Как я стала ведьмой

Хэллоуин. Ночь, когда занавес между мирами истончается. Но мне не нужны были призраки или бутафорские монстры. Мой личный ад начался неделю назад, когда мою младшую сестру, Алину, похитили из собственной квартиры. Ни выкупа, ни угроз. Только тишина. И безумие, медленно пожирающее меня изнутри.

Полиция разводила руками. Камеры рядом с ее домом оказались «случайно» отключены. Замки на двери заперты. Окна целы. Я осталась одна со своей яростью и полным бессилием. Но в ту ночь, в ночь, когда нечисть выходит на прогулку, я решила, что мое бессилие должно закончиться. Если земное правосудие бездействует, я обращусь к силам потусторонним.

Я не хотела этого. Всей душой я противилась этой силе, этим знаниям, что были переданы мне по наследству. Но теперь у меня не осталось выбора.

Моя спальня превратилась в святилище отчаяния. Воздух был густым от дыма черных свечей и удушающего аромата пачули. За окном выл ветер, гнул голые ветви деревьев и швырял в стекла горсти холодного дождя. Но эти звуки доносились будто из другого измерения. Весь мой мир сузился до круга, нарисованного на полу мелом, смешанным с пеплом от сожженных заклятий и каплей моей собственной крови, выступившей из прокола на подушечке пальца.

Я стояла на коленях, обнаженная. Дрожь, сотканная из ужаса и леденящего предвкушения, пробегала по моей коже. Холодный паркет обжигал колени. Я зажмурилась, пытаясь стереть из памяти ее смех, ее глаза, и вновь и вновь прокручивая последний найденный след – черную метку, странный символ, нацарапанный на косяке ее двери. Символ, который я нашла в старом фолианте нашей бабушки.

– Приди, – мой голос сорвался на шепот. Язык ритуала был грубым и чужим, каждый слог обжигал губы, как кислота. – Астарот. Владыка Теней. Услышь меня. Я отворяю врата.

Свечи мигнули, и тени на стенах ожили, извиваясь в немом, судорожном танце. Воздух стал вязким, как сироп, дышать было нечем. Я говорила громче, вкладывая в древние слова всю свою боль, весь страх за сестру, всю черную, как смоль, ненависть к тем, кто это сделал, к полиции, к несправедливому миру, и, больше всего, к себе. К себе за то, что не уберегла. За то, что сейчас, ради ее спасения, готова была отдать всё.

– Приди! Дай мне силу! Дай мне оружие, чтобы найти и покарать! Прими мое приношение!

Последнее слово повисло в натянутой, как струна, тишине. И эта струна лопнула. Ветер стих. Дождь прекратился. Пламя свечей погасло разом, погрузив комнату в абсолютную, осязаемую тьму. Мое сердце заколотилось в грудной клетке, как пойманная птица. Мертвенный холод расползался из середины круга. Я почувствовала, как по спине струится ледяной пот.

И тогда в этой тьме что-то зашевелилось. Ощущение… Присутствие… Древнее, безмерное и бесконечно чуждое. И от этого осознания во рту возник привкус меди и праха.

– Звала?..

Голос прозвучал не снаружи, а у меня в голове. Он был низким, бархатным, полным такой сладкой опасности, что по коже побежали мурашки. Запахло нагретым железом, раскаленным камнем и чем-то еще… терпким, как дым от сожженных благовоний.

И тогда вспыхнул свет.

Он родился из ничего, в самом центре комнаты, прямо внутри круга. Это был не свет свечи или лампы. Это было багровое сияние, пульсирующее, как сердце. Оно не освещало – оно окрашивало. Стены поплыли кровавыми тенями, а воздух заискрился, будто наполненный микроскопическими частицами пепла. Свет был живым, он дышал, и с каждым его вздохом мое собственное дыхание сбивалось.

И в этом алом, пульсирующем мареве стоял Он.

Он не был просто существом. Он был воплощенной концепцией запретной мощи. Его облик сочетал в себе леденящую жуть и порочное, всепоглощающее очарование.

Ростом под два метра, с телом греческого бога, совершенным в своих пропорциях. Кожа его была не просто бледной – она была фарфорово-матовой. Торс и руки были обнажены, и каждый мускул очерчен с неестественной, скульптурной четкостью, говорящей о силе, превосходящей человеческое понимание.

Единственной деталью одежды были плотно сидящие черные брюки из матовой ткани, отливающей темно-багровым в такт пульсации комнаты. Они лишь подчеркивали могучее сложение его бедер и пресса, оставляя остальное – эту пугающую, инопланетную красоту – открытым для взора.

Длинные волосы, словно отлитые из жидкого ночного неба, ниспадали на плечи, обрамляя лицо с резкими, но совершенными чертами и чувственным ртом.

А из этой густой гривы, будто корни древнего, проклятого древа, изгибались два величественных рога. Их чернота была абсолютной, они поглощали свет, оставляя после себя лишь зияющую пустоту. Их поверхность, отполированная до зеркального блеска, отражала искаженное подобие комнаты и моего собственного, замершего в ужасе, лица.

Но больше всего приковывали глаза. Они горели. Это не было метафорой. В них пылало адское пламя. Не однородное, а живое, состоящее из миллиарда крошечных вихрей страданий и восторгов. Взгляд был физическим весом, который пригвоздил меня к месту, проникая сквозь кожу прямо в душу, выворачивая наизнанку все мои страхи, все тайные желания.

Он был ужасен. Он был прекрасен. Он был тем, перед кем хочется пасть ниц и бежать без оглядки одновременно. И я, обнаженная и дрожащая, не могла отвести от него взгляда, пойманная в ловушку его демонического, всепоглощающего величия.

Ужас сковал меня. Но сквозь страх пробивалось другое, постыдное и непреодолимое чувство – вожделение. Его красота была опасной, запретной, и она притягивала, как магнит. Ненависть к себе вспыхнула с новой силой: моя сестра в руках монстров, а я, ее последняя надежда, замираю от желания к демону.

– Ты звала. Я пришел, – его голос ласкал слух, обещая невыносимое наслаждение и неописуемые муки. – Я чувствую твой страх. Твою ненависть. Она… восхитительна. Но сильнее всего я чувствую твое бессилие.

– Мою сестру… – выдавила я, голос стал хриплым от напряжения. – Ее похитили. Я не знаю кто. Полиция… они ничего не могут. Дай мне силу найти их. Я отдам все, что угодно.

Красные глаза сверкнули с интересом. Он сделал шаг к краю круга. Его аура жгла мою кожу даже на расстоянии.

– «Все, что угодно» – такое расплывчатое понятие для смертной, – Астарот усмехнулся, и его улыбка была леденяще прекрасна. – Твоя плоть? Мимолетное наслаждение. Твоя жизнь? Слишком малая цена за могущество, которое ты просишь.

– Так что же?! – почти закричала я, отчаянно пересиливая страх.

– Твоя душа, – произнес он просто, и это слово повисло в воздухе, как приговор. – Твое бессмертное начало. Стань моей. Навеки. И я наполню тебя силой, которой хватит, чтобы сжечь этот город дотла. Сила сама приведет тебя к обидчикам. Ты сможешь вырвать правду из любого горла, заглянуть в самые черные тайны.

Душа. Последнее, что у меня было. Гнев на себя достиг апогея. Я предавала все, во что верила, все, что делало меня человеком. Ради сестры. Только ради неё.

– Ладно, – прошептала я, и в горле встал ком. Слезы позора и ярости выступили на глазах. – Забирай. Забирай мою душу. Забирай всё. Но дай мне силу спасти ее. Отомстить.

Его пламенеющий взгляд стал тяжелее. Он видел мою внутреннюю борьбу, мою ненависть к себе, и это доставляло ему удовольствие.

– Сломай круг. Пригласи меня. Добровольно.

Это был последний рубеж. Шанс отказаться, остаться человеком и… навсегда потерять сестру. Я посмотрела на его прекрасное лицо, на горящие глаза, и почувствовала, как потаенное, темное желание смешивается с отвращением. Я протянула дрожащую руку и резким движением стерла линию мела на полу.

Он переступил черту.

На его идеальных губах появилась улыбка. Красивая и безжалостная.

И мир перевернулся.

Его присутствие обрушилось на меня волной невыносимого жара и подавляющей мощи. Он оказался передо мной в одно мгновение. Пальцы, длинные и утонченные, обхватили мое запястье. Прикосновение было обжигающим, словно раскаленным металлом. Боль пронзила меня, чистая и ослепительная.

– Договор скреплен, – прошептал демон, и его губы коснулись моих.

Это был не поцелуй. Это было пожирание. Пламя, которое он вдыхал в меня, пронзило насквозь. Я закричала, но звук потерялся в его рту, поглощенный его сущностью. Я чувствовала, как что-то ломается – не физически, а где-то в глубине души. Темная, липкая, сладкая энергия заполняла каждую вену, каждую пору, выжигая во мне все человеческое, все нежное, что оставалось от прежней жизни. Боль была невозможной, будто меня разрывали изнутри, но за ней, постыдной и неотвратимой, шла волна невероятного, извращенного наслаждения. Я ненавидела его. Ненавидела себя за предательство собственного тела из-за этого проклятого, порочного вожделения, которое он во мне разжигал.

– Ты вся дрожишь, моя ведьма, – прошептал Астарот, и губы, обжигающие и влажные, скользнули по моей щеке к самому уху. Каждое слово рождалось одновременно и в воздухе, и в глубине моего сознания, обволакивая разум сладким, ядовитым дымом. – Не сопротивляйся огню в своей крови. Это не страх... Это зов твоей истинной сути. Прими эту тьму, впусти ее в себя. Ибо именно она... сделает тебя могущественной.

Он поднял меня на руки, как перышко. Его сила была пугающей, абсолютной. Мое тело прилипло к его мраморной горячей коже. Я впивалась ногтями в его плечи, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом кружащемся вихре ужаса и похоти, но чувствовала лишь стальные мускулы, играющие под безупречной поверхностью.

Он опустил меня на кровать, и его тень накрыла меня с головой. Горящий взгляд скользнул по моему телу, медленный, изучающий, будто он видел не просто плоть, а каждую трещинку на моей душе.

– Так чиста… так нетронута, – пальцы провели по моей груди, и мурашки пробежали за его прикосновением. Он склонился, и губы сомкнулись вокруг одного из сосков. Сначала это была ласка, горячая и влажная, заставляющая меня выгибаться от неожиданного удовольствия. Но затем острый, как бритва, кончик его клыка коснулся нежной кожи. Резкая боль пронзила меня, и я вскрикнула. Но вместе с болью пришел и новый, еще более яростный приступ наслаждения, волна жара, ударившая прямо в низ живота.

Демон отстранился, и на моей груди остался маленький след от укуса, из которого сочилась кровь. Провел по нему языком, и его глаза засветились от удовольствия.

– Боль и наслаждение – две стороны одной монеты.