей, а Степан повернулся ко мне и вытащил из внутреннего кармана сюртука сложенный лист.

— Вот, Вера, прошение мое удовлетворили.

Я не спешила протягивать руку, задержалась взглядом на его одежде. Глафира сказала, что он был купцом, но выглядел как заправский денди и носил добротный, элегантный костюм: сюртук, жилет, белоснежную рубашку и шейный платок. Степан прибыл в перчатках, и только трости не хватало для завершения образа.

— Ну? — поторопил он меня, и в голосе прорезались недовольные, грубые нотки.

Я забрала лист у него из рук и принялась читать.

— Ты не рада? — еще более недовольно спросил Степан, и мне захотелось на него шикнуть, чтобы не мешал читать.

Я скользила взглядом по мудреным, запутанным строчкам. Прошение, о котором говорил жених, являлось прошением о браке с Верой Дмитриевной Щербаковой. И именно оно и было удовлетворено.

— Мы можем пожениться уже завтра, — сказал Степан.

Он упрекал Веру, но и сам не звучал одуревшим от счастья женихом.

— Так скоро?.. — тихо выдохнула я.

— Что значит «так скоро»?

Мужчина стремительно переместился ближе ко мне на несколько шагов. У него была такая неприятная, давящая аура, что захотелось попятиться и втянуть голову в плечи. Лишь огромным усилием воли я заставила себя остаться на месте.

— Сорок положенных дней траура истекли, к чему еще тянуть? Теперь даже духовники ни в чем нас не упрекнут, — голос Степана прозвучал прямо над моей головой.

Я вскинула взгляд: он смотрел, прищурившись, как на букашку. Снисходительно — ласково, но так, словно без раздумий прихлопнул бы тапкой надоевшее насекомое.

Наверное, молчание ему не понравилось, потому как лицо мужчины потемнело, и сильными пальцами он до боли сжал мой локоть, дернув на себя — так, что я едва не упала ему на грудь.

— Или ты забыла наши договоренности, дорогая? Решила покрутить хвостом? И не надейся, что получится! Выйдешь за меня как миленькая, и точка.

Он склонился, приблизил свое лицо к моему. Его глаза пылали каким-то дикой, безудержной злобой.

— Отпустите меня. Останутся синяки, — потребовала я, едва разжимая губы, чтобы он не услышал, как мои зубы стучали от страха.

— Какая разница? — хмыкнул он. — Твои руки буду видеть лишь я. А синяки послужат напоминанием. Чтобы знала свое место.

Много всего крутилось на языке. Пришлось прикусить его и повернуть лицо в сторону, чтобы не смотреть на Степана.

— Вот и славно, — сказал мужчина спустя несколько минут, все это время продолжая сжимать мой локоть словно в тисках. — Завтра венчаться мы, конечно, не станем. Но не потому, что ты себе что-то надумала. Я буду занят, должен ненадолго уехать из города. Вернусь в воскресенье, а в понедельник пойдешь под венец как миленькая. Все ясно?

— Ясно, — коротко выдохнула я, когда он усилил хватку.

— Вот и молодец, Веруша. Ну, не скучай. Скоро свидимся.

Жених склонился, поцеловал меня в лоб и, насвистывая веселый мотивчик, шагнул к двери. Я молча проводила его взглядом и хрустнула пальцами. Нужно придумать, как от него избавиться к понедельнику.

 — Барыня! На вас лица нет! — всплеснула руками Глафира, когда, проводив мерзавца Степана, вошла в гостиную.

С трудом отлепив себя от стены, я посмотрела на нее.

— Побледнели так, словно призрака увидали!

— Ты записку стряпчему передала? — спросила я, проигнорировал ее возгласы.

— Нет...

— Так чего же ждешь? Ступай скорее! Прихвати хлеба и еще чего-нибудь, чтобы отплатить, — строго напомнила я.

Глафира как-то странно на меня глянула, щелкнула языком, но молча вышла в коридор. Я шагнула следом и свернула в кабинет покойного Игната Щербакова. Все другие дела, которые я считала срочными, померкли по сравнению с необходимостью избавиться от жениха Веры.

Больше всего меня беспокоила телесная реакция. При малейшем намеке на стресс или грубость Вера впадала в ступор. Воля в ней жила теперь моя, но память тела осталась от прежней хозяйки. Горло сжимали тиски, я не могла ни слова вымолвить, пока Степан нависал надо мной и шипел угрозы вперемежку с оскорблениями. Язык прилип к небу, ноги приросли к полу, у меня даже рукой не получалось шевельнуть!

С этим решительно нужно было что-то делать. Ненормально, когда не можешь дать отпор обидчику.

В кабинете Игната Щербакова я остановилась по центру и огляделась. Комната многое могла рассказать о своем хозяине, так случилось и на сей раз. Покойный муж Веры был человеком небрежным и рассеянным. Не содержал документы в порядке, не утруждал себя сортировкой, по палочкам ничего не раскладывал.

Я недовольно сморщила нос. Сама не отличалась особой педантичностью, но в XXI веке у меня был компьютер, смартфон и секретарь. А чтобы вести дела без техники, необходим строгий учет. Как мне разобраться в финансах семьи, в покупателях, в самой лавке, в конце концов?..

Зато изучение писем помогло определить год и город. Я оказалась в Москве. Шел сентябрь 1891.

Разместившись за массивным рабочим столом, я начала сортировать разбросанные по всей поверхности бумажки, записки и прочие документы. Пока руки проделывали механическую работу, я размышляла.

Значит, четыре месяца назад — примерно в мае — умерла клиентка, купившая накануне в лавке мыло, и в этом почему-то обвинили Щербаковых. Почему?.. Все же 1891 год, а не современность, экспертизы и исследования еще не придумали, доказать, что, например, в мыло что-то подмешали, изучив состав того самого мыла, было невозможно.

Как вообще мыло привело к смерти? Не могла же бедная женщина его съесть!

И откуда оно взялось? Щербаковы его сами производили или где-то закупали? Почему тогда обвинения предъявлены им, а не изготовителю?..

Сдвинув на край стола документы, я взяла карандаш и принялась неумело записывать все вопросы, на которые не находилось объяснение. Забавно. Совсем отвыкла писать от руки, почерк был недостаточно хорош. Того и гляди придется заниматься чистописанием подобно детям.

Зачем жениху Вера? Почему он так торопится со свадьбой? Словно я рыба, которая заглотила наживку, но может в любой момент сорваться с крючка. В чем его интерес? Деньги? Но откуда? Игнат Щербаков ушел из жизни банкротом... Лавка закрыта и опечатана, товар наверняка испортился, прошло четыре месяца, а химия еще не была развита на должном уровне, чтобы обеспечивать длинные сроки годности.

Да еще и Щербаковы по-прежнему под следствием. Потенциально Степану в жены может достаться будущая каторжанка...

Довольно интересный момент.

Может, он и не против совсем?..

Из прихожей донесся шум: вернулась Глафира.

— Барыня, все исполнила, велела Ваньке без ответа не возвращаться! — сообщила она, остановившись в дверях кабинета. Поглядывала она на меня с опаской и подозрением. —  Чего это вы здесь?

— Решила дела Игната в порядок привести. Сорок дней уже прошло.

Я ждала очередных ахов-вздохов, что негоже женщине подобным заниматься, но Глафира меня удивила. Она одобрительно кивнула.

— И правильно, барыня, и правильно. А то слетятся скоро стервятники, обдерут вас как липку.

— Какие стервятники?

— Так кредиторы ж! Траур-то прошел, — Глаша скривилась и непременно сплюнула бы, находись ни в господских комнатах. Потому ограничилась лишь презрительной гримасой.

Кредиторы.

Множественное число. Весьма и весьма удручающе.

— Только вот, Глаша, список тех самых кредиторов я пока не отыскала. Не видела, может, куда Игнат Сергеевич его убирал?

— Как не видала, барыня? Знамо дело, видала, папка особая у барина была. Али забыли? — она пытливо прищурилась, а я же поспешила сказать, предвосхищая ее дальнейшие намеки на злоупотребление алкоголем.

— Помню, конечно. Ты что! Говорю же, найти ее не могу. Может, ты куда дела, когда убиралась? — я придала голосу строгости и даже слегка хлопнула ладонью по столу.

Глафира подпрыгнула, затряслась и мелко-мелко принялась креститься.

— Барыня, да вы что, да я бы никогда... да никто и не убирался в кабинетах барина, не положено до сорока дней, да и вы запретили... — у нее даже губы задрожали.

Она точно думала, что хозяйка тронулась умом и начала забывать вещи, которые сама говорила.

— Чудно, — я продолжила на нее давить.

Как ни жалко было попусту запугивать женщину, а открыть правду я ей не могла.

— Чудно, — повторила. — Говоришь, никто не убирался, не заходил, а папка пропала. Может, мне еще чего поискать, мало ли что пропало... — с нажимом и намеком произнесла я.

— Барыня! — Глафира кинулась на колени. — Вот вам крест, папку не трогали! Ну, два пятака себе взяли, так бес душу попутал, барыня! Да и как это никто не заходил? Заходили! Полицмейстер, стряпчий... все заходили! Обыск был...

Я еще раз окинула взглядом кабинет. Возможно, беспорядок, который я приписала неаккуратности Игната, стал следствием того, что посторонние люди хорошенько порылись в шкафах и полках.

Что же. Лист кредиторов — важная вещь. Непременно спрошу у стряпчего, не прихватил ли он случайно папку, о которой рассказала Глафира. Надеюсь, что прихватил, потому что ехать к полицмейстеру на поклон мне совершенно не хотелось.

Глаша же продолжала завывать и каяться в воровстве. Вот так. Верность барыне — верностью, а десять рублей стащила. А может, и больше, просто пока не призналась.

— Глафира! — строго окликнула я и постучала пальцами по столешнице. — Уймись! Скажи-ка мне лучше, поздно я накануне домой вернулась? Не помню ничего.

Я ткнула пальцем в небо, но попала в точку.

Икнув, Глаша размазала по щекам несуществующие слезы и грубовато хмыкнула.

— Немудрено, что не помните, вас же приволокли.

— Немудрено, что не помните, вас же приволокли.

А быстро Глафира от ужаса оправилась, уже снова дерзить начала.

— Твоя правда, — скрепя сердце согласилась я. — Выпила я много... Все как в тумане.

— Оно и видно. Ещё и запах стоял, барыня...

— Какой запах? — я резко вскинула голову.

— Да резкий такой, будто орешки перетёртые. Горечь такая в нос ударяла... я сперва решила, духи у вас новые, модные. Вас всю ночь тошнило, и прямо миндалем пахло... Я подумала, неужто вы водку сластями закусывали?

Глаша хохотнула, а я застыла на месте. Мне стало нехорошо уже не от похмелья, а от догадки.

Миндаль. Горький миндаль. Характерный запах для отравления цианидами. Спасибо различным криминальным программам и шоу, о ядах я знала многое.

Значит, кто-то хотел убить Веру.

— Глаша, а кто меня приволок?

Спрашивать о таком не были ни стыдно, ни неловко, ведь теперь я точно знала, что Вера не напилась накануне. Возможно, немного пригубила, но плохо ей было потому, что ее отравили цианидом. А то мутное состояние, когда кружилась голова, и не держали ноги, и глаза резало от яркого света, которое я приняла за похмелье, являлось, скорее всего, каким-то побочным эффектом от яда.

— Да Федька приволок. Швицар тутошний.

Да-а. Мужчину будет неловко расспрашивать, но что делать.

— Глаша, это очень важно. Подумай хорошенько. Ты знаешь, с кем я встречалась вчера вечером?

Женщина замотала головой и вновь мелко принялась креститься.

— Не знаю, барыня, вот вам крест!

— Не богохульствуй, — поморщилась я.

Нужно поискать дневник или записную книжку Веры. Она могла вести записи, отмечать встречи, места и людей... А еще поискать визитные карточки. В век без мобильных телефонов и интернета люди именно так давали о себе знать.

Пройдя мимо Глафиры, странно на меня посматривающей, я вышла в коридор и направилась к небольшому, совсем простому столику, который стоял в прихожей у двери. На нем лежало лишь три скромных прямоугольника, причем один от женишка Степана. А вот два других показались мне интересными.

Я повертела скромную карточку без каких-либо вензелей и украшений и с непонятной, а оттого любопытной надписью: «Жду встречи. Твой Б.»

Твой Б.

Что мне точно нужно сделать — составит алфавитный перечень всех вовлеченных лиц. С именами и фамилиями, чтобы не путаться и не забывать.

Но вовсе не обязательно, что «Б.» — это сокращение от имени. Прозвище? Аббревиатура, понятная лишь Вере?.. А еще на прямоугольнике не стояла дата, он мог не относиться к вчерашнему вечеру.

С неимоверным раздражением я шумно выдохнула через нос. Одни загадки! И их все больше с каждой минутой. Нужно быть крайне осторожной. А еще набраться терпения, я была уверена, что неудавшийся убийца проявит себя в ближайшее время. Вероятно, он еще не знает, что его замысел не удался... А ведь даже если увижу, я ни за что его не вспомню! И это существенно усложняло мою жизнь...

— Глашка! — звонкий мальчишеский голос донесся из-за двери, и в нее забарабанил крепкий кулачок. — Открывай давай!

Потеснив меня, Глафира распахнула дверь, за которой стоял щуплый подросток в кепке, жилете, что был велик ему на несколько размеров, и в цветастой рубахе.

— Давай хлеб и масло, отнес я записку! — важно вздернув нос, заявил он.

— Какая я тебе Глашка? — возмутилась женщина. — Глафира Никитишна я!

Кажется, нахаленок собирался огрызнуться, но осекся, заметив меня.

— Барыня, — крякнув, он приподнял примятую кепку. — Оправились, стало быть?

— Что велел передать господин Мейерс? — нетерпеливо спросила я.

— Что изволит-с вас намедни принять! — он явно подражал чьей-то речи, и смотрелось это комично.

— Прекрасно! Спасибо тебе.

— Спасибо на хлеб не намажешь, — сверкнув щербатой улыбкой, заявил мальчишка.

— Ах ты нахал! Как с барыней говоришь! — напустилась на него Глафира, которая уже успела сходить на кухню и вернуться со свертком. Сунув его в руки подростка, она замахала на него. — Все, ступай подобру-поздорову, бестолочь!

Даже если мальчишка и нагрубил — плевать. Новости он принес великолепные! Я не ожидала, что стряпчий примет меня сегодня, думала, возникнут проволочки, и придется ждать.

Пока Глафира закрывала за мальчишкой дверь, я вошла в спальню Веры. Здесь также следовало хорошенько осмотреться, но не сейчас. Займусь этим, как вернусь от стряпчего. Придется пережить еще один неловкий момент, чтобы выяснить у Глафиры адрес.

Подойдя к зеркалу, я критичным взглядом осмотрела домашнее платье. Вероятно, на людях в таком показываться неприлично, поэтому я распахнула створки высокого, в мой рост, гардероба, и тут же потонула в беспорядке. На меня вывалилась пара коробок, одна шляпка, какая-то длинная юбка, нательная рубаха и даже панталоны!

Пока я все подбирала и укладывала на кровать, в спальне, привлеченная шумом, появилась Глафира.

— Барыня, вы куда? — спросила подозрительно. — Еще ж накануне помирали.

— К господину Мейерсу. Дело не терпит отлагательств, — ответила я.

— Дак как же вы к нему попадете-то? Денег нету, экипаж-то не наймете.

— Значит, отправлюсь пешком! — решительно отрезала я. — Ноги пока на месте.

— Дак как же пешком, барыня? — ужаснулась Глафира. — Вы же не шалашовка какая, не баба крестьянская, чтобы по городу разгуливать...

— Знаешь, что? — я строго остановила поток завываний. — Пока меня не будет, ты отправишься по соседям. Продашь оставшийся хлеб, масло, мясо, кур... что там еще Степан Михайлович передал?

Глафира обомлела. Смотрела на меня и даже дар речи потеряла, только глазами хлопала. Не заикалась ни о позоре, ни о чем.

Вот и славно!

Но одержав одну маленькую победу, я все равно расстроенно вздохнула, осознав, что ни черта не смыслю в женском костюме.

Пришлось вновь обращаться к Глаше, которая пока от шока не оправилась.

— Какая там нынче погода? Вот, думаю, что надеть.

— Погода как погода. Осень, вестимо, — буркнула она через губу. — Да и вам куда наряжаться, траур ведь.

Точно!

О мертвом муже я как-то позабыла.

Что же. Зато это существенно упростило дело и сузило выбор. Мой взгляд упал на юбку и блузу в строгих, темно-фиолетовых цветах. В тон им на полу валялась и шляпка с черной вуалью.

— Помоги одеться, — вновь я обратилась к Глафире, понятия не имея, с какой стороны подступиться.

Выяснилось много интересного. Бедные женщины! Заканчивался девятнадцатый век, а их костюм по-прежнему состоял из огромного количества слоев. Сперва шли панталоны, поверх них рубашка длиной до колена, затем полуграция (короткий корсет, который облегал грудь и верхнюю часть туловища), кофточка на нее, чтобы защитить одежду от выпиравших косточек, нижняя юбка, валик, который придавал объем в области ягодиц, юбка на валик, еще одна кофта и лишь после шли юбка и верхняя блуза!

Я вспотела, пока одевалась, и это еще даже не вышла из дома!

Причитающая Глафира проводила меня в прихожую, подала зонтик, перчатки и крошечный ридикюль, в которой поместился бы разве что чехол от очков.

— Барыня, не ходите, позора не оберемся... — вздыхала она, а я отмахивалась.

Я была твердо намерена встретиться со стряпчим сегодня, сейчас же! И не собиралась позволить какой-то мелочи в виде пешей прогулки меня остановить. В конце концов, пора получить хоть какие-то ответы.

Глафира кое-как на пальцах объяснила мне, где находится контора Мейерса. Я запомнила название улицы и номер дома, решив, что буду действовать по обстоятельствам и спрошу о прохожих, если заблужусь.

С этими мыслями я покинула дом и впервые вышла на улицу.

На крыльце меня окатило волной самых разных ароматов.

Резкий запах угля и дыма, слабый аромат свежего хлеба, кисловатый дух конюшен и отходов жизнедеятельности. Над невысокими домами стелился сизый смог, и далеко в небе перекликались вороны. Дворники подметали улицу короткими мётлами, на углу стоял продавец калачей. 

Я застыла, не сразу сообразив, куда идти. Шляпка с вуалью, которую я нацепила, оказалась не слишком удобной: боковое зрение ограничено, а волосы всё время норовят выскользнуть из-под неё.

Но главное — всё было чужим. Город, улицы, звуки, люди. Я приросла ногами к крыльцу, не в силах ступить ни шага. Потребовалось несколько минут, чтобы дыхание пришло в норму, и сердце перестало так лихорадочно стучать.

Лишь после этого я осторожно спустилась на мостовую, уже чувствуя на лбу и висках неприятную испарину.

«С улицы Солянка, дом шестнадцать... направо... потом вниз к бульвару...» — механически повторила я про себя указания Глафиры и сделала ещё один шаг.

Я шла неспешно, стараясь не глядеть по сторонам, хотя на себе чувствовала взгляды. Несколько раз проходящие мимо мужчины поднимали брови, явно удивляясь. Что-то шепнули друг другу двое в серых сюртуках. Один даже присвистнул, но тут же натолкнулся взглядом на мою суровую мину и поспешил отвернуться.

Неспроста Глафира причитала. Приличные барышни одни на улицу не выходили. Гулять им тоже возбранялось. Конечно, моя одинокая фигура привлекала внимание, сейчас совершенно ненужное. Но денег нет, как и выбора, а к стряпчему я попасть хотела сильно. Но чужие, беззастенчивые взгляды, конечно, нервировали, заставляли потеть и покрываться румянцем щеки.

Ещё и Верочка к нагрузкам была непривычна. Я начала тяжело дышать спустя несколько минут, а через четверть часа ноги налились свинцом, каждый шаг давался с трудом, а ведь я и так передвигалась со скоростью беременной черепахи.

Я шла осторожно, стараясь не зацепиться каблуком за булыжник и не угодить в лужу у обочины. Тротуар был неровным, кое-где вовсе отсутствовал. Дворник, заметив мою нерешительную походку, проводил взглядом и громко хмыкнул.

Захотелось по-простецки показать ему средний палец, но, к сожалению, я была не в XXI веке.

В какой-то момент на моём пути закончились облупленные дома. Я явно вошла в более приличный район, но стала лишь сильнее выделяться на фоне местных барышень, которые не ступали от дверей в дома больше трёх шагов и сразу же ныряли в экипажи, пролётки, конки...

На этом контрасте я чувствовала себя ещё нелепее.

Вскоре я оказалась перед нужным зданием: дом с потемневшим фасадом, лепнина кое-где облупилась, но на двери висела аккуратная табличка.

«Контора стряпчего М. М. Мейерса».

Немного перевела дух, подправила шляпку и вуаль. Ладони слегка вспотели, пришлось снять перчатки и помахать руками в воздухе.

Соберись. Если уж ты оказалась в этом веке, то изволь вести себя, как будто знаешь, что делаешь.

Я подняла руку, постучала, и дверь нехотя приоткрылась.

Внутри пахло пылью, бумагой и старым деревом.

— Вам кого? — хрипловато спросил молодой человек в жилете, выглядывая из-за перегородки.

— Стряпчего Мейерса, — ответила я уверенно.

— По делу купца Щербакова?

Я едва заметно кивнула. Стряпчий меня явно ждал.

— Проходите, — юноша ткнул пальцем в сторону двери сбоку. — Там, в кабинете, господин Мейерс вас примет.

Я прошла мимо, стараясь не задевать полки, заставленные увесистыми томами. На двери висела табличка с выцветшими буквами. Я постучала — раз, два.

— Войдите.

Я оказалась в узком кабинете с массивным письменным столом, двумя креслами и видавшей виды этажеркой, уставленной папками. За столом сидел мужчина лет сорока пяти, в пенсне, с аккуратной бородкой и удивительно внимательным взглядом.

— Вера Дмитриевна, — произнёс он с лёгким поклоном, не вставая. — Садитесь. Я получил вашу записку. Признаться, был невероятно удивлён и заинтригован. Что привело вас ко мне?

— Благодарю вас, — сдержанно кивнула я, усаживаясь в скрипучее кресло.

Прищурившись, я наблюдала за его реакцией. Господин Мейерс смотрел на меня как на диковинку. И при этом в голосе его чувствовалось какое-то мерзкое снисхождение. Но он не выглядел как человек, которого моё появление удивило невероятно. Так что едва ли он стоял за убийством Веры.

— Нынче утром ко мне заходил полицмейстер. Передал вот это... — вытащив из ридикюля вчетверо сложенный листок, я протянула его стряпчему.

Тот взял и прошёлся беглым взглядом. Дочитав, хмыкнул и посмотрел на меня.

— Ничего удивительного, Вера Дмитриевна. Как я и говорил, ваше прошение будет отклонено. Только напрасно уплатили мне за его составление. А ведь я вас предупреждал... — растянув губы в улыбке, пожурил меня господин Мейерс.

Вот как.

Значит, это Вера настояла, чтобы было составлено и отправлено безнадёжное прошение. И даже заплатила, а ведь с финансами у неё всё обстояло печально.

Очень и очень любопытно.

— Вера Дмитриевна, — господин Мейерс вздохнул и поправил пенсне. — Позволите быть с вами откровенным? Я вам только добра желаю, как никак, ещё вашего батюшку покойного знал.

Механически кивнув, я сделала мысленно очередную зарубку. Отец мёртв.

— Предложение господина Аксакова — ваш единственный шанс не угодить в долговую яму. Степан Михайлович к вам со всей душой ведь.

Пришлось приложить усилие, чтобы брови не взлетели на лоб, а глаза не округлились. Как чудесно, что стряпчий сватает меня за жениха. Невольно я хрустнула суставами. Осуществить задуманное и не вызвать ни у кого подозрений стало теперь ещё сложнее.

— Конечно, господин Мейерс, — с самой любезной улыбкой согласилась я. — Степан Михайлович как раз заезжал утром, передал радостную весть, что прошение на заключение брака удовлетворили. Я как раз по этому поводу напросилась к вам.

— Вот как? — стряпчий, кажется, немного расслабился.

Откинулся на кресле и сложил ладони на животе, всем своим видом источая благополучие.

— Да-да, — закивала я, напялив улыбку блаженной идиотки. — Наводила порядок в кабинете бедняжки Игната, — поднесла ладонь в перчатки к лицу и смахнула невидимую слезинку, — чтобы хоть как-то упорядочить все дела для Степана Михайловича, и поняла, что нигде нет листа с кредиторами покойного мужа. Пропал, представляете? — притворно ужаснулась я.

— Вера Дмитриевна, голубушка, да что вы, запамятовали? Вы же его сами мне на хранение передали, сразу после похорон, — стряпчий всё также благодушно усмехнулся.

Идиотка...

— Да... запамятовала... — пробормотала я, лихорадочно размышляя, как мне свернуть с этой скользкой дорожки. — Не в себе была, вы же понимаете...

— Понимаю-понимаю, — покивал он, но смотрел странно.

Словно за его словами скрывалось нечто большее.

Улыбнувшись, я бросила на стряпчего выжидательный взгляд, но тот не двигался. Барабанил пальцами по животу и наблюдал за мной.

— Кхм, — откашлялась я. — Что же, господин Мейерс, я бы хотела забрать этот лист. Подобные бумаги лучше хранить дома, под рукой.

— Я могу передать его Степану Михайловичу. Ему же перенимать дела и с кредиторами разбираться.

Стряпчий не походил на глупого человека. Следовательно, действовал и говорил он сейчас с умыслом. И то, куда он клонил, мне сильно не нравилось.

— Так я же уже пришла, — захлопала я ресницами. — Такой путь проделала, знаете ли!

— Лучше передам Степану Михайловичу из рук в руки. Так мне будет спокойнее. Вдруг затеряется у вас, — ещё более благожелательно, чем прежде, улыбнулся господин Мейерс. — Не волнуйтесь, Вера Дмитриевна. Уж больно вы всполошились, даже щёки раскраснелись.

Проклятый лишний вес и отсутствие всякой физической подготовки у Веры!

Я закусила изнутри щеку, пытаясь взять себя в руки. Разговор не ладился совершенно. Стряпчий считал меня — то есть, Веру — за идиотку, которой нельзя было доверить важный документ. И постоянно упоминал имя жениха. Как чудесно они спелись за спиной весёлой вдовы...

Раздумывая, я притворилась, что разглядываю пейзаж на стене. Что делать? Настаивать на своём? Но за благожелательной улыбкой стряпчего притаился взгляд, острый как бритва. Он странно на меня смотрел, совсем иначе, чем когда я только вошла в кабинет. Если продолжу выпрашивать лист, он, может, и отдаст его, но обязательно нажалуется женишку...

Впрочем, нажалуется так или иначе, здесь я проиграла.

Как же не хочется ехать на поклон к полицмейстеру.

— Господин Мейерс, отдайте мне лист. Пусть он будет дома, мне так спокойнее. Прошу вас, — произнесла я строго и твёрдо.

С минуту он буравил меня взглядом, затем щёлкнул языком, поднялся и подошёл к сейфу, то и дело косясь через плечо.

Что же.

Объяснения с женишком не миновать в любом случае. Так меня по меньшей мере утешит список кредиторов.

Спустя четверть часа я покинула контору стряпчего, прижимая к груди вожделенные документы.

_________
Мои дорогие, если вам нравятся книги про сильных, умных и, главное, адекватных героев, приглашаю в свою новинку:

ТОЛЬКО ДЛЯ ЧИТАТЕЛЕЙ СТАРШЕ 18 ЛЕТ

Я — последняя княжна угасшего рода.

Мне дали второй шанс, чтобы изменить судьбу, спасти семью и Империю от гибели.

В прошлой жизни меня убил собственный муж.

Я уже видела конец этой истории. Теперь я перепишу её заново.

Но что, если предначертанное невозможно изменить?

PS не пугайтесь возрастного ценза, ничего неприличного не будет!

Наверное, за ночь моё сознание слегка прояснилось, потому что утром я поняла, что должна сделать в первую очередь, если хочу со всем разобраться.

Глафиру я нашла на кухне, в компании Сони, которая заправляла готовкой. Обе женщины недовольно бубнили — я слышала их голоса из коридора — а при моём появлении замолчали. Когда я вошла, они перебирали свёртки и коробки на длинном массивном столе.

— Степан Михалыч ничего не прислали-с, — сообщила Глафира, поджав губы. — А раньше каждый денёчек о нас, горемычных, справлялся.

— Очень хорошо, — отчеканила я, но затем вспомнила о своём плане и смягчила голос. — Глаша, помоги мне переодеться.

Если она удивилась просьбе, то никак не показала. С видом оскорблённой невинности прошла за мной в спальню. Там я крепко подпёрла дверь и повернулась к ней. Вздохнула, собираясь с силами, и произнесла.

— Глафира, я должна тебе кое в чём признаться.

Задохнувшись, она всплеснула руками и прижала к щекам ладони.

— Барыня, родненькая, помираете никак?

— Нет, что ты... — я даже не поморщилась, умудрившись привыкнуть к её завываниям за один день. — Дело в том, что я решила навсегда бросить пить...

— Счастье какое!

— ... потому что начала терять память, — договорила и посмотрела ей прямо в глаза.

Глафира, моргая, пялилась на меня в ответ.

— Как — терять память? — ошалело переспросила она. — Меня же вы помните?..

— А где могилки родителей — нет, — бросила я наугад.

— Ой, барыня, горе-то какое! — она начала раскачиваться, причитая.

Я стоически крепилась и пережидала, пока схлынет основной поток. Эта мысль пришла ко мне во сне, потому что проснулась я с чётким осознанием, что мне нужен человек, которому я могу задавать вопросы. Сама я не справлялась. Жить без памяти Веры — невыносимо. Ориентироваться в мире — невозможно. А мне ведь надо как-то избавиться от жениха, разобраться с обвинениями, придумать, как вообще дальше быть...

Вот и решила заполучить Глафиру в союзники. Правду я раскрыть не могла, а алкоголизм Веры пришёлся как нельзя кстати.

— Горемычная вы моя, барынька... — Глаша вздохнула. — И правда, ну её, горькую, эк вас крутило и давеча ночью, и нынче... Да и на лицо хуже стали, раньше-то какая красавица были, тоненькая как берёзка, кожа белая-белая, как снег... Мужики проклятые, все беды от них! — мрачно заключила она, потом забожилась, перекрестилась и посмотрела на меня. — Я вам помогу, барыня, всё-всё про вас знаю, вы спрашиваете, ежели чего!

Одержав крошечную победу, я подавила улыбку и вздохнула.

— Расскажи, где могилы родителей...

Выяснять семейный статус Веры мне представлялось делом первостепенной важности. Выяснилось, что она сирота. Отца лишилась давно, матери — три года назад. Подруги были, но куда-то потерялись, когда Игнат угодил в подозреваемые по делу об убийстве.

— Немудрено, что к бутылке стали прикладываться. О покойниках нельзя плохо, но муж ваш — сущее наказание. Промотал приданое подчистую, всё в авантюры эти влезал, икпирименты ставил...

— Эксперименты? — нахмурилась я. — Какие же?

— Да с мылом проклятущим! — в сердцах бросила Глафира. — Уж нашто оно ему сдалось! Того намешает, сего намешает, а на деле — болотная жижа. Неужто не помните? Уж как вы убивались, в ногах у него валялись, просили в долги не влезать, всем ведь должен был, всем!

— Помню, помню... — скорбно покивала я.

В какой-то момент, когда голова уже начала пухнуть от сведений, я остановила причитания Глафиры.

— Пора и впрямь умываться и собираться. Я нынче к графу Волынскому собираюсь.

— Ирод! — тут же вскинулась Глаша. — Ирод окаянный, проклятущий. Иуда! И карты его, и игрища такие — да будь они все прокляты! Бедный барин, слаб был человек...

Значит, Игнат, помимо всего прочего, ещё был заядлым игроком в карты.

Вот и прояснилось, что же могло связывать графа и купца, и как появился тот долг.

Карты.

Вздохнув, я поднялась с кровати и прошла в смежную комнатку. Водопровод в доходном доме отсутствовал несмотря на 1891 год, потому умываться и справлять остальные естественные потребности приходилось без него. 

Позавтракала я овсянкой на воде и куском чёрного хлеба с маслом. Глафира, явно обрадованная моим обещанием не притрагиваться к бутылке, даже не ворчала насчёт скудной трапезы.

Она же и подсказала мне адрес, по которому можно найти графа Волынского, и отдала деньги. Накануне она сбыла кому-то излишки продуктов, и сегодня я могла нанять извозчика. Я не стала спрашивать, сколько точно она продала и по какой цене. Приворовывает — и, пожалуйста. Её помощь была неоценима, пара копеек моему финансовому положению не навредят.

Волнуясь, я вновь вышла на улицу, выбрав ту же одежду, что и накануне. Как оказалось — и я даже не удивилась — это были едва ли не единственные приличные вещи, которые можно было надеть «в свет».

Извозчика удалось поймать со второй попытки, я даже поторговалась с «ванькой» на двуколке. Он заломил цену и упирался, что везти далеко, а я же как тигрица билась за каждую копейку.

Если женишок Степан решил в качестве наказания или предупреждения перекрыть поток продуктов, то вскоре я лишусь и этого слабого источника доходов. Не следовало сорить деньгами.

Наконец, мы сошлись, я забралась внутрь, и двуколка тронулась. Кататься по неровной мостовой — то ещё удовольствием. Мы подпрыгивали на каждом бугре, и я то и дело стучала зубами. Извозчик поглядывал на меня встревоженно.

— Да вы как в первый раз, барыня... — пробормотал он, устав от моих коротких вздохов.

На него бы посмотрела!

А ехать оказалось не так долго, как он меня убеждал, хотя каждая минута тянулась как вечность. Но, наконец, эта пытка закончилась, и мы приехали.

Дом, к которому я направлялась, не был дворцом, но и «просто особняком» язык не поворачивался назвать. В два этажа, с чёткой, строго симметричной архитектурой. Узкие высокие окна с изящными наличниками, парадное крыльцо, ухоженный палисадник и аккуратно утоптанная дорожка от кованых ворот до входа.

Я позвонила. Дверь открыл пожилой дворецкий, который смерил меня сухим взглядом.

— Вам кого? — спросил он бесцветным голосом.

— Графа Волынского. Вера Дмитриевна Щербакова, — ответила я твёрдо, как могла. — Вдова Игната Щербакова.

Дворецкий чуть качнул головой и молча отступил, позволяя мне войти. Я прошла в приёмную — холодную, обставленную в тёмных тонах. Меня усадили на узкий стул возле стены, и я провела там столько времени, что успела пересчитать все нитки на вышивке ковра.

Наконец, дворецкий вернулся.

— Его светлость вас не примет, — произнёс спокойно.

— Прошу прощения? — я моргнула.

— Его светлость. Вас. Не. Примет, — повторил он с подчёркнутой вежливостью. — Таково их распоряжение.

— Вы сказали ему, кто я? Вдова купца Игната Щербакова, который ему задолжал, — невольно я поднялась, чувствуя, как на щеках проступает румянец.

Ситуация казалась такой унизительной, что к горлу подкатывала дурнота.

— Сказал, разумеется, — холодно отозвался старик. — Его сиятельство занят. Ему не до вас. Оставьте карточку. А в следующий раз будьте столь любезны, не сваливаться господам как снег на голову. Приличные люди предупреждают о визитах, — через губу отчитал меня дворецкий.

Затем посторонился и указал на дверь. Чувствуя себя растерянной и обплёванной, я покорно прошла по коридору, не остановившись в дверях.

— Карточку, — едва ли не по слогам процедил дворецкий.

Конечно же, карточки я не взяла. Ещё бы помнить о них!

— В другой раз, — я постаралась сохранить остатки достоинства, но услышала за спиной тихое, презрительное фырканье.

— Доброго дня, мадам Щербакова, — попрощался дворецкий и захлопнул дверь, едва я ступила за порог.

На негнущихся ногах я прошла по дорожке до ворот, уже не любуясь ни особняком, ни палисадников. Щёки жёг стыд, в глазах скапливались глупые слёзы. Давно я не чувствовала себя такой униженной дурой!

Покинув территорию дома, я остановилась возле ворот и отдышалась, приложив к груди руку. Хотелось вернуться и высказать дворецкому в лицо всё, что я от растерянности забыла сказать в приёмной. Но я знала, что это будет выглядеть глупо и жалко.

Собравшись с силами, сцепила зубы и сделала шаг к мостовой.

Что же. Быть может, в доме еврейского ростовщика мне повезёт больше.

Вновь пришлось потратиться на пролётку. Пешком до Хитровки идти я была не готова ни морально, ни физически. Даже если бы и знала, в каком направлении двигаться. А уж оказаться в тех краях в одиночку, без свидетелей, — идея, мягко говоря, так себе.

Пролётка подпрыгивала на ухабах, везя меня всё дальше от более или менее респектабельных улиц. Чем ближе к Хитровке, тем гуще становились запахи и подозрительнее — взгляды прохожих.

Про Хитровку я, разумеется, читала. Ещё в той, другой жизни. Воровские притоны, подпольные конторы, менялы и ростовщики, промышлявшие в обход закона. Оставалось только гадать, что за человеком был Игнат Щербаков, покойный муж Веры, да как он дошёл до такой жизни.

Пролётка остановилась на углу, где-то посередине между относительно приличным местом и улицей, на которую не следовало соваться. Здесь же я увидела будку городового. Он окинул подозрительным взглядом экипаж, а когда показалась я, его брови взлетели на лоб.

— Убирайтесь отсюдова поскорее, барыня, — пожелал извозчик.

Я хмыкнула. Была бы моя воля — ноги бы моей здесь не было.

Ориентируясь по вывескам и номерам домов, я перешла на сторону, где стояла будка городового, который по-прежнему провожал меня удивлённо-подозрительным взглядом. За спиной начинался уже совсем другой мир: я слышала и детские крики, и отборную брань, и горячие споры.

Из узкого проулка неспешно вышли двое — настоящие щёголи. Один в узком алом фраке, отороченном атласом, с тростью, которую он эффектно крутил в пальцах, будто шпагу. Рожа у него была самая настоящая бандитская, рзбойничая. Второй, помоложе, носил узкие брюки с лампасами, короткий бархатный пиджак и пёструю косынку, небрежно повязанную на шею. Он щёлкал зубочисткой, изредка стреляя глазами по сторонам, как охотник в засаде. 

Они переглянулись, разглядывая меня с издёвкой и интересом. Один даже учтиво насмешливо кивнул, и оба растворились в тени, словно их сюда только ветром надуло.

Мотнув головой, я поспешно прошла вперёд, обогнула будку городового и застыла, подойдя к нужному дому. Двери и окна были заколочены досками, вывеска с именем ростовщика наполовину сбита, так, что с трудом угадывалась фамилия.

— Что, барышня, ищете кого? — раздалось у меня за спиной.

Ко мне подошёл грузный городовой с раскрасневшимся лицом. На поясе у него болталась дубинка.

— Здесь контора была. Ростовщика, — кивнула я на заколоченную дверь.

Мужчина хмыкнул, сплюнул в сторону и окинул здание скучающим взглядом.

— Нету его. Выселили.

— Как это — выселили?

— А вот так. Он же еврей. За черту оседлости отправили, — ответил он, как будто это всё объясняло. — Что за дело-то у вас к нему? Вроде вы барынька приличная, — городовой прошёлся взглядом по моему платью и вернулся к лицу.

— Старый долг, — сдержанно сказала я.

— А-а-а-а, — мужчина поправил фуражку и махнул рукой. — Ну, дело прошлое это. Считайте, и не было долга. Кто в карты у вас проигрался? Отец? Брат?

— Муж, — отозвалась я и шагнула в сторону, намереваясь уйти.

— Вот дурак, при такой-то бабе в карты играть! Ну, дай бог, чтоб вас не проиграл.

— Уже не проиграет, — сказала я с непонятным злорадством. — Он умер.

Развернулась и поспешно зашагала прочь, не став дожидаться ответа, но чувствуя, как взгляд городового сверлил мне спину. Спустя десяток шагов боковым зрением вновь заметила тех двух щёголей. Они стояли на узком тротуаре и по-прежнему зыркали по сторонам.

Машинально я притянула сумочку поближе, а потом махнула рукой. Красть у меня всё равно нечего. Ни украшений, ни денег. Так, копейки за извозчика.

Я уже собиралась свернуть в сторону от Хитровки, как вдруг позади раздался топот, крики и чей-то сдавленный визг.

— Держи его, щенка воровского! — заорал хриплый голос.

Мгновение спустя в меня с размаху влетел худющий мальчишка лет десяти, в рваном пиджаке на два размера больше. Он едва не сбил меня с ног, я пошатнулась и чудом не упала. От столкновения его отбросило на грязную мостовую. Валяясь у меня в ногах, мальчишка сжал край моей юбки и, задохнувшись, прохрипел:

— Помогите…

Пока я моргала, налетели двое краснолицых мужиков, с руганью и тяжёлыми сапогами. Один уже потянулся к мальцу.

— Вот ты где, падаль!

Не знаю, какой глубоко спящий во мне инстинкт сработал, но спустя мгновение я кинулась на мужика едва ли не с кулаками.

— Вы что удумали?! Мальчишке плохо стало, он лежал здесь, когда я подошла!

Тот озадаченно почесал затылок.

— Да на нём клейма ставить негде. Разыгрывает тут представление для таких малахольных, как вы! — ощерился мужик, пытаясь обойти меня.

Я не дала и шагнула вперёд.

— Оставьте мальчика в покое, он не тот, кого вы ищете!

— Не лезь не в своё дело!

— Что здесь творится?!

Наши громкие голоса привлекли толпу случайных зевак. Я заметила вдалеке и городового. Шумно, тучно дыша, он медленно поднимался в гору. Кто-то завыл, что обижают сироту, на мужиков стали косо поглядывать, завязался ожесточённый спор. А увидев полицейского, незадачливые преследователи предпочли тихо раствориться во всеобщем хаосе.

— Благодарствую, барыня! — мальчишка шмыгнул носом, прижался к моей юбке и был таков.

И лишь когда я сумела протолкнуться сквозь толпу и отошла подальше от Хитровки, чтобы поймать извозчика, я поняла, что кто-то — вероятно, малец — острым лезвием срезал дно моего ридикюля и выгреб из него всю мелочь.

Дура, что ещё сказать.

Полезла с представлениями и морали и нравственности из XXI века в век XIX и получила щелчок по носу. Было не столько жаль денег, сколько обидно и досадно. Там немного оставалось, может, на две поездки с извозчиком, но теперь придётся добираться до дома пешком...

Путь занял два с половиной часа. Вдобавок ко всему я немного заблудилась, сделала лишний крюк и натёрла ноги неудобной обувью, которая не была приспособлена для долгих прогулок.

А под самый конец попала под дождь, так что в квартиру приползла как мокрая мышь.

Увидев меня в дверях, Глафира только всплеснула руками и помчалась на кухню, веля кухарке ставить греться воду. Она помогла мне разуться и снять верхнюю одежду и чуть ли не под руки отвела к медной конструкции, застеленной простынями, которая современную ванну напоминала лишь отдалённо. Вода грелась бесконечно долго, а я сидела в комнатушке и стучала зубами.

Но какая бы ни была, ванна помогла мне успокоиться и взять себя в руки. Попросив у Глафиры горячего чая и сладкую булку с маслом, я прямо в халате, накинутым поверх длинной рубашки, прошла в кабинет Игната и вычеркнула из таблицы расчётов, которую я составила, еврейского ростовщика. Возле мерзкого графа Волынского поставила вопросительный знак.

Придётся убрать свою гордость куда подальше и отправить ему записку с просьбой о встрече.

До вечера я просидела, копаясь в бумагах и невидящим взглядом пялясь в список кредиторов. Следовало радоваться — общий долг уменьшился, но ведь прежде всего меня интересовала защита от посягательств Степана. Именно ради этого я решила обратиться к двум самым крупным кредиторам Игната...

Звонок в дверь заставил меня вздрогнуть. Время шло к вечеру, и видеть сегодня я больше никого не хотела.

— Барыня!

Но громкий зов Глафиры не оставил надежды отсидеться. Вздохнув, я накинула на плечи длинную шаль, запахнула концы на груди и вышла в коридор. И остолбенела, не сделав и пары шагов. У входной двери — ещё за порогом — стояли два хитровских щёголя, которых я заметила утром, а рядом с ними с нахальной улыбкой топтался тот самый мальчишка.

— Ещё раз решили обворовать? — спросила я желчно, и Глафира слабо вскрикнула. — Проходите, не стесняйтесь. Денег нет, только долги. Так что пожалуйте сразу в кладовую, там хлеб, масло, колбаса... — и я посторонилась, повела рукой и издевательски поклонилась.

— Эх, барынька, хоть бы слово дали молвить, а уж потом бранили нас, — первым заговорил молодой, в бархатном пиджаке.

Мужчина постарше строго глянул на него из-под кустистых бровей и положил ладонь на затылок мальчишки. Взгляд у того стал менее нахальным.

— Не серчайте на Ваську, молодой он ищо. Не соображает, у кого брать можно, а у кого нет.

Он подтолкнул мальца в спину, и тот, порывшись в кармане дырявых штанов, выудил на ладошке стопку монеток.

— Ах ты ирод! — зашлась Глафира.

— Не голоси, — ласково посоветовал ей мужик постарше. Затем глянул на меня из-под чёрных бровей — словно бритвой полоснул. — Отчего же вступились за него, барыня?

— Пожалела на свою голову. Дура, — сказала я и, помедлив, забрала тёплые монеты у мальчишки.

— Ваську бы без вас побили да в подвал сволокли, — задумчиво протянул мужик и вновь прошёлся по мне цепким взглядом. — Хоть сын мне, а бестолочь! — и он отвесил мальцу затрещину, которую тот стерпел с философским смирением. — Так что, выходит, барыня я вам вроде как должен, а мы, хитровские, долгов не забываем. Вам, может, надобно чего?

Морда у него была страшная, взгляд пронизывал до жути.

Но терять было особо нечего. Поэтому я сказала.

— Одного купца припугнуть. Сможешь?

 Поскольку обсуждать Степана и мои дела в прихожей и с открытой дверью было не с руки, я пригласила незваных гостей в квартиру. Бедная Глафира посерела лицом, подумав, что у её барыня началась белая горячка. Она попыталась слабо возразить, мол, не в столовой их принимать, а хотя бы на кухне, но я, прекрасно помня ту облезлую столовую, от неё отмахнулась.

Мужик постарше с кустистыми тёмными бровями представился Барином, а нарядный щёголь — Артистом.

— А крестильные имена у вас есть? — поинтересовалась я, усаживаясь вместе с ними за стол. — Я к прозвищам не привыкла.

— Есть, да не про вашу честь, — огрызнулся тот, что помоложе.

— А ну, цыц! — прикрикнул на него Барин и посмотрел на меня. — Имена при крещении нам всяко давали, но вам они без надобности. Лучше так.

Закатив глаза, я вздохнула и кивнула.

Глафира с видом Марии-Антуанетты, идущей на казнь, постелили скатерть и принялась расставлять чайный сервиз. Оба мужчины с любопытством разглядывали скупую обстановку, кричавшую о бедности громче любых слов. Мальчишка так вертел головой, что отец — Барин — не выдержал и отправил его на кухню, велев сидеть смирно да помалкивать.

Глафира только схватилась за сердце, но даже говорить ничего не стала. Наверное, уже смирилась. Она принесла ещё хлеба, масла, варенья, сыра и колбасы, и мужчины принялись мастерить бутерброды. Чай они прихлёбывали шумно, с удовольствием. Макали в него кусковой сахар и явно наслаждались.

— Эх, водки бы, — мечтательно вздохнул Артист, но присмирил под тяжёлым взглядом Барина.

— Так кто вам досаждает, барыня? — деловито спросил он, подвинув к себе кружку.

— Степан Михайлович Аксаков. Купец. Вы его знаете? — с надеждой я посмотрела ему в глаза.

Тёмно-голубые, почти синие. Я бы назвала их красивыми — да вот только не удавалось забыть об остальном.

— Ага, конечно. Барин, поди, каждого купчишку знает, — фыркнул молодой щёголь.

— Закрой рот, — мрачно бросил ему мужчина постарше, и тот как-то съёжился и примолк. Затем посмотрел на меня. — Кто таков? Как сыскать?

Губы пересохли от волнения, и я их облизала.

— Адрес скажу, — он был указан в списке кредиторов. — Купец он.

— И чего же вам сделал этот купец? — с нехорошим подозрением в голосе Барин продолжал вести допрос.

— Замуж силком берёт, — смысла врать я не видела.

— Вот те раз! — оживился Артист, а его, так сказать, коллега, наоборот, посмурнел.

— На мокруху подписываться не стану. Мы воры, честные воры, а не убивцы, — мрачно отрезал Барин.

— Да вы что! — возмутилась я. — Мне бы его только припугнуть! Чтобы хоть на время забыл ко мне дорогу.

Барин вздохнул и провёл пятернёй по тёмным волосам, закинув их на затылок.

— Васька, шельмец, последний у меня остался. Мать его и трёх дитятей год назад схоронил. Тиф проклятый. Хочу, чтоб учиться пошёл, а он нагляделся да ворует... — и такое горькое отчаяние прорезалось в голосе сурового мужчины, что мне сделалось не по себе.

Но стала понятнее причина, толкнувшая его прийти сюда и согласиться на мою, в общем-то, немаленькую просьбу.

— Ладно, чёрт с ним, — откашлявшись, заговорил Барин прежним голосом. — С купцом потолкуем, давайте адрес, барыня.

Когда я поднялась из-за стола, почувствовала на себе его тяжёлый, немигающий взгляд. Быстро сходив в кабинет и вернувшись, я по памяти продиктовала ему название улицы и номер дома, где жил Степан.

— Купец, говорите? — едва услышав адрес, оскалился Артист, обнажив белые, но местами отсутствующие зубы.

— Что-то не так? — спросила я, переводя взгляд с него на Барина.

Тот уже поднялся из-за стола, готовясь уходить.

— Купцы в другом месте обитаются. А там все больше картёжники да наш брат, — сказал он, лицо его приняло задумчивое выражение. — Поглядим. Как сделаем — доложим. А нынче пора и честь знать.

Ни секунды не сомневаясь, что Артист пойдёт следом, Барин вышел в коридор. Позвал сына и уже в самых дверях обернулся.

— А вы, стало быть, не замужем, раз жених надоедает?

— Овдовела недавно, — осторожно ответила я и заметила, как синие глаза мужчины вспыхнули интересом.

— Да-а-а, это дело такое... — философски вздохнул он. — А вы как, и вовсе замуж не хотите, али на этого Степана глядеть тошно?

Я так опешила, что чуть воздухом не подавилась. Оба — и Артист, и Васька — на своего главаря и отца смотрели вытаращенными глазами.

— Честно говоря, как будто бы больше замуж вообще не хочу.

— Ну, это вы напрасно, — пожурил меня Барин. — Баба вы молодая, справная. Я б вас засватал. Вы не глядите, что с Хитровки, у меня имущество имеется, гроши в наличии...

Всю степень моего изумления было не описать. С трудом я сглотнула все застрявшие в горле слова и кое-как пискнула.

— Б-благодарю, конечно, за комплимент... но я пока одна... как-нибудь.

— Негоже справной бабе одной куковать. Ну, ништо. Ещё одумаетесь, — подмигнув мне на прощание и оскалившись в сторону Глафиры, Барин схватил онемевшего от изумления сына за шею, и все втроём они покинули прихожую.

Я тотчас бросилась к окну. И как знала: снаружи их поджидала разухабистая, многочисленная толпа. Барин, Артист и Васька нырнули в неё, едва сойдя с крыльца дома, и люди подхватили их, понесли дальше вниз по улице. Я же застыла на месте, прислоняясь горячим лбом к прохладному стеклу.

— Барыня, что же вы натворили... кого в дом позвали... — завела Глафира свои любимые причитания, остановившись в дверях. — Вас саму никто не станет принимать...

Я дёрнула плечом и промолчала. Как я поняла, Веру и её мужа светскими визитами и приглашениями и так не баловали. Немногочисленные подруги отвернулись, когда по Москве поползли слухи о подозрениях в отношении Игната. Самыми близкими людьми являлись кредиторы да Степан, у которого, я так подозревала, было не только второе, но и третье дно.

Вскользь брошенная хитровцами реплика в очередной раз заставила меня насторожиться: приличные купцы в том районе не жили.

— Все больше картёжники да наш брат, — слово в слово повторила я сказанное Барином.

А когда в последний раз я слышала о карточных долгах? Когда разговор коснулся графа Волынского. Слишком много игроков на одного Игната. Слишком тесно они с ним были связаны.

Утром я решила ехать к полицмейстеру. Ощущала, что уже достаточно твёрдо стояла на ногах и понемногу начала ориентироваться в именах и в том, что произошло. Самое время ознакомиться с делом против Щербаковых. Надеюсь, подобная процедура существовала в этом мире.

Половину ночи я провертелась без сна. Волнение, охватившее меня после ухода хитровцев, никак не желало отпускать. Конечно, я переживала, ведь никому не доверяла. Боялась ошибиться, боялась наделать глупостей — как днём, когда решила спасти незнакомого мальчишку. Повезло, что так всё сложилось, а ведь легко могла остаться без денег, кошелька и драгоценностей — если бы они у меня были. Или утром, когда явилась к графу Волынскому без предупреждения, не взяла с собой визитку.

Каждый мой шаг здесь — словно по минному полю. И я никогда не знала, что подстерегает меня за ближайшим поворотом.

Утром проснулась совершенно разбитой. Минут пятнадцать пыталась заставить себя встать, но лишь громкий голос Глафиры сдёрнул меня с кровати в одно мгновение.

— Барыня! Вам посланьице! От графа... Вол-волынского. От ирода окаянного!