Кикбоксёр

Бангкок, 1989

Бар "Золотой дракон". До боя – час.

"Feeling So Good Today" льется из динамиков, как патока – медленно и неотвратимо. В центре зала застыл Курт Слоан. Черная майка, серые брюки – униформа соблазна.

Музыка нарастает. Бедра оживают первыми – едва заметное покачивание, которое превращается в гипнотический круг. Руки тянутся вверх, сплетаются в замок. Верх тела замер, только бедра рисуют в воздухе восьмерки – древние, как сама страсть.

Прогиб назад – спина дугой, мышцы живота натянуты струной. Бар выдыхает. Коктейли забыты. Время останавливается.

Толчок бедром вправо – резкий, как удар хлыста. Пауза – мучительная секунда ожидания. Влево – и руки над головой оживают, пускают волну от плеч до кончиков пальцев. Священный танец жреца любви в исполнении американского кикбоксера – абсурд, который почему-то работает безотказно.

В углу – другая история

Камала Чайякорн изучает регламент предстоящего боя, делая пометки красной ручкой. Сорок лет, черный костюм – броня деловой женщины, волосы стянуты в тугой пучок – ни одного лишнего движения, ни намека на слабость. Через час история изменится – впервые женщина будет судить подпольный бой.

Ахает весь зал – Курт выгибается назад почти параллельно полу, бедра выстреливают вперед, руки раскинуты для баланса. Физика отдыхает. Гравитация сдается. Возвращение в вертикаль – одним текучим движением, как ртуть, стекающая вверх.

Взгляды встречаются через дымную завесу бара. В его глазах – приглашение на танец длиною в вечность. В ее – вежливый отказ с припиской "попробуйте в следующей жизни".

Документы снова захватывают ее внимание. Улыбка трогает губы Курта – вызов принят. Каждое следующее движение адресовано ей, только ей, хотя весь бар думает иначе.

Ринг. Час спустя

Седьмой раунд превращается в пытку.

Удары Тонг По жгут не как обычно – кожа дымится, шипит. Кислота разъедает плоть там, где перчатки касаются тела. Мелкие порезы – стеклянная крошка довершает садистский коктейль. Висок взрывается болью, кислота течет к глазам – еще немного, и занавес.

"СТОП!"

Женский голос – меч, разрубающий гордиев узел беззакония.

Камала поднимается – королева в деловом костюме. Шаг, другой – толпа расступается, как Красное море. К рингу подходит женщина, которая час назад игнорировала лучший танец Бангкока.

"Проверка перчаток" – приказ, не терпящий возражений.

Тонг По скалится: "Женщина не может..."

Запястье чемпиона оказывается в тисках ее пальцев. Перчатка поднесена к лицу – вдох, анализ. Бесстрастное лицо выдают только брови – они сходятся к переносице, как грозовые тучи.

"Серная кислота, разбавленная. Стеклянная крошка в смоле. Дисквалификация."

Хаос – зал ревет, как раненый зверь. Тонг По бросается на нее – кулак летит к женскому лицу. Курт – между ними, несмотря на кислотные ожоги. Удар – почти па из недавнего танца – и легенда муай-тай валяется на полу, считая звезды.

Победа техническим нокаутом достается танцору в черной майке. История подпольного бокса переписана женщиной, которая не впечатлилась танцем.

Продолжение следует...

[Голос за кадром – Николай из Новосибирска, смотрит пиратку в 1991] Жена в пятый раз крутит кассету с "Кикбоксером". Ван Дамм на экране складывает вещи.

– Свет, он опять вещи складывает? – Он морально готовится! – Полчаса шорты в сумку кладет. Я на вахту быстрее собираюсь. – Коля, это художественный прием! – Художественный? Он три раза одни и те же шорты достал и обратно положил! – Он думает! – О чем можно думать, складывая трусы? "О, это мои счастливые трусы, в них меня только два раза вырубили"?

Челябинск, 1992. Февраль

Ольга Сергеевна Малышева смотрит на свое отражение в зеркале служебного туалета и думает: «Когда я превратилась в это?»

Сорок лет. Строгий костюм. Волосы стянуты так туго, что виски ломит. Ни грамма косметики – зачем? Губная помада в кармане лежит полгода. Купила когда-то, в порыве. Так и не открыла.

Для кого краситься? Для клиентов? Для коллег? Для пустой квартиры?

Выключается свет. Снова. Ольга возвращается в кабинет, зажигает свечу. Привычно. Как чистить зубы.

– Домой пора, – Нина Павловна в дверях. – Или ночевать останетесь?

– Иду уже.

Но не идет. Сидит. Смотрит на пламя свечи.

Что я делаю? Работаю. Возвращаюсь домой. Сплю. Снова работаю. Вот и вся жизнь. Работа-дом-работа. Как маятник. Туда-сюда. Без остановок. Без выходных. Без... жизни.

Когда я последний раз смеялась? По-настоящему, до слез?

Не помню.

Когда я последний раз делала что-то не потому что «надо», а потому что «хочу»?

Тоже не помню.

А когда я последний раз чувствовала себя женщиной?

Задувает свечу. Уходит.

На улице мороз. Троллейбус не ходит. Идет пешком.

Думает.

Сорок лет, Оля. Половина жизни. Что у тебя есть? Диплом. Благодарности. Статья в местной газете «Лучший юрист года». И что? Ты счастлива? Нет. Ты довольна? Нет. Ты хоть что-то чувствуешь, кроме усталости?

Нет.

Дома. Тишина

Ольга стоит посреди квартиры. Снимает пиджак. Расстегивает блузку. Распускает волосы.

Смотрит на себя в зеркало.

Кто ты? Юрист Малышева? Вдова покойного Сергея? Мать взрослого сына? А Оля где? Девчонка, которая мечтала о любви, о страсти, о том, что жизнь будет... другой?

Ее нет. Она умерла. Когда? Постепенно. День за днем. Обязанность за обязанностью. «Надо» вместо «хочу». «Правильно» вместо «искренне».

Садится на диван. Смотрит на видеомагнитофон.

«Кикбоксер». Потертая кассета.

Ее маленький секрет. Ее тайная слабость. Двадцать три просмотра.

Не из-за боевика. Боже упаси. Из-за трех минут. Одной сцены.

Курт Слоан в баре. «Feeling So Good Today». Танец.

Почему она смотрит это снова и снова? Потому что там – то, чего у нее никогда не было.

Мужчина, который смотрит на женщину так, будто она – единственная во вселенной. Не из-за красоты. Не из-за молодости. Просто потому что она – есть. Женщина. Живая. Настоящая.

Вставляет кассету. Перематывает. Знает минуту наизусть.

Музыка начинается.

Ольга откидывается на подушки. Закрывает глаза.

Представляет.

Не себя-юриста. Не себя-вдову. Не себя-правильную.

Просто – Олю. Женщину.

Бар. Жарко. Музыка окутывает. Курт танцует.

И вдруг поворачивается. Смотрит. Прямо на нее.

Подходит. Протягивает руку.

«Потанцуешь?»

Что ты ответишь, Оль? Что скажешь? «Нет, спасибо, у меня документы»? Как та дура на экране?

Или встанешь? Возьмешь его руку? Пойдешь танцевать?

– Я бы пошла, – шепчет Ольга в пустоту. – Я бы встала. Взяла его за руку. И наплевала бы на то, что скажут другие.

Открывает глаза. На экране – Камала сидит за столиком. Не смотрит на Курта. Читает свои чертовы бумаги.

– Идиотка, – Ольга качает головой. – У тебя перед носом мужчина, который готов боготворить. А ты – про регламент.

Пауза.

– Но ты хоть молодая. У тебя еще будет время. А у меня?

Смотрит на свои руки. Сорок лет. Морщинки у глаз. Седые волосы, которые она закрашивает раз в месяц. Тело, которое никто не видел три года. Которое она сама боится увидеть в зеркале.

Когда это случилось, Оль? Когда ты решила, что тебе уже поздно? Что ты – не женщина больше? Что любовь, страсть, желание – это не для тебя?

Встает. Подходит к зеркалу.

Распускает волосы полностью. Смотрит.

Не так уж плохо, если честно. Да, сорок. Но не семьдесят же. Фигура есть. Глаза живые. Губы... когда я последний раз целовалась?

Три года назад. Проводы мужа в больницу. Он умер через неделю.

Три года. Тысяча дней без поцелуя. Без объятий. Без прикосновения мужских рук.

Оля, ты что, правда решила так до конца и прожить? В работе? В одиночестве? В этой... пустоте?

– Нет, – вслух. Тихо, но твердо. – Нет, не решала.

Поворачивается к телевизору. На экране – Курт танцует. Камала игнорирует.

– Если бы это была я, – говорит Ольга, – я бы не отказалась. Я бы встала. Пошла к нему. Танцевала. Чувствовала себя живой. Хоть три минуты. Хоть одну песню.

Подходит к экрану. Кладет обе ладони на стекло.

– Хочу, – шепчет. – Понимаешь? Просто хочу. Не должна. Не обязана. Не правильно. Просто – хочу. Почувствовать себя женщиной. Чтобы на меня посмотрели. Захотели. Чтобы руки мужские обняли. Чтобы...

Экран под ладонями нагревается.

Ольга моргает. Что?

Горячий. Обжигающий.

Пытается убрать руки – не может. Приклеились.

– Что за...

Вспышка.

Белая. Ослепительная. Как вся боль мира сразу.

Темнота.

Потом – жара. Удушающая. Влажная.

Запах. Пот. Алкоголь. Дым. Специи. Парфюм.

Звуки. Голоса. Смех. Музыка.

«Feeling So Good Today».

Ольга открывает глаза.

Стоит.

В центре зала.

Бар «Золотой дракон». Не на экране. Реально.

Люди вокруг. Столики. Дым коромыслом. Жара.

И в двух метрах от нее – Курт Слоан.

Не на пленке. Живой.

Черная майка. Мышцы. Пот на коже. Глаза – серые, глубокие.

Он смотрит на нее.

Секунда тишины в голове.

Потом – улыбка. Медленная. Обещающая всё, о чем она мечтала втайне.

Шаг к ней.

Рука протянута.

Без слов. Только взгляд: «Потанцуешь?»

У Ольги перехватывает дыхание.

Это сон. Точно сон. Я уснула у телевизора.

Но его пальцы смыкаются на ее ладони – теплые, сильные, реальные до боли.

Он ведет ее в центр зала.

Музыка окутывает.

Его руки на ее талии. Уверенные. Горячие.

Ее руки на его плечах. Мышцы под пальцами. Живые.

Он смотрит в глаза. Так, как не смотрел никто.

Как будто она – единственная женщина во вселенной.

И пусть это сон.

Пусть галлюцинация.

Пусть сумасшествие.

Прямо сейчас Ольга Сергеевна Малышева, сорок лет, вдова, юрист из Челябинска, танцует с самым красивым мужчиной на свете.

И чувствует себя живой.

Впервые за три года.

Может, впервые за всю жизнь.

Руки Курта на ее талии исчезают.

Просто – фьють! – и нет их.

Ольга хватает воздух, как будто можно поймать испарившегося мужчину голыми руками. Спойлер: нельзя.

Музыка вокруг начинает вести себя как пьяная – замедляется, тянется, превращается в жуткий вой. Такое ощущение, что кассету в магнитофоне зажевало, и сейчас вся лента вылезет змеей.

«Да что за...»

Курт перед ней движется как в плохом клипе на перемотке. Задом наперед. Шаг назад. Еще один. Руки складываются обратно. Прогиб становится подъемом.

«Господи, его отматывают!»

Весь бар начинает крутиться как карусель. Люди ходят задом наперед – как будто кто-то нажал кнопку «назад» на пульте вселенной. Смех звучит наоборот – кошмарный звук, как будто черти в аду проводят корпоратив.

Ольга пытается закричать. Рот открывается, но звук застревает где-то между легкими и здравым смыслом.

Всё вокруг ускоряется. Курт уменьшается, удаляется, превращается в точку размером с комара.

«Стой! Куда?! Я только-только начала жить!»

Свет вспыхивает. Белый. Ослепительный. Как будто кто-то включил все прожекторы ада одновременно.

Темнота.

Ничего.

Пустота.

Ольга висит в этой пустоте как носок на веревке – бесполезная, растерянная, с ощущением, что стирка жизни прошла не по плану.

Тишина давит на уши.

«Я умерла? Это смерть? Если да, то где обещанный свет в конце туннеля? Где умершие родственники с приветствиями? Где хоть что-то, кроме этой чертовой пустоты?!»

Секунда. Две. Десять.

Потом – щелчок.

Громкий. Механический. Как будто кто-то вставил кассету в видеомагнитофон.

«О нет».

Звуки возвращаются. Голоса. Смех. Звон стаканов. Музыка.

«Feeling So Good Today» – первые ноты.

«О НЕТ».

Ольга открывает глаза.

Сидит за столиком.

В углу.

Перед ней документы с непонятными закорючками.

В руке красная ручка.

«Нет, нет, нет, это какая-то ошибка, это не может быть...»

Смотрит на свои руки. Темные. Тонкие. Чужие.

На пальце обручальное кольцо. Чужое.

На запястье часы. Чужие.

«Это не мои руки! Верните мои руки! И вообще – верните моего мужчину!»

Поднимает голову. В грязном зеркале за барной стойкой – азиатское лицо. Строгий черный костюм. Волосы стянуты в пучок так туго, что, кажется, где-то плачет парикмахер.

Камала Чайякорн.

Снова.

«Меня отмотали. Как кассету. Просто взяли и – дзззз – назад».

В центре зала Курт Слоан выходит под цветные огни. Черная майка облегает торс как вторая кожа. Первое движение бедрами.

То самое движение.

«Я это уже видела! Я это прожила! Я с ним танцевала, черт возьми!»

Но тело молчит. Руки держат ручку. Глаза смотрят в документы.

Как будто ничего не было.

Как будто танца не было.

Как будто три минуты сорок секунд чистого счастья – просто глюк перегретого мозга.

«Это наказание, да? Это какая-то вселенская шутка? "Держи, Оля, вот тебе мужчина мечты, потанцуй, почувствуй себя женщиной. А теперь – хоп! – отнимем. Сиди, работай, документики читай"».

Курт прогибается назад. Мышцы живота натянуты. Идеальная линия тела.

«Господи, как красиво...»

Ольга – нет, Камала – делает пометку в документе красной ручкой.

«Что я сейчас написала?! Я даже не смотрю! Руки сами!»

Пытается поднять голову. Посмотреть на Курта. Насладиться хотя бы видом.

Голова не поворачивается. Зафиксирована на документах как приклеенная.

«Это издевательство. Чистой воды издевательство».

Курт делает волну руками. От плеч до кончиков пальцев. Плавно. Гипнотически.

«Я помню, как эти руки были на моей талии. Помню тепло. Помню, как пальцы сжимали ткань. Помню всё! И что толку?!»

Пытается встать. Ноги не двигаются.

Пытается хотя бы открыть рот. Губы сжаты.

«Я – кукла. Марионетка. Меня ведут по сценарию, и я не могу сойти с рельсов».

Курт танцует дальше. Толчок бедром вправо. Пауза. Влево.

Весь бар замер. Женщины смотрят с открытыми ртами. Мужчины – с завистью.

И только одна женщина в углу читает свои чертовы документы.

«Камала, ты идиотка! Перед тобой произведение искусства движется, а ты про регламент боя думаешь!»

Но Камала продолжает читать.

Потому что Камала – профессионал.

Потому что Камала не из тех, кто теряет голову от красивых американцев.

Потому что у Камалы есть работа.

«А у меня была надежда, – думает Ольга откуда-то из глубины этого чужого тела. – Три минуты надежды. Что я еще женщина. Что я еще могу. Что кто-то может посмотреть на меня так».

Музыка подходит к кульминации. Курт замирает в идеальной позе – руки над головой, тело изогнуто, каждая мышца на месте.

Аплодисменты взрываются по всему бару.

Курт медленно выпрямляется. Улыбается. Оглядывает зал.

Сейчас.

Сейчас он посмотрит на нее.

Ольга внутри кричит: «Смотри сюда! Я здесь! Я помню! Я танцевала с тобой!»

Курт поворачивается в ее сторону.

Взгляд останавливается на столике в углу.

На женщине в черном костюме.

Которая даже головы не подняла.

Секунда зрительного контакта.

Легкое удивление в серых глазах. Любопытство. Что-то похожее на интерес.

«Потанцуешь?» – спрашивает взгляд.

Камала делает еще одну пометку в документе.

«Нет, спасибо, у меня работа» – отвечает язык тела.

Курт пожимает плечами. Улыбается чуть шире – вызов принят.

Уходит со сцены.

И Ольга остается.

Заперта в чужом теле.

С красной ручкой.

С документами.

С памятью о танце, которого как будто не было.

«Всё. Поняла. Это не награда была. Это мотивация. "Вот, Оля, попробуй. Почувствуй. А теперь работай. Потому что если сделаешь всё правильно – может, еще раз дадим. Может"».

Барменша подходит. Ставит на стол чашку.

– Жасминовый чай. От американца.

Ольга – Камала – поднимает глаза.

У барной стойки стоят двое. Эрик Слоан – светловолосый, широкоплечий, улыбается во весь рот. Чемпион. Уверенный в себе.

Рядом – Курт. Темноволосый. Серые глаза даже отсюда видны. Поднимает свою чашку. Салютует ей без слов.

«За женщину, которая не впечатлилась моим танцем».

Камала берет чай. Кивает. Холодно. Профессионально. Вежливо-отстраненно.

Делает глоток. Жасмин обжигает язык.

Ставит чашку обратно.

Возвращается к документам.

А внутри Ольга ревет:

«Я впечатлилась! Я танцевала с тобой! Это было реально! Или нет? Господи, я сама уже не знаю!»

Читает документ. Понимает каждое слово – на тайском, на английском, и где-то глубоко всплывает русский перевод.

«Правила подпольных боев. Бангкок, 1989. Обязанности судьи».

Обязанность первая: проверить экипировку бойцов до начала поединка.

Обязанность вторая: следить за соблюдением правил во время боя.

Обязанность третья: остановить бой при нарушении правил или угрозе здоровью.

«Угрозе здоровью».

Ольга – Камала – подчеркивает красной ручкой. Дважды.

«Значит, так. Танец был. Или не был. Не важно. Важно, что я здесь. Я – судья. Через час начнется бой. Эрик против Тонг По».

Смотрит на Эрика у стойки. Он хлопает брата по плечу. Смеется. Беззаботный. Счастливый.

Не знает, что через полтора часа его жизнь закончится.

Инвалидное кресло. Парализованные ноги. Сломанная карьера.

Если Ольга не вмешается.

«Я видела этот фильм двадцать три раза. Знаю каждую секунду. Седьмой раунд. Тонг По бьет перчатками, пропитанными кислотой. Стеклянная крошка довершает дело. Эрика увозят на носилках».

Но она может изменить это.

Она – судья.

У нее есть власть остановить бой.

«Только как? Если я остановлю слишком рано – без доказательств – меня уберут. Заменят другим судьей. И всё пойдет по сценарию».

Нет. Нужно дождаться момента.

Дождаться седьмого раунда.

Когда кислота начнет жечь.

Когда будет видно.

Тогда остановить. Проверить перчатки. Дисквалифицировать.

«Шесть раундов, Оля. Шесть раундов смотреть, как человека избивают. Шесть раундов ждать. Терпеть. Не вмешиваться раньше времени».

Делает еще один глоток чая. Горячий. Обжигает не только язык – всю глотку.

«Хорошо. Больно. Реально».

Смотрит на свое отражение в чайной чашке. Размытое. Темное. Чужое.

«Кто я? Ольга Малышева из Челябинска? Или Камала Чайякорн из Бангкока? И что, если я застряну здесь навсегда?»

Страшная мысль.

Еще страшнее: «А что, если это и есть побег? Из той жизни – в эту? Из холодного Челябинска – в жаркий Бангкок? Из пустой квартиры – в бар, полный жизни?»

«Нет. Это не побег. Это... командировка. Да. Служебная командировка. Спасти человека и вернуться».

Вернуться куда?

В квартиру, где никого нет?

На работу, где платят копейки?

В жизнь, где единственная радость – смотреть боевик двадцать три раза подряд?

«Хватит. Сосредоточься. Работа».

Голос рядом. Мужчина в костюме:

– Камала, готова? Через пятнадцать минут начало.

Она поднимает глаза. Отвечает на тайском – слова сами складываются:

– Готова.

Встает. Собирает документы. Поправляет костюм.

Идет к рингу сквозь толпу.

Мужчины расступаются. Кто-то свистит. Кто-то смеется:

– Женщина-судья! Что дальше? Женщина-боец?

Камала не реагирует. Спина прямая. Взгляд холодный.

Внутри Ольга думает: «Если бы ты знал, дружок, что я пережила за последние... сколько? Час? День? Жизнь? – ты бы не смеялся».

Поднимается на ринг.

Канаты натянуты. Пол твердый под ногами.

В одном углу – Эрик Слоан. Разминается. Прыгает на месте. Уверенный. Сильный.

В другом углу – Тонг По.

Ольга видит его впервые вживую.

И, господи, он страшен.

Не просто большой. Огромный. Гора мышц с мертвыми глазами.

Смотрит на нее. Оценивает. Усмехается.

«Женщина. Что она понимает в настоящем бое?»

Ольга – Камала – выдерживает взгляд. Холодно. Профессионально.

«Больше, чем ты думаешь, красавчик. Я знаю, чем закончится этот бой. Вопрос – дам ли я этому случиться?»

Взгляд скользит на перчатки Тонг По.

Красные. Потертые. Видавшие виды.

«Там. В них кислота. И стекло. Но как доказать сейчас? До боя?»

Организатор поднимается на ринг. Объявляет правила. Сначала по-тайски. Потом по-английски:

– Семь раундов. Победа нокаутом или по очкам. Запрещены укусы и удары в пах. Решение судьи окончательно.

Смотрит на Ольгу:

– Камала, ты готова?

Она кивает.

«Готова, как никогда. У меня было три минуты счастья. Теперь – работа. Спасти человека. Изменить фильм. Вернуть себе право на еще один танец».

«Если, конечно, вселенная играет честно».

«Что, впрочем, под большим вопросом».

Колокол звонит.

Бой начинается.

Раунд первый. В котором я пытаюсь не пялиться

Колокол звенит, и я чуть не подпрыгиваю.

Курт – мой красавчик – выходит на ринг.

«Боже. Господи. Он идет. Прямо передо мной. В синих шортах. Мышцы. Все эти мышцы. Живые. Настоящие. Я могу протянуть руку и потрогать. Хотя нет, не могу, я судья, судьи не трогают бойцов без причины. Жалко».

Напротив – Тонг По. Гора мяса с косичкой.

«Интересно, косичку ему мама заплетает? Или он сам по утрам перед зеркалом старается? С такими-то ручищами – наверное, полчаса мучается. "Сегодня пойду людей колотить, надо выглядеть презентабельно"».

Они сходятся в центре.

Я стою сбоку. Пытаюсь изображать профессионализм.

«Не смотри на Курта. Не пялься на красивого мужчину в шортах. Работаешь, Оля. Твоя задача – поймать этого плетельщика кос на нарушении. Как только сделает что-то запрещенное – бац! – дисквалификация. И домой, к маме, косички заплетать».

Курт бьет первым. Быстро, четко.

«Ах, как элегантно. Посмотрите на эту грацию. Он даже дерется красиво. Наверное, и посуду моет красиво. И носки складывает. Стоп, о чем я думаю? О носках?!»

Тонг По блокирует, отвечает ударом.

Обмен продолжается. Курт легко двигается, как будто не дерется, а вальсирует.

«Танцует. Он опять танцует. Только партнер подкачал – вместо стройной дамы качок с косичкой размером с холодильник».

Тонг По размахивает кулаками. Курт уворачивается.

«Уворачивайся, милый. Береги это совершенное лицо. Нос на месте держи. Скулы не ломай. Мне потом на всю эту красоту любоваться, не порти мне удовольствие».

Минута проходит. Другая. Всё чисто.

«Ну же, Тонг По. Сделай гадость какую-нибудь. Укуси его. Ударь по яйцам. Дерни за волосы. Я знаю, ты хочешь. Жулики всегда хотят схитрить. Давай, порадуй меня».

Но нет. Пока всё по правилам.

Колокол объявляет конец раунда.

Курт идет в угол. Эрик льет на него воду из бутылки.

Вода течет по шее, по плечам, по груди...

«Боже правый. Мокрый Ван Дамм. Это же классика эротического кино. Только я не в кино, я здесь, в двух метрах. Дыши, Оля. Носом вдох, ртом выдох. Судья не должна терять сознание от мокрого торса».

Раунд второй. Терпение – моя сильная сторона (нет)

Колокол снова раздирает тишину.

Курт поднимается. Волосы мокрые, прилипли ко лбу.

«Хочу убрать эту прядку. Провести пальцами по волосам. Прижать его голову к своей груди и сказать: "Не дерись, милый, пойдем домой, я тебе борща сварю". Хотя борща в Бангкоке днем с огнем не найдешь. Ладно, том-ям сварю. Или что там у них едят?»

Начинается второй раунд.

Тонг По становится агрессивнее. Бьет сильнее, злее.

Курт держится, но уже не так легко.

«Держись, красавчик мой. Ты сильный. Умный. У тебя мозги работают, в отличие от косички напротив. У того вместо мозга, наверное, опилки. Или кокосовая стружка».

Тонг По бьет локтем.

Резко. Сильно.

«О! Локоть! Это... можно?»

Лезу в память Камалы.

«Муай-тай. Локти разрешены. Колени разрешены. Всё разрешено, кроме укусов и паха».

«Прекрасно. Просто замечательно. Единственные два запрета во всем этом безумии – не кусаться и не бить по яйцам. Остальное – пожалуйста, развлекайтесь, господа».

Курт получает удар в ребра. Лицо искажается.

«Милый! Больно?! Ой, конечно больно, что за вопрос. Ребра же. Там кости. Они хрустят неприятно».

Хочу подбежать, обнять, пожалеть.

Ноги не идут. Тело Камалы знает: судья не бегает обнимать бойцов. Даже если очень хочется.

«Потерпи чуть-чуть. Как только этот парикмахерский шедевр нарушит правила – я его выгоню отсюда так быстро, что косичка не успеет развеяться по ветру».

Тонг По наваливается. Бьет серией. Раз, два, три, четыре.

Методично. Как молотком по гвоздю.

«Ну давай же! Увлекись! Сделай что-то запрещенное! У тебя же написано на лице "я жулик"! Жульничай уже, в конце концов!»

Колокол спасает Курта.

Второй раунд закончен.

Курт тяжело дышит в углу. Эрик массирует ему плечи, что-то быстро говорит.

«Держись, красавчик. Еще пять раундов. Всего пять. Это как пять походов к стоматологу – неприятно, больно, но конечное. Переживешь».

Раунд третий. Косичка-попрыгунчик

Третий раунд стартует.

Дерутся. Жестко. Зрелищно.

И вдруг я замечаю деталь: косичка Тонг По живет своей жизнью.

При каждом его движении она подпрыгивает. Скачет туда-сюда, как заяц на пружинке.

«Она же танцует! Косичка танцует! Может, это секретное оружие? Гипнотизирует противников? "Смотри на косичку, смотри... и получай в морду!"»

Тонг По замахивается ногой.

Нога толщиной с мое бедро. Или даже обе мои бедра вместе взятые.

«У него ноги как столбы от забора. Интересно, он в детстве много молока пил? Или сразу родился с бревнами вместо конечностей?»

Курт пытается блокировать.

Удар все равно проходит. Частично, но проходит.

«Как вообще можно блокировать бревно? Это противоречит законам физики. И здравого смысла».

Обмениваются ударами дальше.

Я слежу. Внимательно. Как ястреб за мышкой.

«Вот-вот сейчас. Сейчас он обязательно нарушит. Обязательно. У него же лицо нечестного человека. Даже косичка выглядит подозрительно».

Тонг По бьет кулаком в лицо Курта.

Прямое попадание.

«Ай! Лицо! Драгоценное лицо! Аккуратнее, косичка несчастная! Это лицо стоит больше, чем весь твой годовой бюджет на заплетание волос!»

Курт качается, но не падает.

«Стойкий. Сильный. Красивый. И стойкий. Я уже говорила "красивый"? Повторюсь. Очень красивый».

Колокол. Треть пути пройдена.

«Четыре раунда впереди. Держись, Оля. Скоро этот носитель сомнительной прически точно облажается. Почти уверена. Процентов на семьдесят. Ладно, на пятьдесят. Или сорок. Господи, пусть хоть что-нибудь нарушит!»

Раунд четвертый. Начинаю нервничать

Четвертый раунд.

Курт уже не такой свежий. Устал. Синяки проступают. Бровь рассечена.

«Милый мой измученный. Как же тебе тяжело. Хочу взять тебя за руку и увести отсюда. В тихое место. Накормить чем-нибудь вкусным. Супом. Или пирожками. У них тут в Бангкоке есть пирожки? Наверное, нет. Ладно, накормлю рисом».

Тонг По свеж как огурец. Вернее, как огурец-переросток размером с кабачок.

Косичка бодро подпрыгивает.

«Может, в косичке у него источник энергии? Надо проверить. Выдернуть. Посмотреть, что будет. Хотя нет, это не считается нарушением правил. Жаль».

Они дерутся.

Тонг По бьет. Много. Часто. Со вкусом.

Курт защищается. Еле-еле.

Я стою и думаю: «Ну когда? Когда этот парикмахерский эксперимент наконец нарушит правила?»

Смотрю внимательно. На каждое движение.

«Давай, Тонг По. Я знаю, ты хочешь. Схитри. Укуси. Ударь куда не надо. Я уже устала ждать. У меня терпение не бесконечное. Я же из Челябинска, а не монах тибетский».

Тонг По бьет в корпус. Снова. И снова.

Всё честно. Всё по правилам.

«Неужели он реально будет семь раундов драться честно? Не может быть. Где-то подвох».

Колокол.

Четвертый закончен.

Курт ползет в угол. Эрик поливает его водой, вытирает кровь.

«Потерпи, красавчик. Три раунда. Всего три. Это как три серии скучного сериала. Или три очереди в поликлинике. Ужасно, но временно».

Раунд пятый. Первые звоночки

Пятый раунд. Курт еле стоит на ногах. Качается. Один глаз почти закрылся от отека.

«Милый мой избитый. Хочу подойти, поцеловать синяк, и он пройдет. Как в детстве мама целовала ссадины. Правда, у мамы получалось лучше. И синяки были меньше».

Тонг По улыбается. Злобно. Косичка торчит победоносно.

«Не торжествуй раньше времени, косичка. Еще не вечер. Еще два раунда впереди. И я тебя жду. Как паук ждет муху. Терпеливо. Голодно».

Начинается раунд.

Тонг По наваливается сразу. Бьет жестко, быстро.

Курт защищается, но плохо. Устал. Руки опускаются.

«Держись, держись, не сдавайся. Ты же мой герой. Красивый герой. Немного избитый, но всё равно красивый».

Тонг По бьет ногой в бедро.

Хрясь.

Курт хромает.

«Ой! Нога! Бедная нога! Хотя нога у тебя красивая. Мускулистая. Я заметила еще когда ты танцевал. Стоп, не о том думаю!»

Смотрю на перчатки Тонг По.

Красные. Потертые. Блестят странно.

«Что это? Почему они блестят?»

Вглядываюсь внимательнее.

Липкие. Они липкие какие-то.

«Стоп. Это же...»

Память Камалы выдает подсказку: «Смола. На перчатках смола».

«Смола? Зачем смола на перчатках? Для лучшего сцепления? Или...»

Еще глубже копаюсь в чужой памяти.

«Смола + стекло = оружие. В смолу втыкают осколки стекла. Они прилипают. При ударе режут кожу».

«О БОЖЕ МОЙ!»

Смотрю на перчатки Тонг По снова.

Действительно. Блестят не только от смолы. Что-то еще там. Маленькое. Острое.

«Стекло. Там стекло. Прямо сейчас. На перчатках».

Пытаюсь сдержаться. Не бежать. Не кричать.

«Рано. Еще рано. Надо дождаться, пока порежет. Пока будут доказательства. Иначе не поверят».

Тонг По бьет. Перчатка скользит по щеке Курта.

Тонкая полоска крови.

«Вот! Вот оно! Порез! От стекла!»

Но еще не то. Еще мало. Надо больше доказательств.

«Один раунд. Еще один. Потерпи, милый. Я знаю, больно. Но еще чуть-чуть, и я тебя спасу».

Тонг По бьет снова. В лицо. В шею.

Порезы появляются. Маленькие. Странные. Не от обычных ударов.

«Держись. Держись. Сейчас. Еще один раунд, и я выхожу».

Колокол звенит.

Пятый закончен.

Курт в углу. Эрик вытирает кровь. Много крови. Больше, чем должно быть.

«Один раунд, красавчик. Последний. Потом я всё исправлю. Обещаю».

Раунд шестой. Подготовка к казни

Шестой раунд.

Курт еле держится. Зомби выглядит бодрее.

В углу Тонг По секундант возится с перчатками.

Протирает. Смазывает чем-то блестящим.

«Смола! Свежий слой! Добавляют прямо сейчас!»

Хочу подойти. Проверить. Остановить.

Ноги не идут. Тело не слушается.

«Нельзя. Рано. Без повода не подойдешь. Скажут: чего судья лезет без дела? Убирайся».

«Надо ждать. Ждать седьмого раунда. Когда порежет сильно. Когда все увидят. Тогда – бац! – и я во всеоружии».

Колокол.

Бойцы выходят.

Дерутся.

Тонг По методично разрушает Курта. Удар, удар, удар.

Порезов всё больше. Кровь течет.

«Милый мой. Как же тебе больно. Потерпи. Совсем чуть-чуть».

Курт падает.

Встает.

Падает снова.

Эрик за канатами кричит, почти плачет. Умоляет сдаться.

Курт мотает головой. Не сдается.

«Упрямый. Красивый и упрямый. За это я тебя и... люблю? Стоп. Оля. Ты его двадцать три раза по телевизору смотрела, а теперь любишь? Серьезно?»

«Ладно. Не важно. Главное – спасти».

Колокол звенит.

Шестой раунд закончен.

Сейчас будет седьмой.

Последний.

Тот самый.

Я стою. Руки дрожат.

«Сейчас, Оля. Сейчас твой выход. Главное – не облажаться. Не упасть. Не забыть слова. Помнишь же, как в фильме? "Проверка перчаток". Подходишь. Берешь руку. Нюхаешь. Говоришь: "Смола и стекло. Дисквалификация"».

«Простой план. Элементарный. Что может пойти не так?»

«Всё. Всё может пойти не так. Но попробовать надо».

Колокол звенит в седьмой, последний раз.

Курт выходит на ринг. Еле живой.

Тонг По выходит. Свежий. Злой. Готовый убивать.

Перчатки блестят.

Смола свежая. Стекло острое.

Я стою у края ринга.

Сердце колотится как бешеное.

«Вперед, Оля. Вперед. Спасай красавчика. Потом, может, он тебе спасибо скажет. Или станцует снова. Или поцелует».

«Хотя нет, не поцелует. У него лицо разбито. Больно будет. Ладно, потом поцелует. Когда заживет».

«Сосредоточься!»

Тонг По замахивается.

Бьет.

Перчатка скользит по лицу Курта.

Длинный, глубокий порез.

Кровь хлещет.

Курт шатается.

Толпа ревет.

«СЕЙЧАС!»

Я делаю шаг вперед.

Поднимаю руку.

Открываю рот.

И кричу так громко, что весь бар замирает:

«СТОП! ПРОВЕРКА ПЕРЧАТОК!»

Тишина.

Все смотрят на меня.

Тонг По смотрит. Удивленно.

Курт смотрит. Сквозь кровь и пот.

Эрик смотрит. С надеждой.

Весь зал смотрит.

А я иду к центру ринга.

На подгибающихся ногах.

С бешено бьющимся сердцем.

И с одной мыслью в голове:

«Только бы не обосраться. Только бы не обосраться. Только бы не обосраться».

Подхожу к Тонг По.

Он огромный. Страшный. Косичка торчит агрессивно.

«Дай руку, косичка. Давай, не бойся. Тетя Оля просто посмотрит».

Протягиваю свою руку.

Он не двигается.

Смотрит на меня сверху вниз. Презрительно.

«Женщина. Что она понимает».

Говорю по-тайски, голосом Камалы – холодным, властным:

«Руку. Сейчас».

Он медлит.

Я повторяю. Жестче: «Руку. Или дисквалификация за отказ от проверки».

Он нехотя протягивает перчатку.

Я беру его запястье.

«Боже. Рука как бревно. Толстая. Тяжелая. Как я вообще ее держу?»

Подношу перчатку к лицу.

«Нюхай, Оля. Как в фильме. Нюхай и определяй».

Вдыхаю.

Запах... странный. Липкий. Сладковатый.

«Это смола? Наверное. А как пахнет смола? Я же не химик!»

Вглядываюсь в перчатку.

Блестит. Липкая. И... что это?

Маленькие прозрачные кусочки. Острые.

«Стекло. Это стекло. Точно стекло».

Провожу пальцем осторожно.

Острое. Режет.

«Есть! Доказательство! Физическое, осязаемое доказательство!»

Поднимаю голову.

Смотрю на Тонг По.

Он смотрит на меня. Усмехается. «Ничего не найдешь, женщина».

Я усмехаюсь в ответ.

И говорю громко, на весь зал, по-английски, чтобы все поняли:

«Смола. Древесная смола на перчатках. С вкраплениями стекла. Статья 7, пункт 3 регламента – запрещено использование любых веществ и предметов, способных нанести дополнительные повреждения. Дисквалификация».

Тишина.

Секунда.

Две.

Потом – взрыв.

Зал ревет. Кто-то кричит «Невозможно!», кто-то «Проверьте!», кто-то просто матерится.

Тонг По выдергивает руку.

Рычит что-то по-тайски. Матом. Грязным матом.

Делает шаг ко мне.

Замахивается.

Кулак летит к моему лицу.

«О нет».

Закрываю глаза.

Жду удара.

Не прилетает.

Открываю глаза.

Между мной и Тонг По стоит Курт.

Окровавленный. Избитый. Еле живой.

Но стоит.

Поймал кулак Тонг По своей рукой.

Смотрит на него. Холодно.

«Мой герой. Мой красивый, избитый, храбрый герой».

Курт толкает Тонг По. Сильно.

Тот отлетает на канаты.

Потом Курт оборачивается ко мне.

Смотрит. Сквозь кровь и отеки.

«Спасибо» – беззвучно шевелит губами.

У меня подгибаются колени.

«Пожалуйста, красавчик. Всегда пожалуйста».

Организатор боя поднимается на ринг. Проверяет перчатки Тонг По сам.

Видит смолу. Видит стекло.

Мрачнеет.

Объявляет громко:

«Дисквалификация Тонг По за использование запрещенных средств. Победа Курта Слоана техническим нокаутом».

Зал взрывается снова. Половина радуется. Половина проклинает.

Я стою.

Дышу.

«Получилось. Я сделала это. Спасла его. Изменила фильм».

Курт рядом. Качается. Эрик запрыгивает на ринг, подхватывает брата.

Курт смотрит на меня снова.

Улыбается. Криво, через разбитую губу.

«Потанцуешь со мной, когда заживу?»

Я киваю.

«Потанцую. Обязательно потанцую».

А потом мир начинает плыть.

Адреналин уходит.

Ноги подкашиваются.

«Ой. Кажется, я сейчас упаду».

Падаю.

Последнее, что вижу – Курт тянется ко мне.

Последнее, что слышу – его голос: «Эй! Держись!»

Последнее, что чувствую – руки подхватывают меня.

Сильные руки.

Потом – темнота.

И мысль:

«Надеюсь, когда очнусь, он всё еще будет рядом».

«И согласится потанцевать».

«Трезвая Оля бы не упала в обморок. Но трезвая Оля и в Бангкок бы не попала».

«Жизнь – странная штука».

Темнота поглощает полностью.

И где-то далеко звучит музыка.

«Feeling So Good Today».

Занавес.

Челябинск. Снова

Ольга открывает глаза.

Потолок. Трещина в форме Италии.

«Что за...»

Сидит резко. Оглядывается.

Квартира. Ее квартира. Кресло. Телевизор. Халат.

Руки – свои. Светлые. С венами и возрастными пятнышками.

«Я дома?! Как я дома?!»

Встает. Подходит к зеркалу.

Ее лицо. Сорок лет. Никакой Камалы.

«Вернулась. Я вернулась. Господи, это был сон? Всё это приснилось?»

Облегчение. Но почему-то с привкусом разочарования.

«Жалко. Курт обещал потанцевать. Когда заживет».

Идет на кухню. Чайник. Чай.

Смотрит в окно. Метет. Февраль. Серость.

«Всё на местах. Реальность. Скучная, холодная реальность».

Садится с чаем за стол.

«Может, досмотреть фильм? Узнать, что дальше было бы?»

Встает. Идет к телевизору. Включает.

Экран оживает.

Помехи сначала.

Потом – картинка.

Не начало фильма. Другая сцена.

Рынок. Тайский рынок. Толпа. Лотки с фруктами. Яркие краски. Шум.

«Что? Это сцена с рынка? Там... там вроде Курт с Зеном ходят. Покупают что-то».

Вглядывается в экран.

Рынок. Люди. Торговцы.

Курта нет.

«Где он? Он должен быть в этой сцене!»

Экран мигает.

«О нет».

Вспышка белого.

«ОПЯТЬ?!»

Темнота.

Жара бьет как из печки.

Запахи – фрукты, рыба, пот, специи, всё сразу и очень интенсивно.

Шум. Голоса. Торговцы кричат. Музыка играет.

Ольга открывает глаза.

Стоит посреди рынка.

Люди толкаются вокруг. Лотки с манго, бананами, какими-то странными колючими штуками.

Смотрит на руки.

Темные. Камала.

«НЕТ! НЕТ-НЕТ-НЕТ! ХВАТИТ! Я НЕ ХОЧУ ОБРАТНО!»

Кричит вслух.

Люди оборачиваются. Смотрят странно.

«Я хочу домой! Я хочу в Челябинск! В свою холодную квартиру! К своему скучному телевизору!»

Продавец манго машет рукой: «Камала! Ты чего орешь? Фрукты купишь?»

«Какие фрукты?! Мне не нужны фрукты! Мне нужен выход! Из этого безумия!»

Оглядывается.

Рынок. Огромный. Людей толпы. Лотки бесконечные.

«Хорошо. Ладно. Я на рынке. В сцене с рынком. Значит, Курт где-то здесь. Надо найти».

Идет вдоль лотков. Смотрит.

Тайцы. Туристы. Старушки. Дети.

Курта нет.

«Курт! Красавчик! Где ты?!»

Толкает людей. Пробирается сквозь толпу.

«Извините. Простите. Пропустите. Мне срочно надо найти американца!»

Доходит до конца ряда.

Поворот. Другой ряд. Лотки с рыбой. Пахнет соответственно.

«Фу. Боже. Как же воняет. Курт! Ты здесь?!»

Нет Курта.

Идет дальше. Быстрее. Почти бежит.

«Он должен быть здесь! Это же сцена с рынком! Он с Зеном покупает... что он там покупает? Еду? Или фрукты? Не помню! Но он здесь!»

Обегает весь рынок. Два раза.

Курта нигде.

«ЧТО ЗА ЧЕРТОВЩИНА?!»

Останавливается. Дышит тяжело.

«Где он?! Почему его нет?!»

Замечает край рынка. Забор. Деревянный забор.

«Может, он за забором? Может, вышел?»

Идет к забору. Подходит.

Пытается заглянуть за него.

За забором... ничего. Белая стена. Буквально стена. Белая, гладкая, как в музее.

«Что?»

Трогает забор. Он настоящий. Деревянный. Но тонкий. Декоративный.

Толкает.

Не двигается.

Пытается перелезть.

Ноги не слушаются. Как будто невидимая стена мешает.

«Серьезно?! Я не могу перелезть через забор?!»

Оглядывается. Ищет выход с рынка.

Там – арка. Проход.

Бежит туда.

Проход ведет к... к стене. Опять стена. Белая. Глухая.

«ЭТО ДЕКОРАЦИЯ! Весь рынок – декорация! Я в декорации! Опять!»

Стучит кулаками по стене.

«Выпустите меня! Мне надо найти Курта! Он не в этой сцене! Он в другой! Мне надо туда!»

Стена не отвечает.

Разворачивается. Идет обратно на рынок.

Продавцы смотрят с опаской.

«Камала совсем с ума сошла», – шепчет один.

«Да она всегда странная была», – отвечает другой.

Ольга останавливается посреди рынка. Руки в боки.

«Отлично. Просто замечательно. Я попала в фильм. С Ван Даммом. Мечта любой женщины моего поколения. И где Ван Дамм? Правильно! ЕГО ЗДЕСЬ НЕТ!»

Кричит в небо:

«Это издевательство! Где он?! Где мой красавчик?! Я спасла его брата! Заслужила танец! Хочу танец! Хочу Курта! А вместо этого – что?! Рынок! Вонючий рынок с рыбой и манго!»

Торговцы переглядываются. Пятятся.

«Манго мне не нужно! Рыба не нужна! Мне нужен мужчина! Конкретный мужчина! В черной майке! С мышцами! Который танцует!»

Оглядывается. Ищет хоть что-то знакомое.

«Может, Зен здесь? Старик? Учитель?»

Смотрит вокруг. Пожилых мужчин много. Все тайцы. Но не тот.

«Зен! Дедуля! Ты где?!»

Идет к одному старику.

«Вы Зен?»

Старик моргает: «Я Сомчай. Продаю кокосы».

«Мне не нужны кокосы! Мне нужен Зен! Учитель муай-тай!»

«Не знаю такого».

Идет к другому.

«Вы Зен?»

«Нет. Я Арун. Тоже кокосы».

«ПОЧЕМУ ВСЕ ПРОДАЮТ КОКОСЫ?!»

Садится прямо на землю. Посреди рынка.

Люди обходят. Смотрят как на городскую сумасшедшую.

«Я застряла. В декорации. Без Курта. На рынке. С кокосами».

Смотрит на небо. Голубое. Яркое. Нарисованное.

«Нарисованное?»

Вглядывается.

Небо... странное. Слишком ровное. Без облаков. Как фон.

«Это же фон! Декорация! Всё здесь декорация!»

Встает. Подходит к лотку с фруктами.

Берет манго. Сжимает.

Настоящее. Мягкое. Спелое.

«Фрукты настоящие. А всё остальное – нет».

Бросает манго обратно.

«Я в ловушке. В кадре. Я не могу выйти за пределы кадра. Потому что за кадром ничего нет. Только белые стены и пустота».

Ходит по рынку. Нервно. Быстро.

«Это как день сурка. Только хуже. День сурка – это когда один день повторяется. А у меня каждый раз новая сцена. Но без главного героя! Без смысла!»

Останавливается у лотка с рыбой.

Рыба лежит. Мертвая. Пахнет.

«Я понимаю тебя, рыба. Я тоже чувствую себя мертвой внутри. Мы с тобой товарищи по несчастью».

Продавец хмурится: «Камала, ты рыбу покупать будешь или философствовать?»

«Философствовать! У меня кризис! Экзистенциальный кризис! Я застряла в фильме! Без Ван Дамма!»

«Кто такой Ван Дамм?»

«ЭТО ЖЕ ГЛАВНЫЙ АКТЕР! КАК ТЫ МОЖЕШЬ НЕ ЗНАТЬ?!»

Продавец пожимает плечами: «Я рыбой торгую, не кино смотрю».

Ольга хватается за голову.

«Конечно. Конечно, ты не знаешь. Ты же персонаж. Второстепенный персонаж. Без имени. Ты даже не знаешь, что ты в фильме!»

«Камала, ты точно порядке?»

«НЕТ! Я не в порядке! Я хочу домой! Или к Курту! Лучше к Курту! Но я ЗАСТРЯЛА НА ЭТОМ ГРЕБАНОМ РЫНКЕ!»

Садится опять. На землю. Ноги подгибаются.

«Это наказание. За что-то. Может, за то, что смотрела фильм двадцать три раза? Это считается одержимостью? Может, меня наказывают за одержимость?»

Смотрит на свои руки. Руки Камалы.

«Или это сон. Очень долгий, очень странный сон. Сейчас проснусь. В своей квартире. Один

а. Как обычно».

Щипает себя за руку.

Больно.

«Не сон».

Лежит на спине. Прямо на грязной земле рынка.

Смотрит в нарисованное небо.

«Вселенная. Или кто там отвечает. Я поняла урок. Будь осторожна в своих желаниях. Захотела попасть в фильм – попала. Захотела Ван Дамма – получила фильм без Ван Дамма. Ирония высшего пилотажа».

Торговцы собираются вокруг. Смотрят сверху вниз.

«Может, ей врача?»

«Или полицию?»

«Или экзорциста?»

Ольга закрывает глаза.

«Может, если я просто подожду... может, сцена закончится. Меня отмотает в следующую. Где Курт будет».

Лежит. Ждет.

Минута. Две. Пять.

Ничего не происходит.

Открывает глаза.

Всё тот же рынок. Те же лица.

«Отлично. Сцена не заканчивается. Потому что я ее не проигрываю. Я не делаю то, что должна делать Камала в этой сцене».

Встает. Отряхивается.

«Хорошо. Что должна делать Камала на рынке? Покупать еду? Разговаривать с кем-то?»

Не помнит. Эту сцену она толком не помнит. Может, ее вообще в фильме не было?

«Черт. А что, если это вообще вырезанная сцена? Которую не вошла в финальный монтаж? Значит, я застряла в сцене, которой не существует?!»

Паника нарастает.

«Надо что-то делать. Что-то сказать. Что-то, чтобы сцена закончилась».

Подходит к продавцу манго.

«Дайте мне манго. Килограмм».

«Наконец-то! Пятьдесят бат».

Протягивает деньги. Откуда-то из кармана. Тело Камалы знает, где деньги.

Берет пакет с манго.

«Вот. Я купила манго. Сцена закончена. Можно идти?»

Ничего не происходит.

«ПОЧЕМУ НИЧЕГО НЕ ПРОИСХОДИТ?!»

Бросает манго на землю.

«К черту манго! К черту рынок! Я хочу к Курту! Где кнопка "перемотать"?! Где пульт от этого кошмара?!»

Люди шарахаются.

Ольга стоит посреди рынка. Одна. Окруженная декорациями и статистами.

«Я застряла. По-настоящему застряла. И не знаю, как выбраться».

Смотрит на забор. На белые стены за ним.

«Может, если я буду очень сильно хотеть... если сосредоточусь... может, меня переместит?»

Закрывает глаза.

«Курт. Я хочу к Курту. Где бы он ни был. Переместите меня туда. Пожалуйста».

Открывает глаза.

Всё тот же рынок.

«Не работает».

Садится на ступеньку. Опускает голову.

«Я обречена. Буду вечно торчать на рынке. Среди кокосов и рыбы. Без Курта. Без танца. Без смысла».

И тут откуда-то сбоку раздается голос.

Мужской. С акцентом.

«Excuse me, do you speak English?»

Ольга поднимает голову.

Оборачивается.

И замирает.

Перед ней стоит...

ГЛАВА 6: ОБЪЯСНЯЮСЬ НА ПАЛЬЦАХ

Перед ней стоит турист.

Американец. Молодой. В шортах и футболке с Микки Маусом.

Не Курт.

Совсем не Курт.

«Серьезно? СЕРЬЕЗНО?!»

Ольга встает. Смотрит на него.

Он улыбается: «Hi! I'm looking for... uh... temple? Big temple?»

Показывает руками что-то большое и квадратное.

Ольга моргает.

«Темпл? Большой темпл? Он меня за гида принял?!»

Американец ждет. Улыбается шире.

Ольга вздыхает. Отвечает по-английски. С чудовищным акцентом Камалы, который почему-то звучит как русский акцент из советских фильмов:

«Йес. Темпл. Биг темпл. Ит из... э-э-э...»

«Господи, как сказать "далеко"? Фар? Фара?»

Показывает рукой вдаль: «Зере. Фар-фар. Вери фар».

Американец кивает: «How far? Kilometers?»

«Километрс? Откуда я знаю, сколько километров?!»

Разводит руками широко: «Мэни. Мэни километрс. Ю... э-э-э... валк? Ноу. Но валк».

Мотает головой энергично.

«Такси! Как "такси" по-английски? Такси же такси!»

«Такси! Ю нид такси!»

Показывает на дорогу. Изображает руль руками. Крутит воображаемый руль.

«Бип-бип! Такси! Андестенд?»

Американец смеется: «Oh, taxi! Yes, yes! Where can I find taxi?»

«Where такси? Господи...»

Оглядывается. Ищет такси глазами.

Нет такси.

Показывает рукой куда-то вперед: «Йу гоу... зис вэй... зен... э-э-э... турн!»

Крутит рукой, изображая поворот.

«Турн райт! Ноу! Лефт! Турн лефт!»

Путается сама. Машет обеими руками.

«Лефт, зен райт, зен... э-э-э... стрэйт? Стрэйт гоу?»

Американец выглядит озадаченным: «Left, then right, then straight?»

«Йес! Йес! Зен ю си такси! Мэни такси!»

Показывает пальцами: «Уан, ту, фри, мэни такси!»

Американец благодарит: «Thank you! You're very helpful!»

Уходит в направлении, которое она показала.

Неправильное направление, кстати.

«Стой! Ноу! Ронг вэй!»

Но он уже скрылся в толпе.

Ольга опускает руки.

«Отлично, Оля. Теперь ты еще и туристов путаешь. Карьера гида пошла в гору».

Оборачивается – и замирает.

Еще один турист идет.

Пожилая женщина. Европейка. С огромной сумкой и фотоаппаратом.

«О нет. Только не снова».

Женщина подходит: «Entschuldigung, sprechen Sie Deutsch?»

«Дойч? Это что? Немецкий?! Я английский-то еле говорю!»

Мотает головой: «Ноу дойч. Инглиш. Литл инглиш».

Показывает пальцами маленькое расстояние: «Вери литл».

Женщина переходит на ломаный английский: «Where... good... restaurant? For eat?»

Изображает, как ест. Подносит воображаемую ложку ко рту.

«Ресторан. Фор ит. Где ресторант».

Ольга оглядывается.

Рынок. Лотки. Еда везде, но не ресторан.

Показывает на лотки: «Хиэ! Ит хиэ! Гуд фуд!»

Берет манго с ближайшего лотка. Показывает: «Манго! Вери гуд! Ит!»

Женщина морщится: «Nein, nein. Restaurant. With table. And chair».

Изображает стол и стул руками.

Ольга вздыхает. Тоже изображает стол и стул.

«Тэйбл энд чэа. Йес. Э-э-э... зере!»

Показывает куда-то наугад.

«Йу гоу стрэйт. Зен... э-э-э... си бииииг билдинг».

Разводит руки широко, показывая размер здания.

«Билдинг хэв... э-э-э... ред крыша? Ноу. Блю? Йеллоу?»

Путается в цветах.

«Самсинг крыша. Билдинг зере. Инсайд – ресторан!»

Женщина кивает неуверенно: «Danke... I mean, thank you».

Уходит. Тоже не туда.

«Прости, бабуля. География – не мой конек».

Разворачивается – третий турист.

Китаец. С картой.

«Вы издеваетесь?! Я не бюро путешествий!»

Китаец тычет пальцем в карту: «This street? Where?»

Ольга смотрит на карту. Иероглифы. Линии. Ничего не понятно.

«Ай донт ноу. Сорри. Ноу андестенд карта».

Машет руками: «Ю эск... э-э-э... аназе пёсон. Самбади элс».

Показывает на других людей: «Зей хэлп. Ноу ми. Ай... э-э-э... бизи».

Китаец уходит, бормоча что-то неодобрительное.

Ольга садится обратно на ступеньку.

«Всё. Я официально турагент на рынке. Помогаю людям заблудиться. Отличная карьера».

Четвертый турист.

Японец с группой.

«Это кошмар».

Японец показывает на телефон: «Photo? You take photo? Us?»

Протягивает телефон.

Ольга берет. Машинально.

«Фото. Йес. Стенд зере».

Показывает, где встать.

Японская группа выстраивается. Улыбаются. Делают знаки пальцами.

Ольга поднимает телефон. Нажимает кнопку.

Щелк.

«Гуд. Фото гуд. Хэв найс дэй».

Отдает телефон.

Японцы кланяются хором: «Аригато!»

Уходят.

Ольга смотрит им вслед.

«Я фотограф теперь тоже. Универсальный работник. Гид, переводчик, фотограф. Чего еще не хватает? Клоуна? Могу и клоуном».

Пятый турист подходит.

Француз. Начинает что-то тараторить по-французски.

Ольга поднимает руки: «Стоп! Ноу франчэз! Ноу дойч! Ноу чайниз! Онли инглиш! Бэд инглиш!»

Показывает руками: «Инглиш – зис мач!»

Маленькое расстояние между пальцами.

Француз переходит на английский: «Ah, pardon. Where is... police station?»

«Полис стэйшн? Полиция? А вот это уже интересно».

Прищуривается: «Вай ю нид полис? Проблем?»

Француз машет руками: «No, no! I lost... how you say... passport».

«Паспорт? Потерял паспорт? Бедняга».

Сочувственно качает головой: «Ооо, бэд. Вери бэд».

Думает. Где полиция? Понятия не имеет.

Показывает наугад: «Полис... мэйби... зере? О майби зере?»

Показывает в разные стороны.

«Ай донт ноу. Сорри. Йу эск... э-э-э... шоп пёсон. Зей ноу».

Француз вздыхает: «Merci quand même».

Уходит, выглядя потерянным.

Ольга падает на ступеньку.

«Всё. Я больше не могу. Туристов слишком много. Английский кончился. Мозг расплавился».

Закрывает лицо руками.

«Курт, где ты? Почему я не с тобой? Почему я здесь, объясняюсь на пальцах с туристами, которые все заблудятся из-за меня?»

Убирает руки.

Смотрит на рынок.

Шестой турист идет.

«НЕТ!»

Встает. Разворачивается. Бежит.

Куда угодно. Лишь бы от туристов.

«Я не гид! Я судья! Судья подпольных боев! А не бюро путешествий!»

Пробирается сквозь толпу.

Натыкается на стену. Белую. Декорация.

Стучит по ней кулаками.

«Выпустите меня! Мне надо к Курту! А не туристов обслуживать!»

Оборачивается.

Седьмой турист приближается.

С картой в руках.

Ольга кричит:

«АЙ ДОНТ НОУ! АЙ ДОНТ НОУ ЭНИСИНГ! ГОУ ЭВЭЙ! ЛИВ МИ ЭЛОУН!»

Машет руками как ветряная мельница.

Турист пугается. Уходит быстро.

Остальные туристы тоже разбегаются.

Торговцы на рынке переглядываются.

«Камала окончательно свихнулась».

Ольга садится на землю. Обхватывает колени.

«Я ненавижу туристов. Я ненавижу рынок. Я ненавижу этот фильм без Ван Дамма».

И тут – вспышка белого света.

«Что?!»

Всё исчезает.

Темнота.

Секунда пустоты.

Потом – новые звуки.

Вода. Шум воды.

Птицы поют.

Ольга открывает глаза.

Лес. Она в лесу.

Деревья. Тропинка. Речка рядом.

«Что теперь? Где я?»

Оглядывается.

Никого.

Тишина.

Наконец-то тишина.

«Без туристов. Слава богу. Хоть что-то хорошее».

Встает. Отряхивается.

Смотрит вокруг.

«Это какая сцена? Лес. Речка. Может, здесь Курт тренируется с Зеном?»

Идет по тропинке.

«Курт? Красавчик? Ты здесь?»

Эхо в ответ.

Идет дальше.

«Хоть бы в этой сцене он был. Пожалуйста».

За поворотом – поляна.

На поляне – человек.

Спиной стоит.

Тренируется. Удары руками. Ногами.

«Это он?!»

Сердце подпрыгивает.

Бежит ближе.

Человек оборачивается.

Старик. Седой. Морщинистый.

Зен.

Не Курт.

Ольга останавливается.

«Конечно. Конечно, не Курт».

Зен улыбается: «Камала. What brings you here?»

Ольга опускает руки.

«Отчаяние, дедуля. Отчаяние меня сюда принесло».