Камелия. Похищенная ученица

Умение плести интриги – обязательный навык любого, кто хоть немного приближен к правящему роду. Однако талант распутывать, а тем более предугадывать, чужие козни доступен далеко не всякому обывателю императорского двора.

Вилмор Иксли, глава департамента внутренней безопасности Нодарской империи, виртуозно владел и тем и другим, что, собственно, и помогло ему занять эту во всех отношениях выгодную должность. Хотя злые языки то и дело шептались у него за спиной о том, что выходец из обнищавшего рода максисов недостоин такой высокой милости правителя, но в лицо никто бы подобное высказать не осмелился. Боялись.

Боялись и лицемерили, даже если им нечего было скрывать. Пресмыкались и льстили, даже если не было для этого ни малейшего повода. Пытались задабривать и втираться в доверие, а в душе ненавидели. Ненавидели люто и беспощадно. Именно поэтому глава департамента так ценил своего старинного друга, Эдмана Джентеса – единственного, кто способен был высказать ему все в глаза, не задумываясь о последствиях.

Этот отставной полковник отличался прямолинейностью и честностью, редкими качествами в среде максисов. А может, глава департамента просто по роду своей деятельности подозревал каждого, кого встречал на пути. Кто знает?

− Как твои разгильдяи? – спросил Вилмор. Он сидел перед камином в доме закадычного друга и смаковал дорогой коньяк, который сам когда-то и подарил. – Сдали экзамены?

− Конечно! – с довольным видом заверил его Эдман. Коньяк он не пил. Но не оттого, что не любил этот благородный напиток, а вследствие чрезмерной тяги к нему в юности, что и навлекло когда-то на его буйную голову одну крайне скверную историю. – Я с них три шкуры спустил прежде, чем они вышли на финальные испытания. Да и заклятия из широкого перечня они у меня на всю жизнь запомнили.

Вилмор хмыкнул, и снисходительная усмешка коснулась его тонких губ.

− Никогда бы не подумал, что ты найдешь себя в преподавании.

Эдман помрачнел и инстинктивно потер правую ногу, раненую в бою пять лет назад.

– Иногда мне их придушить хочется, – поделился он, зная, что друг поймет его как никто другой. Вилмору тоже приходилось обучать новичков еще в бытность командиром отряда жандармов. – Но потом я вспоминаю, как мы учились в академии, и понимаю, что мне еще повезло. Среди моих адептов нет таких отъявленных повес и кутил, какими были члены нашей легендарной четверки. Одни только Зигрид и Альмонд чего стоили!

– Не будем упоминать императора и его кузена, – попросил Вилмор, хотя его черные глаза при этом лукаво блеснули, и старые приятели прекрасно поняли друг друга. – Что ты собираешься делать летом? Есть планы?

Эдман поднялся, дошел до камина, слегка прихрамывая, и пошевелил кочергой угли. Вверх взметнулся сноп искр, Эдман подбросил пару поленьев и вернулся к своему любимому креслу. Его имение находилось в болотистой местности на отшибе империи, и даже поздней весной по вечерам в старом особняке было сыро и неуютно.

– Пока не думал об этом, – отозвался он, стараясь казаться беззаботным. От Вилмора не укрылась та горечь, что сквозила в словах товарища, до глубины души преданного Родине, но при этом крайне одинокого. – Никак не привыкну, что мне больше не нужно ждать приказа командования и отправляться с войсками по первому требованию. Может, съезжу куда-нибудь. У меня теперь масса времени. Оказывается, жизнь преподавателя боевой подготовки не в пример свободнее, чем полковника императорской гвардии. Хоть и скучнее.

Вилмор так и сидел, неспешно потягивая коньяк из бокала, но что-то в его позе неуловимо стало иным. Эдман скорее ощутил, чем заметил эту перемену. Он взглянул на друга в упор.

– Выкладывай, зачем я тебе понадобился? Не просто же так ты притащился из столицы в эту глухомань.

– У тебя чутье первоклассного сыщика, – вздохнул Вилмор, отставляя бокал на низкий столик. – Иногда мне кажется, что ты читаешь мои мысли, да и не только мои.

– Чушь, – фыркнул Эдман, сверля его пристальным взглядом. – Это никому не под силу, хвала богам. Но за годы военной службы я кое-чему научился. Так в чем дело?

Вилмор посмотрел перед собой, собираясь с мыслями и просчитывая в голове, как бы получше преподнести информацию другу, чтобы тот уж точно согласился на его предложение, но так и не решив, что будет самым подходящим, рассказал все как есть:

– На территории империи стали пропадать дайны. – Эдман вздрогнул и побледнел. Он готов был к чему угодно, но только не к разговору на эту давно запретную для него тему. – Не могу сказать, что часто или систематически, но случаи есть, и меня это тревожит.

– С чего вдруг? – спросил Эдман, откашлявшись, будто что-то мешало ему говорить свободно. – Уверен, кроме дайн, ежегодно пропадают сотни других людей, и ты вовсе не теряешь из-за этого сон.

Вилмор покивал и продолжил:

– Так-то оно так. Но другие люди не обладают таким значительным резервуаром маны, как дайны, и не представляют ни ценности для короны, ни опасности.

– А дайны представляют? – с подозрением покосился на него Эдман.

– Кто-то может использовать их силу вовсе не в регламентированном порядке, – пояснил свое беспокойство Вилмор. – Особенно если найдет способ преодолеть их сопротивление.

Эдман выпучил глаза и спросил:

– И как это возможно? Не припомню, чтобы ученые додумались до чего-нибудь в этом роде.

– Ученые находятся на службе у императора. Им и в голову не придет работать в этом направлении, а даже если придет, я первым об этом узнаю и приму надлежащие меры. Тут полный порядок. Но исчезнувшие девушки – совсем другое дело. Никто не знает, куда они делись. Никаких свидетелей, никаких подозреваемых, никаких следов.

Эдману стало душно. Он достал из нагрудного кармана домашнего сюртука белоснежный носовой платок и утер им лицо.

– А как же их максисы? – поинтересовался Эдман, то сжимая, то разжимая в руках платок. – По контракту они в ответе за нанятых дайн.

Вилмор с удовольствием отметил, что друг проглотил наживку, и теперь уже не составит труда его убедить.

– В том-то и дело! – воскликнул он, хлопнув по подлокотникам кресла обеими руками. – Максисы как один твердят, что все было в порядке. Никаких странных или подозрительных происшествий перед исчезновением, а потом раз, и девушек нет. Мои сыщики с ног сбились, но доказать вину или хотя бы причастность хозяев дайн не смогли. У всех железное алиби.

– Ерунда какая-то, – пробормотал Эдман. – Не бывает так, чтобы ни одного свидетеля и ни одной улики.

– Бывает еще и не такое, – отозвался Вилмор, снова принимаясь за коньяк. – Но дело вовсе не в этом. Эти случаи очень похожи на то, что произошло тогда с Кэти.

При упоминании имени дайны, предавшей Эдмана, тот спал с лица, глаза его сверкнули яростью, челюсти сжались, но Вилмор продолжал, словно и не заметил реакции друга:

– Но тут иное. Нутром чую за этим стоит кто-то покрупнее горе-любовника иностранца, выкравшего шальную бабу.

– Довольно! – рявкнул Эдман, вскочив из кресла.

Но тут он схватился за раненую ногу, которая дала о себе знать в самый неподходящий момент, и рухнул обратно.

– Еще одно слово о том случае, и я не посмотрю на нашу многолетнюю дружбу. Спущу тебя с лестницы, и все дела.

Вилмор лишь отмахнулся и сказал:

– Зря бушуешь. Это все осталось в далеком прошлом. Сколько нам тогда было? По двадцать пять, кажется? Мог бы и забыть о ней за столько лет. Но если тебе неприятно, я больше не буду о ней упоминать.

– Сделай милость, – процедил Эдман, не в силах успокоиться.

– Так вот, – как ни в чем не бывало продолжил Вилмор, – здесь пахнет заговором.

– Да какой к демонам заговор?! – перебил его Эдман. – Пропала пара шлюх богатеев, а ты уже заговор! Чем они могут грозить короне? Может, они на Южный материк подались хозяев гаремов ублажать, а ты уже покой потерял и даже ко мне заявился.

Вилмор помрачнел, и черты его лица приобрели давно знакомую Эдману хищность, как у дикой птицы, наметившей жертву с высоты своего полета.

– Нет, – отрезал он. – Чувствую, здесь точно нечисто, и это именно внутреннее дело Нодарской империи. А чутью я привык доверять. Так что у меня к тебе просьба. Ты не мог бы летом поработать в одной закрытой школе преподавателем манологии?

– Что?! – побагровел Эдман, задыхаясь от возмущения. – Ты просишь меня учить этих двуличных тварей? Да ты хоть понимаешь, что несешь? Что я буду делать среди кучи сопливых девчонок?

– Тише, тише, – поморщился Вилмор, ни на секунду не усомнившийся в удачном исходе своей задумки. – Ты дослушай.

Эдман с неприступным видом скрестил руки на груди, но все же не стал перебивать.

– Это не просто школа, а та, где училась последняя исчезнувшая девушка, Виктория Творф. Она буквально полгода назад выпустилась. А до этого еще одна дайна пропала, и тоже выпускница школы блаженной Камелии. Мне нужен там свой человек, чтобы разобраться в происходящем изнутри. Да и не такие адептки и сопливые, вполне взрослые девушки, многие старше восемнадцати.

– Ну так пошли одного из своих гениальных сыщиков, – пожал плечами Эдман, понемногу приходя в себя. – Я-то тут при чем?

– В этом вся загвоздка, – горестно воздохнул Вилмор, – я уже пытался внедрить туда своего человека, но миссия провалилась. В школе царят довольно своеобразные порядки, мои ребята не могут работать в такой атмосфере.

– И что это значит?

Вилмор допил коньяк, поставил пустой бокал на столик и развел руками.

– Сам посуди, толпа молоденьких аппетитных дайн, переполненных дармовой маной. Кто тут устоит?

Эдман поперхнулся и закашлялся.

– Вот-вот, и я о том же. Для любого максиса это суровое испытание. В итоге никто ничего выяснить не смог, зато я получил целую кучу жалоб от директрисы. Не напрямую, конечно, но мне все передали.

– Я все еще не улавливаю связь между этой трогательной историей о тяготах сыскной службы и мной лично.

Эдман убрал носовой платок и испытующе посмотрел на друга.

– Из тех, кому я могу доверять, только ты отличаешься такой ярой неприязнью к дайнам, – выдал Вилмор. – Тебе никакие смазливые мордашки нипочем. В этой школе как раз освободилось место преподавателя манологии, не без моего участия, естественно. Мы тебе наколдуем новую внешность. Поработаешь в школе немного, присмотришься к обитателям, поговоришь с подружками девушки, в общем, разнюхаешь, что и как. Только и всего.

Эдман стиснул ладони в кулаки и проскрежетал:

– Только и всего?! И чем тебе моя внешность не угодила?

– Пойми, там могут быть люди, связанные с похитителями дайн. А ты, между прочим, довольно известная личность в определенных кругах. Рисковать я не могу. Это последний шанс выяснить хоть что-то, пока еще одна девушка не исчезла.

Эдман прикрыл лицо ладонью и шумно втянул воздух.

– Ты ведь не отвяжешься, пока я не соглашусь? – с тоской спросил он.

– В точку, дружище, – широко улыбнулся Вилмор, обнажив ровные белые зубы. Улыбка обозначила милые ямочки на его щеках, о наличии которых не подозревала ни одна дама высшего света, а то на вечно угрюмого главу департамента внутренней безопасности давно бы объявили охоту. – Отчеты будешь присылать по тайному каналу связи. Обещаю, Эд, ты не пожалеешь.

– Я уже жалею, – буркнул тот, и друзья принялись обсуждать детали предстоящего дела.

Эдман трясся в почтовом дилижансе уже больше недели, проклиная бредовую идею с преподаванием в закрытой школе и все сильнее раздражаясь от чрезмерного внимания попутчиков. Дорожная пыль намертво въелась в дешевый сюртук, выданный Вилмором, сменных чистых рубашек не осталось, еда в придорожных трактирах пагубно сказалась на самочувствии, а желание искупаться и выспаться на чистом постельном белье достигло апогея и почти переросло в манию.

Закрытая школа для дайн имени блаженной Камелии, или попросту Камелия, находилась почти у самой границы Нодарской империи. Добираться туда пришлось обычным для всех жителей страны способом. Ни о каком использовании портальных амулетов и речи быть не могло. Вилмор сразу дал понять, что Эдман теперь не отставной полковник императорской гвардии, премированный за боевые заслуги, а обычный преподаватель манологии из обедневшего рода максисов, Эдвард Привис. Департамент образования прислал его в школу на замену предшественника, отправленного на долгожданную пенсию. А денег у такого государственного служащего немного, и им явно найдется более достойное применение, чем покупка дорогостоящего разового перемещения.

– И что же, любая лоунка может попасть в подобную школу? – поинтересовалась полная болтливая женщина в белоснежном чепце, коричневом шелковом платье и светлой вязаной шали на плечах.

Эта не в меру назойливая мединна села в дилижанс на предыдущей остановке и тут же заполнила собой все свободное пространство, что в прямом, что в переносном смысле. Эдман оказался изрядно потеснен ее внушительными формами и первым принял на себя удар необузданной словоохотливости. Женщина поведала ему о своей нелегкой доле супруги главы артели ювелиров, матери большого семейства и по совместительству учредительницы благотворительного кружка жен преуспевающих мединов ее городка.

Эдман только диву давался, рассеянно слушая трескотню о бессчетном количестве забот, павших на хрупкие плечи мединны. И откуда у представительницы среднего сословия с не таким уж и большим резервуаром маны сколько энергии? Воистину прав был его старый преподаватель манологии, любивший повторять, что мана и жизненные силы человека – не суть одно и то же.

– Нет, не каждая, – без особого энтузиазма отозвался он. Рассказав о себе все, что могла, мединна принялась за расспросы других пассажиров, и Эдману опять не посчастливилось оказаться первым претендентом для удовлетворения ее любопытства. – Только те, что были отобраны специальной комиссией. Если у лоунки, вступившей в пору взросления, окажется резервуар маны от двухсот до трехсот единиц, то ее отправляют в закрытую школу. Там девушек готовят для будущей службы дайнами.

– Что за дикий закон?! – вмешалась в разговор дряхлая старуха, сидевшая у окна напротив и поминутно жаловавшаяся на сквозняк, хотя все уже изрядно вспотели – день выдался на редкость жарким. – Вот во времена моей молодости этих грязных лоунок никто ничему не учил. Зачем такие растраты для государства? Каждый уважавший себя максис брал в дом столько девок, сколько считал нужным, и тянул из них ману по необходимости. Мой покойный супруг, да осветят боги его посмертие, поступал так же, а его все в округе уважали.

Cтарушенция задрала трясущийся подбородок, всем своим видом показывая, что поступать нужно так и никак иначе.

Новый закон вступил в силу около ста лет назад, после окончания Объединяющей войны. В то время самое крупное государство Центрального материка превратилось из Нодара в Нодарскую империю, захватив несколько соседних стран и получив вожделенный выход к морю.

– У первого императора были веские причины для того, чтобы утвердить этот закон. Так что не нам судить, насколько правильно то, что было раньше, и то, что происходит сейчас, – ответил Эдман, чувствуя, что пассажиры начинают выводить его из себя. Проведя столько лет на военной службе, он на дух не выносил критики правительства или его решений, испытывая глубокую преданность императорской семье и родной стране, привитую ему отцом и дедом, посвятившим свою жизнь служению Отечеству.

Старуха скривила изрезанный глубокими морщинами рот и отвернулась к окну. Но только Эдман собрался перевести дух и узнать у возницы, скоро ли будет остановка, как к нему снова пристала мединна:

– И чему же учат в подобных школах? Что вы будете преподавать?

Грузный мужчина в дорогом костюме и шелковом шейном платке, сидевший возле древней старухи, ответил за него:

– Известно чему – как побольше маны максисам отдавать да хвостом перед ними вертеть.

Толстяк загоготал не хуже самого последнего лоуна на площади в базарный день.

– Вот была у меня одна дайна… – начал было он, расправив плечи и сверкая сальной физиономией.

Но Эдман уже потерял всякое терпение и резко дернул за веревку звонка. Возница немного притормозил лошадей и заглянул внутрь через специальное окошко в передней стенке дилижанса:

– Чего изволите?! – крикнул он, стараясь заглушить стук колес по неровной дороге.

–Долго еще до города?! – прокричал в ответ Эдман.

– Недалече! К полудню на месте будем!

Эдман кивнул и принялся копаться в своем портфеле, проверяя все ли  в порядке и соображая, что нужно докупить, прежде чем нанять экипаж до Камелии. Другие пассажиры последовали его примеру, спеша привести себя в порядок до приезда на конечную остановку. К радости Эдмана, разговор до самого Финара так и не возобновился.

Ближайший к школе город оказался ничем не примечательным провинциальным населенным пунктом с мощеной широкой площадью, ратушей и зданием государственной магической комиссии. Эдман повидал великое множество подобных мест, поэтому ему не составило труда быстро сориентироваться, найти, что было нужно, и нанять извозчика.

Сидя в экипаже, он наслаждался одиночеством, свежим воздухом, обдувавшим лицо, и мечтал поскорее оказаться на месте. Последние весенние деньки радовали ясной, солнечной погодой, запахом цветущих полевых трав, свежей зеленой листвой, и от этого в душе разливалось предвкушение новизны.

Справедливости ради, Эдману стоило признать, что поездка, изначально воспринятая им враждебно, все же пришлась как нельзя кстати. Последние пять лет он ненавидел лето, хотя это было единственное время года, когда в его родовом имении получалось сносно жить: сырость и холод отступали настолько, насколько это было возможно в той проклятой богами низине. Но Эдман, привыкший к бесконечным разъездам, сторонился оседлого образа жизни и никак не мог найти себе занятие ни в старом особняке, ни в его окрестностях.

Весь год он усердно работал в столичной академии магии и домой наведывался лишь изредка, ради поддержания порядка и проверки работы управляющего, но летом адепты сначала отправлялись на практику, а потом – на каникулы, и ему волей-неволей приходилось торчать без дела в глуши и, умирая от скуки, ждать нового семестра.

Теперь же неожиданное предложение Вилмора позволило Эдману уехать из опостылевшего имения на целых три месяца, а кроме того, снова почувствовать себя нужным государству. Пусть он никогда и не жаловался на судьбу, но внутри его постоянно грыз червь разочарования. Осознание собственной ущербности из-за полученного ранения и невозможности продолжать воинскую службу то и дело давало о себе знать.

Вилмор же дал ему возможность вновь оказаться в гуще событий. В существование таинственного заговора Эдман не верил ни на грош и считал свою поездку скорее перестраховкой, чем настоящим расследованием. Ну кому придет в голову похищать дайн и использовать их ману для совершения преступлений? Государственный аппарат жестко контролировал всех жителей, да и ни о каких вероломных нарушениях законов никто не слышал, так все больше по мелочи. Но Вилмор уверен в обратном, значит, стоит его убедить в беспочвенности смехотворных подозрений.

Дорога пошла вверх, экипаж замедлил ход, и Эдман выглянул в окно, чтобы лучше рассмотреть школу блаженной Камелии на вершине одного из холмов. Он с удивлением отметил, что даже с тракта, проходящего далеко внизу, бросалось в глаза то, насколько это огромное и мрачное строение не вписывается в окружающий пейзаж. Создавалось впечатление, что неизвестный, лишенный таланта архитектор поглумился над жителями долины и соорудил уродливое творение на самом значительном возвышении, надеясь на века испортить людям чудесный вид на поросшие сочной травой склоны, уходящие к горизонту. 

Серые стены разноуровневых башен и зданий выглядывали из-за высокой каменной ограды с бойницами. Над черепичными темными крышами торчали кривые флюгера и пустые флагштоки. Казалось, что по задумке строителей здесь должны были развеваться яркие полотнища с гербами, но хозяева этого неприятного места не имели родовых знаков отличия и не смели украшать ими шпили.

«Больше похоже на пограничную крепость, чем на учебное заведение, – подумал Эдман, вспомнив, как радовала глаз каждого мимо проезжающего путешественника белокаменная академия, украшенная цветными флагами факультетов и гирляндами из пестрых лент, символизирующих четыре направления обучающих программ. Многие даже специально приезжали в предместье столицы, чтобы на нее полюбоваться. – Ладно, посмотрим, что внутри. Может, настолько жалкий вид только отсюда?»

Экипаж подъехал к огромным кованым воротам с небольшой дверцей в одной из створок. Извозчик спрыгнул на землю, выгрузил потертый дорожный саквояж и постучал дверным молотком.

– Спасибо, держи, – сказал Эдман и расплатился, накинув еще пару монет сверх оговоренной суммы в знак признательности.

– Благодарствую, господин, – в пояс поклонился извозчик, вскочил на козлы, стегнул лошадь и покатил в долину.

Лязгнул засов, и здоровенный, с туповатым выражением на круглом лице детина в косоворотке, кожаных штанах и жилетке спросил:

– Чаво надобно?

– У меня дело к директрисе. Вот пропуск.

Эдман предъявил выданную Вилмором бумагу и тут же услышал в ответ:

– Заходите, господин. Сюды пожалте.

Привратник забрал саквояж, который Эдман даже не потрудился взять, и проводил гостя через мощеный внутренний двор к длинному двухэтажному зданию справа от ворот. Мельком Эдман успел заметить, что вдоль стены с бойницами идет крытая галерея. Там неспешно прогуливались несколько вооруженных шпагами караульных в форме гвардейцев императорской армии.

«Даже охрана имеется», – подивился он и вошел вслед за привратником в прихожую.

– Обождите тут, господин, – сказал тот, поставив саквояж у стены. – Я доложу патронессе, что вы добралися.

Вскоре в прихожую вошла полноватая женщина лет пятидесяти в черном, шелковом платье с длинными рукавами. На поясе у нее висела небольшая кожаная сумочка. Темные волосы она зачесала на прямой пробор и убрала в пучок на затылке. Ее темные глаза смотрели с подозрением, глубокие складки в уголках почти незаметного рта и обвисшие щеки придавали лицу недовольно-пренебрежительное выражение.

– Приветствую вас, господин Привис, – произнесла она неприятным, хрипловатым голосом и сделала книксен, надо сказать довольно неуклюжий с точки зрения человека, привыкшего вращаться в высшем обществе, где дамы постоянно соревновались в изяществе подобных приветствий. Эдман тут же догадался, что женщина принадлежит к среднему сословию и научилась исполнять книксен уже во взрослом возрасте, а реверанс, скорее всего, у нее вообще не выходил. – Меня зовут Рейчел Пигирд. Я служу патронессой школы. Прошу, следовать за мной. Госпожа Гризар ожидает вас.

– Мое почтение, патронесса Пигирд, – слегка поклонился Эдман.

Она развернулась и тяжелой походкой направилась вглубь здания, он последовал за ней, прихрамывая на правую ногу и опираясь на одну из любимых тростей с набалдашником в форме головы льва.

Длинные коридоры поражали невзрачностью: серые неокрашенные стены, каменные полы с трещинами столетней давности, неприятные сквозняки даже в такой погожий день и полное отсутствие каких-либо украшений, картин или ковров. Патронесса остановилась около двери с табличкой: «Директриса Гертруда Гризар» и громко постучала. В ответ раздался уверенный голос:

– Войдите!

– Максис Эдвард Привис прибыл, госпожа, – доложила патронесса.

– Спасибо, Рейчел, – кивнула седовласая пожилая женщина, сидевшая за широким письменным столом. – Можешь идти. Приветствую, господин Привис, располагайтесь.

Кабинет директрисы выглядел весьма недурно по сравнению с другими помещениями: мебель из дорогого темного дерева, стены, отделанные бордовыми с золотом обоями, портрет императора в полный рост с одной стороны и портрет пожилого широкоплечего мужчины с бакенбардами в форме майора императорской гвардии – с другой.

– Рад встрече, директриса Гризар, – поклонился Эдман, подошел ближе и уселся в жесткое кресло с низкой спинкой. Патронесса снова изобразила книксен и оставила их наедине.

Госпожа Гертруда Гризар относилась к той породе женщин, которые, достигнув определенного возраста, более не менялись. Несмотря на преклонные года, морщины пощадили ее лицо, а выцветшие глаза светились умом и несгибаемой волей. Густые волосы она укладывала в старомодную высокую прическу настолько искусно, что ни один локон не смел вырваться из общего нагромождения. Серое, из дорогого шелка платье с неглубоким вырезом украшал белый кружевной воротничок и такие же манжеты. Директриса носила скромные серьги с драгоценными камнями, но шею и руки оставляла без приличествующих украшений.

– Итак, – сказала она, пригвоздив Эдмана к неудобному креслу цепким взглядом начальницы с большим стажем, – я получила рекомендательные бумаги и ваши документы из департамента. Нужно сказать, я потрясена, что такой специалист отважился работать в нашей школе.

– Отчего же? – усмехнулся Эдман. – Мне предложили это место, и я счел его не хуже и не лучше других. Кроме того, мне обещали приличное ежеквартальное жалование и определенное вознаграждение после нескольких лет службы.

– Да, департамент не обделяет нас средствами, – сдержанно улыбнулась она. – Но вы ведь до этого работали в престижном училище императорской гвардии! А там, думается мне, совсем иные порядки, да и адепты не в пример более дисциплинированные.

Эдман напустил на себя надменный вид и ответил:

– Как вы понимаете, департаменту нужен был надежный человек на такую ответственную должность, как преподаватель манологии в вашей школе. И я не в силах был отказать. Мой долг педагога велит учить каждого, кто тянется к знаниям.

– О, здесь я с вами полностью солидарна! – воскликнула директриса и оглядела Эдмана уже не столь сурово, как прежде. – Но я вынуждена сразу вас предупредить, здешние адептки – девушки из бедных семей лоунов. Хоть мы и прикладываем все силы для их перевоспитания, время от времени дурные наклонности все же дают о себе знать.

– Уверен, до молодых гвардейцев им далеко.

– Возможно, – отозвалась госпожа Гризар. – Ваш предшественник, господин Дудган, в силу своего крайне преклонного возраста не отличался усердием в преподавании манологии. Последняя проверяющая комиссия выявила значительные пробелы в знаниях адепток. Я искренне надеюсь, что вы восполните их, и осеннюю проверку воспитанницы выдержат с более впечатляющими результатами.

– Несомненно, – заверил ее Эдман, при этом нисколько не покривив душой. Расследование расследованием, но к своим обязанностям преподавателя он относился серьезно и не собирался работать абы как. – Приложу все возможные усилия.

– Отлично! – обрадовалась директриса и тут же перешла к более насущным вопросам: – Жить вы будете в этом здании, в крыле для преподавателей. Рейчел проводит вас. Столовая находится в главном корпусе, распорядок приемов пищи висит в вашей комнате на двери. По всем возникающим бытовым нуждам обращайтесь к патронессе. Она – второе лицо здесь после меня. Сегодня вы можете отдохнуть с дороги, осмотреться и познакомиться с коллегами. Мы все здесь одна большая семья. А завтра уже приступите к своим непосредственным обязанностям. Рейчел покажет вам кабинет манологии и принесет составленное для вас расписание.

– Благодарю, директриса Гризар, – отозвался Эдман.

Она дернула за шнурок возле своего кресла, и в комнату вошла патронесса.

– Рейчел, проводи господина Привиса в его апартаменты.

Патронесса склонила темноволосую голову. Директриса посмотрела на Эдмана и с благожелательной улыбкой сказала:

– Приятного отдыха.

Эдман поднялся, отвесил легкий поклон и вышел за патронессой. Но не успела за ними закрыться дверь, как в него кто-то врезался и окатил зловонной жидкостью. На его последней чистой рубашке и единственном приличном сюртуке расползлись бурые пятна.

– Демон задери! – выругался он, совсем позабыв, что находится не в армии, где многое закрывали глаза, а в школе для юных девиц, где подобные высказывания могли сурово караться. От осознания своей оплошности он разозлился еще сильнее и метнул разъяренный взгляд в того, кто осмелился так его скомпрометировать.

Перед ним стояла неказистая, тощая, пучеглазая адептка и с ужасом смотрела на последствия своей неуклюжести.

– Простите, господин, – промямлила она, сжимая в руках небольшой медный кувшин. – Я не…

Договорить она не успела.

– Беатрис Сонар! – прогремел хриплый голос патронессы, отчего даже Эдман слегка вздрогнул, а уж на девушку стало жалко смотреть. Она вся сжалась, побелела и еще больше вылупила и без того огромные глаза. – Немедленно принеси извинения господину Привису по всей форме, а потом отправляйся к бонне и получи от нее, что положено!

Адептка закусила нижнюю губу, ее глаза наполнились слезами, но она глубоко вдохнула, присела в идеальном реверансе и выпалила на одном дыхании:

– Глубокоуважаемый господин Привис, прошу простить мое недостойное поведение. Обещаю впредь не допускать подобных мерзких выходок и безропотно понести положенное наказание.

– Если желаете, господин Привис, – обратилась к Эдману патронесса, – можете отменить наказание.

– Нет, – отрезал Эдман, все еще негодуя на бестолковую девчонку так не вовремя очутившуюся на его пути. – Адептка должна научиться быть более расторопной.

– Уяснила?! Пошла прочь! – гаркнула патронесса, и девушка поспешила убраться с дороги, исчезнув за ближайшим поворотом.

Эдман настолько был раздосадован этой сценой, что до самого преподавательского крыла на втором этаже здания не проронил ни слова.

– Вот ваши апартаменты, – остановилась патронесса возле одной из дверей. – Держите ключ. Ганс уже занес ваш саквояж. Ужин в половине восьмого. Столовая в здании напротив, на первом этаже справа. Под ней на цокольном этаже есть прачечная, там ваши вещи быстро приведут в порядок. Если будут вопросы, обращайтесь. 

– Благодарю, – буркнул Эдман, отпер дверь и поскорее скрылся от посторонних глаз.

Беатрис летела по коридорам, пылая гневом, обидой и жаждой мести, словно неугасимый факел. Гренда Фулн снова переиграла ее! Да еще как? Сделала подножку из-за угла именно тогда, когда Беатрис несла кувшин с красителем для преподавательницы по рукоделию, и выставила неуклюжей тупицей перед каким-то важным господином и патронессой. Теперь пусть пощады не ждет, Беатрис так ей отплатит, век помнить будет! 

Она выскочила из административного корпуса, где на первом этаже находились кабинеты всех служащих, имеющих отношение к управлению школой, а второй отводился под их жилые комнаты и апартаменты преподавателей, перебежала через двор и скрылась в главном здании. Два строения соединялись при помощи подземного перехода, но в теплое время года обитатели Камелии предпочитали ходить по улице, поскольку это было не в пример быстрее, да и глоток свежего воздуха всегда доставлял удовольствие.

Но сегодня Беатрис совсем не радовалась ни хорошей погоде, ни предоставленной возможности пройтись до кладовой за красителем. Гренда все испортила, и теперь Беатрис ждало наказание. Она поднялась по лестнице на второй этаж, дошла до аудитории выпускного курса, постучала и отворила дверь.

Бонна, Жозефина Виклин, сидела за узким столом и что-то писала в табеле. Ее истощенное тело, обтянутое серым, грубым, форменным платьем, скрючилось из-за несоответствия высокого роста и неудобной, слишком низкой для нее мебели, а на увядающем лице женщины за сорок застыло мученическое выражение.

– Сонар? – подняла она невыразительные светло-голубые глаза от бумаг. – Ты почему здесь? У вас же скоро занятие у мединны Туард.

– Простите, бонна Виклин, – промямлила Беатрис, опустив голову и поставив кувшин на ближайшую парту, – но патронесса назначила мне наказание.

– Тебе?! – удивилась бонна, и ее редкие брови взлетели на лоб. – Но как такое возможно? Подойди ближе, расскажи, что случилось.

Беатрис нехотя приблизилась, кратко изложила суть своей провинности и замолчала.

– Да уж, – протянула бонна. Складки в углах ее тонкого рта обозначились отчетливее и глубже. – Тут ничего не поделаешь. Придется тебе вытерпеть десять ударов и остаться сегодня без ужина.

Слезы навернулись на глаза, но Беатрис сжала кулаки, до боли закусила нижнюю губу и ничего не ответила. Она прекрасно знала, что просить и даже умолять бесполезно. Бонна Виклин, несмотря на всю свою вежливость и мягкость, до дрожи в поджилках боялась начальства и раболепствовала перед вышестоящими до полнейшего самоуничижения, поэтому наказывала адепток со всей строгостью и никогда не допускала ошибок в отсчитывании ударов.

Она достала розги из сосуда с водой, встряхнула их и сказала:

– Протяни руки.

В ее слабом голосе слышались нотки сожаления, но Беатрис это ни в коей мере не ввело в заблуждение относительно чувств Жози, так адептки прозвали свою воспитательницу еще на первом курсе за чрезмерную нерешительность, вялость и скованность. Но они очень быстро поняли, что за всеми этими качествами скрывается жестокая натура, упивающаяся в минуты наказания болью и страданиями девушек, и оставили за ней это прозвище уже в качестве насмешки.

Вот и на этот раз в мутных глазах бонны зажегся торжествующий огонек, она замахнулась розгами и ударила по ладоням ученицы, не жалея сил. Беатрис вздрогнула от резкой боли, впилась зубами в нижнюю губу и сомкнула веки, лишь бы не видеть, как ее изящные руки покрываются кроваво-красными следами от ударов.

Жози отсчитывала положенную «десятку», так среди адепток именовалось самое тяжелое наказание, медленно и с особым смаком. Ладони Беатрис горели огнем, боль становилась нестерпимой. Но когда мольба о пощаде уже готова была сорваться с губ, бонна выдохнула:

– Десять!

И стегнула с таким ожесточением, что Беатрис вскрикнула и упала на колени. Она посмотрела на свои опухшие бордовые руки с яркими отметинами и не смогла больше сдерживать рвущиеся наружу рыдания.

– Ну будет, будет, дитя мое, – запричитала над ней Жози и принялась гладить по голове. – Благостная Идана смилостивится над тобой и пошлет утешение.

Упоминание богини, покровительницы всех женщин, олицетворяющей любовь, прощение и милость, прозвучало из уст мучительницы как изощренное издевательство. Беатрис разозлилась, резко подскочила на ноги, схватила кувшин и бросилась из аудитории.

– Ступай на рукоделие! – крикнула ей вслед бонна.

Но Беатрис и без ее указки бежала именно туда. Мединна Мария Туард была единственной, кто по-настоящему любил и свой предмет, и учениц, только не все могли это оценить и ответить взаимностью.

Беатрис вбежала в кабинет рукоделия без положенного стука, поставила пустой кувшин на тумбочку возле двери и рухнула на свое место, заливаясь слезами.

– Что случилось?! – вскричала преподавательница и подошла к ней. – Где краситель?

Адептки выпускного курса сидели за партами, держа в руках положенные им на сегодня вышивки, и рассматривали незадачливую однокурсницу с жадностью и любопытством.

Всхлипывая и поминутно сбиваясь, Беатрис все выложила, утаив только причастность к происшествию своего злейшего врага. Кто-то из девушек охнул, кто-то помянул богиню, другие промолчали, и только Гренда, высокая статная брюнетка с карими блестящими глазами, не сдержалась:

– Как ужасно быть такой неуклюжей и бестолковой! Да пошлет тебе Благостная Идана побольше мозгов.

Последнюю фразу она протянула донельзя похоже на их бонну, и многие девушки не сдержали смешки, особенно те, что вечно поддакивали Гренде и везде за ней таскались.

– Фулн! – оборвала веселье мединна Туард. – Веди себя достойно и сосредоточься на рукоделии. К концу урока жду твою вышивку в законченном виде. Потрудись на этот раз сделать все аккуратно. Тоже самое касается каждой из вас.

Девушки притихли и уткнулись в свои работы, а преподавательница обратилась к Беатрис:

– Пойдем в подсобку. Тебе нужно привести себя в порядок.

В крохотной комнатушке, примыкающей к основному кабинету, хранились материалы для занятий и всякая мелочевка, но кроме этого здесь находилась раковина с умывальником и глубокая емкость для разведения красителя. Мединна Туард периодически окрашивала небеленые ткани в разные цвета и вручную готовила их к использованию адептками.

– Умойся и выпей вот это, – сказала она и налила в стакан отвар трав, который всегда был у нее под рукой. Пожилая, склонная к полноте преподавательница страдала сердечной болезнью, и местная лекарка, мединна Замас, прописала ей этот отвар для успокоения нервов и укрепления сердца. Теперь мединна Туард считала его универсальным средством от любой напасти.

Беатрис с непередаваемым блаженством подставила истерзанные руки под прохладную воду, потом ополоснула лицо, вытерлась искусно вышитым полотенцем, подаренным ею любимой преподавательнице на именины, и залпом осушила поданный отвар. На душе как будто стало легче, и она понемногу успокоилась.

– Не буду спрашивать, что там на самом деле произошло, – сказала мединна Туард, – но уверена, ты просто так не схлопотала бы наказание.

– Ага, – кивнула Беатрис, вытирая вновь выступившие слезы. – Обидней всего, что все мои старания на этой недели пошли прахом. Я так и не получу заветное пирожное, хотя мои отметки были на порядок выше, чем у всех остальных.

– Эти ваши соревнования за лакомство до добра не доведут, – посетовала преподавательница, сложив пухлые руки на груди. – Явно ты своими блестящими успехами многим поперек горла.

– Ну и ладно, – с вызовом отозвалась Беатрис. – Я им еще всем покажу. Посмотрим, кому больше достанется.

– Выбросила бы ты эти глупости из головы, – вздохнула мединна Туард, не раз в жизни видевшая, как ненависть доводит людей до беды. Беатрис ей напоминала покойную дочку, и преподавательница очень привязалась к аккуратной, исполнительной и старательной адептке. – Немного осталось. Скоро заключите контракты и навсегда забудете и школу, и свои распри.

– Скорее бы, – с мечтательной улыбкой сказала Беатрис.

– На-ка, – протянула мединна Стуорд баночку с мазью, – обработай руки. Следы, конечно, останутся, но хоть отек спадет, и боль поутихнет. Только не вздумай болтать об этом, а то мне не поздоровится.

– Спасибо! – обрадовалась Беатрис и принялась намазывать ладони. – Никто от меня слова не услышит!

– Вот и отлично, – погладила ее преподавательница по волосам. – Сейчас пойдем к остальным. Тебе придется вышивать вместе со всеми. Особенно не старайся, но и не забывай делать вид. Иначе кто-нибудь обязательно доложит патронессе, и тебя высекут снова.

– Все сделаю, – заверила Беатрис и вернулась вместе с ней в кабинет.

Девушки усиленно корпели над пяльцами и, казалось, даже не обратили внимания на вошедших, но Гренда следила за Беатрис и от ее зоркого наметанного взгляда не укрылось то, что руки чем-то намазаны. Она усмехнулась и прищурилась, Беатрис поджала губы и отвернулась, демонстрируя полнейшее безразличие, хотя в душе ей хотелось вцепиться мерзавке в густую шевелюру, и Гренда прекрасно знала об этом. Только сейчас совсем не время сводить счеты, нужно тщательно все обдумать и нанести неожиданный удар, примерно так же, как сегодня изловчилась Фулн.

Беатрис взяла иголку с ниткой и вышивку. Руки тряслись, пальцы деревенели и плохо слушались, но она упрямо делала стежок за стежком, не собираясь давать Гренде возможность пожаловаться на нее патронессе.

Новое жилье Эдмана оказалось не таким уж невзрачным, как он ожидал. Две комнаты, гостиная и спальня, обставленные простой, но вполне удобной мебелью, и собственная ванная с допотопными, но все же водопроводом и канализацией примирили его с тем положением, в каком он оказался волей случая и своего давнего друга. А белоснежное постельное белье, хоть и пошитое из дешевой ткани, и вид из окна на внутренний зеленый дворик с несколькими деверьями окончательно вернули самообладание.

Прежде всего Эдман отправился в ванную и, смыв с себя дорожную пыль, сразу почувствовал прилив бодрости, выкинул из головы все неприятные впечатления и принялся за разбор вещей. Испорченную одежду он не собирался никуда нести. Стирка могла занять несколько дней, и еще неизвестно способны ли местные прачки вывести мгновенно въевшиеся пятна. Очищающее бытовые предметы заклятие гораздо лучше справится с этой проблемой. Эдман шепнул формулу, провел рукой по рубашке и сюртуку, напитав заклинание маной, и готово – одежда как новая. Но подобные прихоти могли позволить себе исключительно максисы, поскольку всем остальным жалко было тратить драгоценную ману на такие мелкие нужды.

До ужина еще оставалось время, и Эдман решил отправиться на разведку, чтобы осмотреться и запомнить, где что находится. Преподавательское крыло занимало половину второго этажа административного здания. Апартаменты педагогов располагались вдоль пустого коридора, тускло освещенного всего парой неугасимых свечей.

«Здесь явно проблемы либо с денежным содержанием, либо с чрезмерной экономией, – подумал Эдман. Он привык к уютному общежитию столичной академии и считал, что подобное жилье в порядке вещей и в других учебных заведениях империи. – Могли бы хоть старый ковер постелить в проходе, холодом несет как из склепа, да и современные светильники здесь не помешают».

Среди череды однотипных деревянных дверей затесалась одна двустворчатая, со стеклянными вставками. Она была приоткрыта. Эдман заглянул внутрь и оценил довольно просторную и светлую гостиную с высокими книжными шкафами под самый потолок, несколькими диванами и креслами с выцветшей обивкой, буфетом и низким столиком и даже видавшим виды полуистлевшим ковром на каменном полу.

– Добрый день, – услышал Эдман приятный женский голос и взглядом нашел ту, кому он принадлежал.

В кресле у распахнутой балконной двери сидела миниатюрная привлекательная блондинка в легком светлом платье. Она собрала волнистые волосы в кокетливую прическу по последней моде, с завитками у висков, а выразительные зеленые глаза и полные губы выделила с помощью специальных средств, в которых Эдман ничего не смыслил, но определял их наличие безошибочно.

– Проходите, не стесняйтесь. Вы ведь новый преподаватель манологии?

– Добрый день, максисса, – поклонился Эдман, прошел через гостиную и занял кресло напротив собеседницы. – Да, только сегодня прибыл. Профессор Эдвард Привис к вашим услугам.

– Приятно познакомиться, но вы ошиблись, – звонко рассмеялась она, и Эдман не сдержал улыбку, глядя на ее сияющее очаровательное лицо. – Хоть я здесь и преподаю, только по происхождению не принадлежу к высшему сословию. Я дайна, и учу адепток этикету и танцам. Меня зовут Анна Монд.

Эдман почувствовал укол разочарования, и сидящая напротив молодая женщина перестала казаться ему столь обворожительной, как в первое мгновение. Но он прекрасно владел собой и ни единым движением не выдал своих чувств.

– Неужели?! – воскликнул он с самым непринужденным видом и откинулся на спинку кресла. – Красотой и изяществом вы могли бы соперничать с любой максиссой, поэтому прошу простить мою ошибку.

Конечно, он льстил этой лоунке, на которую, скорее всего, навел лоск ее хозяин, а может, и не один. Но Эдману нужна была любая информация о школе, о местных обитателях и порядках, а доброжелательная дайна могла рассказать многое, если он проявит должный такт и учтивость.

– Вы так любезны, – с довольным видом протянула она, и ее слегка припудренные щеки окрасил нежный румянец.

Эдман невольно залюбовался ее притягательным лицом. Вот если бы она была максиссой или хотя бы мединной, то он вполне мог позволить себе закрутить небольшую интрижку и этим скрасить время в убогой школе. Но дайн он на дух не выносил и никогда бы не опустился до любовной связи с одной из них.

– Это вовсе не любезность, а чистая правда! – горячо заверил он. – Как вы сюда попали? Никогда не слышал, чтобы дайны служили педагогами.

– Здесь вы правы, – кивнула она и сменила позу так, что невесомое платье четче обрисовало волнующие изгибы ее стройного тела. – Мой контракт подошел к концу, и максис, у которого я служила, был столь заботлив, что устроил меня сюда. Директриса Гризар прилагает все усилия, чтобы ее школа стала одной из ведущих в империи. Ей потребовался преподаватель этикета и танцев. Ни одна максисса не согласилась на подобную должность, да и они, как правило, рано выходят замуж. Так что я пришлась как нельзя кстати.

– Уверен, адептки вас обожают.

Эдман продолжал подливать масло в огонь тщеславия дайны, собираясь стать для нее если не другом, то хорошим приятелем.

– Так и есть, – без лишней скромности отозвалась она. – Мы прекрасно ладим. Ведь я и сама училась в подобном заведении и хорошо понимаю девочек.

– Здесь я, безусловно, вам проигрываю, – посетовал Эдман. – До перевода сюда я работал в училище императорской гвардии и вряд ли легко смогу расположить к себе адепток.

Дайна вновь рассмеялась. Ее нежный смех напоминал мелодичный перезвон играющих на ветру колокольчиков. Эдман подался вперед.

– Не спешите с выводами, – сказала она. В ее зеленых глазах мелькнуло лукавство и еще что-то близкое к издевке. Эдман тут же напрягся в ожидании подвоха. – Девочки души не чают в своих преподавателях-мужчинах. Как-никак это единственные представители сильного пола, с кем им позволено общаться. Думаю, они будут просто в восторге от вас.

«Еще чего не хватало», – с раздражением подумал Эдман, но сказал совсем другое:

– Это не такая уж и большая проблема. Главное – чтобы они прилежно учили предмет, остальное – дело их бонны.

– Как посмотреть, – протянула дайна Монд, и в ее улыбке Эдману почудилось предвкушение. – Как посмотреть.

Внезапно их беседу прервал звук раскатистого баса, выводящего душераздирающие рулады. Эта пародия на оперу всем известного композитора доносилась со стороны балкона, и Эдман, от рождения имевший прекрасный слух, скривился.

– Что это?

– Это господин Джон Лавинас, преподаватель истории и географии, – пояснила дайна, стараясь говорить громче, иначе ее приятный голос невозможно было различить за нещадно фальшивившим басом. – Его апартаменты рядом. Он обожает оперу и частенько радует нас своим волшебным пением. Как вы относитесь к тому, чтобы отправиться в столовую прямо сейчас? Дождемся ужина в главном корпусе?

– Прекрасная мысль, – обрадовался Эдман. Он поднялся из кресла, подал дайне руку, и они поспешили покинуть гостиную.

Во дворе Анна показала Эдману здания лазарета, храма и бани для адепток. Затем они неспешно прогулялись до основного корпуса, где на первом этаже дайна проводила Эдмана в зал для торжественных приемов, а потом в столовую. К тому времени как они закончили осмотр, раздался удар в гонг, возвещающий час ужина.

Столовая разделялась на несколько помещений: огромный зал с отдельными длинными столами для каждого курса, средний зал для преподавателей, бонн и административных служащих и небольшое помещение для обслуги и охранников. Анна подвела Эдмана к уже накрытому столу возле стены и представила коллегам.

Четыре бонны в одинаковых, неказистых, серых платьях впились в него алчущими взглядами старых дев, тщетно мечтающих обрести вожделенного мужа. Полная приятная мединна, преподаватель рукоделия, тепло поприветствовала Эдмана и предложила помочь обустроиться на новом месте. Угрюмая мединна средних лет, Нора Замас, преподаватель основ знахарства и местная лекарка по совместительству, еле уловимо улыбнулась ему и сосредоточилась на еде, больше ни с кем не разговаривая. Эдман поприветствовал дам и занял место подальше от бонн.

Мужская часть коллектива приняла его довольно прохладно, если не сказать враждебно. Сухонький крошечный старичок с большим носом, преподаватель словесности, максис Уорен Батли, долго переспрашивал имя и должность Эдмана, и никак не мог правильно их расслышать. В конце концов он решил, что Эдвар Приви – молодой выскочка и невежа, отвернулся и больше ни разу за весь вечер к нему не обратился.

Долговязый, нескладный преподаватель арифметики, максис Вогард Жуль, на учтивое приветствие Эдмана буркнул что-то неразборчивое и уткнулся в свою тарелку. Черты его сморщенного лица казались размытыми, линия подбородка – сглаженной. Жидкие волосы он зачесывал набок, безуспешно стараясь прикрыть раннюю лысину.

Полный, краснощекий преподаватель истории и географии, ярый поклонник оперы, максис Джон Лавинас, взъерошил копну черных кудрей, подкрутил пышные лоснящиеся усы и усадил дайну Монд возле себя. При этом он бросил ревнивый оценивающий взгляд в сторону Эдмана и ответил на его пожелание приятного аппетита небрежным кивком.

Разговор за ужином поддерживали в основном дайна и Лавинас, при этом каждый раз, когда одна из бонн пыталась вставить хоть слово и выяснить у Эдмана подробности о его семейном положении или предыдущем месте службы, ее тотчас перебивали и больше не позволяли рта раскрыть. Лавинас своей грузной фигурой заполнял уйму места, травил сумбурные байки, перескакивая с одного на другое, громко смеялся своим же шуткам и очень быстро утомил Эдмана. Он спешно закончил довольно пресную, но питательную трапезу, простился со всеми и ретировался в свою комнату.

«Да уж, – подумал Эдман, лежа в постели и наслаждаясь покоем и тишиной, – если так пойдет и дальше, то приемы пищи станут для меня настоящей пыткой».

Он хотел еще раз перед сном повторить имена и должности всех, с кем успел познакомиться за день, и сделать несколько пометок в небольшой, размером с детскую ладошку, записной книжке, но глаза сами собой закрылись, и Эдман уснул крепким сном, так и оставив страницы не заполненными.

Когда Жози повела выпускной курс на ужин, Беатрис получила приказ подняться в спальню и приготовить все ко сну. Гренда торжествовала и посмеивалась со своими подпевалами: рыжеволосой с многочисленными веснушками на лице Далией Ванг и белобрысой Ленокс Фос. Она с победоносным видом проследовала за бонной, чтобы получить награду, поскольку именно Гренда стала на этой неделе второй по количеству баллов после Беатрис.

– Вот дрянь паршивая, – буркнула себе под нос Беатрис и отправилась на четвертый этаж, где располагался дортуар, общая спальня выпускного курса, занимавшая почти все правое крыло.

Ее одолевало жгучее желание сделать гадость Гренде немедленно, но тогда мерзавка тут же пожалуется бонне, и та с радостью отвесит незадачливой адептке еще несколько розог, а этого Беатрис допустить никак не могла. Она продержалась в лучших адептках почти четыре года, и до заветной мечты, заключить выгодный контракт с высокопоставленным максисом и получить возможность вращаться в высшем обществе, осталось совсем немного. Гренда не испортит все ее труды, Беатрис наберется терпения и проделает все незаметно, так, что никто ничего доказать не сумеет.

В дортуаре царили сырость и полумрак. Заходящее солнце проникало через широкие окна внутрь и раскрашивало стены в багряно-алые тона. Беатрис приоткрыла несколько створок, чтобы в комнату проник свежий воздух, и стало хоть немного уютнее. Голые серые стены, ледяной каменный пол, бесконечные ряды облупленных тумбочек и одинаковых жестких кроватей с тонкими матрасами настолько ей опостылели, что захотелось рыдать в голос и биться в истерике, пока не охрипнешь. Но за подобные выходки Жози тоже любила наказывать, ведь в школе все должны вести себя достойно и быть образцом спокойствия и благообразия.

Тяжело вздохнув, Беатрис смахнула предательские слезинки. Есть хотелось зверски, живот сводило голодной судорогой, а до завтрака нужно было еще пережить ночь. Питание адепток в Камелии никогда не отличалось обилием или разнообразием, поэтому девушки, как правило, с трудом дотягивали от одного приема пищи до другого. Лишение ужина считалось одним из тяжелых наказаний, поскольку именно во время вечернего приема пищи давали самое значительное количество еды, да еще и поощрение для лучших адепток курса в виде сладкого, которое всем остальным не полагалось в принципе.

Беатрис зажгла неугасимые свечи на стенах, и дортуар тут же озарил мягкий желтоватый свет. Это новшество ввели совсем недавно, поскольку обычные свечи расходовались слишком быстро, и их заменили на те, что могли гореть несколько недель к ряду. Она принялась разбирать постели и наполнять водой кувшины для умывания. Беатрис ненавидела эту работу и училась, как проклятая, лишь бы ее не исполнять. Для адепток Камелии не было ничего позорнее и унизительнее, чем прислуживать своим же однокурсницам. Обычно этим занимались либо наказанные, либо последки, ученицы с самым маленьким среди остальных резервуаром маны. А Беатрис наравне с Грендой относилась к примам, обладательницам запаса энергии почти в триста единиц, и для нее подобные обязанности были во стократ тяжелее, чем для любой другой адептки. Всегда невыносимо больно падать с пьедестала, особенно если ты тянешься к нему всем сердцем и лелеешь мечту взобраться еще выше.

В спальню вбежала запыхавшаяся, растрепанная Фибиан Эфрад и тут же подлетела к Беатрис:

– На, ешь. – Она сунула ей в руки несколько кусков серого хлеба. – Быстрее. Они уже близко.

В обычный день Беатрис поостереглась бы что-то брать у странноватой и непредсказуемой последки Фиби, но сегодня голод довел ее до полного отчаяния, и она готова была съесть даже пучок травы, если бы ей позволили это сделать.

Она быстро запихала в рот хлеб, и начала усиленно жевать, но, торопясь поскорее проглотить сухие куски, закашлялась, схватила кувшин и принялась хлебать воду прямо из горлышка.

– Что здесь происходит? – раздался строгий голос Жози, и в дортуар вошли остальные адептки выпускного курса.

– Ничего, бонна Виклин, – отозвалась последка Фиби. – Я почувствовала дурноту во время ужина и поднялась в спальню, а здесь нашла Сонар на постели. У нее разболелась голова, и я напоила ее водой.

– Это правда? – метнула Жози подозрительный взгляд в Беатрис.

– Да, бонна Виклин, – отозвалась та, успев в последний момент все проглотить. – Но мне уже лучше.

Бонна покосилась на нее, не доверяя словам, и хотела отправить в лазарет, но тут вспомнила, что лекарка уехала в город по срочному делу, и решила дождаться завтрашнего утра.

– Ладно, отдыхай, – сказала наконец Жози. – Но если станет хуже, обязательно сообщи мне. Я провожу тебя в лазарет.

– Хорошо, бонна Виклин, – ответила Беатрис, мечтая, чтобы Жози поскорее ушла в свою комнату, которая находилась тут же, в конце дортуара, и была отгорожена от общей спальни адепток перегородкой.

– Всем доброй ночи, – пожелала Жози и направилась к себе. – Долго не болтайте.

– Доброй ночи, бонна Виклин, – раздались со всех сторон девичьи голоса.

Беатрис выдохнула и направилась к своей кровати, за ней поспешили ее подруги, крепкая небольшого роста Хельга Дорн и миловидная синеглазая Элиза Хаксли.

– Как ты, Бетти? – шепотом спросила Элиза, когда они уселись все вместе на кровати Беатрис. – Сильно есть хочешь? Прости, я так и не смогла ничего утащить для тебя.

– Я в порядке, – ответила Беатрис.

Она не собиралась никому рассказывать, что последка Фиби принесла ей хлеб. Кто-нибудь из адепток мог подслушать их разговор и доложить обо всем Жози или патронессе, и тогда чудачку Фиби высекут, а она до обморока боялась боли. На памяти Беатрис ее наказали всего лишь раз, еще на первом курсе за устроенную истерику с дикими воплями, и тогда Фиби не выдержала даже трех ударов, забилась в припадке и потеряла сознание. С тех пор все на курсе сторонились ее, а Жози остерегалась наказывать. Да Фиби и сама больше не лезла на рожон и старалась вести себя примерно, чтобы никому и в голову не пришло стегать ее розгами.

– У меня тоже для тебя ничего нет, прости, – повинилась Хельга. Она бросила быстрый взгляд через плечо и проверила, чем там занимается Гренда со своими подпевалами. – Чернявая выдра весь ужин глаз с нас не спускала. Только и ждала, когда мы попытаемся стянуть для тебя что-нибудь. Пришлось съесть свои порции целиком. Иначе она бы все выболтала Жози.

– Спасибо за заботу, девочки, – улыбнулась Беатрис и обняла своих подруг. – Я потерплю до завтрака.

– Ты уже решила, как отомстишь ведьме? – спросила Хельга, разбирая прическу и принимаясь приводить в порядок густые пшеничного цвета волосы.

– Пока нет, – с досадой покачала головой Бетти. – Так с ходу и не знаю, чем ей насолить. Хочется, чтобы ей досталось так же, как мне сегодня. А может, и хуже.

Девушки замолчали и задумались. Хельга справилась с непослушными волосами, распутала все пряди и заплела на ночь две тугих толстых косы. Ее забрали в школу из деревни, и она, несмотря на привитые преподавателями манеры, все еще поступала так, как привыкла в родном доме.

– А может, и не стоит ничего делать? – робко спросила Элиза, накручивая каштановые пряди на папильотки, специальные гибкие палочки, фиксировавшие волосы ночью. Утром, благодаря этому нехитрому приспособлению, получались прекрасные тугие локоны. – Ведь если тебя застукают, то опять накажут. Зачем так рисковать?

– Ты в своем уме?! – напустилась на нее Хельга, горячо шепча и потрясая гребнем. – Эта стерва возомнит о себе невесть что и решит, будто Бетти можно и дальше подставлять безнаказанно. Ну уж нет! Ей это так просто с рук не сойдет!

– Тише, – шикнула на нее Беатрис. – На нас уже девчонки косятся. Давайте спать. В любом случае, сейчас я ничего сделать не смогу. Нужно ждать подходящего момента.

Беатрис быстро накрутила волосы тем же способом, что и Элиза, умылась и нырнула в отсыревшую постель. В первый год обучения она с трудом переносила вечную сырость в старом, местами прогнившем здании школы, но постепенно это стало обыденностью. Беатрис немного повертелась с боку на бок, нашла удобное положение, пригрелась и сделала вид, что уснула. Вскоре другие девушки тоже улеглись, разговоры понемногу стихли, и даже Гренда перестала обсуждать свой успех с Далией и Ленокс. Те, кто спал возле свечей, потушили их, и дортуар погрузился во тьму. Лишь слабый лунный свет проникал внутрь через приоткрытые окна и позволял разглядеть очертания спящих адепток.

Кровать Фиби находилась у самой двери ближе к окну. Зимой там было холоднее всего, но никто не хотел меняться с последкой кроватями, и ей приходилось мерзнуть больше остальных.

Беатрис тихонько поднялась и прокралась к постели Фиби. В этом углу даже в такую теплую, ясную ночь ощущался сквозняк, и Беатрис поежилась, поджав пальцы босых ног. Она прикоснулась к плечу последки, чтобы проверить, крепко ли та спит. Но оказалось, что Фиби и не думала закрывать глаза. Она обернулась к Беатрис и шепнула:

– Ты чего, прима?

– Спасибо тебе, – еле слышно отозвалась Беатрис, опустив голову. – Как смогу – верну долг.

– Дура ты, – сказала Фиби, посмотрев на Беатрис снисходительным взглядом. – Я сделала это не ради того, чтобы ты мне должна осталась. Просто пожалела тебя, я лучше любой из вас знаю, что значит голодать.

Поговаривали, что Фиби нашли в лесу, отловили и приволокли в магическую комиссию, а оттуда уже доставили в школу, поэтому в первый год обучения последка вела себя как дикий зверек, по ошибке принесенный людьми домой.

– Сама дура, – обиделась Беатрис. – Я ни в чьей жалости не нуждаюсь.

Она развернулась и бросилась к своей кровати, а, очутившись под одеялом, еще долго ворочалась не в силах успокоиться и забыть слова бестолковой истерички.

«Нашла кого жалеть! – думала она. – Никчемная последка! У меня резервуар почти триста, а у нее – и до двухсот пятнадцати не доходит. Тоже мне сочувствующая выискалась. Тупица!»

Слова последки Фиби так сильно задели Беатрис оттого, что напомнили ей о детстве, которое она всеми силами стремилась забыть. Тогда она жила с бабушкой в крошечной каморке в мастерской одного медина далеко-далеко от Камелии, и ее частенько жалели. Только потом оказалось, что это обман, и верить притворному сочувствию никак нельзя, поскольку никому нет дела до страданий «грязной лоунки», как прозвали ее дети хозяина того дома.

На следующее утро Эдман раньше других преподавателей явился в столовую, быстро позавтракал и, забрав расписание своих уроков у патронессы, отправился в кабинет манологии.

Просторное помещение с высокими потолками и широкими окнами пришлось ему по вкусу. Вдоль стен тянулись шкафы, заполненные учебными пособиями и коробками с необходимым инвентарем. Внушительный преподавательский стол стоял в конце кабинета, и, сидя за ним, можно было видеть любой уголок комнаты. Столы для адепток располагались в шахматном порядке и предназначались каждый для шести человек.

Эдман пристроил трость за кресло, нашел в ящиках шкафа бумаги своего предшественника и принялся изучать материал, пройденный в предыдущем месяце. Первым уроком у него занимались адептки выпускного курса, и он попытался разобраться в программе последнего года обучения, но, к своему стыду, не понял ни слова. Почерк его коллеги оказался до того неряшливым, что Эдману с досадой пришлось признать свое поражение и углубиться в чтение учебника. Но и в нем он не нашел хоть сколько-нибудь понятной и систематизированной информации, а взглянув на имя автора сего трактата, с удивлением осознал, что ни разу не слышал о таком профессоре или ученом.

– Бред какой-то, – пробормотал он и открыл ведомость выпускного курса. – И каким образомим оценки выставляли, хотел бы я знать? Даже самая гениальная адептка не смогла бы ничего усвоить из такого учебника.

Напротив списка из сорока восьми учениц стояли баллы. Эдман просмотрел темы занятий и отметки, отложил ведомость и в своей записной книжке вывел – Беатрис Сонар и Гренда Фулн. Обе девушки получали самые высокие оценки на курсе и демонстрировали стабильно отличную успеваемость в течение всего учебного периода.

«С них и начнем», – решил для себя Эдман.

В этот момент раздался стук в дверь, и в кабинет вплыла длинная как жердь бонна Виклин.

– Доброе утро, господин Привис, – расплылась она в улыбке, видимо, призванной расположить к себе Эдмана. Вот только блеклые черты лица бонны совсем не преобразились от этого, а скорее наоборот. Она стала похожа на оскалившуюся мартышку, и при взгляде на нее хотелось поскорее отвернуться. – Выпускной курс готов к занятию манологией. Адепткам можно войти?

– Доброе утро, – ответил Эдман поднимаясь. – Да, пусть заходят.

Бонна распахнула дверь, и в кабинет одна за другой вошли девушки в однотипных темно-синих платьях с белыми манжетами, передниками с большими карманами, воротничками-стойками и кружевными накидками. Они выстроились в шеренгу и не смели поднять на него глаз, терзая толстые тетрадки в руках.

– Приветствую, адептки, – громко произнес Эдман. – Занимайте свои места.

Девушки синхронно присели в реверансе и расположились за столами. Эдман машинально отметил, что всего несколько адепток исполнили положенное приветствие с поразительной грацией, остальные же так и не смогли овладеть этим искусством на должном уровне.

Бонна Виклин тоже уселась за один из столов и с умилением посмотрела на Эдмана.

– Вы можете быть свободны, – сказал он ей. – Я в состоянии самостоятельно справиться с адептками, и ваша помощь мне не понадобится.

Она оторопела и вытаращила мутные глаза.

– Но позвольте… У нас так заведено. Бонна обязана присутствовать на нескольких первых занятиях нового педагога во избежание недоразумений. Патронесса сделает мне выговор.

– Не волнуйтесь, я решу этот вопрос. А сейчас, будьте любезны, покиньте кабинет. Мне пора начинать урок.

Бонна вспыхнула, подскочила и вылетела из комнаты, чуть ли не рыдая. Адептки зашушукались и не в меру оживились, явно довольные таким поворотом событий. Эдман не выносил посторонних на своих занятиях, поэтому вздохнул с облегчением, как только за бонной закрылась дверь, сел в кресло и сказал:

– Меня зовут профессор Эдвард Привис. Я буду преподавать у вас манологию вместо господина Дудгана. И начнем мы с проверки того, что вы усвоили. Знаете ли вы что такое мана?

Девушки притихли, втянули головы в плечи, и их бурное воодушевление мгновенно испарилось.

– Желающие отвечать есть? – на всякий случай спросил Эдман. Таковых не обнаружилось, и он со спокойной совестью вызвал одну из отличниц: – Тогда попрошу адептку Гренду Фулн рассказать нам о мане.

Из-за ближайшего стола поднялась жгучая брюнетка с яркими миндалевидными глазами, в которых притаился колдовской огонек, и, выпятив высокую грудь, сказала:

– Мана – это энергия, сокрытая в каждом человеке и призванная творить волшбу.

Эдман внутренне поморщился от такого грубого определения, весьма далекого от научного, а вслух произнес:

– Не совсем так. Адептка Беатрис Сонар, помогите однокурснице, дополните ее ответ. Вы можете садиться, Фулн.

Темноволосая адептка села, поджала губы и с неприязнью посмотрела на ту самую неуклюжую девчонку, которая окатила Эдмана зловонной жидкостью в день его приезда.

«Так вот почему ее имя показалось мне знакомым!» – подумал Эдман, рассматривая вставшую из-за соседнего стола, худенькую девушку с лихорадочным румянцем на щеках.

– Мана – это внутренняя магическая составляющая каждого жителя нашего мира, – начала адептка звенящим от волнения голосом. Но по мере того как она продолжала говорить, речь ее становилась все более уверенной: – Она сокрыта в энергетическом резервуаре внутри нас, и с ее помощью мужчины могут наполнять формулы древних заклятий силой и колдовать.

Сонар умолкла, а Эдман подивился тому, как четко та сформулировала основные постулаты, хоть и не совсем так, как в учебнике.

– Правильно, но все еще недостаточно полно, – кивнул он. – Садитесь. Итак, открываем конспекты и записываем. Магическая энергия есть неотъемлемая часть защитной оболочки нашего мира, отделяющая его от изнанки. Она не имеет начала и конца, но способна переходить из одного состояния в другое. Мана – это одна из форм магической энергии, в виде которой она аккумулируется внутри личного резервуара каждого человека. От объема внутреннего запаса маны зависит то, насколько заклятий хватит энергии. Кто может рассказать подробнее об этой зависимости?

Адептки вновь не проявили должного энтузиазма. Эдман уже хотел вызвать первую в общем списке, но заметил, как за одним из столов крепкая светловолосая адептка усиленно толкает Сонар в бок. Лицо блондинки отличалось простецкими чертами, напомнившими Эдману лоунок из деревень, входивших в состав его имения. Сонар что-то шепнула той в ответ и подняла руку.

– Слушаю вас, адептка Сонар.

– Все мужчины в мире разделяются на три группы по количеству маны. Лоуны способны использовать от пятидесяти до девяноста единиц накопленной ими энергии, медины – от девяноста до ста пятидесяти, а максисы – от ста пятидесяти до трехсот. Представитель каждой группы в соответствии с врожденным запасом может применять малоэнергоемкие, среднеэнергоемкие и высокоэнергоемкие заклинания.

– Совершенно верно, Сонар, – кивнул Эдман. – Вы получаете высший бал, и больше я вызывать вас сегодня не буду. Думаю, нужно дать возможность проявить себя и другим. Как вы считаете?

Адептка стушевалась, отвела взгляд и пролепетала:

– Вы правы, господин Привис.

– Профессор, – поправил ее Эдман. – Обращение «господин» здесь неуместно. Садитесь.

– Вы правы, профессор, – тут же сказала Сонар и опустилась на свое место.

Эдман поднялся из-за стола и прошел к окну. Он не любил сидеть без движения и, как правило, ходил из стороны в сторону во время своих уроков.

– С мужчинами мы разобрались. А что же насчет женщин? Кто может рассказать, как распределяется мана у них и в чем основная особенность?

На этот раз руку подняла рыжеволосая девушка, сидящая рядом с эффектной брюнеткой Фулн.

– Прошу вас, представьтесь.

– Далия Ванг, – сказала адептка и приосанилась.

– Слушаем вас.

– Женщины не могут колдовать, но они быстрее мужчин собирают ману и способны передавать ее.

– А есть ли отличия в размере резервуара между женщинами разных групп? – задал наводящий вопрос Эдман.

Ванг задумалась, а потом сказала:

– Лоунки могут скопить от ста пятидесяти до трехсот единиц, мединны – от девяносто до ста пятидесяти, максиссы – от пятидесяти до девяносто.

– Хорошо, садитесь, – отозвался Эдман и принялся ходить по аудитории. – Таким образом, мы должны понимать, что есть четкая зависимость между группами населения и количеством доступной им маны. Это связано с особенностями наследования тех или иных параметров. Среди лоунов все мальчики будут иметь небольшой резервуар, а девочки – значительный, а среди максисов –– наоборот. Ученые выяснили, что высокая способность отдавать энергию подавляет возможность ее преобразовывать. То есть, если мальчик родится в браке между максисом и лоункой, то его способность применять заклинания будет во много раз ниже, чем у отца. Здесь налицо несовместимость энергетических потоков. Именно поэтому в Нодарской империи подобные браки под запретом. А что вы знаете о передаче энергии? Зачем это нужно, и каким образом происходит?

Гренда Фулн подняла руку, и Эдман кивком позволил ей отвечать.

– Женщины могут отдавать мужчинам излишки своей маны через прикосновение к груди. Так мужчины быстрее восполняют истраченную на заклятия энергию.

– Сколько женщина способна отдать без ущерба своему здоровью?

– Лоунка с резервуаром больше двухсот пятидесяти единиц может безболезненно поделиться двумя третями своей энергии.

– Это в корне неверно! – воскликнул Эдман в негодовании, девушки разом вздрогнули и начали переглядываться. – Не знаю, откуда вы взяли эти данные, но такого быть недолжно. Садитесь, Фулн. Запишите и выделите: любая женщина может отдать лишь одну треть энергии своего резервуара. Уяснили? Только треть! Это очень важно. Иначе систематическая передача большего количества маны приведет к быстрому истощению женщины и в итоге к ее гибели.

Адептки усиленно выводили в тетрадях важную информацию, а Эдман продолжал:

– Обычно женщины выходят замуж и делятся с мужем маной по необходимости. Так происходит в любой группе. Но учитывая, что максисы колдуют гораздо больше всех остальных, а их жены и так накапливают мало маны, они нуждаются в постоянной подпитке. Раньше аристократы брали в свои дома лоунок и забирали их ману, но быстро поняли, что женщины неизбежно рано погибают. В наш век ученые доказали, что легче всего энергией делятся лоунки, чей резервуар составляет от двухсот до трехсот единиц. Именно таких девушек отбирает магическая комиссия и направляет в школы для дайн. Здесь вы должны научиться контролировать поток своей маны и передавать лишь ту часть, которая безопасна для вас самих. Это ваш основной навык. Именно его отработкой мы сейчас и займемся. Адептка Сонар, раздайте накопители маны из коробки на моем столе.

Девушка поднялась и быстро распределила каждой адептке по толстой круглой медной пластине с выдолбленными на ней особыми символами.

– Это самый простой накопитель, который вмещает максимум восемьдесят единиц маны, – начал объяснять Эдман, занимая свое кресло. – Ваша задача положить на него ладонь, почувствовать магическую энергию внутри себя и направить ее к пластине с рунами. Суть упражнения в том, чтобы научиться отдавать не более восьмидесяти единиц своего резервуара. Сегодня мы только пробуем. Ничего страшного если не получится с первого раза. Главное – почувствовать ману. Постепенно мы доведем навык передачи энергии до автоматизма. Приступайте.

Ученицы принялись вертеть в руках полученные артефакты, а Эдман откинулся на спинку кресла и позволил себе немного расслабиться.

Уровень знаний адепток действительно был невысок, как и говорила директриса, разве что, Сонар несколько отличалась от остальных. Эдману предстояло немало попотеть, чтобы успеть вложить в их бестолковые головки тот объем знаний, который поможет этим девчушкам выжить в суровом мире максисов, куда они попадут совсем скоро.

Адептки с сосредоточенными лицами пыхтели над накопителями. Внезапно Эдман почувствовал такой всплеск магической энергии, что у него перехватило дыхание, и сердце заколотилось с утроенной силой. Он тут же перестроил зрение на магическое и смог четко рассмотреть серебристые энергетические потоки, словно корни огромного дерева, оплетавшие все вокруг, сосредотачиваясь в районе груди каждой девушки. Эдман впился взглядом в учениц и с удивлением увидел, что Беатрис Сонар сияет огромным запасом маны ярче солнца в самый погожий день. Он ощутил дикий энергетический голод, какого раньше ни разу не испытывал, даже во время военных действий на границе, когда резервуар был исчерпан до дна. Его с непреодолимой силой потянуло к адептке.

В этот момент Сонар замерла, напряглась и метнула импульс силы вовсе не к своему артефакту, а к пластине Фулн, что сидела за соседним столом. Поток маны оказался такой беспредельной мощности, что накопитель Фулн разлетелся на куски с громким хлопком, оглушившим всех находившихся в кабинете. Адептки с криками повскакивали со своих мест и принялись рыдать от испуга. Фулн прижимала к груди руку, которую она до этого держала на артефакте и голосила громче остальных.

– Сонар! – взревел Эдман, поднимаясь из-за стола. – Объяснитесь!

– Я… – спала с лица бедовая девица. – Я не хотела. Так получилось.

– Ты! – заорала Фулн, с ненавистью глядя на Сонар. – Это все из-за тебя! Я этого так не оставлю!

И Гренда бросилась вон из кабинета, а остальные адептки завыли с еще большим энтузиазмом.

– Всем молчать! – рявкнул Эдман и выкрикнул формулу успокоительного заклятия, влив в нее побольше маны. Девушки мгновенно затихли и ошарашенно выпучили на него глаза. – Занять свои места!

Адептки расселись за столы, не спуская с него потрясенных взглядов. В коридоре зазвенел колокол.

– Наш урок подошел к концу, – проговорил он, постепенно приходя в себя и возвращая привычное самообладание. – К следующему занятию подготовьте параграф пять и шесть из восьмой главы учебника. Все свободны, кроме Сонар.

Но только адептки хотели покинуть кабинет, как в него влетели патронесса, бонна Виклин и Гренда Фулн.

– Это все Сонар устроила! – закричала последняя и указала пальцем на виновницу происшествия.

– Беатрис Сонар, немедленно отправляйся в аудиторию своего курса и получи положенное наказание от бонны! – прошипела патронесса Пигирд.

Эдман увидел, как незадачливая адептка позеленела и сжала исполосованные красными отметинами руки. Он тут же догадался, откуда на тонких девичьих ладошках такие неподобающие украшения, и, внутренне содрогаясь от гнева, спокойно спросил:

– В чем дело, патронесса Пигирд?

– Ни в чем, господин Привис, – с недовольной миной отозвалась та. – До меня дошли сведения, что одна из адепток неподобающе вела себя на вашем уроке. Я приняла соответствующие меры, чтобы подобное больше не повторилось. Дисциплина восстановлена.

Эдман одарил ее тяжелым взглядом и сказал:

– Я не нуждаюсь в ваших вмешательствах в преподавательский процесс на моих уроках. Адептка Сонар по неопытности и незнанию не рассчитала силы, и пострадал артефакт адептки Фулн. В этом нет ничего криминального или заслуживающего наказания. Это всего лишь следствие низкого уровня знаний адепток, из-за чего именно меня департамент направил в вашу школу. Потрудитесь покинуть кабинет. Я сам разберусь с адепткой Сонар и назначу соответствующее ее провинности взыскание.

– Но как? – возмутилась бонна Виклин. – Это обязанность бонн. Преподаватели не имеют права наказывать адепток.

– Я не собираюсь ее наказывать так, как это принято здесь, – отрезал Эдман, одарив горе-воспитательницу таким уничижительным взглядом, что та сразу же умолкла и больше не посмела выступать. – Я назначу взыскание, а не наказание, оно поможет адептке лучше усвоить материал и больше не допускать таких досадных промахов.

Патронесса хотела возразить, но Эдман посмотрел ей в глаза непримиримым взглядом и этим четко дал понять, что не отступится от своих слов.

– Как угодно. Я доложу о случившемся директрисе, – не стала спорить патронесса, развернулась и тяжелой поступью покинула кабинет.

– Все могут быть свободны, – повторил Эдман. – Адептка Сонар, задержитесь.

Пока однокурсницы вместе с Жози покидали кабинет манологии, Беатрис стояла возле своего стола и проклинала себя за неосторожность.

«Как он понял, что это я? – недоумевала она. – Я ведь все рассчитала. Никто бы не догадался, что именно я испортила артефакт Гренды».

С господином Дудганом частенько такие фокусы срабатывали, и даже сама Гренда в такие моменты не могла точно ответить, что случилось, а уж на Беатрис никто и не думал сваливать вину. А тут впервые вышла осечка, да еще с такими катастрофическими последствиями.

Кабинет опустел, и профессор Привис спросил:

– Что у вас с руками?

Беатрис ожидала чего угодно, но только не такого вопроса. Она в испуге подняла глаза на этого странного преподавателя, пожелавшего лично разбираться с ней, хотя любой другой на его месте даже утруждать бы себя не стал подобными мелочами. Подумаешь, высекут нерадивую адептку, эка невидаль.

– Ну так что? – с нажимом в голосе повторил свой вопрос профессор.

– Я вчера случайно облила вас красителем, – начала мямлить Беатрис. – Бонна Виклин назначила мне десятку. Ой, простите. Десять ударов розгами, и запретила ужинать. Нам не позволяют обращаться в лазарет после наказания. Мне надлежит ждать, пока руки сами заживут. Простите, если вам неприятно на них смотреть.

Темные глаза профессора блеснули от гнева, Беатрис испугалась еще больше и попятилась к выходу.

– Простите, профессор. Мне очень жаль, что я не рассчитала количество маны и испортила артефакт.

– Да перестаньте вы поминутно извиняться! – не выдержал он и упер кулаки в стол. – Если бы я знал, что здесь приняты телесные наказания, не стал бы настаивать. Дикость неимоверная.

Беатрис замерла и уставилась на профессора в изумлении.

– Разве в других учебных заведениях такого нет?

– Только в армии отвешивают плетей за серьезные провинности, и то исключительно лоунам в звании рядовых.

Горькая усмешка искривила губы Беатрис.

– А здесь вы и не найдете ни одной родовитой адептки, только лоунки. Так что нет ничего удивительного в том, что нас подвергают порке за малейшую провинность.

Крыть профессору было нечем, он помрачнел, сжал челюсти и процедил:

– Подойдите и протяните руки.

От страха у Беатрис горло сдавило спазмом, но ослушаться она не посмела, приблизилась к преподавательскому столу и выставила ладони.

Профессор шепнул заклинание, и подрагивающие руки окутало приятное тепло. Беатрис, вытаращив глаза, смотрела на то, как с кожи пропадают бордовые отметины. Она почувствовала, что ноющая боль, к которой успела притерпеться, отступила.

– Спасибо вам, – с сожалением проговорила Беатрис, прижимая руки к груди, – но меня снова высекут, когда заметят, что руки в порядке.

– Никто вам ничего не сделает, – ответил профессор, не скрывая раздражение, и провел ладонью по черным волосам. – Я поговорю с патронессой. А теперь я хочу знать, зачем вы направили такой мощный поток маны к накопителю Фулн?

Беатрис поняла, что врать бесполезно, и честно призналась:

– Вчера я облила вас из-за Гренды. Она подставила мне подножку, и я споткнулась. Меня наказали, и мой рейтинг снизился. Положенное за успехи пирожное досталось Гренде. Я обязана была ей отплатить.

– Пирожное? – потрясенно переспросил профессор. – Вы боретесь за пирожное? Что у вас тут творится?

– Это не просто пирожное, – с обидой в голосе ответила она, – а корзиночка с заварным кремом. Вы такую вкусную в жизни не пробовали.

Профессор вдруг расхохотался, а Беатрис почувствовала себя глупой маленькой девочкой, над которой потешается почтенный господин. В памяти тут же всплыл случай из детства, когда она три недели кряду обвязывала мелким кружевом носовой платок, а потом вышивала его в подарок старшему сыну медина, у которого работала ее бабушка за кусок хлеба и угол в каморке. Беатрис вручила Дину этот платок на именины, потому что мечтала таким образом выразить свою первую, столь наивную любовь. Но парнишка лишь высмеял ее, бросил белоснежную вещицу на мостовую и втоптал в грязь, сказав, что платку там самое место, как и глупой лоунке. С тех пор Беатрис ненавидела, когда над ней смеялись.

Видимо, профессор догадался по выражению лица о тех чувствах, что ее обуревали, перестал веселиться, стал серьезным и сказал:

– Не против, если я буду обращаться к тебе на «ты»?

Беатрис кивнула, не совсем понимая, чего он добивается.

– Ты знаешь пройденный материал лучше, чем другие адептки твоего курса, – продолжал профессор. – При этом прекрасно чувствуешь свою ману и легко ею управляешь. Мне нужна помощница, чтобы объяснять другим адепткам нюансы передачи энергии во время практики. Я владею этими знаниями лишь теоретически. Давай сделаем так: я договорюсь с патронессой о том, чтобы тебя больше не наказывали. – Беатрис чуть не задохнулась от нахлынувшей надежды, но профессор тут же добавил: –  По крайней мере, таким варварским способом, как здесь принято. За эту усгулу ты поможешь мне на занятиях и еще в одном деле. Согласна?

– В каком деле? – с настороженным видом спросила она.

– Я здесь человек новый, – усмехнулся профессор, и что-то коварное почудилось Беатрис в его словах, – и плохо ориентируюсь в местных порядках. Мне нужна информация. Ты будешь рассказывать мне то, что спрошу. Договорились?

Беатрис нахмурилась, и в ее смышленых, серых глазах отразилась борьба между желанием избежать ненавистных наказаний и страхом связываться с малознакомым непредсказуемым профессором.

– Так как? Согласна? – поторопил ее преподаватель, пригладив темную бородку. – Или тебе больше по нраву, чтобы тобой занимались патронесса с бонной?

– Нет! – вскричала Беатрис. – Я согласна!

– Вот и умница, – с довольным видом протянул профессор и достал свою трость из-за кресла. – А раз мы обо всем договорились, предлагаю скрепить наше небольшое соглашение особым заклятием.

– Что? – прошептала Беатрис, не веря своим ушам. – Зачем это?

Профессор перегнулся к ней через стол и сказал:

– А где гарантия, что ты не разболтаешь об этом уговоре своим подружкам?

Беатрис залилась от возмущения румянцем.

– Я никому ничего не скажу!

– Охотно верю, – тут же согласился профессор, – но магия гарантирует, что ты рта не раскроешь даже по принуждению.

И он улыбнулся до того хищно, что Беатрис дернулась в сторону, но было уже поздно. Профессор схватил ее за руку, молниеносно уколол палец чем-то острым и протараторил заклятие. Она вскрикнула и отдернула ладонь.

– Вот и все, – будто ничего не случилось, сказал он и убрал трость. – Теперь мы можем быть уверены друг в друге. Наш маленький договор останется только между нами.

Беатрис посмотрела на свои пальцы, но так и не смогла разглядеть ни ранку, ни след от укола. Тут раздался звон колокола, возвещающий о начале нового урока, и она быстро сказала:

– Мне пора. Всего доброго, профессор Привис.

Развернулась и выбежала из кабинета.

Следующим уроком у Беатрис в расписании стояла арифметика, и ей пришлось нестись в другое крыло главного корпуса, чтобы добраться до кабинета долговязого лысоватого господина Жуля. Наконец нужная дверь была перед ней, и, постучав, она заглянула внутрь.

– Здравствуйте, господин Жуль. Простите за опоздание. Могу я войти?

– Адептка Сонар, – в негодовании проскрежетал преподаватель режущим слух надтреснутым голосом, – почему вы позволяете себе приходить на занятие позже меня?!

– Простите, господин Жуль, – пролепетала она, опустив глаза в пол. – Меня задержал профессор Привис. У нас была манология перед вами.

– Профессор?! – разозлился он еще больше, хотя особого повода для этого Беатрис не давала. – Я выясню это у вашей бонны. Займите свое место.

Беатрис прошмыгнула к третьей с конца парте и села рядом с Элизой. Преподаватель продолжил прерванный монолог, а подруга спросила еле уловимым шепотом:

– Ты как? Что он тебе сказал? Неужели сам решил пороть?

– Не болтай всякую ерунду, – буркнула Беатрис, не желая ни с кем обсуждать непонятное поведение профессора. – Позже поговорим.

И они принялись внимать речи господина Жуля, а тот продолжал напрягать свои хронически больные голосовые связки и терзал слух адепток, не жалея сил.

– Вам были заданы две задачи, каждая имеет несколько решений. Кто пойдет к доске и продемонстрирует свой способ вычисления?

Девушки молчали, понурив головы. Арифметика была одним из самых ненавистных для них предметов, и для этого имелось, по крайней мере, две причины. Во-первых, магическая комиссия забирала большинство девушек из деревень, и они, попав в школу, имели очень смутные представления о математике как таковой. Считать могли все, этому учили на курсах при храмах, но вот дальше простых примеров дело никак не шло. А во-вторых, господин Жуль отличался крайней раздражительностью, выходил из себя по малейшему поводу и начинал кричать и бранить учениц, постоянно занижая баллы. Естественно, никто не хотел на его уроках добровольно становиться объектом для вымещения злости.

– Хельга Дорн, идите к доске, – выбрал господин Жуль жертву, окинув адепток оценивающим взглядом, и с предвкушением осклабился.

У него была поразительная способность нутром чувствовать тех адепток, что плохо знали урок. Он каждый раз вызывал одну из таких, а потом добрую половину занятия держал у доски. Несчастная краснела, бледнела, мычала что-то невнятное. Господин Жуль отпускал в ее сторону едкие замечания и остроты, а когда ему это надоедало, начинал кричать и обзывать вызванную ученицу самым отвратительным образом, хотя при этом никогда не переходил на откровенную брань.

– Распишите подробно ваш способ решения задачи, – с кривой ухмылкой сказал господин Жуль.

Хельга сжалась, просеменила к доске и взяла в руки мел. Во всех заведениях, где обучались отпрыски среднего и высшего сословий, давно перестали пользоваться этим допотопным способом письма. Учеников снабжали заговоренными палочками, что значительно упрощало жизнь и позволяло быстро писать на специальной доске. Но школы для дайн, как и курсы при храмах для лоунов, все еще использовали мел. Департамент образования не считал нужным вводить здесь новшества, и директриса Гризар полностью поддерживала свое руководство в этом вопросе.

– Ну что же вы? – протянул господин Жуль. – Ваш подход к решению простейшей задачи настолько сложен, что вы не осмеливаетесь нам его представить? Дерзайте! Мы с удовольствием вас послушаем. Уверен, уж сегодня вы блеснете своим талантом к арифметике и удивите однокурсниц.

Адептки сидели настолько тихо, что было слышно, как жужжит муха у дальнего от доски окна, тщетно пытаясь выбраться из кабинета через наглухо запертые створки. Бедная Хельга никогда не отличалась ни усердием в учебе, ни хоть маломальскими способностями к математике, и теперь она переминалась с ноги на ногу и вертела мел в руках, отчего ее пальцы уже все покрылись белым налетом.

Господин Жуль медленно пошел в сторону нерадивой ученицы, и больше всего в этот момент напоминал склизкого ужа в трясине болота, охотящегося на беззащитного лягушонка.

– Адептка Дорн, – просипел он, пригладив на макушке редкие волоски, призванные прикрыть блестевшую лысину, – вы готовились к уроку?

– Д-да, господин Жуль, – запинаясь, выдавила Хельга.

– Да ни к чему вы не готовились! – вдруг взорвался он багровея. Его мутные глаза мгновенно налились кровью, нижняя губа затряслась, и он с силой дернул узкий воротничок рубашки, затянутый галстуком. – Сколько я не бьюсь с вами, вы так и остаетесь тупоголовой девкой из захудалой деревни! Посмотрите на себя. Ни грации, ни манер, ни даже банальных знаний счета. Какая дайна из вас получится? Да ни один приличный максис на вас не взглянет. Отправитесь в армию наполнять накопители для вояк.

Адептки с ужасом взирали на господина Жуля, нависшего над доведенной до предела Хельгой, и молились благостной Идане, чтобы у него не осталось времени вызвать еще одну жертву.

– Садитесь! – громыхнул он, спрятав руки за спину, будто боялся не сдержаться и перейти черту. – Еще раз подобное повторится, и вы будете сдавать мне проверочные работы даже накануне выпускного бала.

Хельга в слезах бросилась к своей парте, упала на жесткую скамейку и беззвучно зарыдала, спрятав лицо в перемазанных мелом ладонях.

Господин Жуль извлек из нагрудного кармана сюртука часы на цепочке, сверился с ними, мгновенно успокоился и, пригладив волосы, сказал:

– Раз вы так плохо готовите элементарные домашние задания, то мне больше ничего не остается, как устроить вам проверочную работу. Сейчас я быстро объясню новую тему, а в оставшееся время каждая из вас решит две задачи. И не надейтесь друг у друга списать! Я раздам вам разные варианты. Поверьте, у меня их очень много.

Никто в этом и не сомневался. Адептки рыскали взглядами по рядам и высматривали однокурсниц, способных выручить остальных. Как бы девушки ни боялись господина Жуля, у них давно была отработана система списывания на такие вот случаи внезапных проверочных. Те, кому легко давалась арифметика, быстро решали свои задачи, переписывали ответы на отдельный листок и отправляли по аудитории. Адептки, чьи задачи совпадали с уже решенными, просто списывали себе ответ, а остальным приходилось ждать следующие «послания счастья», как их прозвали ученицы. И сколько бы ненавистный преподаватель ни старался отловить тех, кто жульничает, у него никогда это не выходило. Перед лицом общей угрозы адептки забывали свои распри, объединялись, и переиграть их было уже очень и очень сложно.

В перерыве после арифметики Беатрис, Хельга и Элиза спрятались ото всех в закоулке на цокольном этаже, недалеко от прачечной, где всегда скрывались, когда выдавалась такая возможность. Здесь в полутемном душном коридоре никто их не искал, и девушки могли, не боясь подслушивания однокурсниц, излить друг другу свои горести, сидя на старых ящиках с разным хламом.

– Нет, вы видели, как он на меня смотрел?! – утирая слезы, возмущалась Хельга. –Прям жуть берет! Я как вижу этот его пожирающий взгляд, сразу все забываю и ничего ответить не могу.

– Я же вчера дала тебе списать решение задач, – посетовала Беатрис. – И ты вроде все выучила.

– Конечно, выучила. Но Жулик, как просипел мое имя, так у меня тут же все из головы и вылетело. Не выношу его! Просто чудовище какое-то.

И она опять принялась всхлипывать.

– Ну что ты, – запричитала над ней Элиза, обнимая за плечи. – Нам совсем чуть-чуть осталось доучиться. Заключишь контракт и больше никогда его не увидишь.

Хельга немного приободрилась и высморкалась в небрежно вышитый платок, который сама же сделала на уроках рукоделия.

– Точно! Вот как получу лицензию, сразу же уеду отсюда. Даже если меня наймет какой-нибудь старикан.

– Что ты такое говоришь! – ужаснулась Элиза, округлив синие глаза. – Старики всегда пытаются больше, чем положено, маны вытянуть. Якобы это продлевает им жизнь. Я так не хочу. Уж лучше пусть со мной заключат контракт какие-нибудь богатеи для своего сына-гвардейца. Отслужу положенные десять лет и уйду работать в департамент. Буду спокойно накопители восполнять. Ни проблем, ни тревог и заработок стабильный.

– Так ведь там копейки платят, – вмешалась Беатрис, не разделяя чаяний подруги. – Только на хлеб и воду хватит.

Элиза рассмеялась и отмахнулась от ее слов:

– Не преувеличивай! Платят там сносно. Я, когда жила с бабушкой в соседнем с Финаром городе, общалась с ее подругами. Они мне много чего рассказывали. На еду и аренду комнаты точно хватит. А что мне еще нужно? Потом, может, хорошего человека встречу, поженимся, вместе работать будем, детей растить.

Элиза с мечтательной улыбкой на миловидном лице накрутила каштановый локон на палец и вздохнула.

– Нет, девчонки! – окончательно пришла в себя Хельга. Она решительно тряхнула белокурой головой и сжала крепкие руки в кулаки. – Жить в городе я не смогу. Самое верное для меня – старика какого-нибудь окрутить. Они знаете какие щедрые! Вот Виктория Творф из прошлого выпуска рассказывала, что одна дайна поступила на службу чуть ли не к древнему старцу. Рыдала, вот как расстроилась. А потом что?

– Что? – в один голос спросили подруги.

– Он ее драгоценностями осыпал, на руках носил, кормил сытно. А через пять лет помер, оплатив перед этим все ее долги за учебу в школе. И дайна эта теперь служит у другого максиса, и вполне себе счастлива.

– Как он ее, старый хрыч, на руках-то таскал? – не поверила ее словам Беатрис. – Глупости какие-то. Вечно ты со всеми болтаешь и чушь всякую слушаешь.

– Да точно тебе говорю! – раскраснелась от волнения Хельга. – Это прям для меня. Старикан мои долги заплатит, я на него отработаю, а потом вернусь к родным в деревню. Не могу я без природы и земли. Еле-еле здесь привыкла, не выдержу, если придется в большом городе всю жизнь сидеть.

Беатрис покачала головой:

– Кто ж тебя в деревню отпустит? Дайны должны либо у максисов по контракту служить, либо на государство работать. Ты про двадцать лет обязательной пахоты не забыла?

– Забудешь тут, как же, – буркнула Хельга.

– Вот и хватит фантазии несбыточные обсуждать, – отозвалась Беатрис. – Пойдемте уже в парадный зал. Танцы скоро начнутся.

Девушки повздыхали, слезли с ящиков и пошли к лестнице. Элиза немного замешкалась и, следуя за подругами, краем глаза заметила темную фигуру, исчезнувшую за поворотом лестничного пролета, ведущего в подземный переход.

– Давай быстрее! – окликнула ее Хельга с верхних ступенек, и Элиза не стала задерживаться. Кто бы там ни был, вряд ли этот человек слышал хоть что-нибудь, да и ничего предосудительного они не говорили.

В зале для торжественных приемов на первом этаже главного корпуса ничто не напоминало те дни, когда здесь встречали высокопоставленных гостей. Серые чехлы укрывали старинную дорогую мебель, картины на стенах горничные занавесили специальными защитными шторками, тяжелые гардины раздвинули и убрали в держатели, сцену в конце помещения загородили стульями. Только рояль все также стоял у окна, готовый подарить ученицам свои волшебные звуки, да чудесная мозаика на паркетном полу напоминала о том, как здесь бывало хорошо, когда съезжались представители высшего сословия.

Парадный зал служил адепткам местом для занятий танцами и этикетом, поскольку других таких же значительных по размеру комнат в школе не было. Девушки очень любили и эти занятия, и саму обстановку, в которой они проходили. Здесь адептки чувствовали себя немного ближе к тому дню, когда пройдут их первые смотрины, и наступит долгожданный выпускной бал.

Не успели они войти в зал, как тут же услышали стальной голос дайны Монд с явно проступающими нотками изрядного раздражения:

− Строимся! Чего встали, неуклюжие бестолочи? Не знаете, что нужно делать?

В этот момент никому бы и в голову не пришло назвать преподавательницу танцев и этикета милой или очаровательной. Тонкие подкрашенные брови сошлись у переносицы, яркие губы сжались в линию, на щеках пятнами проступил румянец.

− Ну вот опять, − шепнула Хельга подругам. − Не иначе как снова поругалась со своим любовником, а нам страдай. Терпеть ее не могу за эти перепады настроения.

− Тише ты, − шикнула на нее Беатрис. – Услышит, сгноит тебя в наказанных. И простой десяткой ты не отделаешься.

− И то верно, − кивнула Хельга. – Дай-ка я в конце строя встану. А то она вечно мной недовольна.

Адептки выпускного курса быстро вытянулись в шеренгу, выпрямили спины и, видя, что дайна Монд не в духе, постарались как можно изящнее исполнить приветственный реверанс, но, конечно же, не угодили.

− Отвратительно! – припечатала она со злорадством. – Смотреть противно. Словно коровы на лугу развалились. Если рассчитываете такими скованными и резкими движениями кого-то привлечь, то вы еще глупее, чем кажитесь. Всем встать в третью позицию. Выполняем неглубокие приседания. Легче. Грациознее. Еще.

 Бесконечные окрики и ядовитые замечания дайны подгоняли адепток и заставляли совершать еще больше ошибок, что тут же улавливалось зорким взглядом преподавательницы и служило новым поводом для следующего витка издевок и унижений.