Как я нашла сына ректора-дракона и свое счастье

– Папа меня убьет…

Этим мячиком Виктор играл минуту назад. Чеканил им по паркету, катал по ковру и вдруг не уследил. Мячик взлетел будто бы сам собой и ударил в витрину с наградами Эрика Брауна, господина ректора Королевской академии магии.

Бумц, бац и готово.

Вернее, это я не уследила. Мне ведь положено не только сохранять порядок в покоях ректора, которые размером с приличный дом, но и присматривать за его сыном. И не допускать, чтобы пятилетний сорванец колотил мячом по полу.

В опасной близости от витрины с наградами, между прочим.

Академия, которой управлял ректор, была не просто учебным заведением, одним из самых крупных в регионе, а настоящей цитаделью силы и традиций, высеченной из древнего серого камня, что за столетия вобрал эхо тысяч заклинаний. Но нигде мощь и холодное величие этого места не чувствовались так остро, как в личных покоях ректора. 

Они располагались в самой высокой башне, носящей имя Драконьего Гнезда, и оттуда открывался вид на весь магический квартал и извилистую ленту реки внизу. Комнаты здесь были огромны, с высокими потолками, по стенам, обитым темно-синим дамастом, висели тяжелые портьеры с вытканными гербами, а у камина, в котором догорали угли, лежала медвежья шкура – трофей с одной из охот ректора-дракона. 

Он тогда бросился на медведя сверху, сложив крылья и упав, как огненный камень. Когда шкуру принесли, Витти все ждал, что медведь оживет, и с ним можно будет поиграть. Помнится, ректор тогда смеялся…

Витти, светловолосый, темноглазый и полный поистине ангельского очарования, подбежал ко мне, словно искал защиту. Пальцы вцепились в складки моего темно-синего шерстяного платья, в огромных карих глазах плескался ужас. Я погладила мальчика по голове и сказала, стараясь говорить строже:

– Виктор Браун, где надо играть с мячом?

Витти вздохнул. Прильнул ко мне всем телом – я обняла мальчика, и он содрогнулся, издав беззвучный долгий вздох. Я нянчила его с трех месяцев и любила, как собственное дитя. Любила и жалела, потому что ректор Браун был суров.

– Я должен вырастить настоящего мужчину. Наследника драконьего дома, которому однажды передам академию. Мужчину, а не слюняя и нытика!

Поэтому Витти спуску не давали. Он занимался спортом, читал, изучал иностранные языки и играл в шахматы. При этом ректор Браун как-то не поинтересовался, что хотелось бы самому Витти – не знаю, каким чудом я умудрилась включить в расписание мальчика рисование и скрипку.

– Подальше от папиных вещей… – Витти снова вздохнул и посмотрел на меня с такой надеждой, что у меня сердце дрогнуло. В его взгляде была не просто боязнь наказания; это была глубинная, давно поселившаяся в нем тоска по одобрению и теплому слову, которое в этих стенах стоило дороже любого заклинания.

– Правильно, – кивнула я, убирая осколки с пола направленным заклинанием. – Смотри, ты разбил его Хрустального пеликана.

Пеликан был наградой, которую ежегодно вручали лучшему ректору академий магии по всему королевству. Эрик так гордился, когда получил его в прошлом году! И вот теперь одно пеликанье крыло откололось и лежало в стороне, и от клюва отбился кусок.

– Жалко, – вздохнул Витти и повторил: – Папа меня убьет.

– Не убьет, – сказала я. – Сейчас же напишу в министерство, они вышлют копию. Закажу новую витрину и рамки для благодарностей и грамот.

Рамки тоже раскололись. Витти ударил по мячу от души. Я вдруг подумала, что он сделал это неосознанно – и все-таки специально.

Чтобы отец обратил на него внимание. Пробыл с ним на несколько минут дольше, прежде чем заняться ректорскими делами.

Пусть бы и орал при этом, словно дом сгорел.

– Спасибо, Джемма, – мальчик слабо улыбнулся и добавил те слова, которые отец когда-то строго-настрого запретил ему говорить: – Жалко, что ты не моя мама.

Ректор развелся с женой, когда Витти было три месяца. Она уехала, сын остался с отцом и первое “Ма!” сказал именно мне.

А у меня сердце сжималось от радости и боли. В юности я попала под поток спонтанных чар, не могла иметь детей и нашла счастье в воспитании Витти. 

Но когда воспитываешь детей, приходится быть и строгой.

– Придется заняться делом и тебе, – сказала я. – Сейчас ты наденешь перчатки и аккуратно вынешь все грамоты и благодарности из рамок. Сложи их на столе. Когда приедут новые из магазина, вложишь их и поставим в витрину.

– А мы успеем до приезда папы? – встревожился Витти. – Когда он приезжает, сегодня? Или завтра? Мы нарядим елку?

Ректор Браун уехал в столицу на ежегодное совещание в Министерстве магии перед новым годом. Возвращался он оттуда обычно чернее тучи и выглядел так, словно его там били. Возможно, даже ногами. Начиналась сессия, и студенты передвигались по коридорам академии, словно тени, боясь попасть под горячую руку.

Я однажды попала – ректор метнул в меня чашку чая, когда я сказала, что занятия борьбой еще не делают из мальчика мужчину.

Хорошо, что чай он уже допил. Да и чашка была из сернского фарфора, не разбилась.

– Завтра! – заговорщицки сказала я, и Витти заулыбался и засиял. – Мы все успеем сделать!

И как раз в эту минуту хлопнула дверь, и голос ректора Брауна произнес:

– Я дома!

Витти заметался, не зная, куда деваться. Сначала рванул и спрятался за диваном, потом выбежал оттуда и встал у меня за спиной. Так, будто я была щитом, который должен был закрыть его от родного отца.

От одной этой мысли становилось больно дышать.

Ректор вошел в гостиную быстрым шагом – принес запах холодного ветра, дыма и волчьей шкуры с воротника своего плаща. Он весь был как хищник – высоченного роста, резкий, порывистый, стремительный. Скуластое обветренное лицо с аккуратной рыжеватой бородой, острые черты, тяжелый взгляд, который так и ищет, к чему бы прицепиться – казалось, ректор сейчас обратится и сомкнет челюсти на шее того несчастного, который перед ним провинился.

– Я дома! – повторил он и в ту же секунду его взгляд упал на разбитую витрину.

Ноздри дрогнули. В глазах вспыхнуло пламя, и ректор сжал и разжал кулаки – я инстинктивно раскинула руки, словно квочка крылья перед коршуном, стремясь закрыть от беды свое дитя.

Он никогда не бил Витти. Пока еще не бил. И я боялась даже думать о том, что однажды это все-таки может случиться.

– Это чьих кривых рук дело? – пророкотал ректор Браун, и над его головой взвилась огненная лента. – Это какая дрянь не соображает, что делает?

– Господин ректор, пожалуйста… – начала было я, но Эрик коротко бросил:

– Заткнись. В сторону отошла.

Казалось бы, зачем работать там, где так с тобой разговаривают? Давно уже люди не вещи и не игрушки драконов… Но мне страшно было оставить Витти одного с отцом, который орет на него, словно на беглого каторжника.

Да и вряд ли где-то будет легче. Все хозяева орут на прислугу и нянь, а я не особенно умела делать что-то другое.

Я кивнула и нехотя шагнула в сторону. Витти шагнул вместе со мной, не желая показываться отцу – тогда ректор в два шага пересек гостиную и выдернул сына из-за моей спины. Витти повис в его руке, словно котенок, и по его лицу заструились слезы.

– Ты соображаешь, что сделал? – пророкотал дракон и встряхнул мальчика. – Это моя награда! Моя честь и слава! Ты что с ней сотворил, гаденыш?

Конечно, обычно Эрик был спокойнее и мягче. Но тут взбучка в министерстве наложилась на разбитую витрину, и его понесло – а когда ректора Брауна несло, он не всегда мог вовремя остановиться.

– Ты только посмотри, что ты сделал с пеликаном? Я не сплю ночей, работаю, как проклятый, чтобы эта академия из дерьмовой сделалась нормальной! А ты просто берешь и разбиваешь мою награду?

Витти заскулил, и я воскликнула:

– Это не он! Это мои чары!

Не хватало еще, чтобы мальчик начал мочить постель от таких воплей! Ректор отшвырнул его в сторону, на диван, и обернулся ко мне.

– И что же за чары, госпожа Джемма? Давно ли вы умеете чаровать?

Нет, он был не просто в гневе – в ярости, чистой и беспримесной. Крепко же ему досталось в министерстве: дракон смотрел на меня так, словно сам не знал, что именно его удерживает, не давая испепелить на месте.

– Вы же знаете, господин ректор, – сказала я, стараясь говорить спокойнее и ровнее, хотя все тело наполнила дрожь. – Я спонтанный маг. Буквально четверть часа назад случился выплеск. Простите, я собиралась написать в министерство за копией…

– Чтобы министр сказал: “Вот так ректор Браун дорожит государственными наградами!” – воскликнул Эрик. Когда он вот так рычал, то у меня ноги подкашивались, а тело становилось немым и чужим. Я цепенела от ужаса – в точности так же на меня орал отец, и я не в силах была ему ответить.

– Ты совсем ума лишилась, Джемма? – поинтересовался ректор и провел по голове широкой ладонью, испещренной шрамами от боевых заклинаний. – Великие небеса, я ехал домой и надеялся найти тут покой и отдых. Думал, что тут все тихо, нормально и идет своим чередом. А тут…

Он прошел к останкам витрины. Поднял разбитого пеликана с такой трепетной нежностью, словно это было больное дитя – однажды Эрик точно так же носил на руках Витти, когда у мальчика была лихорадка, и лицо его было таким же, живым, очень испуганным, наполненным горем.

Но это ведь стекляшка. Никто не отбирал у ректора Брауна его славу и победы.

– Я с утра до вечера в академии, – глухо произнес Эрик. – Пашу, не поднимая головы, чтобы все были счастливы. Я что, не заслужил, чтобы мои вещи не уродовали? Особенно…

Он нагнулся и поднял мяч. Посмотрел на меня очень выразительно.

– А вот и твои чары, правда, Джемма? Сколько раз я говорил: все мячи только в детской! Все баловство только там! Меня что, нельзя выслушать и сделать, как надо?

– Витти… – прошептала я, и ректор воскликнул:

– Я знаю, что Витти! Не такая же ты дура, чтобы играть в мяч! Конечно, это он.

– Где Витти? – спросила я, и Эрик осекся.

Диван, на который он отшвырнул мальчика, был пуст, и я не слышала, чтобы Витти куда-то побежал. Мы переглянулись, и в глазах ректора я впервые за много лет увидела растерянность.

Со стороны большого зеркала в старинной бронзовой раме, которое висело на стене, вдруг послышался смешок – насмешливо-противный, полный болотной гнили и злобы, и ректор сразу же встал так, чтобы закрыть меня – пока еще неизвестно, от чего.

– Ненужный! – воскликнул хриплый дребезжащий голосишко. – Ненужное дитя! Лишнее, которое я себе заберу! Навеки, навеки!

Он расхохотался и умолк – по стеклу пробежала трещина, мелькнуло испуганное лицо Витти, и зеркало осыпалось на ковер веером осколков.

– Витти! – крикнула я и зажала рот ладонями. В голове стучало: нет, нет, нет.

Невозможно. Быть этого не может. Витти, мальчик мой родной, мгновение назад ты был здесь – и вот тебя нет, тебя выхватили у меня из рук…

Казалось, я сейчас захлебнусь горем и болью утраты. И ректор сейчас испытывал те же чувства – словно весь мир рухнул на его глазах, и он не знал, как собрать осколки.

Каким бессмысленным, каким ничтожным пустяком сейчас казалась разбитая витрина с наградами!

Впрочем, Эрик недолго был в оцепенении. Нагнувшись, он поднял осколок зеркала с пушистого ковра, который я час назад вычистила чарами, не оставив и пылинки. Покосился в мою сторону, и я вдруг успокоилась.

Поняла: началась работа. Ректор академии магии недаром занимал свой пост.

– Ты тоже это слышала? – глухо спросил он. Я кивнула.

– Да. Ненужное дитя. Кто это, Эрик?

Кажется, я впервые за все время работы в академии назвала ректора просто по имени, но он этого не заметил.

– Его зовут Румпелин. Обитатель мира по ту сторону зеркал, – объяснил ректор и провел осколком по пальцам. Выступила кровь, и я удивилась, насколько она черна. – Драконы знают о нем с древних времен. Он приходит и забирает детей драконов и людей в свои владения.

“Господи”, – только и подумала я.

Представилось жуткое подземелье, своды, озаренные огнем костра, и котелок, который булькает над пламенем. Чудовищный похититель с отвратительным хихиканьем натачивает нож, а в стороне видна груда обглоданных костей.

Меня отчетливо повело в сторону. Эрик подхватил под руку, я опомнилась и спросила:

– Зачем он это делает?

Надо было немедленно взять себя в руки. Только моих истерик и обмороков сейчас и не хватает! Нужно думать, как спасти мальчика!

Ректор нахмурился, и на его лицо легла тень – такая, какая приходит, если вспоминаешь о далеком, почти забытом. Таком, о чем невероятно больно вспоминать.

– Я так и не понял, – глухо произнес он. – Но Румпелин похитил меня, когда мне исполнилось шесть.

Еще одно движение осколком по пальцам. Драконья кровь капала на то, что осталось от зеркала, и я вдруг поняла, что отражение в них движется! Я не могла рассмотреть, что именно показывает зеркало, но от осколков веяло ужасом. Холодным густым ужасом.

Только потом я поняла, что именно сказал Эрик.

Он тоже был в плену у чудовища!

– Как же вы вернулись? – спросила я.

– Отец в тот день выгнал меня из нашего гнезда. Дядя Олав в очередной раз намекнул, что я не сын Ингвара Брауна. Отец успел выпить лишнего и вытолкал меня взашей, я едва успел схватить куртку. Помню, что шел куда-то по дорожке через сад… а потом понял, что ни сада, ни гнезда больше нет.

Капли все падали и падали. Над стеклами поднимался дымок – медленно плыл, складываясь в призрачный круг.

“Портал, – подумала я. – Это очень похоже на портал между мирами”.

Однажды я видела такой в академии – проректор Шульц открыл его, чтобы попасть в столицу одним шагом. Попал. Даже вернулся потом – но постарел на десять лет, не меньше.

– Я оказался в лабиринте, – продолжал Эрик. Он осунулся, под глазами залегли тени, словно кто-то провел там испачканным в угле пальцем. Ректор старался держаться спокойно, как и положено мужчине и воину, но было видно: все в нем сейчас звенит и кричит от боли.

– Румпелин заговорил со мной. Рассказал, что забирает себе детей, которые не нужны своим родителям. Если до того, как пробьет полночь, родители не войдут в его царство и не вернут дитя, ребенок навсегда останется в лабиринте. Будет блуждать в нем безумной тенью и никогда не отыщет выхода.

– Я с тобой, – тотчас же сказала я, и это был первый раз, когда я обратилась к Эрику Брауну на “ты”. 

Я мать Витти, но готова отдать жизнь за мальчика. Мой малыш, мой Виктор, который так красиво рисует снеговиков и драконов, который читает сказки о рыцарях и далеких краях и так славно, так хорошо играет на скрипке, никогда не превратится в тень в плену чудовища.

Есть у него хобот, у этого Румпелина? Оторву под корень.

– Не выдумывай, – бросил Эрик. В туманные пряди вплелись кровавые нити, и портал поднялся от пола до потолка. – Только тебя там и не хватало.

– Боишься, что за мной придется присматривать? – спросила я. – Не бойся, не придется. Но я не буду сидеть здесь и ждать. Мой мальчик там, и я его одного не оставлю.

Эрик вопросительно поднял бровь, и я поняла: прожила с ним под одной крышей почти пять лет, а он так и не удосужился понять, кто я и что у меня в душе. Видно, поэтому и удивляется, что няня, которая каждый месяц получает пять тысяч крон в кассе академии, готова пойти и сражаться за его сына.

– Что? – спросила я. – Что надо делать? Пройти в портал?

– И ты готова заплатить? – удивленно спросил Эрик. – Отец отдал за мое освобождение всех будущих потомков и наследников. Я единственный сын его гнезда, больше нет.

Мне вдруг сделалось смешно.

Отдай потомков, чтобы спасти того, кто уже есть. Кажется, Румпелина ждет сюрприз.

– Я же не могу иметь детей, – вздохнула я. – А он об этом не знает. Так что пусть возьмет то, чего у меня нет. Туда идти?

Эрик машинально кивнул, и я сделала шаг вперед, в туманную тьму.

Подожди еще немного, мой маленький. Я уже рядом.