Кирин

Город не спал. Внизу, в долине, жизнь не переставала бить ни на секунду. Яркие вспышки фейерверков над цирком, радуга над ратушей и флаг над парламентом. Все это соткалось из сотен маленьких шариков, замерших и переливающихся под воздействием чар трех сотен первоклассных магов. День независимости империи.

Я фыркнула. День независимости в тоталитарном государстве. Смешно, если бы не было так грустно. И я улыбалась, как и сотни других, вышедших на балконы своих квартирок людей. Уйти в дом было нельзя. Пусть холодно — ранняя весна редко баловала теплыми ночами, но если поддаться слабости и вернуться… Если хоть кто-нибудь из соседей подаст жалобу…

Я не смогла сдержать дрожь, вспоминая, что случилось со Сведригой. Она всегда смеялась над этими глупыми запретами, всегда… Все кончилось, когда на них донесли. Приятель ее отца, господин Дрог решил подняться в должности и донес. Так семья Сведриги исчезла. За одну ночь, за один час, что я спала, из соседней квартиры испарилось целое семейство. Утром, когда я привычно вышла на балкон, чтобы перекинуться с подругой парой слов и договориться о вечерней прогулке, по ту сторону перегородки стояла совсем другая, незнакомая женщина. Их переселили ночью. Почему ночью? Они не спрашивали. Да и непринято это было.

Нельзя интересоваться переменами, нельзя задавать вопросы, нельзя думать и смеяться. Ничего нельзя… Я хмыкнула. Да, в нашей самой лучшей и образованнейшей империи нельзя думать. Ведь это так просто. Жить и не задавать вопросов.

Последний взрыв в небе и крик ликования. Я не могу сказать, чем он вызван в большей степени: радостью, что можно вернуться в дом, или истинным восхищением достижениями империи. Неважно. Я открываю дверь и возвращаюсь в комнату, падаю на мягкий диван и плотнее закутываюсь в плед. На столике рядом стоит чашка с остывшим за полчаса чаем.

Мне не спится, и я иду за новой. Привычно наливаю кипяток, кидаю пакетик, три ложки сахара, размешать и попробовать. Горячо! Обожгла кончик языка, но неважно. Вернулась в комнату и задернула штору — не хочу, чтобы кто-то видел мою жизнь. Такое обычное желание и такое сложное в исполнении. Здесь не принято ничего скрывать. Это не вписывается в систему, это не должно существовать.

Щелкаю по пульту, на экране снова Гордон Трикс, советник по общественным делам. Сегодня он весь день работает. Пропагандирует правильный образ жизни, сулит льготы и подарки. Сегодня… Я смотрю на часы и понимаю, что представление скоро закончится. Не больше часа и снова репортажи с мест событий. Восстание на Западе, или волнения на Юге, а может Север снова хочется отделиться? Все повторяется, все повторяются, все ненавидят центр, а ты в нем живешь, и поделать ничего нельзя. Да и страшно. Что если сошлют на тот же Север. Сколько там можно протянуть, если делать ничего не умеешь?

Все, кто живет здесь, в центре, не приспособлены к жизни вне. Это политика страны, в каждом секторе — свои условия, и смена невозможна. Смена — смерть. Я даже не представляю, чем живет Север, никто из соседей не представляет. Центр живет одним — войной и развлечениями.

Здесь готовят солдат, и здесь царит рай удовольствий. Мне пока рано и для первого, и для второго, а потому я просто живу, пока не исполнится восемнадцать. Осталось чуть больше месяца и мне дадут билет. Или в школу искусств, или в академию вооружений. Только бы в искусства…

Тяжело просыпаться после бессонной ночи. Хмурое небо, серое. Над городом всегда смог и нет других цветов. Да и нужно ли? Откинуть одеяло, потянуться, прошлепать босыми ногами по теплому полу. Гостиная, кухня. Заварить чай, открыть холодильник. Раз бутерброд, два. Откусить кусочек, запить чаем и сесть, скрестив ноги, на диван.

Пульт. Два щелчка. Лицо императора во весь экран. Эйвор Таргелей, император Великой империи Таргелеев. Пепельный блондин, с жестким, властным лицом, серыми стальными глазами и прямым носом. Все девчонки сохнут по нему, а у него уже седьмая жена. Надолго ли? Никто не знает.

Я прислушалась к его голосу. Приятный. Так и должно быть. У всех политиков приятный голос. Они тоже заканчивают школу искусств. И если я попаду туда, то возможно и сама когда-нибудь стану одной из них, тех, что вещают с экрана. Если…

Все чаще меня начали одолевать неприятные мысли. Что если моя медицинская карта удовлетворит армию? Что если оценки будут недостаточно, или наоборот слишком высоки. Что если… таких если было так много, что я уже и сама запуталась, что считать хорошим, а что дурным знаком.  Оставалось только ждать. Жить и ждать. И надеяться.

Отключила звук, чтобы не расстраиваться заранее. Опять что-то не поделили с соседями. Тоже частое явление. Строка внизу экрана подсказала — будет совет. Опять закроют все дороги, перекроют порталы, и передвигаться останется разве что пешком. Плохая новость.

Подошла к окну и раздвинула занавески. Да, город уже начали закрывать. Далеко-далеко возводился заслон. Сияющий колдовской свет, который изолирует столицу от всего остального мира. Его построят маги… Я видела их всего один раз. Ученика, но он уже тогда был чудесный и далекий.

Их обучали с самого детства, прививали любовь к империи и императору, к местному образу жизни. Они получали почет и уважение с самого рождения, и зачастую становились бичом обычных граждан. Их положение было так высоко, что император прощал им почти все. А потому все знали негласные правила выживания: никогда не попадайся на глаза магу, иначе жизнь твоя уже ничего не будет стоить.

Чай кончился. Я вернулась на кухню и помыла чашку. Сама, как и всегда. Почему? Просто некому было это сделать. Я жила одна. Лет с десяти, до этого в семье. То в одной, то в другой, то в третьей — неважно. Я даже лиц этих людей не помнила. Не нужно было.

Закончив с уборкой, вернулась в спальню, распахнула шкаф и кинула на кровать короткие брюки, или длинные шорты, не знаю, как лучше сказать. За окном холодно, а потому из нижних ящиков мной была вынута пара сапог. Они закрывали ноги до колена, и я не должна была замерзнуть. Кофточка с длинными расклешенными рукавами — дань моде, благо, что теплая. И короткая курточка. Все темное.

Сбегала в ванную и причесалась. Собрала свое богатство — гриву до пояса в два хвостика, перехватила каждый еще несколькими резинками, чтобы волосы не выбивались. И с этими двумя импровизированными лиловыми кнутами вышла из квартиры.

Дверь захлопнулась сама. Я даже не слушала, есть щелчок или нет. Не требовалось. Умный дом, умная дверь, только люди глупые. Спустилась вниз и махнула рукой. Платформа не появилась. Потрясла головой и рассмеялась. Глупая, смотрела же новости, город перекрыли. Хорошо еще, что клуб, в который я собралась, был неподалеку.

Когда я проскользнула через силовое поле, что стояло во всех подобных заведениях на входе, чтобы не допускать нежелательных элементов в здание, то практически все уже заняли свои места. Быстро обежала половину и плюхнулась на свое место, чтобы еще три часа слушать про современную поэзию. Я ее не любила, поэзию, но исправно посещала собрания, даже писала что-то, но так, средненько, или даже совсем ужасно. Просто для галочки, чтобы было. Так многие поступали, быть иным не хотел никто.

Слово взял Бенедикт, пожалуй, самый талантливый из всех нас, дожидавшихся решения своей судьбы. Он уже даже публиковался и получил письмо от императора с благодарностью за труд. Конечно, никто не сомневался, что император даже в глаза работ Бенедикта не видел, но тем не менее… Завидовали ему все и предрекали школу искусств. Ведь иначе и быть не может, верно?

Я подошла к нему после его выступления. Не знаю почему, просто хотелось. Письмо придет ему уже завтра, в день восемнадцатилетия, и почему-то мне казалось важным поддержать его. Почему именно поддержать? Я не могла понять своего порыва.

— Ты молодец. — Подошла к нему, коснулась руки, сжала его пальцы. Бен улыбнулся. Как-то неправильно, слишком робко для уже сформировавшегося юноши, почувствовавшего свою силу. Впрочем, уверенность придет. Обязательно.

— Спасибо, — поблагодарил он, улыбнулся и отвлекся на Марту.

Я не обижалась, зная, как она ему нравится. Завидовала, конечно, в тайне надеясь, что я когда-нибудь полюблю кого-нибудь так же сильно, до глупостей, до желания проводить с ним каждый день своей жизни. Смешно, право слово. И не осуществимо. Бен и Марта исключения, а они только подтверждают правила.

На улице лил дождь. Холодные потоки воды смывали с тротуаров пыль и заставляли горожан сидеть по домам. Перемещаться в ливень на своих двоих — глупое и недостойное занятие, которое мне так нравилось. Пробежать под холодными струями дождя, почувствовать их ободряющее прикосновение к коже, хоть на мгновение представить себя за пределами закрытого города — столицы.

Да, я знала,  что многие мечтают занять мое место, знала, что количество столичных жителей ограничено, знала, что за пределами столицы жизнь невозможна, но не мечтать о том, чтобы хотя бы взглянуть на нетронутые империей территории, не могла. Пусть и понимала: смелости выйти даже за силовое поле, охраняющее город мне не хватит.

Дождь начал стихать, и ничего не оставалось кроме как вернуться в дом. Не хотелось видеть горожан, которые с осуждением будут смотреть на глупую девочку-подростка, которая мечтает о несбыточном, заставляя родителей платить за врачей.

Обжигающая вода в ванной, чашка горячего шоколада — и последствия устранены. И снова пульт, снова экран и его величество. Изо дня в день. Не выключая экран, я прошла в спальню, упала на кровать, провела рукой по мягкой гладкой поверхности, наслаждаясь. Улыбнулась, глядя в потолок и сделала мелкое движение пальцами, как будто резинку растягивала. Повинуясь жесту, прямо надо мной появилась небольшая панель с полной информацией о клиенте, то есть обо мне. Простейшая магия и современные технологии, которые доступны каждому жителю столицы, позволяли узнать, сколько денег на счету, до какого числа требовалось оплатить услуги, когда явиться на осмотр и все остальное.

Я улыбнулась, заметив очередное изменение баланса. Пусть и неизвестно, кто переводит мне деньги, вероятно фонд поддержки сирот или еще что-то подобное, но увеличение платежных средств вселяло надежду, что пушечным мясом я не стану, иначе зачем тратить на меня столько? А ведь действительно тратят немало. У всех моих друзей, даже у того же Бенедикта, содержание много меньше. Чья же я? Этот вопрос тревожил меня уже так много времени, что почти перестал восприниматься вопросом. Так, факт из жизни. Таинственный и неподдающийся разгадке.

Солнце еще было высоко, и его лучи даже пробивались сквозь серый смог над городом, сквозь защитный купол, сквозь затемненные стекла домов. Видимо, перемещался кто-то важный, раз всем затемнили стекла. Возможно, даже сам император.

Взглянуть хотелось неимоверно, но нельзя. Это объясняли с младенчества, и все, кто хотел жить, запоминали правила быстрее, чем изучали азбуку. Только когда окна вновь обрели прозрачность, я бросилась на балкон. Дворец сиял, готовясь принять гостей. А мне… признаться, стало грустно и обидно. Быть запертой в своей квартире, выходить только на собрания клуба и ждать. Последнее было особенно мучительным. Не спасали ни игры, ни экран с программами, ни мечты. О чем прикажете мечтать, если неизвестно, будет ли завтрашний день? И какой он будет?

Решив все же не поддаваться упадническим настроениям, я потянулась, повыбрасывала из шкафа точные копии всех предметов сегодняшнего утреннего облачения и, наскоро переодевшись, отправилась поднимать себе настроение.

В клуб ярких чувств пускали с шестнадцати и, познав впервые это развлечение, я еще долго приходила сюда каждый вечер, пока не приелось. Так часто происходит: то, что поначалу занимает все наши мысли, кажется единственным глотком свежего воздуха в общем смраде, со временем превращается в такой же ад, как и все остальное. Так и клуб.

Поначалу я прибегала сюда ежедневно и проводила каждую ночь, танцуя с такими же, дорвавшимися до мнимой свободы детьми. После, с каждым прожитым днем, стала замечать всю тщетность этого времяпрепровождения. Постепенно и оно начало надоедать, и посещения свелись к минимуму. Так я начала читать.

Пожалуй, я бы и в тот день пошла в библиотеку, но она располагалась слишком близко ко дворцу и вход наверняка закрыт, как и платформы перемещения, а вот клуб… До него было рукой подать, и я не сдержалась и бросилась туда. За красками, за эмоциями, за настроением и мечтами. Пусть бессмысленными, на один вечер, но такими желанными.

Пройдя через силовое поле на входе, увидела, как проявляется панель и быстро списываются деньги. Неважно, завтра получу еще. В два раза больше истраченного. Почему-то у моей панели была именно такая особенность, словно кто-то просматривал мои дневные траты и выделял больше, чтобы девочка ни в чем себе не отказывала. Я и не отказывала, просто… много не хотелось. А деньги капали.

Хоть было еще не очень поздно, людей в клубе оказалось достаточно. С трудом отыскав себе местечко, я махнула бармену, и мне принесли сок и еще один вкусный напиток без грамма алкоголя — еще одна особенность панельки. Информация о клиенте передавалась тут же всем работающим в заведении, и продать подростку несоответствующие продукты уже никто не мог. В противном случае, закрытие заведения будет самым мягким наказанием владельцу и обслуживающему персоналу.

— Спасибо, — поблагодарила я, принимая из рук служащего высокий, не менее полулитра, стакан апельсинового сока.

Юноша, кажется, он был даже младше меня, молча поклонился и ушел. А мне стало стыдно. Он был из слуг, касты неприкосновенных, обслуживающих нас, избранных. И за то, что я с ним заговорила, могли наказать. Его. Бросаться ему в след и извиняться я не стала. В таком случае, последует наказание. Опять же, для него.

Единственное, что я могла сделать, это открыть панель и перечислить заведению вознаграждение за обслуживание. Они и сами разберутся, кто угодил госпоже и, может, станут лучше обходиться с мальчишкой.

Чтобы больше никому не мешать, я ушла в самый дальний угол второго, балконного этажа, с которого прекрасно просматривался танц-пол, да и музыка не так сильно била в уши. Зря, здесь предпочитали сидеть особенные посетители.

Когда ко мне подошел странный улыбчивый молодой человек, я даже немного обрадовалась, все же меня нельзя было назвать первой красавицей школы. Так, суррогат местного производства, без естественного цвета волос, бывший когда-то и рыжей, и русой, и брюнеткой (какой угодно — индустрия позволяла иметь любой цвет), с подправленными современной косметологией лицом — кукла, подделка, ущербное создание, как мне порой казалось. Но видимо, не все были так категоричны.

— Познакомимся? — не спрашивая позволения, юноша сел за мой столик и сцапал ладонь. Стало противно, но я сдержалась. — Какая холодная. Согреть?

— Нет, спасибо, — вежливо отказалась  и попыталась вырвать конечность из его захвата. Не получилось. Зато ощутила стойкий запах алкоголя.

— Зря ты так, детка. Я и заставить могу, — он рассмеялся и потянул меня к себе, буквально роняя на столик. — Ну же, идем со мной. Я заплачу. Деньги у меня есть. Магам хорошо платят.

Сказать, что я ощутила в этот момент, когда он прямо заявил о своей принадлежности к высшей касте, было сложно. Дикий первобытный страх? Не знаю, но так я не боялась никогда. Он был пьян, сильно пьян, и совсем не думал. Он был магом, а значит, ему простят все, что угодно. В груди стало больно, тело расслабилось, падая безвольным кулем. Ему это не понравилось. Дернул, заставляя идти за ним, недовольно прикрикнул. Я не слышала: шумела музыка, страх не позволял думать. Я просто шла за ним, как на убой. А в голове билась только одна мысль: глупое создание, зачем ты вообще забрело сюда сегодня?

— Смотрите, какая детка, — хвастался маг, сажая меня между собой и еще кем-то. Мне было все равно, страх сменился апатией.

— Шикарная, — признал кто-то и больно схватил за подбородок, поворачивая лицо к себе. — Пожалуй, я возьму ее себе.

— Так нечестно, — совсем по-детски заявил маг, — я первый увидел!

— А я старше, — ухмыльнулся его визави. — Ну-ка, иди ко мне.

Он потянул меня на себя, и я снова оказалась сидящей, но уже между совсем другими людьми. И, кажется, это был не конец. Спустя полчаса, когда я уже почти перестала реагировать даже на свет — не знаю, они ли в этом повинны или их чары — маги определились. И один из них потащил меня куда-то. Но не успел.

— Эйг, — суровый окрик и к нам подошел другой, более взрослый маг. То, что это был именно маг, становилось понятно по страху, резко возникшему в глазах моего мучителя. Так боятся только сильного. Только того, кто может не просто напугать, а способен навсегда прервать твое существование. И сейчас этот кто-то смотрел на моего временного хозяина. Вот только мне страшно не было, скорее — радовалась, что и он кого-то боится, что этот маг растерял всю свою властность и силу. — Что ты делаешь?

— Э… милорд…

— Прикосновенность проверил? — оборвал его звуковыделение мужчина.

— Нет, — серея, ответил юноша.

— Будешь наказан. — Быстрый взгляд на погрустневшую физиономию старшего ученика и мужчина разрешает: — После того как закончишь свои дела. Только прикосновенность проверь.

Юноша кивнул и, больно ухватив мою кисть, активировал панельку. Без разрешения владельца, так могли делать только маги или служба порядка. Пару секунд просмотра, и он недоуменно качает головой.

— Я не понимаю…

— Что вы не понимаете, Эйг? — хмурится его начальник, сам берет мою кисть, открывает панель. Смотрит на нее пару минут и молчит.

Первым не выдерживает юноша:

— Почему запрет? Она же из местных, обычная кукла.

— Заткнись, — грубо оборвал его маг, отцепил его пальцы от моего запястья и приказал: — Возвращайся и передай всем, кто там развлекается, две недели карцера.

— За что?

— За глупость, — раздраженно пояснил маг и пошел к неработающей платформе, таща меня за собой.

Адрес он посмотрел сам, ругаясь и цедя сквозь зубы непонятные слова, активировал платформу, и мы переместились прямо в холл моего дома. После перемещения стало еще хуже. Каждый шаг давался с трудом, и я упала, чудом не расшибив себе нос. Как звали чудо, подхватившее меня у пола, я не знала, но была благодарна.

— Тише, сейчас все будет хорошо.

Он взял меня на руки — меня никто не брал на руки, никогда и… это было бы приятно, если бы не ситуация. Ситуация пугала, как и он сам. Маг аккуратно донес меня до квартиры, открыл и уложил на кровать. Ушел, судя по звукам извлекаемой посуды, недалеко, до кухни только. Вернулся с полным воды стаканом, помог сесть и насильно влил жидкость в рот. Я не хотела, отплевывалась. На большее сопротивление сил не было.

— Нужно. Один глоточек, — уговаривал он. Я отпивала один и снова валилась на кровать. Он усаживал и уговаривал вновь. И так, пока весь стакан не опустел.

— Не надо, не хочу больше,— попросила я, но он только улыбнулся, сверкнул своими серыми глазами и ушел. За новым стакан. Полночи он заставлял меня пить. По глотку. Маленькому, но неотвратимому.

К рассвету мне стало лучше, голова перестала кружиться, да и стакан больше не падал из рук.

— Хорошая девочка, умница, — произнес маг, укладывая в постель. Сам присел на краешек.

— Кто вы? — тихо спросила, неумолимо клонило в сон.

Он ответил, но я уже не услышала.

Солнце уже успело скрыться за пеленой серого тумана, и обычный полумрак, присущий столице, сменился тьмой. Но во дворце никто не заметил перемен. Здесь царили музыка, танцы и смех.

Гордые собственным происхождением, придворные дефилировали по залу, демонстрируя последние достижения косметологии на своих лицах и изменения материи на себе. Одежда аристократов поражала воображение. Если горожанин мог позволить себе драгоценности, то что уж говорить об истинных хозяевах жизни. Паутинка жидкой платины, скользящей по ткани, меняющей рисунок при каждом шаге, россыпи золота и серебра на рукавах и подолах, и, наконец, пламя. Замершее, холодное волшебство, подвластное только избранным. Маги посетили бал.

Перед ними тут же образовался живой коридор. Хоть они и были лучшей партией для дочерей аристократов, семьи не спешили договариваться о браке. Исключение составляли лишь благородные семьи из одаренных. При такой свадьбе оба супруга были равноправны, отдать же дочь за мага для простого аристократа значило передать ее в собственность мужу. Впрочем, ради закрепления престижа семьи, шли и на это.

Лейворей — советник императора, разменявший уже не первое столетие — приветливо кивнул своему коллеге, лорду Сейдору, возглавлявшему делегацию магов. Коротко кивнув подопечным, Сейдор направился к давнему приятелю.

— Здоровья императору, — поприветствовал глава магов коллегу.

— Процветания империи, — ответил Лейворей. — Что-то случилось?

— Барьер установлен, — пояснил мужчина.

— Это все?

— Почти. Но сам понимаешь…

— Разумеется, — тихо откликнулся его визави, глядя в удаляющуюся спину приятеля. Настаивать на ответе было глупо, и Сейдор своим уходом избавил их обоих от неловкости. И пусть любопытство не желало уступать, Лейворей задавил его одной только силой воли. Не нужно задавать вопросов. Ответы могут не понравиться.

Советник еще раз оглядел бальный зал в поисках полезных ему людей, кивнул Гордону Триксу и поспешил покинуть собрание. Это молодым магам здесь было интересно, а вот Лейворею, для которого эти стены напоминали тюремные, хотелось иного.

Приемная императора была пуста, но секретарь — молоденькая девушка со вздернутым носиком, сияющими от осознания собственной успешности глазками и рыжими локонами — не позволила войти.

— Его величество занят, — одернула она советника и вновь открыла свою рабочую панель. Прошлась по именам, зацепилась за одно из них, нахмурилась и, не разбирая дороги, побежала в кабинет императора докладывать.

В приемную она вернулась бледная и с трясущимися руками.

«Не виновата», — заключил он, зная о привычке повелителя наказывать на месте. Видно, просто напугал, чтобы расторопней была.

Девушка спешно развернула панель, но выбрать что-то не могла, пальцы соскальзывали.

— … Такого больше не повторится, — донеслось до советника из-за прикрытой двери.

— Надеюсь. Проследите лично.

— Как вам будет угодно.

Сейдор покинул комнату хмурясь. Маг привык к гневу императора и так остро не реагировал, просто принимая к сведению. Все же удобно быть одаренным, можно было закрыться от воздействия его величества. Не до конца — сила Таргелеев сносила любые барьеры — но ослабить атаку получилось.

Кивнув приятелю, не оборачиваясь, Сейдор покинул приемную. Наступил черед Лейворея предстать перед владыкой.

Эйвор Таргелей пребывал в скверном расположении духа. Мальчишку-мага следовало наказать за своеволие. А еще совет и очередные проблемы с провинциями. И неймется же им. Да еще Эрика со своими глупостями. Неужели пора сменить супругу, раз уж эта не справляется со своими обязанностями и ведет себя как императрица. Забыла куколка, зачем она ему. Что ж, он напомнит.

Хищно усмехнувшись, мужчина благосклонно кивнул советнику.

— Лейворей?

— Ваше величество. — Советник поклонился и, только получив позволение, сел. — Прошу прощения, но в этом месяце предстоит распределение некоторых весьма неоднозначных молодых людей, некоторых из них вы брали под свой контроль. А потому без вашего решения мы не можем обойтись.

— Я помню, — скривил губы Эйвор. — Кто в этом месяце?

— Мальчики или девочки?

— Мальчики, — выбрал император, открывая панель, которая растянулась на весь стол. — Кто?

— Бенедикт Эттель, начинающий поэт. Есть неплохие работы. Выиграл пару конкурсов…

— Вооружения, — скучающим тоном распорядился Эйвор. — Не мне вам объяснять, что неплохие поэты могут стать неплохими ораторами, более того, будучи публичными людьми, они становятся крайне неудобны. Слишком много берут на себя и не ценят жизнь, предпочитая нести в массы свою идею. Глупцы. Зачем они мне?

— Незачем, ваше величество, — улыбнулся Лейворей. Он предвосхищал такой ответ. Что ж, угадал.

— Дальше? — нетерпеливо потребовал монарх.

— Кирин…

По лицу Эйвора скользнула тень муки, исчезнувшая за маской равнодушия мгновение спустя. Он быстро выбрал знакомое имя в списке и открыл изображение.

— Столько времени прошло…

— Да, ваше величество. Скоро ей исполнится восемнадцать, и мы бы хотели узнать ваше решение.

— Искусства. Разве может быть иначе?

— Конечно, нет.

— Отлично, — кивнул Эйвор и распорядился: — Пусть подготовят список достойных кандидатов. Я обещал устроить ее судьбу и свое обещание я сдержу.

— Как вам будет угодно.

Я проснулась после полудня. Все тело ломило, и выползать из-под одеяла до ужаса не хотелось. С трудом открыла глаза, уныло взглянула на потолок, усеянный звездами. Среагировав на мое пробуждение, он начал стремительно меняться. Минута — и голубое небо над головой. Мгновение — и шторы, повинуясь программе, разъехались в стороны, пропуская лучики света в комнату.

— Завтрак, — скомандовала я, активируя еще и куклу-слугу, вещь дорогую, но для лентяев незаменимую, а мне было слишком плохо, чтобы шлепать на кухню самой.

Пока я боролась с остатками сна и разминала затекшую за ночь руку, кукла принесла чай, сырники и растопленный шоколад. День начинал приносить радость. Вот настроение было совсем уж тяжким. Унылое, серое, как и настоящее небо, а не подделка на потолке.

Закончив работу, кукла ушла в свой шкаф. Обычный грубо сколоченный ящик. Гроб, как я его называла. Можно было, конечно, завести обычных человеческих слуг, но я не хотела. Слуг держали аристократы или маги, и быть, как они, мне претило. Глупо, у них было все, им завидовали, впрочем, и у меня хватало на жизнь с избытком. На любую жизнь, пока она у меня есть.

Расправившись с завтраком, все же выползла из-под одеяла, потянулась. В неприспособленной для сна одежде было неудобно, а я, видимо, так устала, что забыла ее снять. Попыталась вспомнить вчерашнюю ночь, но не смогла. Заболела голова, и я предпочла сдернуть с дивана накидку и, укутавшись, выйти на балкон.

Город ожил. Вероятнее всего, за ночь успел снять ограничения на полеты и в небо поднялись привычные глазу столичные кары. Были ли они в других регионах? Сомнительно. На работу одного такого кара расходовалось прорва энергии, и позволить себе заряжать его могли далеко не все даже в столице.

— Приятного дня, — пожелала мне соседка, выходя на балкон с тазиком полным постиранных детских вещей.

— Как дела у Софи? — я с трудом припомнила имя их дочери, отпила из чашки, глядя на серое даже в полдень небо.

— О, вы помните? — удивилась она, устраивая тазик на полу и то и дело наклоняясь, чтобы достать какую-нибудь вещь и повесить на веревочку. Пережиток жизни в секторах. В столице никто не сушил белье на балконе. Оно становилось грязным и очень жестким. Для подобных вещей в каждой квартире имелась хозяйственная комната.

— Конечно, вы же мои соседи. — Я слабо улыбнулась и вернулась в дом, плотно закрыв за собой дверь. Соседка любила петь, а я, признаться, не любила ее слушать. Но пусть лучше поет, чем лезет в мою жизнь. А она могла. Все провинциалы могли, уже позже они привыкнут к новой жизни и поймут, что соседям, как и всем окружающим, на них плевать.

Легкой вибрацией браслет напомнил о своем существовании и новом сообщение. Вероятно, пришло оповещение об увеличении баланса. Привычно коснулась запястья, активируя, и едва не упала. Пришло оно. Распределение.

Сердце сорвалось на галоп, в глазах потемнело, трясущимися руками растянула экран, тронула значок письма, открывая…

Искусства… Сколько облегчения мне принесло это слово. Не удержалась на ногах, села прямо на пол, улыбнулась. Еще раз, и еще, еще. Смех. Он вырывался сам, против моей воли. Искусства. Спасибо. Спасибо богам, если они есть. Спасибо духам, призракам, да кому угодно. Искусства… Я не умру. Не умру. Не умру…

Не знаю, что думали соседи, слушая, как я стучу по полу, прыгаю, бегаю по квартире и кричу. Неважно. По щекам катились слезы. Но это были добрые слезы, правильные, живые. Да. Я смогу плакать. И смеяться. И жить. И даже полюбить смогу. Наверное.

Но сейчас даже это, наверное, было совершенно ничтожным по сравнению со всем остальным. Господи, спасибо, спасибо, что ты любишь меня!

Обессилев, я упала на ковер, раскинула руки и просто улыбалась потолку.

А за два квартала от меня пытался сдержать слезы Бен. Ведь мужчины не плачут. Не плачут ведь. И он пытался не плакать. Пытался.

— За недосмотр, преступную халатность, едва не повлекшую за собой гибель особого человека, по закону империи вы подвергаетесь ссылке в действующую армию. За особые заслуги перед короной, ссылка заменена понижением в должности и переводом вас на службу в школу искусств. Ваши обязанности вам объяснит директор. Возражения?

— Никак нет. — Сероглазый маг с презрением взглянул на бюрократа, излагавшего ему волю императора.

— Отправляйтесь. Вы вступаете в должность через час.

До школы добиралась на поезде. Специально пришла пораньше, чтобы успеть выбрать себе купе. Не хотела подсаживаться ни к кому, не хотела пускать кого-то к себе. А так — щелчок и все помещение в твоем распоряжении.

Судя по всему, так поступали многие. Я пришла за час, с одним рюкзачком за плечами, а на платформе уже толпились студенты, заскакивали в вагоны и вихрем проносились по нему, выбирая местечко получше. Что останется первогодкам, которых обычно привозили точка-в-точку, я не знала. Впрочем, думать о ком-то еще… О себе бы подумать успеть в этой суете.

Пришлось пройти пару вагонов — свободных купе не было. Только в самом хвосте поезда пустовал целый вагон. Его все обходили стороной, словно он был для прокаженных. Опасливо косились на двери, а когда я коснулась ручки, и вовсе отвернулись. Никто не предупредил, никто не остановил, никто не вмешался. Как и всегда.

Вагон казался пустым, но таковым не являлся. Было слышно, как кто-то играет на скрипке. Не удержалась, пошла на звук и осторожно заглянула. Это было не купе в обычном его понимании, не квадратная комнатушка с четырьмя местами, это был хвост поезда. Скругленное большое помещение с чистыми, без единого пятнышка, стеклами почти по всему периметру. И здесь было светло. По-настоящему. Даже небо не казалось таким серым как обычно. Даже смога, прикрывающего купол, не было. Неужели это все зависит от стекла?

— Ты кто? — насмешливо осведомился скрипач, складывая инструмент в футляр. Я посмотрела на него и… испугалась. Он был пепельным блондином. А у нас… У нас только аристократы ходили с таким цветом. Цвет императорской фамилии. По оттенкам можно было понять к какой семье принадлежит ваш знакомец, а скрипач… Он был пепельный, императорский, злой.

Я бросилась к двери прежде, чем смогла понять, что со мной происходит. На него не смотрела, отводила глаза, смотрела в пол — все только бы не видеть блондина. Это оскорбление смотреть на него, я не ровня. И то, что вошла…

Коснулась ручки, дернула на себя, но ничего не произошло. Еще раз, второй, третий. Дверь не поддавалась.

— Я заблокировал, — весело пояснил юноша, подходя ближе. — Идем, я приглашаю в гости. Все же лучше, чем на коврике сидеть.

— Простите, я не должна была… — начала было оправдывать. Он оборвал:

— Но ведь зашла? Раз зашла — оставайся.

— Я не хочу мешать, — осмелилась поднять глаза. Он улыбался. Только сейчас, немного успокоившись, смогла разглядеть его белую, лукавую, но никак не злую улыбку.

— Не помешаешь, — уверенно сказал он, оглядел ее с ног до головы и предположил: — Первый курс?

— Да, — несмело выдохнула я, дернула на всякий случай ручку двери и, тяжело вздохнув, села на край полукруглого дивана. Юноша сел напротив.

— Отлично. Тогда запоминай, когда спросят, кто взял кураторство, скажешь Хельдеран с пятого курса.

— Хельдеран, — неверующе повторила. Нет, он не был наследным принцем или сыном советника. Он был бастардом, но признанным. И пусть на престол претендовал в числе последних, все же был близок к императору.

— Слышала обо мне? — юноша поморщился.

— Да, — честно призналась.

— Дай угадаю, только хорошее? — он самодовольно усмехнулся, но глаза лукаво блеснули. Серые, словно туманная дымка.

— И плохое, — не выдержала, улыбнулась и тут же замерла, не зная, как он отнесется к правде. Хельдеран рассмеялся.

— Значит, я не ошибся. — Он поднялся на ноги, подошел ко мне, коснулся тремя пальцами лба и толкнул на спинку дивана. — Пиу. Да расслабься ты уже. И привыкай. Ты теперь мой подопечный первоклашка, будем часто видиться. Так что можешь начинать вкушать прелести моего покровительства и наслаждаться поездкой. Хочешь чего-нибудь?

Я покачала головой. Есть на самом деле не хотелось, но даже если бы это было не так, призналась ли?

— Как тебя зовут?

Он отошел к барной стойке, извлек пачку сока и налил в стакан.

— Держи. Попробуй. Пила такой? Он настоящий, южный.

Хельдеран приглашающее махнул рукой. Подошла и даже пригубила. Вкусно.

— Спасибо.

— Не за что. Можешь еще что-нибудь открыть, если хочешь. Отец платит. — Последнее он сказал с неприкрытой яростью в голосе, словно… был зол на императора? Но разве можно злиться на его величество? За что? Мне это было непонятно. Но осуждать — осуждать не стала. А он ждал. Ждал, что скажу что-то дурное о нем, ждал, со злостью глядя на меня. А я не знала, как поступить.

— Хель, опять запираешься?

Сначала дернулась ручка, а после открылась и дверь. На пороге стояли, обнявшись, двое. Парень и девушка. Она, судя по расцветке, находилась в иерархии много выше, чем ее кавалер, но глядя на них, я не видела их неравенства. Они были едины. Странно.

— О, так ты не один!

Девушка отцепила от себя чужие руки и приблизилась ко мне. Рассмеялась, заметив, как прямо пытаюсь сидеть, хотела было повторить действие блондина, но удержалась.

— Привет, ты кто? Я — Манир, это — Теренс, а ты?

— Кирин.

— Добро пожаловать в семью, — ни с того ни с чего она бросилась обниматься. Пришлось потерпеть, к тому же пусть это и было странно, но и приятно. В каком-то роде. Наконец, Манир успокоилась и улеглась на диван, закинув ноги на спинку. — А ты чья?

Я ждала этот вопрос. Он не мог не прозвучать. Даже удивительно, что Хельдеран упустил его из виду. Или не успел?

— Не знаю. — Все теперь будет презрение. Или жалость. Лучше презрение. Оно закаляет, не дает пустых иллюзий, заставляет почувствовать свое место и, как ни странно, идти дальше.

— Понятно. — Манир хлопнула меня по плечу. — Да не переживай ты так. По статистике тридцать процентов населения столицы не знает своих родителей, еще пятнадцать не знает кого-то одного. Так что… Ты просто попадаешь в каждого третьего.

— Я не знаю свою мать, — признался Теренс, усаживаясь прямо на ковер у дивана и принимая из рук Хельдерана бокал с красной жидкостью. Вино? — Хель... Хель знает, но счастья ему это не приносит. Так что. Может тебе повезло даже больше нашего.

— Может, — механически согласилась я. Их было жалко. Нет, говорил Теренс весело, как будто ничего не происходит, но глаза, сжимающиеся губы, преждевременная морщинка на лбу. Да, вероятно, мне даже лучше. Мне не нужно гадать, почему я осталась одна, не нужно подозревать мать или отца, не нужно подозревать весь мир.

— Что тут опять за запах? Кто пустил депрессию в наш дружный коллектив?

— Не ты, Димитрий, не ты, — заверила вошедшего Манир, поднялась, чтобы наградить его дружеским поцелуем в щеку.

— А мне? — Теренс всплеснул руками.

— И тебе, — согласилась девушка, чмокая и его тоже.

Наблюдать за ними было смешно. Словно смотришь какую-то постановку, комедию, и только грусть в глазах каждого, боль. Которую они старались унять, выдавала реальность всего происходящего.

— Хель завел себе первоклашку? — А вот и обо мне опять вспомнили. Встретилась взглядом с Димитрием. «Зеленые», — меланхолично отметила про себя.

— Нравлюсь? Могу махнуться с Хелем. Я скучать не дам.

— Нет, спасибо, — открестилась и даже отсела подальше. — Юноша рассмеялся. Тряхнул вороной гривой и развалился на противоположной стороне дивана. Теперь понятно, почему он такой большой.

— Джина? — Манир наконец оторвалась от Теренса.

— Сестра поехала со своими. Выросла малявка, — с удовольствием и гордостью произнес юноша.

— Отправляемся, — меланхолично заметил Хель, занимая место у стекла. Рядом пустовало еще одно, и я ушла к нему. Идти пытаться найти свободное купе было бессмысленно, а оставаться в компании этих троих… Они были мне чужды. А Хель как будто нет.

Села рядом, попыталась поймать его взгляд, но ничего не вышло. Словно сейчас юношу ничего не интересовало. Он бездумно смотрел куда-то вдаль, даже не замечая, как меняется пейзаж. А он менялся.

Расплывались очертания шпилей, исчезали серые колонны зданий, оставались далеко позади наблюдательные башни — семь штук по периметру городского массива.  Появлялись деревья. Порой даже цветущие. И цветы-первоцветы проносились мимо — первые яркие краски на пути к новой жизни.

Внезапно все исчезло. Нет, поезд и они все остались на своих местах, но вот за окном была пустота и темнота. Неосознанно я сжала подлокотники кресла и почувствовала теплую ладонь на своих похолодевших пальцах.

— Все в порядке, — Хель был спокоен. — Просто проезжаем защиту. Сейчас все вернется. И… Уже вернулось. Смотри!

Я быстро взглянула по ту сторону и, честно, захотелось буквально поцеловаться со стеклом. По ту сторону царило лето. Зеленое. Яркое-яркое. До рези в глазах, до полного упоения. Непередаваемое, неописуемое, нереальное.

Щека прикоснулась к чему-то холодному, и я поняла, что не сдержалась и таки поцеловалось со стеклом. Рядом раздались смешки, а после меня обняли, взяли за руку и начали указывать направление. Я была благодарна Хелю: без его наставлений наверняка пропустила бы что-то, а так… Он управлял моим взглядом, владел моим слухом, рассказывая все, что знал об окружающем мире. И даже тихий, звонкий смех Манир не был обиден. Потому что они тоже были рады, искренне рады вернуться сюда.

Поезд прибыл до обидного скоро. И пусть с платформы тоже виднелся лес, но одно дело знать о том, что там внутри, а другое — видеть, слышать и даже чувствовать запах, когда в нарушение всех правил они приоткрыли окна.

— Пора. — Хель подал мне рюкзак, сползший у двери, и протянул руку. — Нужно обменяться контактами. Так я смогу тебя найти, в школе.

— Спасибо, — протянула ему руку с браслетом. Он коснулся его своим, устанавливая соединение, выждал и кивнул.

— Все, теперь я тебя найду. Но если понадоблюсь раньше, глянь контакты. И вам еще дадут школьные списки. Там все есть. Не стесняйся и обращайся.

— Хорошо, — кивнула как примерная ученица. Он странно рассмеялся и  попытался взъерошить волосы.

— Хель, всего пару часов стал наседкой, а замашки-то уже есть.

— А сам-то, Димитрий? — вмешалась Манир, подхватывая Теренса и Димитрия под руки. — Хель, мы уходим. Ты с нами?

— Разумеется. — Юноша подхватил футляр со скрипкой и пошел следом за друзьями. Я осталась в купе одна. Еще раз огляделась, пытаясь понять было ли это на самом деле или показалось, и, выдохнув, покинула помещение.

На платформе царил хаос. Люди сновали туда-сюда. Кто стремился быстрее присоединиться к знакомым, кто руководил погрузкой багажа, кто просто пытался сориентироваться в этом беспорядке. Для меня это все было в новинку.

В школе все ходили парами или тройками по интересам, классы между собой не пересекались, дисциплину соблюдали все и напороться на опаздывающего было просто невозможно. Здесь же… Такого количества разношерстных людей я не видела никогда. Разве что на балконах, но и тогда все стояли кучками, а здесь… здесь было страшно потеряться.

Я еще раз осмотрела окружающих и споткнулась. Темный, русый, рыжий, блондин — эти непривычные цвета буквально давили. Таких как у меня лиловых, или красных, на худой конец синих волос почти ни у кого не было, а те, у кого были, жались, пытаясь не захлебнуться в толпе.

— Первый курс, просьба собраться у тридцать второй арки, — приятный голос заставил облегченно вздохнуть. Про нас не забыли.

Я постаралась сориентироваться. На колонне, у которой я остановилась передохнуть, значился номер двадцать семь, значит, мне нужно пройти еще четыре проема, и в пятом уже встретят. Воспрянув духом, быстрым шагом направилась к двадцать восьмой, а там и дальше. Все остальные «цветики» тоже ручейками потекли в этом же направлении.

Там нас ждали. Три женщины, двое мужчин внимательно осмотрели лица всех новоприбывших. Лично мне их интерес не понравился: слишком много в нем было плотоядности, как будто мясо на ужин выбирали — не иначе. Наконец подошел последний из «цветиков» и от группы встречающих отделилась женщина.

Немолодая, что было странно при нашем уровне медицины, даже красивой ее можно было назвать с трудом, она цепко оглядела каждого, кивая каким-то своим мыслям, и сказала:

— Приветствую вас в вашем новом доме. Раз вы попали к нам, то мы приложим все усилия, чтобы помочь раскрыть ваши задатки. Но прежде вам необходимо пройти проверку.

— Разве, Крис? — Ее речь прервал один из мужчин. Темноволосый, с военной выправкой, он больше подходил бы для вооружений. Что он делает здесь? — Мы уже выбрали. Зачем мучить детей, сейчас разберем, а на медосмотр уже группками поведем.

— Как угодно, милорд, — названная Крис недовольно поджала губы и сделала шаг назад. — Вы первым выбираете?

— Нет, заберу шлак, — не стесняясь в выражениях, сказал он и усмехнулся. Я сглотнула: такие порядки мне больше напоминали рассказы о вооружениях, чем об искусствах. — Эйдан, ты первый.

Вперед вышел другой мужчина. С короткими платиновыми волосами, бледный и казалось бы даже больной, с впавшими глазами. Руки у него немного тряслись, как будто он волновался, хотя сейчас волноваться были должны мы. Он прошел мимо каждого, кого-то брал за руку — я отдернула, не выдержала такой бесцеремонности. Темноволосый рассмеялся и погрозил мне. Машинально отступила назад — его я боялась больше.

— Хорошо, — прервал мои мысли. Вскинула голову, чтобы не пропустить его выбор и снова столкнулась взглядами с темноволосым. Он смотрел внимательно и именно на меня. Мурашки сами пробежали по коже. — Ты, ты, ты и ты. — Быстро выбрал блондин.

Из наших рядов вышли трое мальчиков и девочка. Высокие, не ниже ста семидесяти. Опасливо покосились на блондина, но пошли следом и даже улыбались. Слова про шлак больно резанули по самолюбию всем, и даже то, что ты вынужден идти за кем-то мало адекватным, уже заставляло улыбаться. Хотя бы из вредности. Демонстрируя превосходство.

— А теперь я, — вперед неожиданно вышел темноволосый. Дамы неодобрительно фыркнули, но ему было все равно. — Тина, Кирин, Дэйн, Тордак, идут со мной.

— Что? — вырвалось у меня. Темноволосый усмехнулся, на этот раз довольно доброжелательно и повторил:

— Вы четверо идете со мной. Руку?

Он подошел ближе и протянул мне ладонь. Быстро оглянулась по сторонам: остальные «цветики» пребывали в глубоком шоке, а вот дамы смотрели внимательно, словно пытались понять с чего такое внимание. Одна из них внезапно улыбнулась, догадавшись, и отвела взгляд. Мне бы ее догадку, а пока — протянула военному свою ладонь.

Не дожидаясь, пока остальные придут в себя, он пошел вперед и потянул меня за собой. Мы не останавливались до тех пор, пока не кончилась платформа. После сошли куда-то на тропу, хотя я заметила большую дорогу, даже уровень с разметкой для каров имелся. Темноволосый двигался быстро, но со временем и мы подстроились под его шаг. Дыхание, сорвавшееся на беге, начало восстанавливаться.

Шли молча полностью предоставленные собственным мыслям. Я обернулась, пытаясь понять, о чем думают ребята — они сочувственно улыбнулись. Не смогла удержаться — улыбнулась в ответ. Вот и союзники.

Остановились уже в лесу. Мужчина выпустил мою руку, которую я с удовольствием забрала и даже за спину спрятала, вызвав его смешок. Ребята только сочувственно переглянулись.

— Итак, думаю, всем интересно для чего я выбрал вас?

— Шлак? — предположил тот, кто откликнулся на Дэйна. Темный с золотыми прядками, как любили краситься любители гонок.

— Ты в это веришь? — чуть склонив голову, с прищуром оглядел темноволосый юношу.

— Нет, милорд.

— И правильно. При всей «случайности» выбора, кураторы всегда знают, кого забирают.

— И к чему слова о шлаке? — Тина, зеленоволосая, как русалка, тряхнула своей гривой.

— Что бы было интереснее. Мне. Вам это популярности не прибавит.

— Тогда зачем? — решила внести свою лепту в поддержание разговора я. Впрочем, надежды, что нам ответят честно, не было.

— Чтобы вы не совершали глупости и не сближались с недостойным кругом. Вам для сохранения лица в дальнейшем не нужны конфликты сейчас, поэтому пусть они сами обходят вас стороной. Надо будет — свита появится сама. Выберете ее собственноручно. Думаю, вам это знакомо.

Ребята усмехнулись и переглянулись. Втроем, а после с интересом уставились на меня.

— А ты чья? — Закономерный вопрос, вот только ответ их не порадует. Но открыть рот мне не дали.

— Случайных людей здесь нет. Запомните это, ребятки. Вы — одна команда, учиться будете вместе. Велика вероятность, что и работать. А потому научитесь сотрудничать. Все ясно?

— Предельно, милорд. — Вот и Тордак поучаствовал.

— Отлично. Раз все ясно, вот ваше первое задание. Вас четверо, флагов в лесу тоже четыре. Вы должны найти и принести мне каждый по флагу. Мы не пойдем в  школу до тех пор, пока все не принесут свои флаги. Вперед. — Мужчина махнул рукой, давай отмашку и спокойно присел на поваленное дерево. Подумал, вырвал травинку и начал посасывать, все видом демонстрируя, что уж он никуда не спешит.

— А если мы не справимся до заката? — вопрос мучил всех, но задал его Дэйн, принимая огонь на себя.

— Значит, будем искать в темноте.

— А еда?

— Справитесь — пойдем перекусим. До тех пор — что найдете в лесу, все ваше. И я бы поторопился. — С этими словами мужчина устроился на дереве, словно это был особенно удобный лежак. Впрочем, в том, что он не спит, не сомневался никто.

— Рин, — меня позвала Тина, — иди к нам. Нужно подумать.

Я кивнула и подошла. Дэйн, судя по всему, был если не старшим, то главным в этой тройке и, разумеется, заговорил он.

— Нужно решить идем все вместе или делимся на пары.

— Пары?

— Да, плутать по одному — не лучший выход, Кирин. — Удивительно, что, даже не смотря на глупый по их общему мнению вопрос, — Тина не сдержалась и фыркнула, а Тордак и вовсе закрыл лицо руками — Дэйн даже не повысил голос. — Кроме того, мы втроем знакомы и справимся, а тебя оставлять без присмотра… Куратор Красс правильно сказал, нам вместе жить и работать. Остальные будут против нас и чтобы занять свое место, следует держаться вместе.

«Куратор Красс, — про себя отметила я. — Они знают его, значит, куратор — известная личность?»

— Хорошо, как решите, — не стала спорить. Они, и правда, лучше моего разбирались в таких играх. Дэйн пришел на поезд в камуфляже — видно, любит полевые игры, или предполагал, куда нас отправят. Тордак — удивительно, что он попал в искусства с его мускулатурой. Тина — она больше напоминала лазутчика, маленькая, эффектная, но в то же время неуловимо незапоминающаяся. Отвернувшись, я почему-то не могла вспомнить, как она одета, или черты лица, хотя стоя перед ней проблем с запоминанием не было. Что я делаю среди них?

— Вот и славно. Кирин идет со мной. Тина, Дак, выдвигаемся.

Не говоря ни слова, эти двое припустили в лес. Дэйн взял меня за запястье и повел в противоположную сторону.

Здесь царило лето, и очень скоро мне захотелось расстегнуть куртку, что я и сделала. Ласковый ветерок трепал волосы, заставляя то и дело поправлять челку. Но это были такие мелочи по сравнению с солнышком, которое грело руки, голубым небом без вечного барьера, пряным запахом леса, которым хотелось надышаться. Мне не верилось, что на ближайшие пять лет искусства станут моим домом. Не верилось, но так хотелось. Просто чтобы иметь возможность ходить в лес, в настоящий, естественный лес. С травами, птицами, животными… Последние вызывали трепет, было страшно, но взглянуть на них хотелось до невозможности.

Запястье сжали сильнее, привлекая внимание, и я посмотрела на своего спутника. Дэйн остановился и молча указал на одну из веток. Неужели флаг? Проследила за рукой и замерла. Белка. Маленькая, коричневая, с пушистым-пушистым хвостом. Она держала в лапках какие-то веточки. Мгновение, и скрылась в кроне дерева.

— Спасибо, — искренне поблагодарила я Дэйна. Он усмехнулся, и мы пошли дальше. Складывалось впечатление, что белки для него не в новинку. — Ты уже был в лесу? — Дэйн кивнул, внимательно рассматривая дорогу. — Часто?

— Каждый месяц, — не глядя на меня, сухо ответил юноша. — Отец охотник, и хотел, чтобы я перенял его страсть. Я перенял.

— Везет, — решила не спрашивать про отца: захочет — скажет.

— А ты раньше не бывала? — вернул вопрос Дэйн, остановился и махнул на землю. Он сел первым, словно не боялся испачкаться. Хотя в его одежде это было немудрено.

Повторила его маневр, опустившись на иголки. Долго ерзала, боялась запачкаться, но вроде бы нашла приемлемое положение. Уселась, подтянув к себе колени и обняв их руками.

— Нет, как-то не сложилось с прогулками на природе.

— Безвылазно в столице? — посочувствовал Дэйн.

— Угу, — более равнодушно, чем следовало, ответила я. Он понятливо улыбнулся и сделал совсем уж непозволительное: подсел и обнял за плечи.

— Могу пригласить к нам на выходные. Хочешь?

— Хочу.

— Тогда приглашаю.

— С радостью принимаю твое предложение, — отозвалась я. — А твои родители не будут против?

— Против школьных друзей? Нет, что ты. В искусства попадают только избранные, и, если ты здесь, то будешь хорошей партией. А значит, тебя примут в любом аристократическом доме.

— Даже если я не…

— Даже если ты не. Правда, сомневаюсь, что твоя родословная хуже наших. Иначе бы просто не прошла цензуру. Здесь учатся только наследники, что бы не говорила пропаганда.

Наследники и я. Почему-то мне не верилось, что я могу быть одной из них. Скорее произошла ошибка. Какая-нибудь очень глупая и трагическая ошибка. Да, иначе быть не может. Но так хочется остаться. Так хочется…

— Ты приуныла, — заметил Дэйн. Поднялся и встал напротив меня, так чтобы солнце не заставляло щуриться. — А уныние нам ни к чему. Идем. Нам еще нужно флаг забрать у Тины.

— Они его уже нашли?

— Они все нашли. Сейчас разберем по одному и сдадим куратору, пусть порадуется.

— Подожди. Как они их нашли? Ведь нам же не говорили, где они висят. И так быстро…

Дэйн задумчиво оглядел меня, словно решал, сказать или промолчать. Но, вероятно, слова куратора о доверии и команде взяли свое. Юноша наклонился к самому уху и шепотом произнес:

— У Тины есть способности. Никто из посторонних не должен знать, понятно?

— Способности? Она из магов? — изумилась я. Магов забирали с самого детства. Не может быть, чтобы сделалось исключение. Или может? С каждым часом проведенным здесь, с ними, я все больше убеждалась, что нам говорят далеко не все и все незыблемые законы империи прописаны лишь для простых людей.

Дэйн кивнул и предупредил:

— Если кто-то узнает, я лично тебя прикончу.

— Я могила, — подняв руки вверх, пообещала.

— Хорошо, идем.

И мы снова пошли. На этот раз двигались совсем медленно. Вел Дэйн и, складывалось впечатление, что они заранее договорились о месте встречи, что они знали этот лес.

— Ты здесь уже был?

— Нет. Но был мой брат, и дядя, и отец, и все друзья. Они рассказали, — предвосхищая следующий вопрос ответил юноша. — А ты совсем ничего не знаешь о здешних местах?

— Ничего.

— Тогда надейся, чтобы с личным куратором повезло.

— Надеюсь, — улыбнулась я, вспомнив о Хеле. Если первое впечатление меня не подвело, то с ним мне повезло. По крайней мере, так тепло и уютно мне еще ни с кем не было.

— Моим куратором будет сын друга нашей семьи. Он из Клейтонов. Будущий граф Клейтон — Саймон Клейтон, — с гордостью похвастался Дэйн.

— Ты так говоришь, как будто от статуса куратора что-то зависит!

— Конечно, зависит. Молись, чтобы тобой именитая особа заинтересовалась. Свита куратора становится и твоим окружением.  А если твой куратор в свите, то и ты не поднимешься дальше лакея. У Саймона третья по значимости свита. Лучше только у Димитрия и Хельдерана. Но ты не бойся, я за тебе попрошу, и будем с Саймоном. Для старта хорошая площадка.

Тропинка, на которую вывел Дэйн начала спускаться. То и дело попадались большие камни, но гладкие, совсем безо мха, как будто на них часто сидели и заботились об их состоянии.

— Сейчас еще немного пройдем и все, — сказал юноша, заметив, что я начинаю уставать: не привыкла к таким спускам-подъемам. Дыхание сбивалось, и идти становилось все сложнее.

— А Хельдеран, он какой?

— Хель? Он школьный принц, — несколько недовольно откликнулся юноша. — Бастард императора. С ним лучше дружить. Перейдешь дорогу — пожалеешь.

— Он отомстит?

— Нет, не он сам. Мстить предпочитает Димитрий, а они друзья. Тоже в одной команде были, да и сейчас не расстаются. Так что любой, кто обидит принца,  будет иметь дело с ним. А будущий герцог Кассель унаследовал от отца не только внешность. Вот его остерегайся.

— Хорошо, — пообещала я, припоминая Димитрия. Да, он мне и так не понравился, так что и без предупреждения я не собиралась встречаться с ним больше необходимого.

— А чем вызван интерес к Хелю? Хочешь познакомиться?

— Уже, — призналась я. Дэйн споткнулся и быстро развернулся ко мне.

— Ты знакома с Хельдераном?

— Он сказал, что будет моим куратором, — призналась я. Под внимательным взглядом Дэйна мне было не по себе.

— Вот как. Тогда ясно, почему Красс от тебя все вопросы отводит. Императорская семейка хранит свои секреты. Но нам-то могла сказать! — последнее прозвучало с долей обиды.

— Но это никак не связано! Мы случайно в поезде встретились.

— Ага, и он по доброте душевной предложил стать куратором. Рассказывай! — Дэйн рассмеялся.

— Это правда, — совсем растерялась я, потупилась, не желая встречаться с его издевательским взглядом.

— Эй, ты серьезно? — он тронул меня за плечо, потормошил — пришлось на него посмотреть. — Ладно, пусть будет случайность. Но в  таком случае ты невероятно везучая, Кирин. И я честно признаюсь, что хочу, чтобы и мне так везло.

— Повезет, — пообещала я.

— Ну, если специалист мне так говорит.

Дэйн протянул мне руку, и я ее приняла. Мир был снова установлен.

Тина и Тордак сидели на темных, прогревшихся камнях. Подставляя лица солнцу и довольно жмурясь, они больше напоминали двух кошек, блаженно растянувшихся на подоконнике. Флаги держала Тина, и они свисали с камня четырьмя яркими тряпками.

— Проблем не возникло?

— Нет, — отрицательно кивнул Тордак, махнул, указывания на соседние камни, вытянул ноги и едва ли не лег, распластавшись, на собственном. — А вы как? Поговорили?

— Да, у нее куратор Хель. — На мой негодующий стон никто внимания не обратил.

— Ну я же говорила, что она наша, — с удовлетворением попеняла Тордаку Тина, подскочила, выпрямляя во весь рост на камне, и махнула флагами. — Ну что, команда, вместе и до конца?

— До конца.

— До конца.

— До конца.

Если Красс и удивился нашего быстрому возращению, то виду не подал. Хмыкнул удовлетворенно, поднялся и бодро зашагал к темной башне школы. Издалека она выглядела просто высоким столбом, но вблизи оказалось, что она не просто высокая — она громадная. Не меньше полусотни этажей, каждый по три-четыре метра, а уж сколько в окружности… Сколько же там помещений?!

Миновали главный вход — куратор Красс почему-то не желал вести нас тем ходом, нырнули в непримечательную дверцу, оказываясь в полупустом, если не считать двух человек, помещении. Люди о чем-то переругивались между собой, но, судя по расслабленным лицам, спор носил характер ритуала и мог как затихнуть, так и вспыхнуть в любой момент к удовольствию обеих сторон.

Заметив нас, они замолчали, пока один из них — среднего роста, спортивного телосложения и с шрамом на скуле не подошел поздороваться с куратором.

— Ваши, милорд?

— А чьи еще?! Хорошие детки. Полтора часа и все четыре флага.

— Да, толк выйдет, — покосился на нас другой. Признаться, было неприятно ощущать себя зверьком в зоопарке или того хуже в лаборатории, но стерпела. Тина нахмурилась — ей происходящее тоже удовольствия не приносило. Дэйн и Тордак лучше владели собой.

— Трикс уже прибыл, у него сейчас группа Терни, твои следующие, вы как раз успели.

— Подождал бы, — неприязненно бросил куратор. Мы переглянусь: такое явное неприятие Гордона Трикса, советника по общественным делам, вызывало любопытство. — Орлы, все слышали? Сейчас вам уделит крупицы своего драгоценного внимания сам советник. Кто желает быстрее отправится в аудиторию на свидание с нашим великим?

Тордак фыркнул и почему-то глянул на Тину. Девушка поморщилась и присела на край стола.

— Подождет.

— Не хочешь с дядей встречаться? — Дэйн подошел к ней, взял за руку. — Он может быть нам полезен. Ради общего блага, не для себя — идем. Пора уже прекратить запираться в собственной комнате. Хочешь отомстить — сделаем это вместе. Мы же команда.

— Хорошо, — наконец согласилась Тина после пятиминутного молчания. Выпрямилась, расправила плечи, становясь выше — хотя маленькой ее назвать было сложно — и, нацепив на лицо непроницаемую маску презрения, первой шагнула к двери.

— Вот и славно. — Красс перехватил инициативу и повел к нужной аудитории.

Я шла последней. Смотрела, как мелькают туфельки Тины — так легко и быстро она шла, как чеканит шаг Тордак, как бесшумно шагает Дэйн. Я легко представляла их вместе — удачная, успешная команда. И я. Как я впишусь в их круг? Смогу ли? Дэйн обернулся и ободряюще улыбнулся. Не смогла удержаться, губы сами растянулись в ответ. И я поняла, что обязательно впишусь. Ведь… теперь есть, кому мне помочь и кому хочу помогать я.

Коридор, по которому мы шли, отчаянно петлял, словно пытался запутать, сбить с пути. Стены то и дело меняли свой цвет, утомляя глаза. Освещение иной раз моргало, оставляя то в полной темноте, то ослепляя до потери ориентации. Промучившись, не нашла ничего лучше, кроме как вызвать панельку, и поставить ей темный фон и придерживать руку у глаз, чтобы смотреть на мир через нее. Да уж, а если разобраться, то на мир и смотрят так, через призму денег, власти и влияния, ведь панелька показывает все это, демонстрирует наш уровень и стоимость. Заставляет нас самих смотреть на себя как на объект, как на товар, думать, во сколько оценят твою жизнь. Грустно.

Красс остановился у вычурной двери с резными завитушками, призванными, видимо, изображать вьюнок или еще что. Внизу же сидел кролик-проводник, как в детской сказке.  Правда, с каждым днем она все больше переставала восприниматься сказкой, скорее ужасным издевательством, ведь уйти куда-нибудь от системы невозможно. Разве сколупнуть браслет и отправится в лес. Но и он небезграничен. Рано или поздно выйдешь к защитному полю, а без браслета его не перейти. Замкнутый круг. Чтобы жить — нужен браслет, чтобы уйти тоже нужен он.

Первой в помещение вошла Тина. Девушка даже дверь пнула, словно пытаясь кому-то что-то доказать. Скорее всего — себе. Лично мне ее поведение казалось неоправданным, но Тина была более живой, нежели я. Стало тоскливо.

Выждала, пока зайдут все и, только почувствовав легкое прикосновение куратора к плечу, последней шагнула на встречу с великим Гордоном Триксом, тем, кто являл собой вершину карьеры в искусстве. Блондин, как и все видные чины. Он сидел, вальяжно развалившись на стуле, закинув ногу на ногу. Кончик косы, в которую был собраны его волосы, перекинут через плечо. Да, вот и еще один маркер столицы и ее аристократов. Коса. Только работники искусства могли сохранять ее — военным волосы обрезались тут же.

При виде Тины, мужчина довольно усмехнулся, плавно поднялся, желая обнять племянницу, но девушка посторонилась. Гордон только брови приподнял, выражая удивление. Ни досады, ни гнева, ни, тем более, ярости не отразилось на его лице — он был профи. Во всем.

— Кристина, поздравляю. Лорд Красс, не могли бы вы оставить нас с детьми наедине.

— Конечно, — недовольно сказал куратор, но вышел.

— Итак, дорогие мои, поздравляю вас с поступлением. Думаю, в данной компании не нужно говорить, какие надежды мы на вас возлагаем и прочую чушь для обывателей и мелкого дворянства.

— Не нужно, — согласился Дэйн, подхватил стул и уселся.

Тина присела на край стола, за который недавно сидел Гордон. Тордак отошел к двери, закрывая по чистой случайности не захлопнувшуюся дверь. Я отошла к противоположной стене. Таким образом, министр оказался в самом центре нашей еще не дружной, но команды.

— Познакомились, — довольно отметил Гордон. — Отлично. Ваши семьи написали вам письма, ознакомитесь вечером.

Мужчина извлек из кармана пиджака четыре конверта. Четыре? Я недоуменно проследила, как он отдает по одному каждому и последний протягивает мне. Мне? Взглянула ему в глаза — он лишь улыбнулся и кивнул на посылку. Забрала. Прочту вечером. Вот только чего мне ждать? Кому вдруг понадобилась моя персона? И для чего? Последний вопрос особенно пугал.

— Ко мне вопросы имеются? — Гордон замер у двери. — Нет? Хорошо. Мне пора на съемку. Тина, я горжусь тобой. Мы все гордимся.

Не оборачиваясь, он оттеснил Тордака и быстрыми шагами покинул комнату, оставляя нас наедине с собственными мыслями. Их было много, метались туда-сюда, сосредоточиться получилось с трудом. Судя по задумчивым лицам остальных, вопросы имелись. Но никто ничего не спросил, не окликнул. Что же. Правила игры и здесь остаются неизменны: ничего лишнего. Хочешь знать — найди ответ сам.

Дэйн зло сжал конверт и сунул в карман. Тина, не читая, выбросила в стоящую в углу комнаты урну. Тордак ухмыльнулся и запустил письмо самолетиком в обжитое Тиненым посланием место. Я? Я не смогла — сложила и сунула в карман. Да, это малодушно, совсем не соответствует поступкам моей новой компании. Но отказаться? От чего отказаться? Это они знают содержание писем. Уверена, что знают. Как и адресантов. А я даже такой малости лишена. Нет, я не откажусь. Хоть слово, хоть полслова, но это моя жизнь. Моя!..

А на душе было горько, как будто я совершаю ошибку, как будто предаю своих, как будто… нет, хватит.

Красс вошел без стука, прошелся по лицам каждого, заглянул в мусорку, но ничего не сказал. Я была ему благодарна.

— Ну что, ребятки, пообщались? Вот и славно, а теперь руки в ноги и получать спецсредства.

— Спецсредства? — мой собственный голос. Даже не вериться — сама спросила.

— Еще бы, станешь краше, лиловая.

— Краше?

— Всего лишь краску сводить будем, — ткнула в бок Тина и добавила: — Здесь не принято щеголять индустрией. Ценно истинное. Так что придется пожить как в секторах, без масок, имплантатов и краски. Не такая уж большая жертва, если разобраться.

— Не такая уж…

Несмотря на призывы, Красс ускорить шаг, мы брели совсем медленно. Наверное, хоть все и строили мужественные лица, отказываться от красоты не хотелось: слишком привычная маска, слишком необходимая в нашем обществе, где малейшая слабость может и обернется крахом.

У меня тряслись руки, когда работники медцентра выдавали небольшой ящичек с очистителями. Мне — небольшой. Тине пришлось остаться: у нее нашли импланты. Юноши — им было проще. К мужчинам общество снисходительнее и не нужно так радикально исправлять недостатки природы, как нам. Они и краску смыли прямо на месте, еще и подстриглись.

Дэйн стал много светлее, исчезло золото с волос, загар поблек, а Тордак… этот как был смуглым шатеном, таковым и остался.

Возвращались втроем. Красс куда-то ушел, передав нам на браслеты карту. Дэйн, как самый знающий, вел нас по коридорам, пока не застыл напротив широких двустворчатых дверей. На ней уже стояли наши имена.

— Вперед в новую жизнь? — хохотнул здоровяк Тордак и первым приложил браслет напротив своего имени. Буквы засияли и продолжили гореть даже после того, как он вошел.

— Показывают, кто на месте, — пояснил Дэйн. — И во всех аудиториях тоже прикладывать надо, и в библиотеке. Это — он кивнул на браслет, — наш ключ ко всему, что здесь есть. И плюс, помогает службе безопасности знать обо всех передвижениях. Не удивлюсь, если они и разговоры слушают. Да, спецы?

Браслет ничего ему не ответил, даже панелька не появилась, но мне стало не по себе. Одно дело предполагать, другое время слышать от другого. Волнение опять накатило волной, участился пульс, и мне пришлось глубоко вдохнуть.

Больше не выжидая, поднесла браслет к имени и шагнула в нашу общую, на четверых, гостиную. Большая панель на стене — для любителей шоу и чтобы не пропустить выступлений императора, три дивана, игры, вдалеке, стол с рельефной картой, даже рояль имелся. Все — что угодно, лишь бы дети не плакали. В очередной раз вспомнились слова о случайности. Да уж, случайностей здесь не бывает и быть не может. Зачем разбазаривать имперскую казну на плебеев.

— Народ, комнаты нам тоже выбрали. И имена кураторов уже указаны. У мелкой действительно Хельдеран.

— А у тебя? — откликнулся Дэйн.

— Критер, — едва удержался, чтобы не сплюнуть, Тордак. Судя по свисту Дэйна, этот куратор являл собой нечто незначительное, если не пустое место. Черт! Уже и сама начала делить людей на классы. Нельзя, нельзя, нельзя… и сама не лучше. Любая жизнь священная, любая… и нет тех, кто выше. Нет. Просто не существует.

Прошла мимо Дэйна быстрее, чем следовало, оглянулась и столкнулась с его прищуренным взглядом. Он качнул головой, справляясь, все ли в порядке. Нашла в себе силы кивнуть и скрылась в своей новой комнате.

Гостиная? Еще одна только личная? Не удержала смешка. Да уж, какие тут случайности. Три двери, как и в моей квартирке. Кабинет, спальня, ванная. Бросилась туда — так хотелось умыться, смыть с себя пыль и, если получится, избавиться от этих мыслей. Чужих. Они не могли быть моими. Или могли?

Поставила ящичек на раковину, открыла воду и, не целясь, плеснула себе в лицо. Холодно — зажмурилась сразу же, набрала на ощупь еще и плеснула вновь. Да, так правильно. Потерла горячую кожу… еще раз плеснула. Нащупала полотенце и вытерла глаза. Челка мокрыми сосульками свисала вниз.

Я еще раз взглянула на ящичек, открыла, и взяла первый флакон. Его содержимое помогало обесцветить волосы, назначение другого — вернуть природный пигмент. Вымыла голову и нанесла первый, подождала положенный срок и смыла. Глянула в зеркало — как без этого! — да уж блондинка из меня была бы славная. А теперь второе. Его полагалось не только нанести и смыть — здесь требовалось время. А потому, после нанесения, я замотала голову полотенцем и, проверив письмо — вдруг умудрилась потерять? — отправилась в спальню.

Панель на всю стену была и здесь, и я не удержалась — включила. Нет, не ради выступлений. Просто было интересно, что показывают на новом месте. А показывали театральную постановку и, судя по одежде зрителей, все это происходило в школе.

Заныл желудок, напоминая, что неплохо было бы и поесть, и я с ним согласилась. Вот только куда идти со своей проблемой? Раньше, я бы просто сходила на кухню или, если совсем лень матушка лютует, заказала на дом, но какая система здесь? Решила рискнуть и коснулась браслета. После того, как мы пересекли порог школы, количество опций увеличилось.

Кроме баланса денежных средств, медицинской карты, пары контактов из прошлого, имелся путеводитель по школе, список преподавателей этого года, справочник учеников с контактами — Хель был отмечен звездочкой, график сдачи отчетных работ, шкала баллов, и — слава императору! — меню. Рискнула и заказала всего по чуть-чуть.

Дождавшись, пока очередная разработка техников и магов не принесет заказ, я свила себе гнездо из одеяла и взялась за конверт. Руки предательски тряслись, и я даже уронила его однажды. Я хотела его открыть и одновременно боялась. Слишком многое от него зависит и слишком ничтожны могут быть мои надежды. Надежды? Рассмеялась в голос. Я на что-то надеюсь? Глупо, так глупо.

Открыла конверт, надорвав уголок письма. Болезненно прикусила губу, словно не бумага пострадала, а я сама. Бережно извлекла пожухлый лист обычной писчей бумаги — такие редко использовали и раньше, развернула и принялась читать.

«Дорогая моя девочка,

Прости, что я не могу сказать тебе это лично. Я так горжусь тобой. Горжусь, что ты выжила в этом мире, горжусь, что стала такой умницей. Я уверена, ты у меня еще и красавица, пошла в отца. Как жаль, что я не могу тебя увидеть. Как жаль. Судьба дала нам мало времени, которое я потратила неправильно. Прости, мне так жаль. Жаль… я так часто это повторяю. Прости меня и за это. Я любила тебя. Всегда любила, мое солнышко, моя девочка, моя дочка. Прости, что я ушла так рано, прости мою человеческую слабость, прости и…

Он позаботиться о тебе. Он обещал мне сделать все, чтобы ты была счастлива. И я верю ему, он обещал. Пожалуйста, проживи свою жизнь счастливо. Проживи ее так, чтобы не плакать, как твоя глупая, безнадежная мать. Прости».

Дальше стояла подпись, но я не могла разобрать: чернила намокли и расплылись. Сохранилась только первая буква родового имени Т, далее следовали красивые, но абсолютно бесполезные разводы. Непроизвольно понюхала бумагу, словно она могла хранить отголосок той, что писала на ней.

— Мама… — сказала вслух, пытаясь понять, что я чувствую к этому слову. Человека я не знала. Только слово и вот теперь ее письмо. Ее извинения, ее воля. Жить и не плакать. Жить и не плакать! Не плакать?! Как можно не плакать, зная, что мама была. Что она была, а мне не сказали! Не дали ее увидеть! Не дали даже попрощаться! С мамой…

В груди было больно. Все сжималось. Какие-то спазмы… Так тяжело. Как будто я ее знала, как будто… а разве важно, знала ли. Ведь мама…

Одеяло было мокрым, когда я, наконец, успокоилась. Мокрым и соленным. Не чета полотенцу, что успело высохнуть. Не чета всему холодному и пустому миру вокруг.

Как в тумане еще раз прошлась по строчкам. Он… Наверное его имя стояло в несохранившемся фрагменте. Там, где точно виднелись разводы, как на подписи, где были следы от слез. Таких родных и таких далеких. Тех, что я никогда не увижу. Она была в этом уверена. И… мне передалась грустная обреченность женщины, что писала свои тревожные слова.

Он… кого она могла так назвать? Того, кто меня содержал? Но почему за все эти годы он так и не появился? Ни разу. Ни на минутку. За что?

По браслету прошлась рябь, привлекая внимание, — кто-то хотел поговорить. Сбросила — отвечать не хотелось. Следом пришло письмо. Уже привычное, на браслет. Выдохнула и развернула.

«Уведомление о вступлении в права наследования».

Пролистала длинный список, от первых пунктов которого мне поплохело, я опустилась вниз, чтобы увидеть внизу короткую приписку: «В соответствии с законом империи в ваше распоряжение поступает герцогство Таргон в центральном секторе, в ваше имя вносится изменение. По последней поправке оно звучит так Кириниса, герцогиня Таргонская».

Если бы панелька не являлась экраном браслета, она бы упала. Таргонское герцогство исконно принадлежит императорской семье. Исконно, всегда, нарушений быть не могло. Он? Он — это император? Сам его величество Эйвор? Он… мой родственник? Но в таком случае…

Я сползла с кровати, быстро пересекла комнату, оказалась в ванной и рывком сняла полотенце.

Крика не было, я просто не могла говорить: голос отказал.

Пепельный блонд. Проклятый пепельный блонд. Как у Хеля, как у наследника, как у императора и… как у меня.

Не веря тронула прядь, потянула вниз, пока не стало больно. Да, никакой ошибки. Это были мои волосы, мой цвет и доказательство принадлежности к семье. Самой могущественной семье в империи. Но почему мне никто не сказал? Ведь прошло столько времени с моего рождения. Ведь…

— Рин, ты где? Ты в порядке? — крик раздался в комнате, и до меня долетел только глухой отголосок. — Рин?!

Шум приближался, пока с той стороны не рванули дверь. Рванули и застыли на пороге. Я обернулась к вошедшему и автоматически сделала шаг назад. Не выдержала и разрыдалась. Было больно и пусто в груди. Как же тяжело.

Хель оказал рядом слишком быстро, но я не обратила внимания. Просто в одно мгновение он меня обнял, прижал к груди и медленно принялся гладить по голове. Я плакала, а он стоял и гладил. Терпеливо, заботливо, очень бережно и так приятно.

— Спасибо, — шепотом поблагодарила я, едва кончились слезы. Поток кончился сам, так же внезапно, как и начался, оставив после себя немым укором мокрую рубашку юноши.

— Успокоилась?

— Почти, — охрипшим голосом призналась я.

— Ничего. Пройдет. Бывало и хуже, — постарался улыбнуться Хель, но даже проучившись до выпускного курса, он не смог овладеть искусством искренней улыбки. Хотя… на то она и искренняя, чтобы не поддаваться лицедеям.

— Хуже? — любопытство все же пересилило.

— Да, иногда цвета оказывались темнее, чем изначально и тогда… Тяжело остаться без семьи, когда привык к ее поддержке.

— А наоборот?

— А наоборот сама узнаешь. Если захочешь, — последнее он сказал особенно серьезно.

— Я… ты не откажешься… ведь… — Было страшно потерять его, только обретя. И ребята… Что они скажут? Как отнесутся? Посчитают, что обманывала, что играла их чувствами? От этих мыслей защипало в носу, предвещая очередной поток.

— Тс, и так глазки красные. — Хель взъерошил мне волосы и все же улыбнулся. Горько, но даже от его попытки утешить стало теплее.

— Совсем некрасивая?

— Очень красивая, — оспорил юноша.

Он взял меня за руку и вывел в спальню, посадил на кровать, а сам сел на пол напротив. Хель молчал, а я не знала, что говорить, и решила просто не мешать думать. Он старше и лучше осведомлен о высших слоях. Но один вопрос у меня был, и когда тишина стала поистине пугающей, я его задала, пытаясь разбить отчуждение, которое с каждой минутой становилось все ощутимее.

— Почему ты пришел?

Хель непонимающе уставился на меня, и пришлось повторить. Только со второго раза он расслышал вопрос. Улыбнулся и, поднявшись, уселся рядом, толкнул, чтобы я смотрела снизу вверх и мрачным шепотом, в котором смеха было больше, чем темноты, сказал:

— Одна нехорошая маленькая девочка не ответила на мой вызов. Заставила поволноваться.

— Прости.

— Неважно, — отмахнулся Хель. Краем глазом задел прикроватный столик, где каким-то образом оказалось письмо, и напрягся. — Я взгляну?

— Да.

Повторять не пришлось — письмо перекочевало в руки юноши мгновенно. Я с тревогой и надеждой следила за ним: может, он поймет больше моего? Расскажет мне хоть немного больше о  матери?

— Это все?

— Еще вот, — протянула ему руку, открыла панельку и дала прочитать письмо. — Что мне делать?

— Отдыхать, — выдохнул Хель, дочитав послание до конца. — Все остальное за пределами наших возможностей.

— Отдыхать?

— Да, ложись спать. Я вернусь утром и скажу, что мы будем делать. И не бойся, я своих не бросаю. Никогда. А с тобой мы не просто свои, а, судя по всему, семья.

— Спасибо.

Хель кивнул и медленно вышел. Не знаю, что он сказал остальным, но до самого утра никто меня не тревожил.

В коридорах школы царило оживление. Да, это был их день, день учеников. Уже завтра, с самого утра, они наденут форму — свою для каждого года обучения, вновь окунутся в правила, начнут жить от задания к заданию, пытаясь затаиться во время проверки. Получится не у всех, но на то удача и непостоянна. А сегодня это был их день — день свободы.

Хель натолкнулся на компанию знакомых, но даже не махнул им рукой. Не время для забав и не место. Ему необходимо было подумать. Кирин, странная девочка, попавшая в искусства без каких-либо видимых на первый взгляд оснований. Кирин, его так внезапно появившаяся подопечная, удивительно трогательная в своем непонимании и попытках разобраться, в своем смущении и страхе. Кирин — его сестра?..

Хель знал по меньшей мере трех кандидаток в ее матери, если Кирин — дочь императора, если нет — кандидатур оставалось всего две. С одной он был знаком, другая… о другой не принято вспоминать. Нет, он понимал, что сам разобраться не сможет, но идти к отцу? Стоила ли новая знакомая таких усилий? Хель зло прикусил губу. Знакомая? Нет, она его семья. Однажды приняв, он не будет от нее отказываться. Даже если сам император запретит. Даже если… хотя как раз из-за императора он проявит больше стараний. Идти наперекор отцу стало в некотором роде делом чести для принца.

Дэйну не спалось. Он слышал крик Кирин, видел, как к ней пришел Хельдеран, запер дверь и остался больше чем на час. А после школьный принц запретил ее тревожить, запретил даже заходить. Дэйн подчинился: ссориться с Хельдераном в первый же день — он не самоубийца. И пусть Димитрия не было на горизонте, никто не мог поручиться, что тот не появится за его спиной в следующий миг.

Убедить Тордака остаться в комнате было довольно просто: знакомые не первый день, здоровяк всегда слушал более тонкого и гибкого коллегу, предпочитая перекладывать ответственность на него. Идеальный исполнитель для всех видов поручений, чем Дэйн пользовался, покровительствуя выходцу из не самых благородных семей столицы.

Но все же, несмотря на внешнее спокойствие, Дэйн волновался. Не нравился ему интерес принца к члену его, Дэйна, команды. Пусть куратор, но подобная забота — примчаться в первый день — больше напоминала семейную обеспокоенность, чем долг старшего товарища. Кураторство как институт создавалось больше к выгоде старших, обретавших в лица подопечного верного слугу, здесь же и подавно не было следов подчинения, скорее забота. А в купе с поведением Красса… девчонка не из простых. Неужели императора или наследника? Это требовалось обсудить с отцом.

Зал перемещений был пуст: никто из преподавателей не стремился вернуться в столицу в тот же день, что прибыл на место службы, и Хель их понимал. Ему саму было до красности жаль уходить из школы во дворец даже на пару часов и, если бы не веская причина, он остался бы у себя, сыграл с Димитрием во что-нибудь или присоединился к празднику в общем для всего курса холле. Но причина имелась, и прикоснувшись рукой к арке — пустой формальности, которая, впрочем, придавала шарма залу, активировал переход. Подобное мог сделать любой член императорской фамилии с нужным доступом, и у принца он был.

Дворец не спал никогда, и это утомляло. Хель поморщился, снова оказавшись здесь. Опостылевшая за каникулы твердыня вновь принимала его в свои стальные объятия.

— Хель, дорогой, ты уже вернулся?

Как на заказ в зал — двойник школьного — заглянула ее величество императрица. Седьмая, как ее звали. Имя запоминали только самые незначительные сеньоры, более знатные прекрасно осознавали, что уже скоро место Седьмой займет Восьмая, а там и до Девятой недалеко. Уж лучше наладить отношения с наследником, чем заниматься сотрясением воздуха с женой императора.

— На пару минут, — неохотно откликнулся юноша. — Где отец?

— Его величество у себя. Если желаешь, я могу…

— Я сам, — оборвал ее Хель и, не оглядываясь, прошел мимо. Как зло прищурилась ему вслед Эрика, юноша уже не видел. Да и обратил бы он внимание на неудовольствие бывшей фаворитки? Вряд ли.

Хель миновал охрану, раскланялся с одним из старших братьев — Эдмондом, пока наконец не добрался до отцовского кабинета. Секретарша у входа опасливо выглядывала со своего места. Новенькая, — отметил мимоходом Хель и постучал. Дверь открылась сама — император был прекрасно осведомлен, кто решил нарушить его спокойствие.

— Хельдеран? — сухо осведомился его величество Эйвор Таргелей, даже не отрываясь от просмотра какой-то сводки сообщений.

— Отец, — зло откликнулся Хельдеран. — Мне так жаль отрывать тебя от дел.

— Дальше, Хель, — поторопил мужчина.

— Мне нужен доступ к истории нашей семьи.

— Основание? — Эйвор все же оторвался от экрана, закрыл его и насмешливо усмехнулся. — Мальчик решил узнать свою семью поближе?

— Некоторую ее часть.

— Вот как, — протянул Эйвор. — И кто же тебя так заинтересовал?

— Девочка из школы. Кирин. Кто она нам?

— Кто она нам? Разве не все равно? — император откинулся на спинку кресла, внимательно глядя на своего чересчур нахального потомка. Говорить в таком тоне с ним? Да уж, смелый мальчик. И глупый.

— Это не смешно. — Зло сощурился Хель. — И я имею право…

— Не имеешь, — оборвал его отец. — Все твои права — результат моей доброй воли. Даже право на жизнь.

— Так забери ее! — крикнул юноша. — Я не просил тебя. Мать тоже. В том, что я такой, виноват ты!

— Заберу, — пообещал Эйвор, серьезно кивая. — Когда придет время.

— Когда придет время?

— Еще не пришло, — издевательски утешил мужчина.

— И когда оно придет?

— Ты узнаешь, — пообещал Эйвор. — Ты узнаешь, мой мальчик. А пока вернемся к девочке. Тебе понравилась Кирин?

— Что ты о ней знаешь?

— Все. Разве может быть иначе.

— Она твоя?.. — Хель не смог заставить себя продолжить.

— Нет. Семья — священна. А свою сестру… я любил ее, но как брат. Осквернять семейные узы не в моих правилах. И, признаться, рад, что мой сын поддерживает мои принципы.

— Не каждый из твоих сыновей, — поддел Хель.

— Это ненадолго, — заверил Эйвор. — И раз уж ты влез не в свое дело, надеюсь, ты справишься с кураторством. Я не хочу, чтобы малышка страдала.

— Она уже страдает.

— Значит, ты плохо выполняешь свою работу и понесешь наказание. Сделай так, чтобы в школе ей нравилось, пусть найдет друзей, познакомишь ее с людьми из вот этого списка.

Главная панель браслета Хеля открылась сама по себе.

— Это сложно.

— Я не прошу невозможного, — заметил мужчина. — А сложности укрепляют характер. Всю информацию о девочке ты получишь чуть позже, прочтешь школе. И последнее — она ничего не должна знать.

— Ничего? Да она в ужасе. За столько лет ты мог хоть как-то подготовить ее, или забрать во дворец. Как меня. Почему?..

— Эйтина просила вырастить ее вдали от всего этого, — император поморщился. — Последнюю волю сестры я не мог нарушить.

— Или не хотел?

— Не зарывайся. — Хеля оттолкнуло к стене, и он едва не ударился затылком. — Пока твое место только на ступеньках, но станешь сильнее — я позволю тебе подняться.

— Как прикажете, — выдохнул Хель. В глазах его плескалась ярость.

— Хороший мальчик. Больше искренности и я тебе поверю. Что-то плохо учат в твоей школе. Мне нужно провести инспекцию?

— Не стоит.

— Как скажешь.

— Кирин… Что я могу ей сказать?

— Скажи, что ее мать была мне дорога, что она часть нашей семьи и получит поддержку. Этого достаточно. Прощай.

Император вновь вернулся к прерванным делам. Хель подождал минуту и ушел. Так было в этот раз, так было и раньше. Без изменений.

Браслет ощутимо нагрелся, заставляя Дэйна проснуться: пришел ответ от отца. Юноша сел на кровати, откинул одеяло — в комнате было жарко — и открыл послание. Уже первые строки заставили его выругаться. Следить? Наушничать? Втереться в доверие? Отец превзошел себя. Раньше он хотя бы не требовал доносить, хотя друзей выбирал сыну заранее. Интересно, как скоро его женят для блага семьи?

Дэйн тряхнул головой, отгоняя нерадостные мысли, и еще раз взглянул на сообщение. Причин подобного распоряжения отец не приводил. Верно, считает, что сын сам поймет. Но Дэйн не понимал. Не понимал, чем вызван весь этот интерес. Столько усилий, отца, куратора Красса, Хельдерана… Да она что, принцесса?! Этого ему еще не хватало. В таком случае, лучшей партии для него отец не найдет, а пойти против семьи Дэйн не сможет. Юноша прекрасно это понимал. Значит, следить? Хорошо, если этого требует отец. Но доносить Дэйн не станет. Не станет!

Стена выдержала удар.