Клан Альбатроса: Два короля

На изломе весны Ааста начинала походить на гигантский пёстрый муравейник. А всё из-за Большой Ярмарки, которая неизменно открывалась в пятнадцатый день синего месяца – к слову, самого ясного месяца в году, то есть, идеального для уличных гуляний. В это время в столицу государства Татарэт съезжались люди со всех уголков страны и гости из соседних государств, что за Драконьим Хребтом; иногда даже можно было встретить представителей Великих Кланов – народов, как будто к Татарэту не относившихся, хотя и живших, по факту, на его территории. Многие, кому не хватило места в трактирах и на постоялых дворах, селились в окрестных деревнях, а иногда даже в лесах, причём власти города предоставляли желающим бесплатные палатки, которые можно было получить на вокзалах и станциях воздухоплавов. В общем, Большая Ярмарка была мероприятием известным и оттого крайне хлопотным, но чиновники стремились организовать всё на высшем уровне, тем более, что именно в Аасте последние лет десять располагалась главная резиденция его величества Эреста III – город просто обязан был не ударить в грязь лицом! Сам монарх, кстати, почитал своим долгом хотя бы раз на Ярмарочной Неделе посетить Белую Площадь – правда, никогда не было известно заранее, какой именно день он выберет.   

Как так случилось, что именно Белая Площадь стала сердцем главного весеннего торжества, уже никто не мог вспомнить. Площадь была небольшой, уютной и в обычные дни очень тихой. Однако с первыми лучами солнца первого дня Ярмарочной Недели всё менялось кардинальным образом. На самой Белой Площади и прилегавших к ней улицах яркими цветами распускались шатры и палатки, затевались аттракционы для детей и взрослых; воздух полнился ароматами свежей выпечки, подогретого вина с травами и пряностями, печёных фруктов. А ровно через семь дней всё исчезало; невозможно уже было найти ни торговца, ни уличного музыканта, ни попрошайки. Даже мусора не оставалось – дворники в Аасте служили добросовестные, некоторые даже с фамилиями; впрочем, им, возможно, немножко помогали королевские маги. Гости столицы, не уехавшие на Ярмарочной Неделе, разбредались по другим кварталам, совершали прогулки по паркам, посещали картинные галереи и салоны. В общем, город ещё примерно до конца весны был наводнён туристами – что, конечно, благополучно сказывалось на бюджете не только Аасты, но и Татарэта в целом. А о том, какие денежные реки бурлили здесь в самом начале недели, ходили легенды! Однако же, при всём при этом, несправедливо будет сказать, что Ярмарочная Неделя организовывалась ради прибыли. В Аасте в принципе любили праздники, и зачастую некоторые из них случались просто так, сами по себе – но оттого отмечались с неменьшим удовольствием, чем, скажем, день рождения короля. Одним словом, Большая Ярмарка для многих была просто поводом хорошо повеселиться семь дней кряду.

Элья, танцовщица придворного театра, очень любила Ярмарку, но каждый раз, чтобы попасть туда, ей приходилось немножко хитрить. Вот и сегодня она решилась сбежать на Белую Площадь после утреннего выступления хотя, по идее, должна была присутствовать на внеочередной репетиции. Но мало ли, что там взбрело в голову постановщику! Элья-то прекрасно знала, что и безо всяких репетиций станцует так же замечательно, как и всегда.

            «Как я хочу сегодня добраться до площади? – спросила она себя, лёгким шагом выходя через главные ворота дворцового парка. Двое стоявших на страже гвардейцев в белых мундирах – один молодой, другой – пожилой, крепенький, усатый – поднесли руки в синих перчатках к чёрным лаковым киверам и, как по команде, улыбнулись. – Хочу ли я прогуляться по городу? Или, может, прокатиться на монорельсе?.. Пожалуй, всё-таки второе. Отличная погода для того, чтобы немножко полетать!».

Элья радостно помахала гвардейцам в ответ на приветствие и, убрав под шляпку выбившуюся белокурую прядь, устремилась к станции.  

Белая изящная монорельсовая дорога ажурным облаком поднималась над разноцветной Аастой. Такого чуда не существовало больше нигде в мире; а всё, конечно, потому, что в стране были лучшие на свете инженеры, сумевшие построить такую конструкцию, совершенную и внешне, и технически, и лучшие на свете маги, которые смогли создать специальные, управляемые силой мысли кристаллы для вагонеток. В Татарэте всё было самым лучшим – Элье это внушали с самого её детства.

Монорельсовой дорогой могли пользоваться только очень обеспеченные люди. Танцовщица придворного театра к таковым не относилась, однако недавно ей выдали жалованье, и девушка без колебаний вручила четверть этой суммы водителю вагонетки. Экономить без надобности Элья не любила: она вполне могла прожить несколько дней на широкую ногу, ни о чём не задумываясь и ничего не подсчитывая, а когда от жалованья оставался лишь один серебряный тат с мелочью, то легко переходила на хлеб и воду до следующей получки.   

Водитель вагонетки подал ей руку и помог усесться на заднее сидение – узковатое, но вполне удобное.

     –     Можно попросить вас ехать очень-очень быстро? – Элья нетерпеливо ёрзала, теребя помпончики на своей тёплой вишнёвой накидке, повязанной поверх платья затейливо, в несколько слоёв – дань моде и задержавшимся в Аасте холодам.  

     –     Как прикажете, госпожа.

Водитель был угрюмый и раздражающе спокойный, явно из семейки хранителей дороги. Как и все уважаемые предприятия в Татарэте, монорельс Аасты был именно семейным бизнесом, и говорили, что лет пятнадцать назад, когда дорогу только-только построили, братья Реллы вообще никого до вождения не допускали; только когда спрос повысился до невозможности, они начали брать на обучение людей со стороны.

 Водитель сел спереди, Элья – за ним, расправив на сидении широкую малинового цвета юбку.

Вагонетка рванула с места, как срывается в галоп соскучившаяся по хорошей скачке лошадь. Элья пискнула от удовольствия и, презрев правила безопасности, перегнулась через бортик, чтобы видеть, как пёстрым лоскутным одеялом разворачивается под ней Ааста: снежно-белые стены домов и яркие черепичные крыши, воды главной городской реки и каналов, полные ослепительной небесной лазури, мостики, изгибающиеся над этими водами, цветастые лавки на мостиках, песчано-жёлтые памятники шемейских времён, бережно сохранённые Эрестом III, нежно-зелёные облака пробуждающихся от зимней спячки парков… ух! Небо словно ударило по глазам: это вагонетка ринулась ещё выше, чтобы перейти на линию, ведущую к Белой Площади.

            Водитель, верный своему обещанию, довёз пассажирку за считанные минуты. Сбежав по ступенькам станции и тут же затерявшись среди палаток, Элья с головой окунулась в яркую, искрящуюся, тёплую атмосферу весеннего праздника. Она успела и покидать в мишени камни, и поучаствовать в хороводе – а потом, раскрасневшаяся, подбежала к клетке с попугаем-предсказателем и отдала пару монет мужичку в смешной узорчатой шапочке. Это тоже было у неё своего рода традицией – хозяин приносил свою чудо-птицу каждый год.

     –     Вода… – изрекла птица, когда Элья осторожно стукнула по клетке три раза. – Вода…

            Девушка задумчиво склонила голову.

     –     Может, он пить хочет? – спросила она у владельца попугая.

            Тот почему-то оскорбился и сказал, что ежели госпожа не верит в пророчества, то пусть лишний раз его птичку не мучает!  

            Элья только фыркнула и, гордо задрав острый носик, отправилась дальше. Подумаешь, велика важность…

            Купив у лоточника кекс с нежно-тягучим шоколадным сердцем, она двинулась дальше. Чего тут только не было! Развалы с одеждой и обувью на любой вкус и кошелёк, часовые механизмы и игрушки, принадлежности для письма, изящная посуда, украшения с засушенными цветами, парики, вазы, настольные игры, бусы! А ещё, конечно, обереги – без них не обходилась ни одна Большая Ярмарка. В Татарэте магией могли пользоваться только люди, состоявшие на королевской службе, иногда – солидные семейные предприятия, но никто из них не занимался изготовлением подобных диковин. Так что обереги, если и имели какую-то волшебную силу, скорее всего, делались с использованием так называемых «вторичных» источников магии, что, конечно, не лучшим образом сказывалось на качестве. Но продавцы без зазрения совести врали, будто эти чудодейственные вещи они покупали у кланов по соседству, где никто не накладывал запреты на магию, и искренне верившая этим россказням толпа за несколько дней сметала весь ассортимент. Элья, по правде говоря, тоже верила, но слишком уж не любила очереди – и потому, с сожалением глянув на волшебные поделки, поспешила к следующей палатке.

            В этот момент кто-то вдруг окликнул её по имени.

            Элья развернулась, заранее готовая обрадоваться, хоть и не поняла по голосу, кто её позвал.

            К ней шла девушка в тёмно-коричневом приталенном пальто и чёрной шляпке – скучный, хоть и не лишённый изящества образ. По-прежнему, не имея ни малейшего понятия, кто это, Элья приветливо помахала рукой. Она обожала встречать знакомых неожиданно – старых и новых; всегда искренне улыбалась, засыпала их вопросами, и всякий раз была готова превратить случайную встречу в незабываемый день с посиделками в кондитерских, прогулками по городу и визитами к общим друзьям.

            Элья узнала девушку в самый последний момент, когда до той оставался шаг.

    –      Жерра!

            Они обнялись.     

            Жерра очень изменилась с тех пор, как Элья видела её в последний раз – то есть, с момента выпуска из королевской школы-приюта. Тогда это была пухленькая румяная отличница, улыбчивая, благожелательная, с неизменными солнечными зайчиками в карих глазах. Сейчас же перед Эльей стояла хрупкая, несколько угловатая молодая женщина с очень бледным худым лицом. Из-под шляпки выбивались тёмно-каштановые волосы.

    –      Как ты изменилась, – заметила Жерра. Взгляд её при этом был не столько радостный, сколько изучающий: она оценивающе осмотрела вишнёвую накидку Эльи, маленькую чёрную шляпку с махровыми цветами, яркую пышную юбку и чёрные блестящие полусапожки.  

    –      Ты тоже очень изменилась! Я так рада тебя видеть! Мне казалось, ты уехала из Аасты сразу после выпуска…

    –      Я и уехала. – Губы Жерры растянулись в суховатой улыбке. – Но, как видишь, вернулась. А ты как? Всё танцуешь?

    –      Конечно, танцую, что я ещё могу делать! – рассмеялась Элья. – Три года назад меня зачислили в труппу придворного театра. Мы выступаем для министров в перерывах между их совещаниями – они все очень ценят искусство, особенно, главный министр Дертоль – а иногда и для короля…   

            Щебечущая Элья не заметила, как изменилось лицо её собеседницы. Теперь Жерра смотрела на свою бывшую одноклассницу со странным, почти брезгливым выражением.

    –      Вот как… – протянула она. – Хорошо же ты устроилась.

    –      Прекрасно, – подтвердила Элья, просияв. – А как ты? Чем занимаешься?

    –      Лекарствами. Я химик, если ты помнишь.

    –      Конечно, помню! Ты ведь уезжала как раз работать в какую-то лабораторию… пойдём, посидим где-нибудь, ты всё мне расскажешь!

            Жерра ответила не сразу.

    –      Можно... Почему нет?..

            Голос у неё был несколько деревянный, но Элья не обратила на это внимания.

    –      Отлично! Я знаю неподалёку замечательную кондитерскую…

    –      Нет, – неожиданно резко ответила Жерра. Но тут же смягчилась: – Видишь ли, я как раз шла на встречу с кое-кем. Туда, в ресторанчик за углом. Можешь пойти со мной, если хочешь.

            Элья с радостью согласилась. Ведь чем больше компания – тем веселее! Да и жутко интересно было посмотреть, что это за «кое-кто» такой. Не жених ли?..

     –     Ну, если я не помешаю… – протянула она ради приличия.

     –     Не помешаешь, конечно. Мои друзья будут рады с тобой познакомиться. Заодно и поговорим.

            «Ага, друзья, – повторила про себя Элья. – Ну что ж, так даже лучше!».  

            В каких, оказывается, шикарных ресторанах обедала Жерра! Впрочем, шикарным он был именно для Эльи, у которой после поездки на монорельсе денег было ровно до выдачи следующего жалованья, и то только если отложить покупку новых туфель на живой месяц. Для большинства жителей Аасты ресторан «Колокол» был вполне доступным местом, хотя и не из тех, ужин в которых станешь позволять себе каждый вечер.

            Людей здесь сейчас хватало, почти все немногочисленные столики оказались заняты – обычное явление для Ярмарочной Недели. И всё же ощущения тесноты не создавалось, несмотря на то, что «Колокол» сам по себе был небольшим рестораном. Всё вокруг было выполнено в ныне модном стиле, название которого Элья запамятовала: большие окна, собранные из нескольких маленьких стеклянных квадратов, повсюду бронзовый растительный орнамент с изящными извивами, круглые столики накрыты кремовыми, под цвет портьер, скатертями. В глубине зала стоял белый, сверкавший лаковыми боками рояль. А светлый, уходящий в вышину потолок как бы накрывал зал куполом, создавая ощущение, будто ты и правда сидишь в большом колоколе.

            За одним из столиков Жерру ждали двое мужчин. Они оба поднялись, поздоровались и выдвинули стулья, чтобы девушки могли сесть. Одного – высокого, с завязанными в короткий «хвостик» русыми волосами – звали Грапаром, другого – рыжеволосого, маленького, похожего на мальчишку – Маролем. И, если первый оказался довольно приветлив, то второй, мрачный и неразговорчивый, изображал галантность с явной неохотой. Будь он здесь один, Элье бы пришлось долго думать, что заказывать, однако обходительное поведение Грапара внушало уверенность, что о деньгах можно не беспокоиться. Впрочем, наедаться сейчас Элья посчитала не очень пристойным (хотя есть хотелось ужасно), поэтому она взяла себе десерт и чашку пиррея – пряного, очень популярного в Аасте горячего напитка.

     –     Вы все работаете вместе, да? – спрашивала Элья, ковыряясь ложечкой в воздушном сливочном облачке на своей тарелке. Должно быть, очень представительная кондитерская фирма – без магии явно не обошлось.

    –      Да нет, – улыбнулся Грапар. Улыбка у него была очень располагающая, как бы добавлявшая тепла серым глазам. – Мы с мужем Жерры были хорошими друзьями… Учились вместе, по работе тоже часто пересекались…  

    –      Ты замужем?! – тут же обернулась изумлённая Элья к однокласснице.

    –      Была, – лаконично отозвалась та, не поднимая головы. Она сосредоточенно наматывала на двузубую вилку странного вида макароны – розоватые такие, будто их в свекольном соке варили.

    –      Тарем погиб полгода назад, – сказал Грапар, тоже после небольшой паузы.

            Элья ахнула:

    –      Какое несчастье! Мне очень жаль, Жерра…

            Вместо Жерры, никак не прореагировавшей на это сочувственное восклицание, снова заговорил Грапар:

     –     Да… Прискорбное событие. К сожалению, в Сольховских рудниках иногда случаются взрывы…

     –     Угу, – поддакнула Жерра. – Сами по себе случаются… Смотрите, этот тип опять здесь.

            Через несколько столиков от них сидел молодой человек и что-то писал. Элья, которая со своего места хорошо видела склонившуюся над бумагами фигуру, даже с такого расстояния определила, что простой по виду серый камзол на незнакомце – из хорошего бархата, а висевшая на поясе шпага со сверкающим позолотой эфесом стоит, по меньшей мере, десять её жалований. Работа у парня явно стопорилась. Хмуря густые брови и иногда раздражённо отводя от лица вьющуюся каштановую прядь, которая так и норовила упасть на глаза, он писал что-то на свитке, потом некоторое время сидел, покусывая кончик пера, а потом раздражённо перечёркивал написанное.

     –     Он занимается серьёзным делом, – наставительно заметил Грапар. В ответ на эти слова Жерра закатила глаза, а Мароль едва слышно фыркнул.

     –     А вы разве знаете, что он пишет? – удивилась Элья.

            Мароль снова усмехнулся и принялся набивать массивную трубку. Элья обратила внимания на его руки: узкие, суетливые, с длинными пальцами и выступающими венами. Странно было видеть этого мальчика с трубкой… хотя теперь, приглядевшись к нему, Элья поняла, что он вовсе не мальчик, а, как минимум, её ровесник. Может, даже старше.

    –      Я в прошлый раз подсмотрел, – сказал Мароль. Манера говорить у него была слегка развязная, а голос хрипловатый. – Этот господин пишет обращение шемейских дворян к королю Эресту. С просьбой изменить государственный строй. Ну, только более возвышенными словами, естественно.  

            Элья тихонько хихикнула. Шемейские дворяне такие смешные! Аристократические семьи, некогда приближённые ко двору Шемейского Владыки, жили словно в другом веке. Они по-старинному воспитывали своих детей, нанимая за баснословные деньги домашних учителей и гувернёров, соблюдали те традиции, о каких иные уже и забыли – например, праздновали день Святой Ларбет – и ненавидели короля, который упразднил дворянство и заставил их работать, тогда как властитель Шемеи выплачивал деньги представителям этого сословия просто так, якобы за военную службу – которую они, по сути, не несли. Шемейских дворян никто никогда не притеснял, но они считали слияние Шемеи и Татарэта личным оскорблением и неустанно призывали народ к восстанию. Как правило, безрезультатно, потому что даже многие из тех, кто застал времена Шемеи, уже давно пришли к выводу, что политика короля Эреста – лучшая, какую только можно желать.

     –     Да, жалкое зрелище, – презрительно согласился Мароль. – Как будто можно таким образом чего-то добиться…

    –      Почему бы тебе не сыграть что-нибудь? – вдруг спросила его Жерра. – Смотри, сцена пуста.

    –      Сыграть? – мрачно посмотрел на неё Мароль.

    –      Ну да. Он очень хорошо играет, – добавила Жерра, глянув на Элью. – Когда-то в оркестре даже солировал.

    –      Ой, так конечно, надо сыграть! – обрадовалась Элья. – А я станцую! А то здесь как-то слишком тихо и скучно, вы не находите? – обратилась она к Маролю.

    –      Станцуете? – недоверчиво переспросил тот.

    –      Ну да! Я ведь танцовщица, в придворном театре служу! И у меня почти всегда сольные партии. Пойдёмте, устроим им всем концерт! Знаете что-нибудь весёленькое?

            Мароль пару раз моргнул.

    –      Ну… можно и весёленькое. Вспомню ради такого дела.

            Он улыбнулся даже, хотя глаза при этом оставались холодными. Элья сделала вид, что не заметила – каждый улыбается, как умеет.

            Впрочем, до Мароля ей дела особого не было. Куда больше Элью занимал Грапар. Нельзя было однозначно назвать этого человека красивым, но что-то в нём было очень притягательное: то ли эта ненавязчивая галантность, то ли улыбка, то ли общее ощущение… А значит, ей следовало станцевать так, чтобы Грапар просто глаз не смог отвести! А потом, после первой композиции, можно будет и его вытащить на парный танец – якобы просто для того, чтобы подать пример всем остальным...

            Не дожидаясь, пока Мароль положит дымящуюся трубку на блюдечко, девушка сбросила вишнёвую накидку и легко пробежала по залу в сторону рояля.

            Мароль – когда он встал, оказалось, что рост его немногим выше, чем у Эльи – с угрюмой целенаправленностью двинулся следом.

            Когда хрустальные звуки первых аккордов рассыпались в воздухе – мелодия словно пробовала мир на вкус – Элья, медленно вдохнув и выдохнув, встала в исходную позицию. Давно волнение перед выступлением не было настолько сильным! Пойманная бабочка менее отчаянно бьётся в ладонях ловца, чем билось в эту минуту сердце в груди танцовщицы.

Тем временем Грапар, не отводя взгляда от сцены, негромко проговорил:

     –     Молодец, хорошая работа. Она ведь из Клана Альбатроса, верно?

     –     Да, – так же негромко ответила Жерра, тоже следя за Эльей, но с куда меньшим благодушием. – Её родители погибли во время крушения Лебединого Моста.

     –     Прекрасно, – с чувством произнёс Грапар, и могло показаться, что он говорит о порхающей по залу девушке в ярко-малиновом платье, хотя на самом деле это было не так. – Просто прекрасно.

            А Элья и правда порхала. Пожалуй, так хорошо она не танцевала уже давно, хотя каждый раз старалась выступать с душой. Но то всё-таки была работа. Сейчас же она посвящала танец исключительно Грапару и, видя его улыбку, без труда делала каждое своё движение совершенным. Тем более, Мароль для сопровождения выбрал композицию, которую Элья очень хорошо знала. Да что там, все знали – то была известная «Фантазия» некогда очень модного столичного композитора. Сложная, правда – но безумно красивая!

            Она рассчитала так, чтобы к финалу оказаться рядом с роялем и сказать Маролю, какую композицию играть следующей (медленный танец, конечно), однако, только смолкли последние аккорды и зал начал наполняться аплодисментами, как молодой человек – тот самый шемейский дворянин – вскочил со своего места и подбежал к Элье. В руках у него была непонятно откуда взявшаяся белая роза.

     –     Граф Лэрге Саввей, – представился он и поклонился. – Я бы хотел выразить вам своё восхищение: вы превосходно танцуете.

            И – снова с поклоном – вручил ей розу.

            Приятно было ужасно, чего скрывать. У Эльи так и замурчало всё внутри от оказанного ей внимания. А неожиданный почитатель её таланта, не теряя времени даром, уже учтиво протягивал руку:

    –      Позвольте угостить вас чем-нибудь прохладительным. Вы ведь, вероятно, хотите пить?

            Элья, памятуя о своих планах потанцевать с Грапаром, собиралась было отказаться – однако задумалась: а что, если вместо Грапара, пригласить на танец этого… Лэрге? Чтобы Грапар поревновал?..

            Она вложила свою ладонь в руку шемейского дворянина, но сказать ничего не успела: молодой человек уже повёл её к столику.

    –      Да я, собственно… – пролепетала Элья, беспомощно оглянувшись на Мароля, который, решив, что так оно и должно быть, уже наигрывал какую-то другую мелодию, совершенно для танцев не подходящую.

    –      Господин… э… граф Саввей…

    –      О, не нужно этих церемоний. Зовите меня просто Лэрге.

            К счастью для Эльи, они не успели сесть за заваленный бумагами столик – рядом материализовался Грапар.

    –      Дорогая Элья, неужели вам так наскучила наша компания?.. Молодой человек, – обратился он к Лэрге, – не слишком хорошо было с вашей стороны уводить девушку, вы же видели, что она сидела с нами! И потом, вы ведь, кажется, заняты, вы же пишете… – Грапар взял со столика исчирканный листок. – О, пишете самому его величеству! И что-то, я смотрю, интересное…

            Лэрге вырвал листок из рук Грапара. Жест был такой резкий, что Элья испуганно отшатнулась, выдернув свою руку из его руки. Однако Лэрге вовсе не собирался буянить. Он вытянулся по струнке, словно на параде, и надменно воскликнул:

    –      Это вас не касается!

            Элья слегка поджала губы, сдерживая улыбку. Граф со своими замашками выглядел немного комично.

    –      Ну, почему же… – протянул Грапар, слегка сощурившись. До чего же его неподдельная уверенность выгодно смотрелась рядом с показной горделивостью этого петуха со шпагой! – Я от природы человек очень любопытный.

    –      Доносчик, что ли? – презрительно уточнил Лэрге.

    –      Даже будь я доносчиком, вы думаете, меня могли бы заинтересовать подобные игры в песочнице?  

    –      Да что вы можете понимать в этом! – Лэрге вздёрнул подбородок. Посетители «Колокола» уже в открытую наблюдали за перебранкой, хотя пока не вмешивались.

            Грапар снисходительно улыбнулся:

    –      Вы, должно быть, недавно в городе, и не знаете, что здесь есть сообщество шемейских дворян, для которых бумагомарательство подобного рода – уже давно пройденный этап. Сейчас они перешли к куда более решительным действиям…

    –      Вы имеете в виду мелкие стычки на рынках и зачитывания манифестов на окраинах города? – уточнил Лэрге. – Вы в самом деле считаете это решительными действиями? Я лично полагаю, что вопрос куда более масштабный и серьёзный, а значит, требует и более серьёзного подхода.

    –      Вы хотите сказать, вооружённого восстания?

    –      Ну, зачем же так сразу… Я придерживаюсь мнения, что начинать следует с переговоров. В данный момент, например, я пишу обращение к его величеству, которое он, я убеждён в этом, не сможет проигнорировать…

   –       Простите, что вмешиваюсь, – перебила его Элья так вежливо, как только могла, – но может, вы продолжите эту увлекательнейшую беседу за нашим столиком? Мне кажется, Жерра уже заскучала.

            Жерра, оставшаяся в полном одиночестве, на самом деле совершенно не скучала. Погружённая в себя, она сидела, позабыв про остатки еды, остывавшие на тарелке, и вертела в руках вилку.

            «Наверное, своего мужа вспоминает», – подумала танцовщица. У неё в голове не укладывалось, что Жерра к двадцати годам уже успела побывать замужем и стать вдовой. Это проложило между ними глубокую пропасть – ведь ветреная Элья даже и не помышляла пока о создании семьи.

    –      Да, в самом деле, – спохватился Лэрге. – Простите меня, Элья, но это письмо уже несколько дней не выходит у меня из головы, только о нём и думаю! У меня всегда так. Я, видите ли, не могу успокоиться, пока не доведу начатое дело до конца.

    –      Похвальное качество, – заметил Грапар. – Но всё же нужно уметь делать перерыв. Хотя бы для того, чтобы собраться с мыслями. Беседа в хорошей компании, кстати, очень тому способствует. – Он сделал рукой приглашающий жест. – Прошу.

    –      Благодарю вас.

            Вопреки опасениям Эльи, разговор за столом совершенно не касался политики. Лэрге, как выяснилось, и правда перебрался в Аасту совсем недавно – до этого жил в студенческом городке, Стагерри: сначала учился, потом даже немного преподавал.  

    –      И какая же, позвольте узнать, была у вас специальность? – спросила Элья доброжелательно.

    –      О, специальность моя преинтереснейшая! – оживился Лэрге, обрадованный её вниманием. – Я занимаюсь мировой экономикой. На мой взгляд, ничего важнее сейчас просто быть не может! Мир стоит на пороге огромных перемен!

    –      Действительно, очень интересно, – согласилась Элья. – Не правда ли, господин Грапар?

    –      Да, потрясающе, – кивнул тот. – А какие перемены вы имеете в виду, граф Саввей?

            На самом деле, ничего скучнее мировой экономики, по понятиям Эльи, быть не могло. Поэтому, предоставив вести беседу Грапару, она отвернулась и принялась смотреть на маленького рыжего человека, по-прежнему сидевшего за роялем.

            И только теперь прислушалась.

            И только теперь услышала.

            «Тарарим, тарарим, тарарим…» – пронеслось по клавиатуре: так начинающийся дождь рассыпает капли на зеркальную гладь лужи в безлюдном переулке. Короткая пауза – и вот изливается из глубин низких октав тягучая, густая мелодия, как бы исподволь вплетаясь в ещё не утихнувший звон. И снова пауза. И – нечто резкое, короткое, нервное, царапающее, охватывающее сердце одновременно и восторгом, и тревогой…

            Музыка и Мароль. Тогда Элья впервые узнала, что это такое, и была совершенно потрясена удивительным контрастом между самим парнем – неказистым, низеньким, невежливым и вообще не очень приятным – и огромной силой, которая таилась в извлекаемых им звуках. Каждый новый аккорд словно переворачивал мир, и Элье оставалось только дивиться окружающим, которые не слышали этого, не понимали, не чувствовали…

            Закончив играть, Мароль кивнул на жидкие аплодисменты и последовал к своему месту.

    –      Вы просто великолепно играете! – воскликнула Элья, когда он сел и взял в руки трубку. – У меня слов нет… Чья это музыка?

            Мароль закурил и пожал плечами.

    –      Ничья. Импровизация.

            В этот самый момент с улицы вдруг донеслось:

    –      Король! Король! Король на Ярмарке!

            Элья обрадованно вскочила. Даже работая в придворном театре, она не так уж часто видела короля – обычно их труппа выступала для министров. А посмотреть, как его величество гуляет по Белой Площади, ей тем более хотелось – прежде Элья не попадала на тот день, когда король появлялся здесь.

            К удивлению девушки, остальные продолжали сидеть. Причём не только за её столиком – никто из посетителей «Колокола» даже и не думал подниматься и бежать на улицу.

    –      Вы не хотите посмотреть? – изумилась Элья.

            Мароль презрительно хмыкнул:

    –      Что мы там не видели? А вы тем более.

    –      В самом деле, Элья, – вступил Грапар, – вы же каждый день на него смотрите. Посидите лучше с нами. Мы-то точно остаёмся.

    –      Да не смотрю я на него каждый день! У нас придворный театр, а не Королевский. Это разные вещи!

   –       Стало быть, всё-таки хотите сходить?

            Элья кивнула. Растерянно повернулась к Жерре, но та демонстративно глядела в другую сторону, потягивая пиррей.

            Поднялся Лэрге.

    –      Я, если позволите, составлю вам компанию. Не могу допустить, чтобы с вами что-нибудь случилось в ярмарочной толчее.

    –      Вы очень добры, – благодарно улыбнулась Элья.

            И приказала себе с этого момента не смотреть на Грапара. У него был отличный случай проводить её на площадь – он его упустил. Теперь пусть сидит, локти кусает.  

            Лэрге же её почти покорил. Во-первых, сказал, что на правах новенького угощает всю компанию (а значит, и Элью тоже). Выяснил счёт, оставил необходимое количество блестящих татарэтских тулимов и щедрые чаевые, так что в целом получился почти целый тат. Помог Элье надеть накидку (жест был немного старомодный, но ужасно милый). Потом облачился в тёмно-коричневый плащ, нахлобучил на голову широкополую шляпу, подал девушке руку, и они вышли из «Колокола».

            Элья всё-таки позволила себе один взгляд в сторону Грапара, когда прощалась со всеми. Но взгляд был мимолётный, так что его, считай, и не было вовсе.

            Когда за парочкой закрылись двери, Мароль (предварительно переглянувшись с Грапаром) как бы между прочим подошёл к столику, за которым прежде сидел шемейский граф. Пару бумажек тот забрал с собой, но здесь оставалось ещё несколько черновиков. Мароль собрал их, аккуратно свернул и, сунув за пазуху, вернулся на своё место.

Насчёт «толчеи» Лэрге оказался совершенно прав. На площади теперь яблоку было негде упасть. Однако толпа резво расступалась перед его величеством, рискуя передавить друг друга от стремления позволить королю пройти по Ярмарке без препятствий.

            Мощная, широкая фигура Эреста продвигалась вперёд медленно и неторопливо, с определённой грацией, присущей людям могучего телосложения. Так несут бремя заслуженной славы воины, победившие уже не в одной битве, но предпочитающие больше в битвах не участвовать. Поднималась в приветствии огромная рука, блестели на весеннем солнце перстни и золотое шитьё камзола. Из-под традиционного татарэтского берета виднелась белая прядь волос, карие глаза на широком, когда-то очень красивом лице, приветливо щурились.

    –      Здравия вам, дорогие мои! – разносилось над площадью. – Здравия!

            Король Эрест действительно любил свою страну и свой народ. Даже в те времена, когда они были разными государствами, Эрест любил их всех заочно. Присоединяя к Татарэту новые страны, он пытался по мере возможностей делать это мирным путём, и только если его силу не признавали, если не внимали его доводам – только тогда он обнажал оружие, но и то старался обходиться малой кровью. Конечно, недовольных всегда хватало, однако, нельзя было не признать, что Татарэт стал великой империей, которая довольно быстро заставила считаться с собой всех соседей. Эрест знал, что будь у него возможность, он бы сделал так, чтобы в мире и вовсе не осталось границ… Однако его величество старел, и даже если внешне это пока не было заметно, то сам он чувствовал, что сил на осуществление своего грандиозного замысла ему уже не хватит. Сына-наследника у короля теперь не было – одни дочери, две из которых к тому же уже вышли замуж и уехали в далёкие заморские страны. Оставалось только надеяться, что внуки продолжат его дело… что ж, он доживёт, он постарается дожить до того времени, когда старший из них, Карег, достигнет сознательного возраста. И тогда Эрест всё ему объяснит, и тогда его Империя, его детище, не развалится… Но это будет потом.

            Солнце отражалось от белых стен домов, окружавших площадь, и охваченный сиянием мраморный монумент в центре, почти нелепый среди пёстрых ярмарочных палаток, яркой спицей пронзал весеннее небо. Элья со странным щемящим чувством – будто зная, что должно случиться в скорости – запечатлевала этот золотой момент в своей памяти, словно прятала в особую шкатулку, где хранятся только самые драгоценные мгновения. До конца дней ей суждено будет помнить эту полнящуюся любовью и благодарностью площадь – и то, как она сама, охваченная восторгом единения с этими людьми, отчего-то боясь даже дышать, присела в почтительном реверансе, когда поверх голов увидела берет своего правителя, прошедшего так близко.

            Рядом, сняв шляпу, со склонённой головой замер Лэрге Саввей.

            Элья спросила себя: чувствует ли граф тот же восторг, какой чувствует она? Волнует ли его величие этого человека, затопившее сейчас всё вокруг? Или же Лэрге просто соблюдает приличия, а на самом деле испытывает только гнев и горечь? Да нет, возможно ли такое, когда речь идёт о короле Эресте? Возможно ли ненавидеть его?..  

            Элья не любила неразрешимых вопросов, а потому, стоило его величеству удалиться из поля их зрения, она напрямую поинтересовалась:

    –      Почему вы кланяетесь королю, вы ведь его терпеть не можете?

            Лэрге, только что надевший обратно свою смешную шляпу, изумлённо повернулся к девушке:

    –      Кто вам сказал такую глупость?!

            И с горячностью принялся объяснять, что, дескать, нет, он очень уважает его величество, другое дело, что вся система современной власти совершенно изжила себя, и вообще, в наше время любому образованному человеку понятно, что абсолютная монархия – тупиковый путь…

            «Влипла», – подумала Элья. Ей-то хотелось всего лишь поддразнить графа, а отнюдь не слушать очередную лекцию. Тем более, Лэрге говорил достаточно громко, на них уже стали неприязненно коситься стоявшие рядом люди – после ухода короля толпа начала рассасываться, однако, процесс это был не такой уж быстрый, как хотелось бы, вокруг оставалось ещё много народу. И всем им пришлось выслушивать разглагольствования шемейского дворянина, причём чем больше он говорил, тем больше Элье хотелось провалиться под землю. Кто-то, выругавшись, ощутимо толкнул Лэрге в спину, но едва тот успел схватиться за эфес шпаги и развернуться, пылая праведным гневом, как обидчик скрылся в толпе.

    –      Давка тут невозможная, – покачал головой Лэрге. – Разрешите…

            Он взял Элью под руку и осторожно повёл сквозь скопление людей. Сам шёл чуть впереди, боком, учтиво извиняясь за беспокойство перед всеми, кого случайно задел – то есть, извиняясь почти ежесекундно. Вынужденно приклеившаяся к нему Элья переступала следом, ей тычков почти не доставалось. Следовало признать, без Лэрге девушке здесь пришлось бы несладко.

    –      Спасибо вам, – выдохнула она, когда они выбрались к краю площади, за палатки. – Уф, не знала, что на Ярмарке такое бывает… Хотя не первый год хожу…

    –      Вы устали? – обеспокоился Лэрге. Легко, одним движением, он скинул плащ и устелил им одну из стоявших рядом деревянных бочек. Неподалёку как раз располагалась палатка с пирреем, сидром и медовухой, поэтому наличие здесь бочек не удивляло. – Передохните немного. Прошу вас. – Он снова подал ей руку и усадил на бочку.

    –      Вы очень любезны.

    –      Что вы, для меня это честь, – снова наклонил голову Лэрге. – По правде говоря, меня очень удивляет, что никто из ваших друзей не выразил желания проводить вас… Хотя вы вроде бы не так давно знакомы? Я обратил внимание, что вы друг с другом на «вы»…

    –      Ой, да мы только сегодня познакомились!

            Элья принялась рассказывать, как случайно наткнулась на Жерру, которую не видела много лет, и как та предложила ей пойти вместе в «Колокол». Рассказала заодно и о том, что Грапар был другом мужа Жерры – который умер, вот ведь несчастье…

    –      А откуда вы знаете Жерру? Вы учились вместе?

            Элье, в общем-то, не так уж важно было, о чём говорить; делясь воспоминаниями о буднях в школе-приюте, она сидела, покачивая ногой в блестящем сапожке, разглядывала редкие белые облака в небе, щурилась от солнца, а иногда, склонив к плечу голову, смотрела на потоки людей, медленно и лениво струившиеся по площади в разных направлениях… Она знала, что именно такой наклон головы очень ей идёт, и была уверена, что Лэрге сейчас не столько слушает, сколько любуется ею.

            Элья бы очень удивилась, если бы узнала, что Лэрге смотрит вовсе не на неё, а куда-то в пространство, сосредоточенно морща лоб.

            Давка на площади меж тем превратилась в обыкновенную, в меру плотную, ярмарочную толпу. Элья, которой наскучило сидеть и разговаривать, соскочила с бочки.

    –      Большое спасибо вам за всё, господин Лэрге, но мне, к сожалению, пора потихоньку двигаться в сторону дворца. Репетиции, вы понимаете…

    –      Да, конечно! Пойдёмте, провожу вас до пролёток. Или вы поедете на монорельсе?

    –      Я… я бы предпочла прогуляться, – немного замешкавшись, ответила Элья. – Ещё раз спасибо за плащ…

    –      Прогуляться? Вы уверены? – Лэрге надел плащ и тщательно застегнул все застёжки – видать, всё-таки замёрз в одном камзоле. – Дорога неблизкая.

    –      Да, я люблю гулять. К тому же весна… Хочется, знаете ли, пройтись, подышать свежим воздухом, подумать немножко… Очень насыщенный день.

На самом деле, Элья просто понимала, что трата ещё и на извозчика нанесла бы её кошельку непоправимый урон. Просить о том, чтобы Лэрге оплатил её поездку, девушка постеснялась, а ему самому в голову это может и не прийти – она знала, что мужчины иногда бывают очень недальновидны в таких вопросах, к тому же, дворяне, для которых стоимость извозчика даже и не деньги.

С неожиданной для самой себя горечью Элья вдруг подумала о том, что шемейским дворянам за их былые заслуги по-прежнему выплачивается определённая сумма из государственной казны в довесок к жалованию, пусть и не такая большая, как раньше, но всё же весьма существенная – а они этого не ценят. Работать их, видите ли, заставляют, принижают, топчут их традиции… Да кому они нужны со своими традициями? Им, по крайней мере, никогда не приходится выбирать между обедом и поездкой в город, между новыми туфлями и подарком на свадьбу друзьям. Потому что им всегда будет на всё хватать средств. А она, даже работая во дворце, вынуждена просчитывать последствия едва ли ни каждой покупки.

Впрочем, Элья тут же устыдилась своих мыслей и с благодарностью опёрлась на предложенную руку – Лэрге вызвался проводить её хотя бы до Главной Перспективы, широкой улицы, которая соединяла Белую Площадь с дворцом. Проводил бы и до самого дворца, однако девушка наотрез отказалась, сославшись на желание прогуляться в одиночестве. Как она и рассчитывала, граф правильно воспринял её безаппеляционный тон и навязываться не решился.

Шли через площадь медленно, лавируя меж палаток и очередей. Пронизанный солнечными лучами воздух звенел от весенней свежести и голосов торговцев.

    –      У меня ещё будет возможность когда-нибудь увидеть вас? – спросил Лэрге.

    –      Наверное… Я, например, собираюсь на днях ещё как-нибудь заглянуть в «Колокол». Я сегодня познакомилась с такими интересными людьми… и с вами, в том числе, – улыбнулась она графу. – Было бы жаль потеряться.

    –      Честно говоря, я бы не советовал вам снова приходить в это место, – немного помедлив, произнёс Лэрге. – Но если бы вы оказали мне честь сопровождать вас, скажем…

    –      Почему вы не советуете мне приходить в «Колокол»? – перебила его Элья, позабыв приличия.  

    –      Видите ли, у этого заведения не самая хорошая репутация.

    –      А мне оно показалось вполне пристойным. И потом, вы-то туда ходите!

    –      Меня подобные мелочи не волнуют, – Лэрге пожал плечами. – А вы всё-таки девушка, к тому же одна из придворных. Публика «Колокола» славится своими свободными взглядами на политику…

    –      Опять вы со своей политикой, – обиженно фыркнула Элья.

    –      Я всего лишь хочу сказать, что «Колокол» – то место, где я могу сидеть и, не скрываясь, спокойно сочинять письма его величеству с предложениями по изменению государственного строя. В любом другом ресторане меня давно бы уже попросили за порог. А здесь люди… скажем так, сочувствующие.

    –      Да ну, – рассмеялась Элья. – Ни Жерра, ни её друзья не имеют никакого отношения к этому… как его… Сопротивлению.

    –      Вы так в этом уверены? Вы же их не знаете совсем… О, – Лэрге вскинул руку к шляпе, – моё почтение, госпожа Клесса!

            Элье показалось, что та рука, на которую она опиралась, тоже дёрнулась, словно бы Лэрге хотел вырвать её, но вовремя опомнился.

            По его тону можно было подумать, что он здоровается как минимум с герцогиней. Однако госпожа Клесса оказалась довольно скромной с виду барышней, молоденькой и миловидной: невысокая, светловолосая, на румяных щеках – ямочки. Рукою она придерживала небольшую корзинку, в которой лежала пара ярких свёртков.  

Когда Лэрге представил друг другу девушек, Клесса первая, по-простому, протянула танцовщице руку. Одета она была очень скромно, без изысков: шерстяная накидка чёрного цвета, из-под которой выглядывает подол тёмно-зелёной юбки, на ногах – удобные весенние ботинки. Говорила девушка размеренно, с достоинством, а в зелёных глазах при этом играли лукавые искорки. Или Элье показалось?..

     –     Не ожидал увидеть вас на таком мероприятии, – заметил Лэрге. – Вы, как мне думалось, не любительница больших толп.

     –     Так и есть. – Голос у Клессы был тоненький, негромкий, и Элья в возобновившемся ярмарочном шуме скорее читала по губам, чем слышала, что она говорит. – Но мой супруг сейчас в отъезде, в Илане, а сидеть дома одной невероятно скучно. Вот и решила прогуляться…

      –    В Илане?! – изумилась Элья. – Какое опасное путешествие! Я слышала, там могут убить только за то, что ты из Татарэта!

      –    Он там с дипломатической миссией, – очень серьёзно произнесла Клесса. – Саррет служит в полиции, а Дом Полиции, насколько вы знаете, занимается самыми разными делами, которые относятся к безопасности государства…

     –     Да, это стандартная практика – включать в состав делегации полицейских, – кивнул Лэрге. – Тем более, если речь идёт об Илане. Другой вопрос, зачем вообще туда ездить по нескольку раз в год и задабривать старого короля Альтауса? Всё равно он никогда не решится на нас напасть.

       –   Вы полагаете? – оживилась Элья. Слухи о войне ходили давно, но все старались не воспринимать их всерьёз.

Лэрге посмотрел на неё с некоторой укоризной.

     –     Я ведь специалист, – напомнил он.

            Клесса недоумённо нахмурилась:

     –     Специалист?..

     –     Разве я не упоминал, что преподавал в Стагерри мировую экономику?

     –     Ах, да, – улыбнулась Клесса, – я совсем забыла. Я… просто не уловила связи между экономикой и войной.

     –     А она существует, – вздохнул Лэрге, – причём куда более прочная, чем могло бы показаться на первый взгляд… – Он кивнул на корзинку в руках Клессы: – Я смотрю, ваше посещение Ярмарки можно назвать плодотворным. Приобрели что-то полезное?

    –        Да нет, пара безделушек… – Клесса тоже вздохнула, немного виновато. – Надеюсь, Саррет, когда вернётся, не будет мне пенять на то, что я расходую семейный бюджет на всякую ерунду.

            Лэрге удивлённо поднял брови:

    –      Неужели он у вас такой скряга? Будь я на месте вашего мужа, я бы никогда не экономил на ваших капризах. Тем более, таких пустяковых.

            Пытаясь быть галантным, он явно немного переборщил. Клесса смущённо опустила голову, не зная, что ответить на это замечание, граничившее с бестактностью. 

    –      Я тоже думаю, что не надо ни в чём себе отказывать, – вступила Элья, надеясь сгладить возникшую неловкость. – А я бы вам, милая Клесса, посоветовала прикупить на десерт кексы с шоколадом – просто во рту тают! И, конечно, наведаться к попугаю-предсказателю – хотя сегодня он как-то не в духе…

    –      Да, по-видимому, – вдруг погрустнела Клесса. – Я у него уже была, и мне он предсказал долгую разлуку. Не хотелось бы, чтобы он оказался прав…

    –      По-моему, этот попугай – шарлатанство чистой воды, – буркнул Лэрге. – Магия – наука со вполне определёнными законами. Некоторые её проявления ещё не изучены до конца, но потенциально объяснимы. Если бы попугай действительно мог предсказывать будущее, вряд ли бы мы могли наблюдать его на Ярмарке – скорее всего, он жил бы в какой-нибудь научной лаборатории...  

    –      Вы – скептик, господин Лэрге, – заметила Клесса. Глаза её по-прежнему смеялись.

    –      Я просто хотел сказать, чтобы вы не придавали особого значения тому, что изрекает эта якобы чудесная птица. Попугая с лёгкостью можно научить нескольким заумным фразам, а потом с помощью каких-нибудь условных сигналов – например, едва слышных щелчков пальцев – подсказывать, какие именно фразы нужно произносить в тот или иной момент…

            Лэрге вдруг замолчал, его глаза слегка сузились. 

    –      Что?.. – Элья проследила за его взглядом. – О, – обрадовалась она, – господин Мароль!

            Музыкант стоял у одной из палаток и смотрел в их сторону. Когда Элья помахала ему рукой, он кивнул, но подходить не стал, прогулочным шагом направившись вдоль одного из торговых рядов.

     –     Наверное, они уже обсудили, что хотели, – заметила Элья, наблюдая за рассматривавшим разнообразные товары Маролем – и разошлись…

     –     Да, возможно, – кивнул Лэрге.

     –     Хотя вроде бы Мароль как-то сам по себе… я бы даже сказала, себе на уме. Может, ему просто стало скучно, и он ушёл, – рассуждала Элья, думая о том, остался ли в «Колоколе» Грапар, и не будет ли это выглядеть странным, если она вдруг вернётся.

     –     Ваша наблюдательность сравнима только с вашим талантом, – в очередной раз поклонился ей Лэрге. – Пойдёмте, я найму для вас извозчика. Не могу позволить вам месить грязь до самого дворца – а свежим воздухом вполне можно подышать и сидя в коляске… Рад был встрече, госпожа Клесса.

    –      Но… – начала было Элья.

    –      Пожалуйста, не спорьте.

    –      Господин Саввей…

    –      Я настаиваю, госпожа Элья. Пойдёмте.

            Попрощавшись с Клессой, он довольно настойчиво взял Элью за локоть и повёл дальше, через площадь, туда, где стояли двуколки.

            «Всё-таки благородного человека всегда можно отличить», – думала польщённая Элья, когда она, сидя в коляске, наблюдала за тем, как Лэрге расплачивается с извозчиком.

            На прощание граф подошёл к девушке и – вместо ожидаемых слов о том, как он был рад познакомиться, и парочки новых комплиментов – вдруг сказал:

     –     Я ещё раз прошу вас, Элья: не приходите больше в «Колокол». Всего вам доброго. – Потом поднял парусиновый верх коляски и крикнул кучеру: – Трогай!

            Лошади ещё не успели разогнаться, как Элья опустила «крышу» – она любила, чтобы ветер дул в лицо, и чтобы можно было видеть всё вокруг, а не только унылую спину извозчика – и обернулась.

            Лэрге стоял на том же самом месте, однако, вопреки ожиданиям девушки, смотрел вовсе не вслед удалявшейся пролётке, а на толпу, кого-то выискивая взглядом. Мароля?.. Но ведь рыжая макушка музыканта ещё недавно мелькнула совсем на другом конце площади…

            Последнее, что увидела Элья перед тем, как коляска повернула на Главную Перспективу, – это то, как шемейский дворянин едва заметно покачал головой.

***

Для придворного театра во дворце был отведён большой зал в так называемом «служебном» крыле. Несколько невысоких перегородок создавали видимость отдельных комнат, у дальней стены располагалась небольшая сцена, а в углу – плита для отопления, а заодно для приготовления еды (хотя артисты, как правило, ели с остальными слугами). Прочее же пространство напоминало одновременно лабиринт, комнату ужасов, музей кукол и лавку портного. Пробираясь мимо хаотично расставленных по залу ширм разных расцветок, можно было внезапно наткнуться либо на высокую стремянку, либо на склад сценических костюмов (часть висит на вешалках, на тех же ширмах, часть валяется на полу), либо на искусственное дерево с тщательно прорисованными листиками и очень натуралистичной корой, либо, например, на рояль. Здесь всегда, несмотря на ежедневную уборку, немного пахло пылью, а ещё духами, красками и иногда свежей выпечкой, когда у Эльиной подружки Ралетты, любившей готовить, случалось свободное время и хорошее настроение. 

            За три года это место стало для Эльи домом. Она привыкла и запахам, и к постоянному гулу – здесь всё время, даже ночью, кто-то либо разговаривал, либо пел, либо бубнил заучиваемый текст.

Правда, когда Элья вернулась с Ярмарки, в зале почти никого не было – видимо, ушли на обед; только откуда-то из дальнего угла доносилось неравномерное позвякивание – это Кагрит мастерил «колокольную стенку», реквизит для очередного спектакля.

     –     Кагрит, привет! – весело крикнула Элья, ныряя в лабиринт ширм.

            Молчун-Кагрит ожидаемо проигнорировал её, но Элья не обиделась. Она прекрасно знала, что Кагрит не любит, когда его отвлекают.

            Танцующей походкой девушка прошла в закуток за занавеской, где находилась их с Ралеттой обитель, стиснутая, как и прочие, двумя гипсовыми, укрытыми тканью перегородками, на которых висела одежда. Свет редких окошек до этой части зала практически не дотягивался, поэтому приходилось использовать световой кристалл – жёлтый, дешёвенький, явно сделанный с помощью «вторичного» источника магии – амулета, или, там, случайного накопителя, вроде древней шемейской статуи. Такой кристалл служил, конечно, не в пример меньше тех, что выпускали крупные семейные фирмы с волшебниками в штате, работал не очень исправно, однако соседкам его вполне хватало, а тратиться один раз на дорогой осветитель, чтобы всё равно потерять его потом в этом бардаке, Элье с Ралеттой не хотелось.

            Кристалл, зажёгшийся от прикосновения Эльиной руки – с третьей попытки – обвёл неровным жёлтым кругом часть столика, на котором лежал, бросил ромбовидные отблески на завешенные тряпками стены, зеркало и металлические спинки двух кроватей. Тени в комнатке изящно изогнулись – длинные, тёмно-лиловые. Пристроив на ветвистую вешалку у входа свою вишнёвую накидку, Элья села за столик и подпёрла руками горящее лицо. Горело оно, конечно, от ветра. Наверное, от ветра. Может быть.

            «Этот Грапар сам виноват, – сердито подумала Элья. – Если бы я ему действительно понравилась, он пошёл бы со мной… Подумаешь, на короля он не хочет смотреть, видите ли…»

            Конечно, Лэрге прав. Что-то здесь нечисто. Нельзя ей появляться в «Колоколе»…

            Элья вздохнула и потянулась к резной деревянной шкатулке, стоявшей тут же, возле кристалла (на столе вообще хватало всякой всячины). Открыла крышку, осторожно достала пять разноцветных глиняных фигурок. Эта шкатулка досталась ей в наследство от бабушки, и Элья берегла её, как зеницу ока. Хотя кто мог бы покуситься на такую безделку?..

            Глиняные фигурки обозначали пятерых богов.

            Элья начала расставлять их на столе, медленно и аккуратно. Обычно подобные шкатулки, а вернее, их содержимое, использовались, чтобы воздавать молитвы каждому из богов. Однако Элья, хоть и верила в высшие силы, особой религиозностью не отличалась, поэтому доставала фигурки лишь в тех случаях, когда ей нужно было чем-то занять руки. А заодно привести в порядок мысли.

            Как сейчас, например.

            Её завораживали блики на лаковых боках фигурок, маленькие тени на столе, движения собственных пальцев.

            Беспечная Элья не любила сосредотачиваться на чём-то. Куда приятнее летать, словно подхваченное ветром пёрышко, ни на чём не зацикливаясь, позволяя эмоциям и мыслям захватывать сознание лишь до определённой черты. А потом переключаться на что-то другое. Незамысловатая игра с глиняными фигурками помогала ей в этом – убирала тяжесть из головы и сердца.

            Вот бог Халитху. Жёлтая мантия, корона на голове. Король благословенной Эйголы, страны, в которую рано или поздно приходят все. Обычно его ставили в центре воображаемого квадрата, а остальных богов – по углам.

            Вот Стафир, один из помощников Халитху. В его руках весы. Он должен следить за тем, чтобы ночь не перегоняла день, чтобы после прилива всегда следовал отлив, чтобы добра и зла в мире было поровну (вот они у него, в двух мешочках на поясе), иначе – смерть всему, взрыв и небытие.

            Третья фигурка – ещё одна диагональ от Короля Богов. Прекрасная Сельтенна. Конечно, грубая глина, пусть и покрытая лаком, не в силах даже отдалённо передать воспетого в легендах великолепия супруги Стафира: золота волос, открытости взгляда, блеска одежд, сотканных из солнечных лучей. Первая возлюбленная. Первая мать. Когда Элья ставила эту фигурку на стол, у неё ещё сильнее запылали щёки, и подумалось, что хорошо было бы всё-таки помолиться богине. И как-нибудь она обязательно это сделает. Потом.

            Четвёртая фигурка. Чёрный Странник. Широкополая шляпа (почти как у Лэрге), чёрный балахон. Лица, конечно, нет. Чёрный Странник – это тот, кто выбирает для отлетевшей души Дорогу Искупления. Длинную или короткую, по траве или по воде, по лезвиям или по звёздам, с попутчиками или без. Невыученные при жизни уроки, которые необходимо усвоить в посмертии прежде, чем появляться в прекрасной Эйголе. Чёрный Странник – это тот, кого ты первым увидишь после того, как умрёшь. И обязательно испугаешься, каким бы храбрецом ни был при жизни – потому что невозможно не бояться воплощения своей судьбы, встретившись с нею лицом к лицу.

            Пятая фигурка – прекрасная Ларбет, которая всегда в белом и серебристом. Та, что может помочь в самой безнадёжной ситуации. Та, что может прийти даже к путникам, шагающим по Дороге Искупления – если верить легендам. Та, которую много веков назад Чёрный Странник взял в жёны, встретив на одной из бесконечного множества дорог разных миров.

            Элья обвела взглядом всех пятерых богов, и поняла, что почти совсем успокоилась. Завтра будет новый день, новые люди… а этот день – и этих людей – она должна забыть. Так будет правильно.

            Девушка прошептала коротенькую молитву и осторожно сложила фигурки обратно в шкатулку.

И полетели новые дни. С головой окунувшись в весеннюю кипучую жизнь Аасты, Элья и думать забыла о Жерре и о людях, с которыми познакомилась в ресторане «Колокол».

            Однажды, после бессонной праздничной ночи – город тогда танцевал и зажигал огни, отмечая рубеж между синим и живым месяцами – Элья, оттарабанив перед министрами коротенький монолог, доставшийся ей в очередной пьесе, доползла до их с Ралеттой закутка в зале придворного театра, повалилась на кровать и уснула. Было это примерно после обеда, и потом весь день Элью никто не видел, и даже вечерняя репетиция, где, как всегда, было много криков и музыки, не потревожила сон девушки.

Проснулась она только на следующее утро, под тёплым пледом – спасибо заботливой Ралетте. Зал был наполнен мерным дыханием актёров, предававшихся глубокому заслуженному сну, а на сдвинутые к стене ширмы кое-где ложились пятна розового золота – отпечатки первых шагов новорождённого дня. Элья улыбнулась и бросилась умываться. Обычно она вставала гораздо позже, и сейчас возможность прогуляться по залитому рассветом и наверняка пустому городу привела её в восторг. Поэтому, вопреки обыкновению, на небольшую утреннюю разминку и растяжку она отвела только полчаса, малодушно решив, что наверстает вечером.

Лёгкая, но всё же достаточно тёплая накидка – насыщенно-голубая, как ясное небо; синие ботинки с бантами, на плоском каблуке, чтобы удобно было гулять. Вместо шляпки – заколка с большим маком из ультрамариновых лент. Волосы у Эльи короткие, но если заколоть их с одного бока, будет как раз то, что надо: озорная асимметрия, и контраст ультрамарина с золотистыми прядями, и к ботинкам, опять же, подходит… Девушка в последний раз оглядела себя в небольшое зеркало, задорно улыбнулась собственному отражению и тихонько, чтобы никого не разбудить, вышла из зала, а затем, через задний двор – и из дворца.

Нельзя сказать, что улицы были пусты – уже дежурили на Площади Красок сонные художники и деловитые цветочницы, уже расчехляли инструменты городские музыканты; мойщики окон протирали в последний раз свежепомытые витрины, лениво тащилась по Главной Перспективе двуколка. А какой запах шёл из пекарни!.. Элья немного помешкала – но, не удержавшись, всё же купила булочку с корицей, хотя придворцовый квартал диктовал свои цены, которые были на порядок выше, чем даже в центре. Ещё бы, сдобой, выпеченной стариком Маклоем, не брезговала даже её высочество Вагритта, когда приезжала с визитом к отцу в его Шемейскую резиденцию!..

Элья купила у молочницы молока в жестяной кружке и отправилась по просыпающемуся городу дальше. Вот маленькая Театральная Площадь: приземистое, с колонами, здание Большого Королевского Театра цвета ржаной муки, пара-тройка фургончиков с бродячими артистами – это те, кто ещё не успел уехать после праздника. По блестящей брусчатке гуляют голуби: белые, рыжие, сизые. Вот лабиринты ближайших, опутанных ниткой монорельса, улочек: узких и широких, с палисадниками и без, с крошечными балкончиками на домах, с каменным кружевом особняков…

Вскоре Элья добралась до речки Шемы – главной водной артерии Аасты. Причём девушка вышла к воде совершенно неожиданно – свернула в незнакомый глухой дворик, прошла по длинному туннелю арки; а потом вдруг в нос ударил запах сырости, – и вот она, река Шема, длиннейшая в стране, хотя и не очень широкая. На её берегах, хранимых постройками древних архитекторов-магов, более шестисот лет назад возникли княжества Семи Братьев – и среди них, конечно, Шемейское, позже ставшее Великим Шемейским, потом – страной Шемеей, а ныне – Шемейским округом в составе Татарэта. Узенькая, серенькая, укрощённая закованными в камни берегами, Шема совершенно не походила на свидетельницу многовековой истории государства, и не одно поколение туристов из других городов, стремившихся к «истокам рода», бывало разочаровано её слишком скромным видом. Шеме, впрочем, дела до туристов не было – она текла себе и текла, как и шесть веков назад.   

Элья не любила бывать у реки; ощутив смутное беспокойство, она остановилась, жуя кусок ещё тёплой булки, прижала к груди кружку с молоком. Однако сосредоточиться на своём беспокойстве девушка не успела – мимо неё, по набережной, проехала знакомая карета: глухая, чёрная, с маленьким королевским гербом на дверце. Элья обрадованно улыбнулась и поспешно отхлебнула молока из кружки, чтобы побыстрее проглотить кусок булки. А потом поспешила за каретой, зная, что та совсем скоро остановится. Девушка, наконец, узнала это место: здесь стояло невысокое, но едва ли ни самое большое по площади здание в Аасте – королевская тюрьма. Вон глухой забор в два человеческих роста, вон ярко-красные крыши маленьких башенок – там находятся кабинеты офицеров и главного министра Дертоля, который очень активно участвует в судебных процессах и проводит в тюрьме едва ли ни больше времени, чем во дворце. Собственно, карета, которую увидела Элья, принадлежала именно господину Дертолю.

Проехав вдоль ограды, экипаж остановился у массивных ворот. Никто не спешил открывать главному министру дверцу и подавать руку – всем было известно, что Дертоль не любит, когда ему так навязчиво прислуживают. Элья уже была рядом с каретой, когда пассажир, немного помешкавший – чай, давно уже не двадцать лет – ступил на плитки перед воротами.  

     –     Здравствуйте, господин Дертоль!

            Главный министр был высокого роста, и даже многослойная чёрная накидка не скрывала сухощавости его фигуры. В его облике присутствовало что-то от филина – вероятно, виной тому были чуть всклокоченные седые волосы, а также неимоверно кустистые брови, нависавшие над внимательными серо-голубыми глазами. Если бы не эти брови и не собранный глубокими морщинами подвижный лоб, узкое лицо главного министра Дертоля можно было бы назвать застывшим: даже когда он говорил, его губы едва размыкались, что, впрочем, не мешало произносимым словам звучать чётко и внятно. Улыбка в исполнении главного министра была величайшей редкостью, и очень немногие люди, даже работавшие с ним каждый день, имели честь её видеть. Однако, обнаружив перед собой танцовщицу с недоеденной булочкой в одной руке и кружкой в другой, с каплей молока на подбородке – которую Элья, впрочем, тут же нетерпеливо смахнула – и большим ярко-синим цветком в золотистых волосах, Дертоль именно что улыбнулся, причём не из вежливости, а совершенно искренне.   

    –      Здравствуй, Элья. Что ты тут делаешь?

    –      Да вот, решила выбраться в город пораньше – а то потом весь день репетиции, представление, опять репетиции… ну, вы же знаете! – рассмеялась она.

            Дертоль вежливо кивнул в ответ, хотя, конечно, понятия не имел, сколько у придворного театра репетиций. А представление у Эльи сегодня было только одно – перед ним и остальными министрами, после дневного совещания. Это была его идея когда-то: Дертоль говорил, что полчаса наслаждения искусством в день делает работу более продуктивной. Небольшой незамысловатый спектакль, позволяющий отвлечься от государственных дел, но при этом не поглощающий внимание полностью – лучшее средство для того, чтобы стимулировать умственную деятельность, а заодно немного отдохнуть. Так считал Дертоль, и остальные министры с ним соглашались – что им ещё оставалось.

            С главным министром Элью связывала давняя дружба и глубокая признательность. Ведь именно он когда-то, инспектируя королевские школы-приюты, обратил внимание на талантливую девочку-танцовщицу, которая участвовала в спектакле, организованном в честь его приезда. После этого Элью часто приглашали выступать во дворце, а со временем она прижилась в придворном театре…

            ...Распрощавшись с главным министром (тот был всё-таки слишком занятым человеком, чтобы дольше двух минут вести праздные беседы), Элья отправилась дальше, вдоль по набережной. Хотела свернуть в ближайшую подворотню, однако осуществить задуманное не успела – увидела невдалеке мужскую фигуру. Кто-то стоял на берегу, опустив голову. Смотрел на воду. Коричневая накидка, шляпа с узкими полями, из-под шляпы видны концы длинноватых для современного мужчины волос…

            У Эльи перехватило дыхание.

            «Вряд ли, конечно, – подумала она. – Но если всё-таки…».

            Девушка засунула в рот остатки булочки и принялась усиленно жевать. Хотелось пройти мимо незнакомца и посмотреть, действительно ли это незнакомец. И, если нет – если это всё-таки окажется Грапар – то будет лучше, если он увидит её не с булкой в руках, и не с кружкой (куда бы, кстати, деть кружку?..).

            Увы, человек в шляпе заметил её прежде, чем Элья успела принять более подобающий для встречи вид. Повернулся, неторопливо пошёл в её сторону… и, конечно, это оказался Грапар.

            У Эльи хватило ума орудовать челюстями чуть поизящнее. Она молча посмотрела на мужчину, как бы задумчиво его изучая и не спеша изображать бурную радость (для этого надо было бы, по крайней мере, сначала прожевать).

     –     Доброе утро, Элья. – Он слегка поклонился, приподняв шляпу.

            Элья тоже приветственно наклонила голову. Потом проглотила, наконец, булку, отпила глоток молока, и лишь тогда сказала:

     –     Здравствуйте. – Улыбнулась. – Честно говоря, не думала, что мы ещё когда-нибудь увидимся. А вы?

            Грапар тоже улыбнулся.

     –     И я не думал. Но, если по правде, надеялся… Хотя я меньше всего ожидал встретить вас возле королевской тюрьмы. Позвольте полюбопытствовать, что вы делаете здесь?

     –     Мне просто захотелось погулять. Сюда я вышла случайно.  

     –     Какое совпадение! Впрочем… – его улыбка вдруг погасла, – я иногда бываю в этих краях. Видите ли, здесь рядом находится место, где погиб мой отец…

У Эльи тут же болезненно потянуло в груди. Приподнятого настроения как не бывало.

Её родители тоже ведь погибли недалеко отсюда. Только девушка предпочитала не вспоминать об этом и вообще старалась не приближаться к месту обрушения Лебединого Моста. Хотя судьбу, конечно, не обманешь – бабушка в своё время ясно дала понять, что если принадлежишь к Клану Альбатроса, то твои корни всё равно тебя найдут. Как бы Элья ни старалась избегать места гибели отца и матери, оно всё равно притягивало её, и она попадала туда, так или иначе.

     –     А… а как он погиб? – пролепетала Элья.

     –     При крушении Лебединого Моста. Это здесь, совсем близко… Не хотите пройтись вместе со мной?  

            Элья словно онемела. Она вовсе не хотела туда идти, но вместо того, чтобы хотя бы помотать головой, опёрлась на предложенную руку и зашагала вместе с Грапаром к страшному месту.

Элья почти не помнила ни отца, ни мать. Их образы иной раз проходили по краю её памяти, но то были расплывчатые силуэты, бесформенные цветовые пятна без лиц, и не более того. Правда, при этом Элье почему-то очень подробно воображался сам Лебединый Мост, будто ей доводилось видеть его на самом деле, а не только на картинках. Ей даже казалось, что она различает в собственных воспоминаниях сколы на каменных крыльях лебедей, касается шершавого камня, наблюдает над собою величие одной из изогнутых мраморных шей. Иногда Элье даже чудилось, будто она помнит, какая тяжесть одолевала ноги при восхождении к центру крутой белой спины моста, и как солнце этого никогда не существовавшего дня припекало её белобрысую макушку… 

            А может, всё это действительно было. Может, она когда-то и гуляла с родителями по тому мосту. Но разве человек может с такой точностью помнить то, что происходило с ним в два-три года?..   

            От моста не осталось даже камешка. Сейчас о трагедии напоминал лишь маленький бронзовый лебедь, сидящий со склонённой головой на гранитном постаменте, таком невысоком, что когда летом берега Шемы кутались в заросли осоки, крапивы и лопухов, то он почти полностью скрывался в зелёном мареве – видно было только один памятник. Сейчас же можно было хорошо разглядеть и постамент, и лебедя, однако на размякшей от весенних дождей земле с редкой зелёной порослью эта конструкция смотрелась довольно уныло.  

            Элья с Грапаром подошли так близко, что могли бы прочесть краткую надпись на постаменте: «Однажды мы взлетим». Однако им как раз можно было не читать: оба знали, что здесь написано.  

    –      Мои родители тоже тут погибли… – едва слышно произнесла Элья.

            Грапар резко обернулся к ней и почти отшатнулся. Целое мгновенье на его лице было написано самое настоящее отвращение, и Элья испугалась.

            Потом он вздохнул и, опустив голову, замер.

    –      Что?!

            Мужчина покачал головой, губы его изогнулись в горькой усмешке.

    –      Как всё-таки забавно порой поворачивается судьба… Родители сражались за свободу страны, а их дочь танцует для тех, кто лишил страну свободы. Верно говорят, что Чёрный Странник выбирает нам дороги уже при нашей жизни, и мы можем наблюдать его своеобразное чувство юмора…

     –     Да что вы такое несёте?!

            Грапар задумчиво, с сомнением посмотрел на неё. Лицо его немного смягчилось, но Элья чувствовала, что между ними в это мгновение пролегло что-то такое, что отдалило их друг от друга. Неотвратимо, невозможно…

     –     Вам, конечно, неизвестна подоплёка того дня, верно?

            Элья облизнула внезапно пересохшие губы.

     –     Какая… подоплёка?

     –     Да неважно… – Грапар качнул головой. – Было, уплыло, быльём поросло… знаете такую присказку?

    –      Какая подоплёка, господин Грапар?

            Она почувствовала его неуверенность, слабину. Надо было надавить сейчас – иначе потом шанса может и не представиться. Грапар явно не тот человек, на которого так просто давить. А он знает что-то важное, что и Элья обязательно должна узнать – хоть это и очень страшно.

            Грапар молчал. Смотрел на неё – пристально, не моргая. Даже тень от шляпы не смягчала его взгляда, и Элье было очень не по себе. Но она умела собирать в кулак волю, и с честью выдержала игру в гляделки, хотя куда легче было бы станцевать сольный танец перед королевской семьёй.

            Грапар проиграл.

     –     Тот день… – он вздохнул. – По-хорошему, конечно, это всё не я должен вам рассказывать. У меня своя миссия, я давно отошёл от дел, я…

    –      От каких дел?

            Она нервничала всё больше. Презрительный взгляд, которым он недавно ожёг её, глубоко задел девушку, и Элья знала, что не должна допустить, чтобы этот взгляд повторился. А для этого ей нужно было понять, что происходит.

    –      Да неважно… – Грапар отвернулся и стал смотреть на воду. С этого момента говорить ему стало явно легче. – В общем, Элья, семнадцать лет назад всё было по-другому. Оставалось довольно много людей, считавших, что прежнюю Шемею можно возродить. Эрест ещё не так прочно сидел на троне, наша страна ещё не лишилась своего облика и даже своей столицы; можно было свергнуть узурпатора и вернуть всё на круги своя. Были люди, которые в это верили. Среди них – мои родители. И, как я понимаю, ваши тоже…

            Элья отпрянула от него, как от прокажённого, отступила на шаг.

     –     Ничего подобного! Мои родители бы никогда…

    –      Ваши родители были из Клана Альбатроса, – жёстко произнёс Грапар, снова повернувшись к ней. – Стоит только посмотреть на вас, чтобы понять, что это так. А Клан Альбатроса всегда был против Эреста. Как вы можете не знать об этом!  

            Его так искренне возмущало её невежество, что Элье и правда стало стыдно.

     –     А что об этом можете знать вы? – спросила она строго, стараясь скрыть своё смятение.

            Пожалуй, несколько переусердствовала. Ей всегда говорили, что она переигрывает, с неохотой давали реплики в пьесах… Элья знала, что и в жизни тоже иногда перебарщивает с выражением своих эмоций.  

            Вот и Грапар, сообразив, что разговор принимает нежелательный оборот, снова попытался идти на попятный.

     –     Я прошу меня простить… Давайте забудем. Мне не хотелось бы с вами ссориться, а судя по вашей реакции вы непременно разозлитесь на меня, если мы будем продолжать эту беседу. Мне жаль, что я не сдержался и завёл об этом речь. Давайте договоримся, что нашей беседы не было, хорошо? Пойдёмте лучше…

     –     Господин Грапар, я с места не сдвинусь, пока не услышу от вас объяснений. Почему Клан Альбатроса был против его величества? 

     –     Был и есть, – негромко сказал Грапар, поморщившись от «его величества». Потом немного помедлил, но, придя к выводу, что от разговора всё-таки не отвертеться, продолжил: – Вы не хуже меня знаете, что люди из Клана Альбатроса мигрируют. Не все ваши родичи могут жить на скальных островах, многие сбегают – и давно – в страны, где более мягкий климат и более плодородная земля, и пускают там свои корни. Вам также хорошо должно быть известно, что Клан Альбатроса очень ревностно относится к своим корням. И к земле, которая их хранит…

Грапар внимательно посмотрел на Элью, пытаясь понять, какую реакцию вызывают у неё его слова. Девушка, в свою очередь, постаралась сохранить невозмутимость, но, видимо, не очень удачно, потому что уголки губ Грапара дрогнули, обозначая улыбку... причём сочувствующую.

    –      Шемея стала домом для ваших предков, – продолжал Грапар. – Ну, и другие страны Семи Братьев, я полагаю… Впрочем, о них речи не идёт. Не знаю уж, сколько поколений альбатросцев жили здесь до вас, но поверьте, ваши родители не могли согласиться с тем, что происходило со страной. Это означало бы предать свою кровь. Конечно, они участвовали в Сопротивлении, я бы не сомневался в этом, даже если бы вы не сказали, что они погибли при крушении Лебединого Моста. 

      –    Значит, и моя бабушка тоже должна была бы участвовать. А между тем она всегда учила меня уважать и почитать короля. – Элья сердито скрестила на груди руки. Однако злилась девушка не только на Грапара, но и на себя: червячок сомнения, рождённый его словами, уже поселился в её душе. Всё верно, Клан Альбатроса действительно всегда чтил свои корни… 

            Грапар пожал плечами:

     –     Думаю, она просто испугалась. За вас в том числе. Многие тогда испугались… Именно поэтому сейчас мы имеем не Сопротивление, а жалкие крохи… А уж сколько наросло мишуры. Все эти славословия великому Татарэтскому государству… Слишком, слишком много всего этого. Слишком легко спрятаться злу. А чем менее заметно зло в мишуре – тем менее заметна и цель, к которой шли они. – Грапар кивнул на бронзового лебедя. – Идеи, когда-то сплотившие всех, сейчас уже не кажутся такими привлекательными. Всех всё устраивает. Забыли, какой великой когда-то была страна, от которой осталась лишь блёклая тень. О многом забыли… Вы знаете, например, что Большая Ярмарка, которая приносит в королевскую казну такую прорву денег, выросла из государственного Шемейского праздника?

            Элья покачала головой. Она впервые слышала об этом.

    –      Вот видите… И мало кто знает, тем более, из молодых людей. А ведь именно в середине синего месяца тысяча сорок девятого года земли Семи Братьев объединились, и столицей всех княжеств стал шемейский город Унгур, благодаря чему Шемейское княжество стали называть Великим…

    –      Я это всё знаю, – перебила его Элья. – Я только не знала дату…

    –      Вот именно. В то время, как в прошлом году было ровно четыреста пятьдесят лет с тех пор, как это случилось, и со стороны Эреста, якобы с уважением относящемуся к истории Шемеи, было бы неплохо хотя бы один раз напомнить людям, в честь чего они едят яблоки в карамели во время ярмарочных гуляний. Как вы считаете?

    –      Возможно, вы правы, – признала Элья.

            Грапар усмехнулся. Слово «возможно» явно позабавило его.

    –      А магический дар? Когда-то мысль о его запечатывании была просто неприемлемой. А сейчас это так просто, так нормально…

    –      Магия – это право, которое нужно заслужить, – тихо сказала Элья. Всё в ней протестовало против этого разговора. Ей хотелось спорить, хотелось растаптывать каждую его фразу. Всё, что говорил Грапар, проникало слишком глубоко в неё, касалось тех уголков её сознания, куда она не привыкла, не любила забираться.

    –      Вы просто повторяете чьи-то слова, – покачал головой Грапар. – Что значит – «заслужить»? Быть на побегушках у Эреста? Или своей жизнью прославить эту дурацкую систему «семейного дела», которая является ничем иным, как пропагандой монархического строя? Вы когда-нибудь пробовали представить себя на месте волшебников? Вообразите такую ситуацию: вас тянет танцевать – но вы не можете этого делать. Чтобы заслужить право танцевать, вам, допустим, нужно допрашивать людей. Или освоить, скажем, кораблестроение, и сделать так, чтобы ваши дети, которых у вас пока, насколько я понимаю, нет, тоже освоили кораблестроение. И тогда, возможно, годам к шестидесяти вы получите позволение выступить на детском утреннике, например…

            Элья молчала. Она никогда не смотрела на магов с такой стороны. Она вообще не думала о них, вспоминая о магии только изредка, когда, например, видела господина Дертоля – но господин Дертоль ведь такой потрясающий человек!..

    –      Но люди же не знают, что они маги… – осторожно произнесла Элья.  

    –      Да, – согласился Грапар. – И я считаю, что это самая жестокая выдумка нашего короля.

    –      Жестокая? Почему? Разве не наоборот?

    –      Посудите сами. В Аасте и пригородах около трёхсот тысяч людей. Пятьдесят тысяч из них – волшебники. Только они не знают об этом. Представляете, Элья? В любом из нас может скрываться волшебник. В вас. Во мне. Но мы никогда не почувствуем, что он там сидит. Честно признаться, я иной раз ловлю себя на мысли, что в моменты, когда мне чего-то не достаёт… очень сильно… и я не могу понять чего… в общем, – может, это глупость, – но я думаю: вдруг это мой магический дар требует выхода, а я не понимаю его? Вдруг природное желание творить волшебство – желание, которое никогда не сбудется, – создаёт во мне эту пустоту, это нытьё, имени которому я не могу найти? А ведь бывают и более явные случаи. Я, может, потом как-нибудь расскажу вам историю одного моего знакомого… ему поставили печать уже после того, как он научился колдовать, и сейчас он один из немногих, кто точно знает, чего лишён… За это, кстати, люди и боролись – за то, чтобы каждый мог знать, на что он способен, и у него были возможности эти способности развивать, вне зависимости от того, кем работает он или его семья. Чтобы он мог выбирать, ошибаться и выбирать снова. И снова ошибаться. И снова выбирать. И, таким образом, мы вновь возвращаемся к вашим родителям. Можно ли представить более свободолюбивый народ, чем Клан Альбатроса? 

            Элья нахмурилась и нетерпеливо тряхнула головой.

    –      Мои родители не были магами, – отрезала она. – Я бы знала. 

    –      Вы так в этом в уверены? – вкрадчиво произнёс Грапар, заставив её почувствовать ещё большее раздражение. – Впрочем, это не так уж и важно. Лучшие воины сражаются не за себя, но за общество. И потом, у них были и другие причины идти тогда на Лебединый Мост. Клан Альбатроса ведь всегда знал, что такое традиции, что такое преданность своей земле. А на то, что случилось с этой землёй, смотреть было невозможно. На место государства с богатейшей историей, пришло красивое, но бездушное, как кукла, чудовище, домик-пряник под названием Татарэт. Яркий, но пустой. Несколько памятников, конечно, оставили, не говоря уже о творениях Великих Архитекторов, создали Шемейский округ, сохранив тем самым какое-то подобие прежнего названия. Но это была не более, чем показуха, надежда подлизаться к шемейцам. Однако настоящие шемейцы – и их дети – не могли и до сих пор не могут простить того, что сделали с их миром. Покорёжили, сломали, обрубили корни. Сделали частью Империи, к которой Шемея никак не могла относиться… И не верьте тем, кто говорит, будто Владыка сам на это подписался. Наглая ложь. Никто из стран, вошедших в состав Татарэта, в том числе, пять бывших княжеств Семи Братьев, не сдались Эресту по доброй воле. И я считаю, что скрывать это от людей – преступление.

            Элья хотела спросить, причём здесь Лебединый Мост и гибель её родителей. Однако её напугала злость, вдруг зазвучавшая, в голосе Грапара, и внезапно ужесточившиеся черты его лица. Мужчина изменился до неузнаваемости в одну секунду, и Элья побоялась задавать вопросы, которые вполне могли показаться ему дурацкими.

            К счастью, Грапар сам рассказал о крушении Лебединого Моста.

     –     Узурпатора хотели свергнуть относительно мирным способом. – Он снова говорил спокойно, как ни в чём ни бывало. – Окружить карету, заставить Эреста подписать отречение… У приверженцев старого порядка – не только у шемейцев, но и у жителей других округов, верных отечеству – были свои люди и при дворце. Именно от них заговорщикам стало известно, что король, отправляясь смотреть новую железнодорожную станцию, проедет как раз по этому мосту. Известно также было, сколько гвардейцев будет при нём, и сколько магов. Получалось совсем немного – у сотни заговорщиков имелись все шансы одолеть стражу и численным превосходством, и магическим искусством… Ведь тогда Эрест ещё не придумал, как закрыть доступ к дару всем, кто не состоит на его службе. Тогда ещё в храмах, куда приносят младенцев, чтобы представить их богам, не дежурили маги, наделённые умением видеть одарённых и ставить эту самую «особую печать»… Но Эрест уже в то время собрал вокруг себя величайших магов современности. Один из них – главный министр Дертоль…

            Элья вздрогнула от того презрения, которое прозвучало в голосе Грапара, когда он произносил это имя.

     –     Кто-то предал патриотов Шемеи, – продолжал он. – Король был подготовлен. Его карету сопровождало условленное число людей, однако все они были сильнейшими, очень опытными магами. Люди, стоявшие на мосту и готовые окружить карету, полетели в пропасть вместе с мостом. А кони проскакали по воздуху. Потом газеты хвалили величайшее мастерство и находчивость королевских колдунов. А ведь любому, кто хотя бы чуть-чуть смыслил в магии, было понятно, что без специальной подготовки такое не провернуть…

            Элья помотала головой, не в силах справиться с навалившейся на неё информацией.

     –     Вы-то откуда всё это знаете? – пытливо посмотрела она на Грапара.

     –     От матери, естественно. 

     –     Она в Сопротивлении?

     –     Да. Хотя она живёт в Мальси, а там от Сопротивления вообще почти ничего не осталось…

     –     В Мальси? Это далеко?

            Название было Элье незнакомо.

     –     Верстах в сорока от Аасты. Небольшой такой городок… Тихий и симпатичный. 

     –     Вы там родились?

            Грапар кивнул.

     –     А потом приехали сюда короля свергать, да? – спросила Элья с вызовом.

            Он посмотрел на неё и усмехнулся.

     –     Вы совершенно очаровательны, когда злитесь… Нет, я приехал сюда поступать в инженерное училище. Давно. И остался здесь работать. А короля свергать… хватит. Я уже понял, что это бесполезно.

     –     Тогда чего вы хотите?

     –     В первую очередь, – сказал Грапар, – я хочу вернуть свою невесту.

            Он этих слов сердце Эльи словно провалилось куда-то в живот.

     –     Невесту?..

     –     Да.       

            «Следовало ожидать, – мрачно подумала девушка. – Конечно, он не мог быть свободным».

     –     Её заколдовали, – сказал Грапар. – Заключили в зеркало…

            Элья, позабыв про злость, насторожилась и заинтересованно склонила голову.

     –     Как это?..

            Грапар вздохнул и принялся рассказывать.

            Её звали Арлейна, и она принадлежала Клану Огня. Однажды её родители переехали в Аасту, скрыв от властей, что их дочь обладает даром. Девочка выросла – и стала бороться за права магов в Татарэте. Разумеется, это никому не могло понравиться, но Арлейне удавалось выходить из самых хитроумных ловушек, созданных придворными магами.  

    –      А потом мы встретились. Я рассказал ей о своём отце, о Сопротивлении… ну, и мы решили объединить усилия. – После всего услышанного информация о том, что Грапар тоже, как и его мать, участвует в движении Сопротивления, уже не удивила Элью. Это показалось чем-то самим собой разумеющимся. – Нас долго не могли поймать – однако, и на старуху бывает проруха. Арлейна была одной из самых искусных волшебников в стране… но пришёл тот, кто оказался… нет, не сильнее. Пришёл равный. И ему просто больше повезло…   

    –      И кто же это был?

    –      Главный министр Дертоль, – сказал Грапар. – Полагаю, вы должны его знать… Было это около четырёх лет назад, и с тех пор не случалось и дня, когда бы я не думал о том, как освободить Арлейну… Если бы мне удалось… О, если бы мне удалось! Всё было бы по-другому… Честно вам скажу, я бы плюнул на Сопротивление – я и так слишком много для них сделал – и просто увёз бы её куда-нибудь, где никто бы нас не нашёл…

            Потрясённая Элья покачала головой – и сказала фразу, которой суждено было навсегда перечеркнуть её жизнь:

    –      Ах, если бы я могла вам чем-нибудь помочь!..

***

            Ей ничего особенного не нужно было делать. Просто открыть дверь чёрного хода и позаботиться о том, чтобы никого не было рядом.  

    –      Я очень не хочу, чтобы кто-то пострадал, – заверял Элью Грапар.          

            Ей ничего не нужно было взламывать: Грапар обещал всё сделать сам. Он говорил Элье, что только сходит на разведку – в конце концов, это было лишь предположение, что нужное зеркало находится в личном кабинете главного министра. Да и что обычный городской житель, такой, как Грапар, может сделать против чар самого могущественного мага страны?..  

    –      Но попытаться стоит, – говорил он. – Я должен испробовать всё…

            Элья волновалась и ждала этой встречи. От неприятного ощущения, какое-то время тревожившего её сердце после утреннего разговора, не осталось и следа. Восторг иной раз мешал дышать – одно осознание, что она, вероятно, поможет двум любящим сердцам воссоединиться, наполняло её таким счастьем, словно это она, она должна была встретить сегодня того единственного, кто был ей предназначен самой судьбой. И, несмотря на то, что история любви – творившаяся здесь, сейчас! – никакого отношения к танцовщице не имела, Элья не была бы Эльей, если бы не надела в тот вечер один из своих самых лучших нарядов: струящееся платье цвета огненной лилии, жёлтый пояс, невесомая накидка и, в довершение образа – яркий цветок в тщательно уложенных светлых волосах.   

            В назначенный час она спустилась к чёрному ходу. Дело было к полуночи, и в «служебной» половине дворца, все давно уже спали. Элья осторожно приоткрыла дверь чёрного хода и вслушалась в свежую ночную тишь, изредка нарушаемую шорохом колёс на монорельсе да окриками кучеров. Отсюда не было видно ночной Аасты, но Элья прекрасно представляла, какой он сейчас, блистательный город: весь в ожерельях из бледных газовых фонарей, с редкими золотыми брошками окон на тёмных фраках уснувших домов, и в каждом этом золотом квадратике – либо музыка и танцы, либо любовь, либо хорошее вино, а может, всё это вместе, все прелести головокружительной столичной жизни, слившиеся воедино в салоне какой-нибудь богатой дамы...

            Какой-то мужчина вдруг вскрикнул в ночи, совсем рядом. Элья нахмурилась, напрягая зрение. Грапар говорил, что подкупит бродяжку, чтобы отвлечь стражников – но если бы стражники услышали этот вскрик, то никакой бродяжка не помешал бы им кинуться на звук, чтобы посмотреть, что случилось… О том, что крик мог издать кто-то из самих стражников, Элье даже в голову не пришло.

            Из темноты вынырнула фигура, и свет, льющийся из приоткрытой двери, упал на чьё-то лицо, низ которого был скрыт тёмным платком. Элья с удивлением посмотрела в незнакомые зелёные глаза. Это был не Грапар.

     –     Ты – танцовщица Элья? – негромко спросил ночной гость.

     –     Да… – Элья неуверенно кивнула.

     –     Рядом с тобой кто-то есть?

     –     Нет, все спят. А вы от Грапара?

     –     Да, я от Грапара, – ответил мужчина.  

            И вдруг коротким, выверенным движением ударил Элью по голове. 

***

    –      Эй, Элья!

            Сначала пришла головная боль. Потом – ощущение собственного тела: непослушного, будто чужого; и, наконец, вернулось зрение.            

     –     Давай, поднимайся. Грапар приказал тебя увести, здесь становится жарковато.

            Жерра. Коричневое пальто, высокие сапоги, жёсткие, не по-женски сильные руки.

     –     Отстань… – вяло отозвалась Элья. – Я не хочу… 

     –     Вот идиотка! Ты представляешь, что с тобой сделают, когда поймут, кто впустил чужаков? На дворце лежат очень хорошие заклятия, никто из чужих никогда бы сюда не проник просто так… – Жерра буквально потащила спотыкающуюся Элью во двор, поддерживая её за локоть и не позволяя упасть. – Нужно искреннее желание кого-то «своего», причём бескорыстное… И это если не считать стражи и дворцовых магов… Впрочем, о них наши ребята позаботились.  

            Элья, как из прошлой жизни, вспомнила, что им строго-настрого запрещали приводить во дворец посторонних, даже на служебную половину. Только с письменного позволения мастера дворцового правопорядка.

     –     Я не хотела…

     –     Угу. Это ты потом в застенках объяснять будешь, если не возьмёшь себя в руки и не выберешься.  

            Всё то время, пока Элья шла по двору, еле переставляя ноги, пока проходила задние ворота, у которых едва не споткнулась в очередной раз, она пыталась осознать случившееся и поверить, что всё это происходит на самом деле. Казалось, сейчас появится кто-то из её знакомых – друзья из труппы, стражники, а то и сам главный министр – и скажет, мол, разворачивайся, ступай обратно, произошла путаница. И она окажется в их с Ралеттой маленькой комнате, на мягкой постели, и кто-то будет суетиться рядом, а вечно сердитый доктор, усатый Асмаль, станет давать короткие распоряжения: «Компресс! Микстуру! Откройте окно!». Доктор будет хмурить кустистые брови, глядя на Элью, и сопеть, и теребить пышный ус… А потом она поправится, и всё пойдёт своим чередом.  

            Но кошмар продолжался. Её провели по каким-то закоулкам, затолкнули в экипаж – чёрный, полный неприятных запахов. Рядом села Жерра и два парня, один из которых, плюхнувшись на сиденье, скрипнул зубами; послышались ругательства, Жерра что-то крикнула… 

     –     Дертоль, собака! – донеслось с улицы. – Придётся побегать… Трогай!

            Свистнул кнут, экипаж сорвался с места.

            Стиснув руками ноющую голову, не в силах вникать в непонятные разговоры непонятных спутников, Элья уезжала прочь от дворца. И прочь из Аасты.