Кавказ. Жена старшего брата

Дым от очага застилал низкий потолок сакли, въедаясь в глаза едким серым туманом. Мадина сидела на жесткой кошме, скрестив ноги под тяжелыми складками красного платья. На шее висело оловянное кольцо на тонкой цепочке — символ обручения с мертвым женихом. Его должны были снять сразу после обряда, когда младший брат возьмет вдову старшего себе в жены, приняв на себя долг перед родом. Но никто не снял. Кольцо болталось на груди, холодное и тяжелое, словно кусок льда. Мадина провела пальцами по гладкой поверхности металла. Оловянное. Самое дешевое. Не серебро. Не золото. Даже в символах ей отказали в ценности.

По обычаю их аула, младший брат должен взять в жёны вдову старшего, но она вдовой не была. Не успела ею стать.

И всё же её отдали Азнауру.

Семья Мадины настояла. Ее отец пришёл к отцу Азата на третий день после похорон. Говорил долго, путано. Суть была проста: калым уже выплачен, дочь опозорена слухами, никто другой на ней не женится. Пусть младший брат возьмёт её, как взял бы, будь она законной женой Азата. Пусть хоть так она смоет свой позор.

Старик согласился. Не из милосердия, нет, из долга перед памятью старшего сына. Азат выбрал эту девушку. Значит, она должна остаться в их роду.

За окном сгущались сумерки. Горы проступали черными зубцами на фоне тускнеющего неба. Ветер свистел в щелях стен, принося с собой холодный запах ущелий, где днем еще лежит снег, даже когда в ауле цветут абрикосы.

Она знала, что он придет. Азнаур. Младший брат Азата. Тот, кто теперь носил имя покойного, его винтовку, его землю, его обязанности перед семьей. И вот теперь — его жену.

Но она не была его избранницей. Она была наказанием. Проклятием в красном платье.

Дверь распахнулась с такой силой, что створка ударилась о стену. Ворвался колючий холод.

Он вошел.

Мадина не подняла глаз. Смотрела на собственные руки, сжатые в кулаки на коленях. Слышала, как мужчина тяжело ступает по глиняному полу, как сбрасывает бурку на деревянную лавку у стены. Слышала его усталое дыхание.

Азнаур не смотрел на нее.

Он прошел к столу, достал из-за пояса плоскую фляжку, отпил, запрокинув голову. Кадык дернулся под загорелой кожей. Горло Мадины сжалось в ответ, словно это она глотала обжигающую чачу, а не он.

Тишина в сакле стала давящей. Дым от очага клубился под потолком, отбрасывая на стены дрожащие тени. Мадина чувствовала, как колотится сердце, быстро, панически, глухими ударами о ребра.

— Ложись, — сказал он наконец.

Голос был низкий, грубый. В нем не было ни капли тепла. Ни намека на то, что он обращается к женщине. Он произнес это так, будто приказывал собаке убраться с дороги.

— Спать, — добавил, не поворачиваясь.

Мадина не двинулась с места. Пальцы вцепились в шершавую кошму так сильно, что ногти побелели.

— Азнаур... — имя сорвалось с ее губ негромко, почти на выдохе.

Он резко обернулся.

Впервые за весь этот бесконечный, кошмарный день его глаза встретились с ее глазами. Темные, почти черные — цвета смолы, цвета обугленного дерева. В них не было ни жалости, ни даже презрения. Только жгучая ненависть, которую он, кажется, даже не пытался скрыть.

— Не называй меня так, — сказал он, отчеканивая каждое слово. — Для всех, и для тебя в первую очередь, теперь я — Азат. Понятно?

Мадина кивнула. Говорить не могла. Ком в горле давил, не пуская воздух.

Он подошел ближе. Навис над ней, загораживая собой тусклый свет от очага. Мадина, почувствовала, как от него пахло сладкими, цветочными духами. Духами той, с кем он был до этого. Все в ауле знали про Заиру, молодую вдову трактирщика. Все шептались, что новобрачный ушел к ней прямо со свадьбы, даже порога дома, не переступив с законной женой.

— Тебе интересно, почему? — спросил он, глядя поверх ее головы, в пустоту. — Почему я ушел к другой в свою же брачную ночь?

Мадина снова кивнула. Слегка заметное движение подбородка.

Азнаур наклонился ниже. Его дыхание, горячее, с горечью табака, обожгло ее щеку.

— Потому что я не могу коснуться того, что принадлежало моему брату, — прошипел он, и в голосе его прорезалась первая живая эмоция. Боль, острая, как открытая рана. — Потому что он гниет в земле из-за тебя. Из-за твоей прогулки к реке, куда тебя позвал какой-то приезжий ублюдок. Из-за твоего предательства.

— Я... я никуда не ходила, — голос ее сорвался на полушепоте. — Никто меня не звал. Я провела у тети Салимат весь день, шила приданое...

— Не ври! — его ладонь со всей силы ударила по грубой деревянной стене рядом с ее головой.

Мадина вздрогнула всем телом, инстинктивно подавшись назад, прижавшись спиной к шершавой стене.

— Свидетели были, — продолжал он, нависая над ней. Лицо его исказилось, и она увидела живого человека — человека, которого разрывает на части изнутри. — Тебя видели рядом с ним у реки. Он ушел с деньгами отца в тот же вечер, а наутро нашли Азата с разбитой головой в ущелье. Ты открыла ему дверь. Ты…

— Нет, — прошептала она. — Нет, это неправда...

Слова застревали в горле. Она хотела кричать, объяснять, требовать, чтобы он выслушал, но из груди вырывались только жалкие обрывки звуков.

Азнаур выпрямился, глядя на нее с таким отвращением, словно видел перед собой что-то мерзкое, недостойное даже прикосновения.

— Мне плевать на твои сказки, — сказал он ровно. — Ты здесь, потому что таков обычай. Потому что отец так решил, а я не могу ослушаться старшего. Но знай: ты будешь молчать, работать и не попадаться мне на глаза. Твое место — у очага, не в моей постели. Понятно?

Мадина кивнула, закусив нижнюю губу так сильно, что почувствовала металлический привкус крови на языке.

— Ладно, — он повернулся, сгреб с лавки бурку, накинул на плечи. — Я ухожу. Не жди.

Дверь захлопнулась с глухим стуком. Звук его тяжелых шагов быстро растворился в ночи, поглощенный воем ветра.

Мадина сидела неподвижно. Руки все еще сжимали кошму. Дыхание было рваным с неровными вдохами. А потом что-то внутри нее сломалось.

Тело содрогнулось. Из груди вырвался тихий, беззвучный всхлип. Она обхватила себя руками, сжалась в комок, пытаясь унять дрожь, но холод был внутри, в самой глубине, там, где должно биться сердце.

Оловянное кольцо на шее вдруг стало невыносимо тяжелым. Оно жгло кожу, давило, душило. Мадина рванула цепочку обеими руками. Хлипкое крепление лопнуло и кольцо отскочило и покатилось по полу.

Она смотрела на него сквозь пелену слез. Потом на закрытую дверь. Потом снова на кольцо — оловянное, дешевое, ненужное.

Слезы текли по лицу ручьями, размывая красную помаду, которую ей нанесли перед обрядом. Помаду для жениха, которого больше не было. Для мужа, который ненавидел ее больше, чем саму смерть.

Снаружи завыл ветер. Он всегда воет в горах, особенно в ущелье, где нашли тело Азата. Старики говорят, что это души непогребенных по-человечески кричат по ночам, требуя справедливости.

Мадина встала и подняла кольцо с пола. Сжала его в ладони. И в этот момент, сквозь слезы и отчаяние, в ней вспыхнула ярость. Холодная, как лед в горных реках.

Она не ходила к реке. Не встречала никакого приезжего. Не открывала никому дверь.

Кто-то солгал. Кто-то оклеветал ее. И из-за этой лжи она стала пленницей, а Азнаур превратился в мстителя.

Мадина вытерла лицо тыльной стороной ладони. Подошла к сундуку в углу. Открыла крышку. Внутри лежали ее скудные вещи: несколько платков, немного одежды, тетрадь в клеенчатой обложке, куда она записывала стихи и молитвы.

Она достала тетрадь. Раскрыла на чистой странице. Взяла карандаш и начала писать.

“Первый день. Он назвал меня предательницей. Сказал, что свидетели видели меня у реки с незнакомцем. Но я не ходила туда. Я была у тети Салимат. Значит, кто-то врет. Завтра я начну искать правду. Даже если Азнаур меня ненавидит. Даже если все отвернулись. Я узнаю, кто убил Азата. И почему обвинили меня”.

Она закрыла тетрадь. Спрятала обратно в сундук. Легла на жесткий топчан у стены. Постель, которую ей отвели, как служанке.

В темноте она слышала только вой ветра и собственное дыхание.

Но теперь в груди горел тонкий, упрямый огонек.

Она найдет правду. Во что бы то ни стало.

Утро ворвалось в саклю серым светом, просачиваясь сквозь щели в ставнях. Мадина не спала. Она провела ночь на жестком топчане, натянув на себя тонкое одеяло, которое не спасало от холода, въедавшегося в кости. Глаза горели от недосыпа, в висках стучала тупая боль, но она не могла заснуть. Каждый раз, когда смыкались веки, перед ней вставало лицо Азнаура — жесткое и ненавидящее.

И его слова. "Ты открыла ему дверь".

Она села на топчане, обхватив колени руками. Тело затекло, ноги одеревенели. В ушах все еще звенела щеколда — звук, которым он запер ее вчера, уходя к Заире.

Мадина заставила себя встать. Босые ноги коснулись холодного глиняного пола, и по телу пробежала дрожь. Она медленно прошлась по сакле, словно изучая клетку, в которую ее посадили.

Одна комната. Низкий потолок, почерневший от дыма. Очаг в углу, заваленный старой золой и недогоревшими головешками. Неприбранная постель Азнаура — широкий топчан, застеленный овечьей шкурой, которая источала тяжелый, мужской запах. Его вещи: сапоги у порога, кинжал в потертых кожаных ножнах, кисет с табаком на столе. Все это пахло им. Чужим. Враждебным.

На столе валялись остатки вчерашней свадьбы: горсть грецких орехов, кусок овечьего сыра, жесткая лепешка. Все сметено в кучу, словно после пира зверей. На полу под столом лежала пустая фляжка из-под чачи.

Мадина взяла глиняный кувшин, тяжелый и неудобный, и вышла за водой.

Утренний воздух обжег легкие, как лезвие ножа. Она замерла на пороге, щурясь от яркого света. Аул просыпался неохотно. Из труб дальних домов тянулись тонкие дымки. Где-то вдали блеял баран. Петух надрывно кричал, возвещая новый день.

Мадина спустилась по узкой тропинке к колодцу. Движения ее были механическими. Опустить ведро. Вытащить. Перелить в кувшин. Не думать. Не чувствовать.

У колодца стоял старик — один из родственников Азнаура. Он кивнул ей, но не поздравил с замужеством. Не сказал ни слова. Его пустой и отстраненный взгляд скользнул по ней пустой, словно она была призраком.

Она не была признанной женой. Она была обузой. Пятном на чести рода, которое пытались смыть старым обычаем — отдав младшему брату то, что принадлежало старшему.

Мадина подхватила кувшин и поспешила обратно, чувствуя на себе тяжесть чужих взглядов. Женщины у соседних домов останавливались, шептались, прикрывая рты ладонями. Она слышала обрывки слов:

— ...позор... — ...бедный Азнаур, взял на себя... — ...такая тихая была, а вон что натворила...

Мадина сжала зубы так сильно, что скулы заболели. Не оборачиваться. Не отвечать. Просто идти.

Когда она вернулась в саклю, он уже был дома.

Стоял спиной к двери, снимая рубаху. Спина у него была широкая, мускулистая, вся в шрамах и синяках. Мышцы перекатывались под загорелой кожей, когда он стягивал ткань через голову. Почти как у Азата.

Но не совсем.

У старшего брата был длинный неровный шрам от когтей медведя на левом плече — он хвастался им, рассказывая, как в пятнадцать лет загнал зверя в ловушку. У Азнаура шрама от медведя не было. Зато под правой лопаткой тянулась ровная белая полоса — след от пули или ножа, зарубцевавшийся, но все еще заметный.

Услышав ее шаги, он обернулся. Его взгляд скользнул по ней. По мокрому от росы подолу юбки, по кувшину в руках. И снова стал отстраненным и безразличным. Словно она была невидимой служанкой.

— Надо топить, — сказала она первой, нарушая тишину. Голос звучал сипло. Горло все еще болело от вчерашних рыданий.

— Топи, — буркнул он, натягивая свежую рубаху из грубого домотканого холста.

Затем прошел к столу, смял в ладони остатки вчерашней лепешки, сунул в рот. Жевал медленно, глядя в окно на хмурое небо

Мадина поставила кувшин, принялась растапливать очаг. Руки дрожали, и огниво постоянно выскальзывало из пальцев. Искры сыпались на сухой хворост, но не разгорались. Она чувствовала его взгляд на своей спине. Оценивающий. Осуждающий.

— Собирайся, — резко сказал. — Надо идти к отцу.

К старику Арсену, который потерял старшего сына и получил в дом младшего его несостоявшуюся вдову.

Мадина кивнула, не оборачиваясь. Огонь наконец разгорелся, языки пламени жадно потянулись к сухому дереву.

Когда она переоделась, выйдя из-за занавески, которая отгораживала ее угол, он уже стоял у двери, готовый к выходу. Прислонившись к косяку, чистил ногти ножом.

Мадина шагнула к двери. Азнаур вдруг резко схватил ее за запястье и прижал к стене.

— Ты знаешь, о чем я думаю каждый раз, когда смотрю на тебя? — голос его сорвался на полушепот. — О том, как Азат умирал. Один. Может, звал на помощь. Может, звал тебя. А ты... — он сжал зубы так сильно, что скулы выступили белыми бугорками. — А ты была с другим мужиком.

— Я не была...

— Заткнись!

— Я хочу тебя убить. — Его рука схватила ее за горло. — Каждый день просыпаюсь и думаю как бы это сделать. Чтобы не быстро. Чтобы ты почувствовала хоть десятую долю того, что чувствовал брат, когда умирал.

Мадина смотрела ему в глаза сквозь слезы, которые непроизвольно потекли. Видела в них ад. Бездну.

— Но не могу, — продолжил он, и рука его медленно опустилась. — Потому что отец запретил. Потому что обычай. Потому что... — он отшатнулся от нее. — Потому что какая-то мерзкая часть меня сомневается.

Он развернулся к двери и распахнул ее.

— Идем. И молись, чтобы я не нашел докательства. Потому, что когда я их найду, — он обернулся через плечо, — обычай меня больше не остановит.

Аузнаур вышел.

Мадина осталась стоять у стены, дрожа всем телом. По щекам текли слезы. Кожа на шее горела, а в груди билось что-то болезненное. Потом выдохнула. Вытерла слезы. Поправила платок, сбившийся на затылок.

И шагнула к двери.

Они шли по аулу в полной тишине. Она — на шаг впереди, он — следом, как конвоир с пленным. Из-за ставен на них смотрели старухи. Все шептались. Мадина глядела прямо перед собой, на грязную тропу, усыпанную камнями, чувствуя, как жар стыда разливается по щекам.

Дом Арсена был больше их сакли, крепче. Каменный фундамент, крытая черепицей крыша. Дверь открыла свекровь, Патимат. Когда-то она была красивой женщиной. Мадина видела старые фотографии, где молодая Патимат улыбалась, обнимая мужа. Теперь вся гладкость лица ушла, остались только складки горечи вокруг рта и глубокие морщины на лбу.

Она посмотрела на Мадину с безразличием. Как на пустое место.

— Заходи, — буркнула и отвернулась, уходя в глубь дома.

В горнице было темно и душно. В углу, на широкой скамье, покрытой овечьими шкурами, сидел Арсен.

Мадина едва узнала его.

Когда Азат привел ее в дом в первый раз, знакомиться с семьей, Арсен был крепким мужчиной — высоким, с прямой спиной и твердым рукопожатием. Он громко смеялся, хлопал сына по плечу, говорил, что невеста хороша.

Теперь перед ней сидел старик. Спина сгорбилась, плечи ссутулились. Глаза ввалились, щеки осунулись. Он постарел лет на двадцать с тех пор, как они нашли Азата.

— Садитесь, — сказал он хрипло, не поднимая глаз.

Азнаур опустился на скамью напротив отца. Мадина осталась стоять у порога, не зная, имеет ли право сесть.

— Как... жизнь? — спросил Арсен, глядя куда-то мимо них, в дымок очага.

— Нормально, — отрезал Азнаур. — Она будет по хозяйству помогать. Здесь и у нас.

Арсен кивнул, словно каждое движение головы давалось ему с трудом. Потом его мутный взгляд наконец нашел Мадину. Задержался на ее лице. В его глазах что-то дрогнуло — может, память о том, как старший сын смеялся, обнимая эту девушку. Может, просто усталость.

— Азат... — начал он и запнулся, поперхнулся словом. — Азнаур говорит правду. Работай. Молись. Роди ребенка. Забудь, что было.

Он сказал это без надежды, как заученную формулу, в которую сам не верил.

Мадина стояла, сжав кулаки. Внутри нее что-то вскипало, рвалось наружу. Она знала, что должна молчать. Должна принять. Склонить голову и уйти.

Но она не могла.

— Я не предавала его, — вырвалось у нее.

Голос прозвучал тихо, но четко.

Наступила гробовая тишина.

Патимат, стоявшая у печи, замерла, не донеся ложку до рта. Арсен медленно поднял голову, уставился на Мадину удивленными глазами. Азнаур резко обернулся.

В его взгляде вспыхнул тот самый холодный огонь, что горел прошлой ночью.

— Что ты сказала? — спросил он почти шепотом, но в этом шепоте была такая ярость, что Мадина инстинктивно отступила на шаг назад.

— Я не ходила к реке, — продолжала она. — Не встречала никого. Я была у тети Салимат. Весь день. С утра до вечера. Шила свадебное приданое. Она может подтвердить. Спросите ее.

Азнаур поднялся. Он был высоким, широкоплечим, и в тесной горнице казался огромным. Он сделал шаг к ней.

— Тетя Салимат — твоя родня, — сказал он холодно. — Она скажет что угодно, чтобы тебя защитить.

— Но она скажет правду! — Мадина уже не могла остановиться. — Я не встречала никакого приезжего! Кто эти свидетели? Кто видел меня у реки? Пусть скажут мне в лицо!

— Замолчи, — прорычал Азнаур, и его рука метнулась вперед, схватив ее за запястье.

Пальцы сжались как железные тиски. Больно. Мадина вскрикнула, попыталась вырваться, но он держал крепко.

— Пусти, — прошипела она сквозь зубы.

— Ты забываешься, — его лицо было в нескольких сантиметрах от ее лица. — Ты здесь не для того, чтобы требовать. Ты здесь, чтобы искупать вину.

— Какую вину?! — слезы бессилия хлынули из глаз. — Я ничего не сделала! Ничего!

— Хватит! — рявкнул Арсен, и оба замерли.

Старик нехотя поднялся со скамьи, опираясь на трость. Подошел к ним шаркающей походкой. Посмотрел сначала на Азнаура, потом на Мадину.

— Отпусти ее, — сказал он сыну устало.

Азнаур разжал пальцы. Мадина отдернула руку, прижала к груди. На запястье уже наливались красные отметины.

— Ты говоришь, что была у Салимат? — спросил Арсен, глядя на Мадину.

— Да. С утра и до самого вечера.

— А Азат... он знал, где ты?

— Знал. Я сказала ему накануне. Он сам велел мне идти шить, чтобы успеть до свадьбы.

Арсен кивнул. Помолчал. Потом сказал:

— Потом схожу к Салимат. Поговорю с ней. Если она подтвердит...

— Отец, — перебил его Азнаур. — Ты же не веришь...

— Я не знаю, во что верить, — оборвал его Арсен. — Азат мертв. Деньги пропали. Но если есть хоть малейшая вероятность, что мы обвинили невиновную... — он сглотнул. — Я должен знать наверняка.

Азнаур стоял, стиснув зубы. Челюсти ходили ходуном. Он смотрел на отца с такой болью, словно тот предал его.

— Хорошо, — выдавил он наконец. — Иди. Спрашивай. Но когда окажется, что она врет, я хочу услышать от нее признание.

Он развернулся и вышел из дома, не попрощавшись. Дверь захлопнулась с грохотом.

Мадина стояла, дрожа всем телом. Арсен неловко положил руку ей на плечо.

— Иди домой.

Она кивнула, не в силах говорить, и вышла.

На улице Азнаура уже не было. Он ушел — куда-то в горы, к своим мыслям, к своей ярости.

Мадина обессиленно брела обратно. На душе было пусто. Она заговорила. Потребовала. Но вместо облегчения чувствовала только усталость и страх.

Что если тетя Салимат испугается и не подтвердит? Что если ее память подведет — все-таки прошло больше месяца?

Что если Арсен не поверит?

Она вошла в саклю, закрыла за собой дверь. Села на свой топчан. Достала из сундука тетрадь.

"Второй день. Арсен сказал, что сходит к тете Салимат. Если она подтвердит, может быть, они начнут сомневаться. Может быть, кто-то из них наконец спросит: а кто же эти свидетели? Кто видел меня у реки, если меня там не было? Кто солгал?"

Она закрыла тетрадь. Легла, натянув одеяло. Закрыла глаза.

И вдруг вспомнила.

Вспомнила тот день — день гибели Азата. Она действительно была у тети Салимат. Весь день шила. Но вечером, когда возвращалась домой по тропе вдоль реки, она встретила человека.

Мужчину средних лет, в потертой черкеске, с усами. Он шел ей навстречу, и когда их пути пересеклись, он кивнул, поздоровался.

Она ответила на приветствие и пошла дальше, не придав этому значения. Разве что заметила — у него на черкеске не хватало одной пуговицы, а вторая болталась на нитке.

Тогда ей показалось это странным. Но она не стала думать об этом.

А теперь...

Мадина резко села. Сердце забилось быстрее.

Кажется, что того мужчину она видела и раньше. В ауле. Он был дальним родственником кого-то из семьи, а возможно, просто другом. Приезжал иногда. Или она перепутала его с кем-то другим?

"Кто он? Где он сейчас?"

Мадина взяла тетрадь. Начала рисовать. Лицо. Усы. Черкеска с недостающей пуговицей.

Она найдет его. Обязательно. И тогда узнает правду.

Дни тянулись медленно. Мадина просыпалась с рассветом, когда первые серые проблески света едва пробивались сквозь щели в ставнях. Топчан Азнаура за занавеской был пуст. Холодный, не примятый. Он не ночевал дома.

Она поднималась, кутаясь в шаль — в сакле было холодно, очаг за ночь гас. Босые ноги ступали по ледяному глиняному полу, и от каждого шага по телу пробегала дрожь. Она растапливала очаг — раздувала угли, подкладывала щепки, пока не разгорался огонь.

Ставила воду греться в котелке. Месила тесто для лепешек, которые Азнаур все равно не будет есть. Руки двигались сами собой, механически. Подметала пол, хотя он и так был чистым. Таскала воду из колодца, ведро за ведром, пока плечи не начинали болеть от тяжести. Стирала белье в ледяной воде.

Руки покраснели, кожа потрескалась. Спина ныла от постоянных наклонов. Но она не останавливалась. Работала до изнеможения, до тех пор, пока тело не отказывалось повиноваться.

Работа помогала не думать. Не считать дни. Не сойти с ума от ожидания.

Арсен все еще не сходил к тете Салимат.

Каждое утро Мадина просыпалась с надеждой. Сегодня он придет и скажет, что поговорил с теткой. Что та подтвердила, что она говорила правду.

Но дни шли один за другим — серые, одинаковые, пустые. Арсен молчал.

А Азнаур...

Азнаур демонстрировал свою ненависть с методичностью палача.

В день после визита к отцу он вернулся поздно вечером, когда в окнах уже горели огни, а аул затихал, готовясь ко сну.

Мадина сидела у очага, склонившись над его старой рубахой. Штопала дыру на локте мелкими, аккуратными стежками. Нитка то и дело путалась, выскальзывала из иглы. Она услышала шаги у калитки и подняла голову.

Дверь распахнулась. Азнаур вошел, не глядя в ее сторону. Даже не повернул голову. Прошел мимо, словно ее не существовало. Остановился у стола.

Мадина смотрела на его широкую спину, на то, как напряглись плечи.

Ужин стоял на столе. Свежие лепешки. Тушеная баранина с луком и морковью. Пиала с холодным молоком.

Он смотрел на еду долго. Мадина видела, как его кулаки сжались, как дрогнули пальцы. Потом он развернулся и вышел, не сказав ни слова.

Мадина осталась сидеть, сжимая в руках рубаху. Слышала, как он пошел к соседям. Через полчаса вернулся что-то жуя. Губы блестели от жира. Он вытер их тыльной стороной ладони.

— Стряпню свою со стола убери, — бросил, не глядя на нее. — Скотине отдай.

Она сжала ткань в руках так сильно, что игла впилась в палец. Капля крови выступила на коже, растеклась темным пятном по белой ткани.

— Я готовила для тебя, — произнесла, не поднимая глаз.

— Я не ем из рук убийцы.

Он прошел к своему топчану за занавеской. Лег, развернувшись к стене.

Мадина глядела на кровь на ткани. Потом встала. Подошла к столу. Собрала лепешки, баранину. Все, что готовила несколько часов.

Вынесла во двор. Там, в темноте, собаки уже крутились у ее ног, почуяв запах. Она высыпала им еду и смотрела, как они жадно рвут мясо, огрызаясь друг на друга.

Вернулась в саклю. Закрыла дверь. Легла на свой топчан, натянув одеяло до подбородка.

Лежала в темноте, слушая его дыхание за занавеской. Он не спал. Она знала это. Дыхание было неровным и прерывистым. Он лежал и ненавидел ее каждой клеткой своего тела, каждым вдохом.

И Мадина лежала, глядя в темноту, чувствуя, как эта ненависть заполняет саклю, вытесняет воздух, душит.

На следующий день она проснулась раньше обычного. Решила, приготовит что-то особенное, что любили в их семье. Может быть, это смягчит его.

Хинкали. Те самые, с говядиной и зеленью.

Патимат учила ее лепить их, когда все еще было хорошо. Показывала, как раскатывать тесто — тонко, почти прозрачно. Как класть начинку — щедро, не жалея. Как защипывать края.

— Смотри, девочка, — говорила она, — хинкали — это не просто еда. Это любовь, вложенная в каждую деталь. Азат их обожает. Ты будешь готовить ему, и он будет счастлив.

Мадина работала весь день. Руки разболелись от постоянного замеса. Тесто должно быть упругим, эластичным. Спина ныла от наклонов над столом. Пальцы устали от защипывания. Каждый хинкали требовал точности и терпения.

К вечеру на столе стояла полная миска. Хинкали лежали горкой, дымились, источая мясной аромат. Идеальные. Такие, какими их учила делать Патимат.

Мадина смотрела на них, и в груди встрепенулась надежда. Робкая, почти детская.

Азнаур вошел, когда солнце уже садилось за горы, окрашивая небо в багровый цвет. Он остановился на пороге, принюхался. Лицо его на мгновение изменилось. Глаза расширились, в них мелькнуло что-то. Узнавание? Память? Боль?

Мадина увидела это. Увидела, как он вспомнил. Как на секунду вернулся в прошлое, где Азат сидел за столом, смеялся и уплетал хинкали.

Азнаур подошел к столу. Посмотрел на миску. Рука его дрогнула, потянулась было к еде...

Потом он поднял миску и высыпал все содержимое в помойное ведро. Хинкали полетели вниз, смешиваясь с очистками и мусором.

Мадина не верила глазам. Не верила, что он... что он мог...

— Зачем? — вырвалось у нее. — Зачем ты...

— Потому что это готовила ты. — Он повернулся к ней. Посмотрел прямо в глаза. — А все, к чему ты прикасаешься, становится отравленным.

— Больше не трать продукты. — Он поставил пустую миску на стол. — Я не буду есть твою еду.

И снова ушел.

Мадина стояла, глядя на хинкали, которые лепила весь день. Слезы покатились по щекам сами собой. Она зажала рот ладонью, чтобы не зарыдать в голос. Потом взяла ведро. Вынесла во двор. Вытряхнула. Села на крыльцо и плакала, пока не стемнело совсем.

Через несколько дней Мадина проснулась от голосов за окном. Она встала, подошла к окну. Приоткрыла ставню, выглянула сквозь щель.

Азнаур стоял у калитки. Рядом с ним — женщина.

Заира.

Молодая вдова, красивая и ухоженная. Длинные темные волосы заплетены в тугую косу, кожа смуглая, гладкая. Платье новое, яркого малинового цвета, с золотой вышивкой по подолу. На шее — золотая цепочка, на запястьях — браслеты.

Заира была при деньках. Муж, умерший год назад, оставил ей трактир в городе. Она жила безбедно, ни в чем не нуждалась. И могла позволить себе не спешить с замужеством.

Мадина смотрела, как Заира заигрывает с Азнауром. Как наклоняет голову. Как фамильярно кладет руку ему на грудь, словно имеет право. И Азнаур не отстранился. Стоял и тепло смотрел на нее. Для Заиры он улыбался.

Они о чем-то говорили. Мадина не слышала слов, только интонации. Заира кокетливо смеялась, потом кивнула в сторону своего дома, что-то предложила.

Азнаур согласился.

Они пошли вместе, вдоль улицы, мимо соседских домов. Заира шла рядом, почти прижимаясь к нему плечом.

Мадина смотрела, пока они не скрылись за поворотом. Потом отошла от окна. Села на топчан. Руки сами собой сжались в кулаки.

Она знала. Конечно, знала. Весь аул знал.

До свадьбы, до всего этого кошмара, они встречались. Тайно. Заира не могла выйти замуж так скоро после смерти мужа, это было бы неприлично. А Азнаур не хотел жениться. Слишком молод, слишком свободен. Но они были вместе. Все это знали и молчали.

А теперь...

Теперь Азнаур был женат. По обычаю. По закону.

Но не по выбору. Не по любви.

И он показывал Мадине, каждым своим действием, каждым словом, каждым взглядом, что этот брак для него ничего не значит. Что она для него хуже, чем ничего. Она — проклятие. Обуза. Убийца его брата.

А Заира была той, с кем он хотел быть.

Мадина сидела, глядя на свои сжатые кулаки. В груди горело что-то острое, болезненное. Не ревность. Нет. Она не любила Азнаура. Не могла любить человека, который ненавидел ее так сильно.

Но обида. Унижение. Бессилие.

Он вернулся поздно ночью.

Мадина не спала. Лежала на своем топчане, смотрела в темный потолок. Слушала каждый звук снаружи — вой ветра, лай собак, скрип калитки.

Дверь открылась тихо. Он пытался не шуметь.

Мадина зажмурилась, притворяясь спящей. Слышала его шаги. Нетвердые, спотыкающиеся. Он задел скамью, выругался вполголоса. От него пахло чачей. А еще — женскими сладкими духами.

Азнаур прошел к своему топчану. Споткнулся, рухнул на него, не раздеваясь, затих.

Мадина открыла глаза. Повернула голову, посмотрела на занавеску, за которой он лежал. Представила, как он был у Заиры. Как они сидели вместе в ее богатом доме. Как пили чачу из красивых стаканов. Как смеялись. Как они занимались...

Мадина сжала губы, чтобы не застонать вслух. Развернулась на бок, отвернувшись. Зажмурилась так сильно, что в глазах заплясали искры.

Какое ей дело? Какое?

Азнаур был ей никем. Просто младшим братом ее погибшего жениха. Просто человеком, с которым ее связал жестокий, бессмысленный обычай.

Она не любила его. Не могла любить.

Но почему же эта мысль, что он был с Заирой, что обнимал ее, целовал, когда Мадину даже не считал за человека, резала так больно? Почему в груди горело, словно туда вонзили нож и медленно поворачивали?

Почему хотелось закричать, заплакать, разбить что-нибудь?

Она так и не уснула до самого рассвета. Утром встала раньше него. Растопила очаг. Поставила кипятить воду. Заварила крепкий чай.

Села у огня, обхватив горячую пиалу обеими руками. Тепло обжигало ладони, но она не отпускала. Смотрела на пламя, покачиваясь.

Азнаур вышел из-за занавески, когда солнце уже поднялось. Помятый, с красными глазами. Волосы всклокочены, рубаха перекошена. Он прищурился от света, поморщился.

Посмотрел на Мадину. На пиалу в ее руках.

— Мне тоже налей, — буркнул хрипло.

Она молча встала. Налила чай во вторую пиалу. Протянула ему. Их пальцы на мгновение соприкоснулись. Он дернул руку, словно коснулся раскаленного железа.

Взял пиалу. Выпил залпом, обжигаясь. Поставил на стол с глухим стуком. Затем схватил бурку. Накинул на плечи. Вышел, не сказав ни слова.

Мадина осталась стоять у стола. Смотрела на пиалу, из которой он пил. Потом взяла ее. Вымыла. Вытерла. Поставила на полку.

Села обратно к очагу.

И ждала. Чего, сама не знала.

Вечером Азнаур снова не пришел.

Мадина накрыла ужин, который он все равно не будет есть. Ждала до темноты. Потом убрала еду. Погасила очаг. Легла.

Спала плохо, урывками. Снились кошмары: Азат падал в ущелье. Азнаур душил ее, сжимая пальцы на горле, и она не могла дышать, не могла кричать. Тетя Салимат качала головой, повторяя: "Не помню, девонька, не помню..."

Она проснулась с криком. Села на топчане, задыхаясь. Вся в холодном поту, дрожащая. Обняла колени. Качалась взад-вперед, пытаясь успокоиться, унять дрожь. Шептала молитвы, которые учила еще ребенком.

Пока не наступило утро.

Так прошла неделя. Или две. Мадина перестала считать дни.

Все слилось в одну серую бесконечность. Работа. Ожидание. Одиночество. Страх. И каждый день она молила небеса: "Пусть Арсен сходит к Салимат. Пусть та вспомнит. Пусть скажет правду".

И каждый день — ничего.

Пока однажды не раздался стук в дверь. Мадина открыла. На пороге стоял сын соседа, с вечно сопливым носом и растрепанными волосами.

— Арсен велел передать, — затараторил парнишка, переминаясь с ноги на ногу. — Завтра идет к Салимат. Чтобы ты знала.