Клеймо ювелира Перхина

                                                                                            Могучих владык…»

                                                                                                          А.С. Пушкин «Песнь о Вещем Олеге»

2004 год, Москва

Апрель. Восторженный юноша, обещающий возрождение.

Не так давно ей стало всё равно, какое время года. До банка оставалось совсем ничего – перейти дорогу у метро и немного по Мясницкой. Шляпка бы не слетела от весеннего ветра. Улетит, не угонишься. За многим уже не угонишься. Дошла.

   - Конечно, можно. Давайте паспорт, - напротив сидела девчонка в застиранной белой кофточке и с длинными ногтями. Все красные, один зелёный.  Достала из сумочки паспорт и положила перед девушкой. Год рождения тысяча девятьсот шестнадцатый. Отцу было пятьдесят шесть, когда она родилась. С матерью жили плохо, вежливо безразлично, но её, умную, трудолюбивую красавицу-дочку, он любил. Она тоже стала психиатром, и сын продолжил традицию, а Варенька пошла на филфак. Достоевский, Шекспир, Набоков… А может, вообще скандалистка Саган виновата. Так и живёт девочка между строк.

   - Какую ячейку вы хотите?

   - Самую маленькую, - улыбнулась Мария Сергеевна. У неё были «прекрасные фарфоровые зубы», как она сама любила подшучивать над собой. Гриша помог с дантистом.

   - Всё готово. Вот здесь подпишите.

Рука ещё оставалась твёрдой, не тряслась. Подпись получилась сложная и цельная. Сколько она их поставила за свою жизнь! Не счесть.

   - Пройдёмте!

В хранилище пахло деньгами. Четыре стены, утыканные доверху ящичками с замочными скважинами, источали запах купюр. В центре хранилища - серый железный столик. Девушка открыла одну из ячеек, вытащила ящик и поставила на стол. Движения чёткие и уверенные.

   — Это ваша ячейка, номер 113, - обратилась она с важным видом к Марии Сергеевне, точнее, с лёгким превосходством, - вы кладёте в ящик то, что нужно, закрываете крышку, вставляете ящик обратно в стену и запираете ключом. Ключ берете с собой. Вот, - она показала рукой на вставленный в замочную скважину ящика маленький ключик с биркой, - я выхожу. Вам всё понятно?

   - Да, - кивнула Мария Сергеевна, - благодарю!

Постояла с полминуты, одна среди чужих денег, в тишине. Они больше её не интересовали и не волновали, она волновалась по другому поводу. Медленно поставила сумочку на столик рядом с открытым ящиком.

Больше откладывать было нельзя. Утром за кофе, который старалась часто не пить, но сегодня заварила себе чашечку, ещё раз взвесила все «за» и «против». Решила, что Варя справится. Она верила в свою внучку. Позовёт её на разговор и отдаст письмо, которое уже почти написано. Вздохнула. Осторожно достала из сумочки небольшой предмет, обёрнутый в лоскут из красного бархата. Развернула. В руках сверкнула старинная золотая табакерка. На крышке табакерки цветной эмалевый портрет молодой женщины, обрамлённый бриллиантами. Мария Сергеевна осторожно погладила портрет ладонью. Она как будто прощалась с этой вещью, а может быть, с чем-то ещё из далёкого прошлого.

     - Я всё сделала, - сказала она табакерке, или портрету, или просто самой себе. И добавила тихо, – с Богом!

Перекрестилась, перекрестила табакерку. Еще раз взглянула на неё и завернула в красную бархатную тряпочку. Положила в ящик.      

Варя перешла дорогу на Моховую, думая  о трёх вещах одновременно: о провокаторах в среде русской эмиграции первой волны, о Париже и об ананасе, который не успела купить. Подняла голову  посмотреть, как всегда, на дом № 6. Старая усадьба, построенная в восемнадцатом веке, много раз менявшая своих владельцев и много раз перестраивающаяся, особой красотой не отличалась. Не чувствовалось яркого архитектурного замысла – просто двухэтажное здание с портиком в центре, четырьмя ионическими колоннами и пристроенными флигелями. На левой створке входной двери вывеска: «Центр восточной литературы». Но каждый раз, проходя мимо, хотелось заглянуть в окна, будто там был другой мир и жили другие люди, хотя там давно никто не жил.

В правой руке Варя несла тяжёлый рюкзак. Он периодически бил её по ноге, но она не обращала внимания. Джинсы, кеды, черная китайская кепка с красной звездой, подаренная подругой-переводчицей. Она почти всегда так одевалась. В редакции с трудом, но привыкли. «Новенькая неплохо пишет», - сказал как-то главред на летучке. После этого Варин внешний вид никого не интересовал.

Виктор, жених, постоянно пытался упрекнуть за такую неприхотливость; для журналистки в «глянце» могла бы и приодеться, тем более с её-то ногами. Варя отшучивалась: «Мне некогда, а тебе спокойнее». Сам же высмотрел её на вечеринке, и кеды не помешали. А когда начали разговаривать, понял, что скучать с ней не будет. Три месяца уламывал, влюбившись в первый вечер. Она сама пригласила его в театр и пришла в платье. В антракте он наконец утащил её к себе.

Толчея. Первые тёплые весенние деньки выгоняют людей из квартир. В глубине рюкзака зазвонил мобильный. Варя остановилась и начала расстёгивать молнию, которая почти всегда заедала, потому что рюкзак был старый, и она таскала его ещё с универа. Психанула, дёрнув замок посильнее,  молния наконец сдалась. Варя лихорадочно вытащила сначала толстую книгу, потом вторую, тоньше. Телефон продолжал звонить. Опустила руку в рюкзак и стала шарить, - попалось, животное!

   - Часа через два буду точно, у меня всё готово, - коротко сказала в телефон и ускорила шаг. Книги под мышкой. Навстречу шла молодая женщина. Поравнявшись с Варей, она показала глазами на раскрытый рюкзак.

Что-то в этой женщине очень знакомо. Знакомая незнакомка. Варя обернулась, ища её глазами, но не нашла. На мгновенье исчез шум улицы, и послышалось пение птицы – далёкое, едва различимое. А потом она чётко увидела себя в огромном светлом белом зале…

Кругом высокие мраморные колонны, арки. Пальмы в кадках и гроздья красных шаров. На одном надпись «Прiютъ Надѣжда». Она стоит у накрытого скатертью длинного стола, на котором выставлена фарфоровая посуда, серебряные корзинки, коробки конфет. Она видит свои руки в белых шёлковых перчатках. Кругом люди: мужчины в смокингах, женщины в длинных белых платьях, шляпах. «Его Величество! Его Величество пожаловали», - слышится шёпот. Она оборачивается.

Да нет, показалось. Птицы так не поют.  Всё по-прежнему, и всё нормально. Она опять взглянула на дом, - только что в окне горела люстра, а сейчас оно тёмное и зашторено. Хватит уже! Осталось пять минут до метро, потом одну остановку до Лубянки, быстро в книжный - и в редакцию. Успею.

Когда она первый раз спросила бабушку, почему так бывает, что иногда ты как будто в другом мире, и сама там другая, и  даже время другое, она ответила, что у всех творческих людей бывают видения. У неё тоже. Серое вещество мозга более активное, чем у остальных. Ты спрашиваешь – оно отвечает, как может. А некоторые ничего не спрашивают. 

Ей было лет двенадцать тогда, с маминой смерти прошёл почти год. Бабушка решила, что такого объяснения достаточно. Варя успокоилась. Отцу долго ничего не говорила, не хотела, чтобы он обсуждал это со Светланой, она бы быстро приписала ей шизофрению. С неё станет. Да ей, собственно, эти видения не мешали, только вот последнее время они стали чаще, и добавилось птичье пение. Или не птичье? Странное немного, не сказать красивое. Она ни с чем не могла бы его перепутать. Как зов. Когда ты в лесу или где-то далеко, то начинаешь звать, но  только не на помощь, а просто звать: иди сюда, ко мне, я тут!

Чаще всего события её видений происходили в Петербурге. Варя точно знала, что в Петербурге, старом, царском, незнакомом. То мосты с кружевными перилами  через реку, то колонны зданий, то парадные лестницы, то ложа в театре, где она сидит, как Анна Каренина в чёрном открытом платье с ниткой жемчуга на шее, а на обеих  руках браслеты.

Хотела рассказать об этом Виктору, но передумала. Он начнёт кривляться и говорить, что ей фиг знает что снится из-за писанины. Точно так и скажет. Ему вообще кажется, что это пустое занятие – всё и так уже написано. Она сначала подсовывала ему книги, но он никогда не читал более двадцати страниц – некогда. В принципе, он уважал всё, что она делала, потому что видел, что её ценили на работе, и слышал хорошие отзывы от знакомых. С другой стороны,  Варя тоже не особо лезла в его рабочие моменты, если честно. Сделали они план или нет, - его проблемы. Она не сразу даже запомнила, как компания называлась, в которой он работал, просто неудобно стало, и пришлось выучить. Шеф его ценил за хватку и быструю сообразительность. Виктор опять недавно получил повышение, и сам собой гордился, так как Варя особо не восторгалась, - «молодец» и всё. А ему хотелось восхищения в её глазах.  Варина скупость на похвалы делала каждое её одобрение или кивок чуть ли не орденом на его пути к вершине. Но она не видела там вершины, куда он забирался, и Виктор это чувствовал.

Быстро прошла старое здание МГУ. Там сейчас был Институт стран Азии и Африки. Одно время она хотела даже там учиться, заниматься доисламской поэзией, например, но пошла на филфак.

Нырнула в метро. В редакции её ждала вечерняя летучка. Всё шло своим чередом.

Сергей Степанович Давыдов слыл успешным психиатром в области лечения алкогольной зависимости. Он владел бесценной методологией, отработанной им в московских диспансерах на протяжении целых двадцати лет. Среди его пациентов можно было встретить дрессировщиков, художников, мясников, композиторов, чиновников, да кого угодно. Сергей Степанович был мастером по выходу на новый уровень сознания. Во всяком случае, именно такая слава за ним закрепилась, и этого от него ждали. Ждали от него и «обретения маяка на жизненном пути». Так подшучивала мать, тоже психиатр. В 2002 году он начал частный приём, и дела пошли ещё лучше.

Светлана, вторая жена Сергея Степановича, косметолог, с которой он работал по соседству в клинике, когда еще был женат на Лизе, приложила массу усилий, чтобы он наконец поверил в свои силы и стал частником. Сейчас она пожинала плоды своей затеи, - гонорары мужа превзошли её далеко не скромные ожидания. Да и Серёжа был покладистый и послушный, проблемы в семье создавала только падчерица Варя. За десять лет до того, как стали жить втроём после смерти его первой жены от рака мозга, Светлана так и не подружилась с Варей. Никогда ничем не делилась и постепенно отдалялась даже от отца. Светом в окошке для девочки оставалась только свекровь Светланы, Мария Сергеевна, но та обитала в науке, в преподавании, в статьях, докладах, симпозиумах и конференциях. Так что падчерица сама нашла выход и с головой ушла в любимое занятие– чтение.  Читала всё: новое, старое, книги, журналы, самиздат. Опять же, чтобы читать, выучила английский. Ни о какой психиатрии и речи не было – только филфак. Но все проблемы от книг – старая истина, и Светлана была с ней согласна. Высокие идеалы, принципы справедливости и прочая делали своё дело – Варя обвиняла мачеху в мещанстве, которое как известно, – позор и главная угроза цивилизации. Они ругались. И Варя не выбирала выражений, благо словарный запас превосходил в разы любые стандарты.

Нельзя сказать, что Светлана была совсем уж безразлична к её судьбе, но и особых усилий на воспитание падчерицы не тратила, разве что подкидывала замечания о её безалаберности и прекраснодушии. «Мир жёсткий и злой, и затоптать любую умную дурочку ему в удовольствие. Профессию в жизни надо выбирать ту, которая нужна, чтобы выжить», - советовала Светлана. А Сергей Степанович со свойственной ему терпимостью только просил, чтобы она разговаривала с его дочерью мягче и спокойнее. Сам же предпочитал отмалчиваться и Варин выбор заниматься филологией воспринял как неизбежность. В глубине души он всегда её жалел, свою Варежку, переживал за неё. Смерть Лизы тоже тяжело переживал, но оправился. Года через два. Светлана  вдохнула в него уверенность и пообещала светлое будущее, вернее, возможность его построить. Время шло, и супруги поняли, что им нормально.

Варин день рождения всегда отмечали всей семьёй, приходила Мария Сергеевна, а Варя делала необыкновенный торт, от которого к концу застолья никогда ничего не оставалось. В этот раз она сделала воздушный шедевр в виде дубового листа, с шоколадными желудями.

   - Твой торт, как всегда, прелестен, детка! У тебя есть одна особенность - это ты сама, - сидевшая во главе стола Мария Сергеевна смотрела на внучку с восхищением и любовью.

Все ели торт и допивали первую чашку. Фрукты в хрустальной вазе уже потеряли свой живописный вид, лишившись почти всех мандаринов, огромной виноградной кисти и круглых чёрно-фиолетовых слив.

Рядом с бабушкой сидела Варя, потом Виктор, а с другой стороны Сергей Степанович, поблёскивая круглыми, как у Джона Леннона, очками, и молодящаяся Светлана с укладкой на ярко-блондинистых волосах.

  - Никем неразгаданная вещь в себе, - ответила она на реплику Марии Сергеевны.

   - Когда наконец ты поймёшь свой талант и подаришь его белому свету? Ты же так чувствуешь искусство! – то ли подхватив мысль невестки, то ли продолжив свою, сказала Мария Сергеевна.

   - Кулинарный талант обязательно потянет за собой ещё какой-нибудь после свадьбы, - Светлана не останавливалась.

   - О! Так всё-таки свадьба? И когда? – теперь Мария Сергеевна обратилась к Виктору. На самом деле она надеялась, что до свадьбы с этим успешным менеджером у Вари не дойдёт. Не то, чтобы он ей не нравился, она мало с ним общалась, но с первого взгляда почувствовала, что он не Вариного полёта. Она легко могла поверить в его влюблённость, но вот во влюблённость Вари с трудом. Зачем ей это? Бежит от одиночества, неуверенности, хочет спрятаться за спину мужчины? Вмешиваться Мария Сергеевна, конечно, не стала, пусть женятся. Опыт вещь нужная.

   - Примерно через месяц, - сразу ответил Виктор и посмотрел на Варю, которая сидела молча и не делала попыток вступить в разговор, - но никаких свадебных буйств не планируем, - он немного придвинулся и положил руку на плечи Варе, - сразу после ЗАГСа едем в Париж.

Мария Сергеевна подняла брови от удивления, - Почему в Париж?

   - Она сама не знает, - улыбнулся Виктор и поцеловал Варю в щёку, как обычно, то есть в самую середину щеки.

  - Лучше не спрашивать, Мария Сергеевна, - Светлана взяла в руки фарфоровый чайник, - давайте я вам налью ещё чашечку, - кто знает, какая собака там зарыта, в нашей талантливой головушке.

   - Нет, чаю больше не надо, спасибо! – Мария Сергеевна взяла салфетку и промокнула губы, - Серёжа, - обратилась она к сыну, - вызывай такси, что ли! Мне пора. Я в десять должна лечь.

   - Какая ты молодец, всю жизнь помню эти «десять вечера», - Сергей Степанович взялся за телефон. Он всегда был готов похвалить мать. Мария Сергеевна улыбнулась и как будто подмигнула Виктору.

   - Повезло тебе, молодой человек. Обещаю, что перед сном я подумаю о свадебном подарке.

Под столом Светлана осторожно коснулась носком своей туфельки ботинка Сергея Степановича.

Музыкальный продюсер прислал за Варей мерседес, и она приехала к нему домой на Рублёвку. Но интервью не получилось. Продюсер оказался похотливым сатиром, принявшим Варю за очередную безмозглую  нимфу, готовую петь и прыгать под его драгоценную свирель. Взбесился просто от того, что она не подчинялась, обвинял в каких-то ничего не имеющих общего с жизнью идеалах, непрестанно пил коньяк,  а под конец обвинил даже в том, что она отказывается от работы.  Потом появилась  опоздавшая молодая  певица,  тоже слегка подшофе, набросилась на Варю, стала толкаться и орать, что она сидела не в той позе, в которой ей бы хотелось, слишком близко к богу или ещё как-то. Начался неописуемый пьяный балаган, и Варя, совершенно ошарашенная, еле унесла ноги. Кое-как дошла до шоссе и села на автобус.

В автобусе пришла в себя. Что это было? С такой откровенной наглостью и бескультурьем она раньше не сталкивалась. Он ещё и композитор. Это её расстроило больше всего.  Слово «композитор» ассоциировалось с Рахманиновым. Достала пудреницу. На лице, к счастью, не осталось никаких следов от «интервью». Вспомнила, что продюсер говорил о её идеалах, он с этого начал, кажется. Улыбнулась наконец. Сразу, наверное, решил, что далёк от её идеала – предупредил. Что сказать в редакции? Ведь не поверят. Н-да… Инцидент.  Знать бы, где он ходит, этот идеал.

За окном мелькали голые деревья, коттеджи, железнодорожная станция, бизнес-центр с красными окнами, иногда просто деревенские домики на три окошка, покосившиеся, но стойко державшиеся рядом со своими роскошными соседями. Варя посмотрела на экран мобильного. В семь была встреча с двумя подругами: Анжелой и Соней. Они давно уже встречались по средам. Обе были журналистками, Соня работала с Варей в одной редакции, а Анжела нашла на отдыхе в Италии русского «папика» и сразу ушла с работы. Теперь ездила по заграницам, гоняла прислугу, следила за культурной жизнью столицы и своим маникюром. Как только приступы зависти у Сони немного притупились, и она поверила, что у неё тоже так получится, но чуть позже, они опять стали встречаться втроём в своей любимой кафешке «Ласточка». Там работал французский кондитер. Пирожные у него получались сверхъестественными, особенно заварной фиалковый крем.

   - По-моему, ему наша домработница нужнее, она так классно ему гладит рубашки, без единой складочки, - сказала Анжела, проглотив малинку с верхушки пирожного, - ещё, может, массажистка. Он просто не может без неё жить. А со мной на показ, как с собачкой. Но я всё это предвидела, и мне плевать.

   - Я бы так не смогла, - сказала Соня.

Ни Анжела, ни Варя не обратили на её слова никакого внимания.

   - Займись, говорит, благотворительностью. В гробу я её видала! Может, ещё учительницей стать, - продолжила Анжела.

   - Да, ты им бошки быстро бы поотрывала, - согласилась Варя.

   - Спиногрызам? Ага. Вообще не моё. Ты, кстати, замуж-то выходишь в конце концов или

как? – спросила она Варю.

   - Оставь эту трудную тему, - вздохнула Варя, - замуж меня тащит отец. Им со Светиком очень тревожно за мою неприкаянность. И Виктор-то у них подходящий, и рожать-то мне пора, и прочая.

   - А чем тебе Виктор не подходит? – сразу включилась Соня, - деловой, пробивной, деньги зарабатывает, не пьёт, спортивный, заботливый.

   - А как танцует! – Анжела закатила глаза, - помнишь, как он в клубе накручивал? Огонь!

   - Да что тебе нужно, Варь? Ответь на вопрос, сразу станет легче, - посоветовала Соня.

   Варя задумалась. Положила в рот кусочек пирожного. Глотнула кофе из чашечки.

   - Чтобы друг и чтобы сердце ухало - такой ответ.

   - От друга не ухает, - сразу поправила Анжела.

   Соня ничего не сказала.

   - Платье свадебное купила уже? – спросила Анжела.

   - Да ну! – протянула Варя, - после ЗАГСа сразу в Париж.

   - Лучше в Турцию бы на море слетали с таким настроением.

   - Отличная мысль, Анжел, - поддакнула Соня, - но, может, ей не с кем в Лувр сходить?

   - У тебя там что с карьерной лестницей? Завалила своего Зиновия Филипповича? – сменила тему Варя. После того, как у Анжелы появился «папик», Соня взяла курс на главреда, но дело оказалось сложным. Во-первых, она была не одинока в своих поползновениях, а во-вторых, Зиновию Филипповичу, похоже, это было не нужно.

   - Не завалила, - призналась Соня.

   - Плакало место по закупкам, самое золотое! Добивайся, Соня! Я вот думаю, - Анжела отпрянула на спинку стула, - может, и правда, не нужны все эти непонятные замужества? Мужиков надо использовать и копить денежки. Ждать её, эту любовь… Дети всё равно не от любви рождаются.

   - Точно! – согласилась Соня, - мне такие серёжки, как у тебя, никогда не заработать. А у тебя их уже сто пар.

   - Ждать, - улыбнулась Варя.

В такси пахло бензином и громче обычного играла восточная музыка. Варя даже не стала просить водителя выключить радио. Ей было всё равно.

Виктор лежал, как всегда, напротив телевизора. Пиджак, брюки, рубашка, словом, вся офисная одежда почивала рядом на стуле, а он, оставшись в трусах, пил томатный сок, периодически его доливая в стакан из литрового пакета, который стоял на полу у изголовья. Баскетбольный матч захватил всё его внимание, и он далеко не сразу заметил, что Варя вернулась. Стоит в дверном проёме и смотрит на него.

   - Ты так тихо всегда заходишь. Тигрица, - сказал Виктор, наконец, увидев её, - как подружки?

    - Мы же договорились эти встречи не обсуждать.  Нормально всё с ними. Вить, скажи, а тебе, правда, хочется со мной в Париж или, может быть, в какое-нибудь другое место?

Но телевизор не давал ему нормально слышать и рассуждать.

   - Ща, матч закончится, подожди! Хотя... Я бы лучше в Турцию поехал, на работе задолбался. В Париже этом начнутся музеи, церкви, кладбища, опера. Потом, я там был уже, - не отрываясь от экрана выдал Виктор.

Изумлённая Варя молча вышла из комнаты, но быстро вернулась.

   - Сравня-я-ли!!! Во, молодца, Курочкин! – кричал и радовался Виктор.

   - Наверное, так и сделаем, - достаточно громко сказала Варя после того, как он накричался.

   - Что сделаем? Не понял? - переспросил Виктор.

   - Я в Париж поеду, а ты в Турцию. Отдохнём от друг друга.

Виктор резко поднялся и сел на диван.

   - После свадьбы, типа?

Варя уже стояла под душем.

Снегирёв обошёл огромный и практически пустой письменный стол, уселся в кожаное кресло и потом только обратился к стоявшему у входа Лёне.

   - Слушаю тебя, братец Кролик! – поприветствовал он Лёню в своей обычной манере, то есть, как точно он мог назвать собеседника всегда оставалось загадкой, но по ней можно было предположить его настроение. Ну, Кролик так Кролик. Норм. Успел подумать Лёня.

   - Принёс картину. Последнее, что могу оставить, - в одной руке он держал завёрнутую чуть ли не в простыню картину, а в другой портфель. И тут же поставил ее на пол, прислонив к свободному месту у стены, где стоял, потом открыл портфель, вытащил оттуда папку с бумагами и положил на стол перед Снегирёвым, - провенанс, экспертиза и прочее.

   - У другой стены поставь, - кивнул Снегирёв на картину, и показывая глазами на противоположную сторону, - я потом посмотрю, - но всё же открыл папку и небрежно взглянул внутрь, - долги нужно отрабатывать.

   - Я готов, Андрей Михалыч, - пробурчал Лёня.

  - Ну-ну! – Снегирёв медленно накрыл ладонью компьютерную мышку, щёлкнул  пару раз, покрутил колёсико, - вот, смотри! Иди-иди сюда.

Лёня обошёл стол. Монитор светился акварельным рисунком: с основания яйца взмывал вверх хрустальный лебедь. Голова лебедя представляла собой крупный бриллиант, на котором прорисовывалась ажурная корона. Создавалось впечатление, что лебедь уже летит, и на рисунке тот самый миг, когда птица отрывается от земли и устремляется в небо. Лёня уставился на монитор в восхищении и сразу понял, что речь шла о чём-то серьёзном.

   - В зобу дыханье спёрло? – услышал он Снегирёва.

   - Что это?

   - Это, Лёня, пасхальное яйцо Перхина «Царевна Лебедь».

   - Но я его нигде никогда не видел. Я же знаю Фаберже, - пролепетал Лёня.

   - И не мог. Яйцо задокументировано, не сомневайся, но, Лёня! Вот здесь внимание! – с этими словами Снегирёв встал из-за стола, подошёл к книжному шкафу и стал искать глазами какую-то книгу, потом, найдя нужный корешок, с трудом вытащил её из других плотно стоявших книг. Напряжение у Лёни нарастало, и он почувствовал, как пересохло во рту. Язык стал шершавым и огромным. Хотелось пить. Больше всего он боялся, что надо будет рисковать свободой, чтобы выполнить задание Снегирёва: украсть или убить, не дай бог. А вдруг? Там, где Фаберже, всегда большие бабки и ещё бОльшие амбиции ненасытных коллекционеров. Снегирёв вернулся к столу с книгой, но не показал её Лёне, выдвинул один из ящиков, достал тонкий коричневый портфель из крокодиловой кожи, открыл золотой замок и положил туда  книгу. Он просто делал несколько дел одновременно – только и всего. Книга не имела никакого отношения к разговору о яйце, успокаивал себя Лёня. Он почему-то испугался, что ему надо будет что-то изучать, сложное и на чужом языке, и он не справится, и начнутся ещё какие-нибудь проблемы. Снегирёв воздействовал на него, как старая огромная кобра с раздутым капюшоном.

   - Яйцо не найдено до сих пор, - прервал затянувшуюся тишину Снегирёв, - найти его, -

   значит, сделать сенсацию.

   - Вы ещё янтарную комнату вспомните, Андрей Михалыч! Мне такое в ломбард точно никто не принесёт, - попытался пошутить Лёня.

- Есть слабая путеводная ниточка.

В этот момент раздался стук в дверь. Лёня чуть не вздрогнул, но кажется, удержался.

   - Войдите! – громко сказал Снегирёв.

В кабинет вошла длинноногая белокурая девушка с подносом, на котором стоял огромный стакан свежевыжатого ананасового сока и лежала полотняная салфетка. Она вопросительно посмотрела на шефа, тот показал ей глазами угол на своём огромном столе, она поставила туда поднос и тут же вышла. При нормальных обстоятельствах Лёня бы точно обратил внимание на такую красотку, ему и в этом состоянии хватило трёх секунд, пока она шла от стола к двери, заметить тонкие щиколотки и точёные бёдра, но сейчас его сексуальные

фантазии были полностью заблокированы. Снегирёв не спешил возвращаться к прерванному разговору. Он выпил залпом все триста граммов фреша, промокнул губы,

слегка откашлялся и посмотрел на свой золотой турбийон на левом запястье.

   - У-у-у-у! Надо бежать! Ждут друзья-антиквары. А, ну-ка пошли, я тебе по дороге расскажу.

Они быстро вышли из кабинета и в сопровождении двух охранников, которые ждали его у двери с внешней стороны, направились к лифту.

   - Тебе, дорогой, надо заняться одной старушкой, милейшим созданием, научным работником, дочерью знаменитого психиатра дореволюционной России Сергея Мелехова.

   - В смысле? – совсем разнервничался Лёня.

   - Смыслы сам будешь искать. Тут я тебе не советчик. Старушку зовут Мария Сергеевна.

   - Какая связь?

   - Она знает, где спрятано яйцо. Её отец лечил Перхина.

   - Перхин был психом? -  удивлённо спросил Лёня.

   - Скорее всего, - пожал плечами Снегирёв, - Перхин умер в его больнице. Совсем молодым.

До лифта оставалось метра три.

   - Совсем молодым, Лёня. В расцвете сил. В славе и при деньгах.

Двери лифта открылись и один из охранников заботливо заглянул внутрь.

   - Чистые пруды, дом 17, квартира 11. Мария Сергеевна Мелехова-Давыдова. Это твой последний шанс, Бойко! Иначе с ломбардом придётся попрощаться, - не взглянув на Лёню, Снегирёв шагнул в кабину лифта.

7. Антон

Лёня стоял у памятника Грибоедову. Умиротворяющий, монументальный, величественный, бронзовый, на высоком постаменте, похожем на колонну, с небольшими скульптурами у основания – героями его знаменитой пьесы. «Служить бы рад – прислуживаться тошно», - вспомнил он из «Горе от ума». На заре коммунистической эры здесь сначала поставили кубофутуристического Бакунина: великий анархист держал в руках собственную голову. Но народ не принял монументальную пропаганду, слишком уж

опередившую время, и мыслителя-теоретика, радевшего за народовластие, скоро демонтировали. Лёня знал эту историю потому, что всегда интересовался искусством и много читал, а переехав в Москву из Питера, первые два года исходил город вдоль и поперёк с путеводителем в руках.

Антон опаздывал.

Друзей у Лёни было очень мало, и Антон был одним из них. Спас ему жизнь: помог выбраться из горевшего туристического домика, когда они отдыхали в Абхазии, а сам покалечился. Рухнувшее от огня перекрытие ударило его по спине и сломало позвоночник, руку и ногу. А мертвецки пьяному Лёне досталась только пара ссадин. Антон долго

лечился, заново учился ходить, научился, но всё-таки хромал. После Абхазии они очень сблизились, хотя постоянно спорили и ругались. Лёне трудно давалось «тихое» понимание жизни Антона, который никогда не выпячивался, ничем не хвастался, спокойно относился к деньгам, стремился к каким-то непонятным научным целям с сомнительной практической пользой. Антон окончил филологический и работал в библиотеке, как раз недалеко от Чистых прудов. Как можно заточить себя по собственному желанию в библиотеке в такое бурное время, когда все строили новый мир и гонялись за деньгами, за благами, за супер

тачками, в конце концов, Лёня отказывался понимать. Он ненавидел бедность. Одна лишь секундная мысль о том, что у него пустой кошелёк, вызывала у него чуть ли не рвотный рефлекс, а само слово «библиотека» было сродни страшной божьей каре, беспросветности и нескончаемому унынию. И то, что, получив задание от Снегирёва, Лёня тут же назначил встречу с Антоном, было связано отнюдь не с горячим желанием поделиться невыполнимой задачей, а вполне конкретным обстоятельством, помимо безграничного доверия к нему,  – Антон учился в МГУ на одном курсе с Варей Давыдовой.  Лёня много раз слышал от Антона о его студенческой любви, пусть даже и безответной, и очень многое знал о Варе, в том числе и то, что у неё была классическая интеллигентная бабушка, Мария Сергеевна, живущая в районе Чистых прудов. Антон рассказывал, что они иногда заходили к ней в гости и слушала истории о знаменитостях её времени, например, о Лиле Брик, Дягилеве,

Булгакове и прочая. Причем, она рассказывала не только о том, что происходило тут, в России, но и о их проделках за её пределами, в заграничных путешествиях или на эмигрантских выселках.

Лёня купил в аптеке дорогую импортную трость с дубовой ручкой и с регулятором длины и ждал Антона с презентом. Повода дарить подарки особого не было, но Антон никогда не отказывался, приговаривая «вины твоей нет, но она есть». Наконец в толпе прохожих показался слегка прихрамывающий Антон.

   - Привет, Тотош, есть дельце, откладывать не хотел, - начал Лёня.

   - Садиться не будем, пошли гулять, мне надо двигаться, - ответил Антон.

Внешне он напоминал задумчивого интеллектуала, обдумывающего на ходу сложный текст, как, впрочем, могло быть на самом деле. Аккуратно подстрижен, гладко выбрит, в коротком черном пальто классического покроя, сером недорогом костюме, белой

водолазке и клетчатой кепочке, ещё советского производства. Скромен, незаметен, но исключительно опрятен.  Ботинки, правда, выглядели староватыми, хотя, скорее всего, в них просто было удобнее, чем в новых.

   - Я тебе палку новую купил. Японскую. Держи, - протянул подарок Лёня, - как дела в библиотеке?

   - Выкладывай, зачем пришёл, - Антон взял в руку палку и сразу поставил её на асфальт, - удобная. И?

   - План родился, как достать тебе бабла на лечение. Если всё получится, поедешь в Европу и вернёшься здоровеньким, - Лёня взял от Антона старую трость.

   -  Заботливый ты наш. А суть-то в чём? А то я тебя не знаю.

   - Помнишь, я про Снегирёва рассказывал?

   - Который из Штатов вернулся?

   - Да. Он открывает ювелирный бутик вместе с французами. В основе архивы Перхина.

   - Перхина? Что за… а-а-а.. он делал яйца Фаберже, так?

   - Да, всё дело как раз в одном яйце, которое нам надо с тобой найти, - спокойно, как будто речь шла о покупке пачки сигарет, ответил Лёня.

   - Лёнь, ты чё? – Антон повертел пальцем у виска.

   - Да, погоди ты! Есть идея. Помнишь, с тобой на курсе в МГУ училась Варя Давыдова?

   Антон резко остановился и также резко поменял тон, моментально превратившись из ироничного и расслабленного в серьёзного и даже злого.

   - Я... ни за что не пойду с ней встречаться... – он кивнул на больную ногу, - в таком состоянии.  - Отвали!

   - Да какая тебе разница, если ради такого дела?! Будете друзьями опять. Всё равно импотент.

   - Во, сука! – зашипел Антон, - А ну, верни мне мою старую палку и вали! Мразота! – и тут же швырнул подарок на ещё не растаявший, полный грязного снега газон.

   - Тотош, остынь! – начал извиваться Лёня, -  Есть шанс заработать! Тебе, что, твоя жизнь нравится? Я тоже тебе ничем помочь не могу. Думаешь, у меня совести нет?

   Но Антон не слушал. Он замер, уставившись остекленевшим взглядам на дом напротив.

8. Обида

Молодой парень в сером офисном костюме, в модных очках и с приветливой улыбкой сидел перед компьютером, активно крутя колёсико мышки. На стенах в помещении были развешаны виды мировых столиц: башня Мэри-Экс в Лондоне, Центр Помпиду в Париже, храм Сэнсо-дзи в Токио, Нью-Йоркский Бруклинский мост и несколько видов райских пляжей Карибского бассейна. Тургагенство «Взлёт» работало преимущественно с состоятельными клиентами и выполняло все их мечты, желания и прихоти.

Сергей Степанович нервно ёрзал на одном из кожаных кресел, которое стояло напротив стола турагента, Светлана расхаживала рядом.

   -  Свет, может, ты сядешь уже. Если в пятизвёздочный мест сейчас нет, можно и в четыре один раз съездить, подумаешь.

   - Молодой человек, не слушайте его. Только в пятизвёздочный. В Ниццу, например. Визы у нас есть, - Светлана была непреклонна.

   - Куда? В Негреско? – уточнил турагент.

   - Почему нет? – бросила она вопросительно-утвердительный взгляд на мужа.

   - Сколько ночей? – парень стал быстро искать в компьютере то, что попросили, - ну, и даты примерно могли бы сказать?

   - Да-а-а! – протянул Сергей Степанович, демонстративно посмотрев на ручные часы, - простите, совсем забыл про совещание. Извините, ради бога! Пойдём, дорогая! Зайдём в другой раз.

Светлана хотела возразить, но почувствовала, что ничего не получится. Сергей Степанович редко ей возражал на людях, и раз решился на такое, значит отступать не собирался.

    - Как скажешь, дорогой! – ответила тем же тоном Светлана, - без проблем.

 В машине первые несколько минут Сергей Степанович напряжённо молчал, а вырулив на Ленинский проспект, начал выяснять ситуацию.

   - Что за спектакль с Негреско?

   - А почему мы не можем отдохнуть, как люди? Разве ты мало зарабатываешь? – парировала Светлана вопросом на вопрос.

   - Но не в пять раз дороже!

   - Не говори ерунды. Им, значит, можно, а мы потом как-нибудь где-нибудь.

   - Я чувствую, куда ты клонишь. Но у нас же не свадебное путешествие, а обычный отпуск, в конце концов, - он нервно просигналили впереди идущей машине, которая замешкалась при перестроении, - и... да, я дам им денег на Париж, пусть едут.

   - Ты знаешь, что я имею в виду.  Она не случайно туда едет, - тихо, но с напором проговорила Светлана, - пока ты будешь миндальничать и распускать нюни, они тебя одурачат, как Тузика, с наследством. Как будто мне больше всех надо.

   - Вот-вот, - хмыкнул Сергей Степанович.

   - У Вари не всё в порядке с головой,  ты просто не хочешь это замечать, - не унималась Светлана, - речь идёт о миллионах долларов, подумай только, какому риску ты подвергаешь семью. Один неверный шаг, и мы потеряем шанс, один на несколько жизней. Там всем хватит, если подойти к вопросу правильно. Она даже толком не знает ничего, если Мария Сергеевна, конечно, ей всё уже не рассказала, - Светлана сделала паузу, ожидая реакции своего нерешительного, как ей казалось, мужа, - похоже, что пока не рассказала.

Сергей Степанович упорно молчал.

   - Ты должен поговорить с матерью. Если ты не можешь, я сама поговорю, - Светлана из кожи вон лезла, чтобы добиться хоть какого-то сдвига.

   - Тебе  ли не знать, как Варя всегда хотела поехать в Париж? Это другая история.

   - Не делай из меня дуру! – почти закричала Светлана.

   - Я хочу ей сделать такой свадебный подарок, который она оценит и запомнит. У меня есть только один ребёнок. И я это сделаю.

В этот момент Сергей Степанович резко затормозил, чуть не проехав на красный. В нём всё закипало.  От резкого торможения Светлану толкнуло вперёд, и она ударилась головой о панель.

    - Опять без ремня? – забеспокоился Сергей Степанович.

   - Лучше за дорогой смотри, с ремнём я как-нибудь разберусь. Останови у метро, я сама доеду, - фыркнула Светлана, потирая лоб.

Он не стал возражать. Молча включил поворотник, притормозил в подходящем месте. Она выскочила из машины и сильно хлопнула дверцей.

Могла бы родить ему ребёнка, но вместо этого сделала аборт. В глубине души он не мог её простить. Он считал её поступок предательством. В такие минуты мысль о сыне, которого  ему не суждено иметь, всегда приходила в голову. Он спрашивал себя, что не так делает, и всегда получал ответ. Одно и то же слово. Он гнал его от себя, но всегда слышал: «Обида».

Светлана же, пройдя несколько метров, достала телефон.

   - Игорь, я буду на Лялином в шесть. Приезжай! Приготовлю ужин. Плевать на всех! Осточертело! - эмоции у Светланы зашкаливали, муж не слушался. Варя всегда была, как кость в горле, и она ничего не могла  с собой поделать. Трудная, своенравная и да, умная, в отличии от своего отца, но маленькая ещё, без опыта за плечами, наивная интеллектуалка, впитавшая в себя сюжеты мировой литературы, в которых так мало  общего с жизнью. В этом Светлана была убеждена.  Надо спешить. Виктор, парень не промах, после свадьбы всё может поменяться.

Игорь Петрович, главный врач клиники, где она работала, всегда был не против. Тоже с женой никак не мог разобраться. На  Лялином переулке была квартира двоюродной сестры Светланы, которая уехала с мужем в Индию. Сдать квартиру не успели. Светлана тут же вызвалась помочь, поняв, что это отличный шанс иметь в распоряжении свободную площадь. И конечно, тянула с арендаторами, как могла – то цена, то кошка, то временная прописка, то маленькие дети – выдумывала и выдумывала, а Игорь исправно платил ЖКХ.

И ещё эта старая ведьма, Мария Сергеевна. Игорь прав, все беды с Варей из-за бабки. Что будет с наследством после смерти свекрови, Светлану беспокоило больше всего. Последнее время даже стала  приносить ей продукты, особенно яблоки, старуха их обожала. Постоянно посылала к ней Сергея, чтобы следил за её мыслями, но Сергей слабый, да и рос практически без неё - с её матерью, ненавидевшей их знаменитого Мелехова. Да, конфликт этой семейки  родился тогда, и Сергей оказался в противоположном лагере, но ничего не сделал, болван, чтобы это осознать.

Светлана свернула в магазин купить  продукты на ужин с любовником. Что она будет говорить мужу вечером, вообще не волновало.

Лёня приобрёл квартиру-студию недалеко от Третьяковской галереи пару лет назад. Долго возился с ремонтом, ломал стены, менял трубы, переносил раковины, стелил паркет, додумывал освещение, и всё никак не мог закончить. Антон, зайдя внутрь, сразу отогнул простыню на диване и плюхнулся на него, вытянув больную ногу.

   - Кухню ты классно придумал. Сталь, белые кирпичи, холодильник такой, будто ржавый.

Там есть что, в холодильнике?

   - Ща, яичницу сделаю, - засуетился Лёня. Он встретил гостя в халате на голое тело. Антон пришёл, как и договаривались в одиннадцать, но Лёня проспал. Воскресенье, как-никак.

   - Старуха дверь ни в жисть не откроет. Я, если честно, не пойму, что я должен у неё узнать. Ты сам-то знаешь? – по его голосу Лёня понял, что тот нервничает.

   - Яйцо где-то спрятано, это наши с тобой бабки. Старуха не может не знать про яйцо, если даже Снегирёв, сука, всё разнюхал. Её отец лечил Перхина у себя в клинике в Петербурге. Понимаешь?

   - От чего лечил?

   - Да какая тебе разница? Садись за стол, всё готово.

Антон переместился и сел за стол. Лёня поставил перед ним горячую сковороду с яичницей-глазуньей.

- Вот тарелки, приборы, - Лёня положил на стол вилки, ножи и тарелки.

- Он же был психиатр, насколько я помню. Значит, Перхин, мягко выражаясь, был не совсем в себе. Так было ли яйцо-то? Я про это, - Антон любил ясность, что и говорить, - хлеб есть?

   - Не ем. Апельсин могу дать.

   - Ну ты весь в этом. Лишь бы не отказать. Расслабься, продавец! Можно сказать просто и ясно? Хлеба нет, Антон. Жри без хлеба три яйца. Приятного аппетита!

   - Зато я нигде, мне кажется, не наврал. 

Антон положил себе на тарелку яичницу.

   - Я с Варей не очень хорошо расстался.

   - Подумаешь? Скажешь, всё как есть, или ещё как-нибудь. Ногу покажи. Хватит прошлое ворошить, к тебе стучится шанс.

   - Опять рынок устраиваешь? Ты можешь вообще нормально разговаривать? Дай подумать. Надо как-то подготовиться прежде, чем к бабке идти. 

   -  Знаешь, ты тут не приглашённая звезда - у тебя есть часть маршрута. Ты должен меня с этой Варей познакомить. И быстро. Мне Снегирёв время на подготовку не выделял.

   - Ты понимаешь, что твой Снегирёв просто бросает тебя в зимнем дремучем лесу?

   - Ты мне ещё стихами заговори. Алё, Антон!

   - Мы спалимся, и бабка нас заподозрит. Ему что? Сам не знает, с какого конца дёргать,

давно бы сам всё сделал. Мария Сергеевна – кремень, и не глупее твоего Снегирёва.

   - Завтра приступай, короче.

Антон совсем пригорюнился. Нахмурился и замкнулся. А вдруг есть шанс, один на миллион? Чёрт с ними с деньгами, ногу бы вылечить.  И всё остальное.

Лёня начал мыть посуду.

   - Неси свой апельсин, - вдруг сказал Антон.

Лёня шагнул к холодильнику.

Варя осторожно вылезла из кровати, чтобы не разбудить Виктора, на цыпочках прошла на кухню, прихватив халат. С шестого этажа особой панорамы из окна перед глазами не открывалось, зато можно было наблюдать за верхушками деревьев, найти самую последнюю веточку на какой-нибудь кроне, самую тоненькую, и смотреть, как она шевелится от ветра. А в это время перебирать застрявшие в голове проблемы. Хотелось счастья, полёта, сильных эмоций, и она никак не могла найти в своей жизни хоть какой-нибудь маленький крючок, за который можно было бы это счастье выудить. Повязала фартук поверх халата, достала из холодильника творог, яйца, сняла с полки банку муки и начала делать сырники. Вчера закончила план книги, и он ей не нравился. История не получалась. Да, люди меняются, очищаясь через страдания, и её героиня находит в себе силы, потеряв всё и всех, остаться жить в эмиграции. Но эта новая жизнь через какое-то время снова выставит ей тот же счет, а может, и покрупнее. Варя подумала, что не нащупала  главного, что даст ее героине защиту от отчаяния и одиночества. С этой девушкой, уплывшей на пароходе из Одессы в 1919 году, с ней ещё чего-то не произошло, что действительно изменило бы её саму, несмотря на рухнувший мир вокруг. Она просто плывёт по течению и дрожит от страха, она не собрала всю себя, и какая-то часть её души ещё не открыта. Она ещё не понимает, что ей делать.

   - Клади! – Виктор сидел за столом перед чистой тарелкой.

Варя положила ему три сырника и плюхнула ложку сметаны. Виктор хихикнул.

   - Да успокойся ты! Не нравится - не работай! Пошли их всех со своими рекламодателями! Любые твои аргументы – не аргументы. У них свои крепкие отношения. Лучше книжку начинай, наконец, а не нервы трепи.

    - Этому козлу с Рублёвки я точно писать ничего не буду! Что хотят, пусть и делают. И вообще, Вить, мне надоело так работать. Да, я сумасшедшая, но я хочу попробовать что-нибудь другое.

     - Что другое? Ты же отлично пишешь, у тебя есть имя уже. Другой журнал?

     - Паузу хочу. Новый опыт. Другой.  Может, поучиться где? Ещё положить? – Варя кивнула на тарелку с сырниками.

   - Если хочешь, чтобы я остался дома и пошёл досыпать.

   - Конечно, не хочу, - улыбнулась Варя.

   - Сейчас можно свой сайт открыть и писать, я помогу, - он вытер салфеткой губы и встал из-за стола. Сделал шаг к Варе, поцеловал, вдохнув её запах, а другой рукой крепко схватил за попу, - всё для тебя, моя невеста!

   - Я тоже думала про сайт.

   - Вместе подумаем.

   - Я к бабушке сегодня зайду. Вместе, это как?

   - Привет Альфонсу передай. Крутой! - Виктор опять хихикнул.

Варя подумала, что он всегда подшучивает над ней. Как будто все её проблемы - это какая-то песенка, которую можно выключить одним щелчком или сделать потише – всё решаемо, не грусти, бейби! Сделаем сайт, делов-то! Пиши себе, занимайся, я помогу. Как будто он когда-нибудь пробовал писать, кроме сочинений на экзаменах и пары писем родителям. Ему даже лень читать мои статьи.

   - Надо резину поменять, теплеет. Птички поют, - сказал  Виктор из прихожей, обуваясь.

   - Да, поют.

Варя порывалась вчера ему рассказать о своих видениях, когда-то это всё равно надо сказать, но опять передумала, не стала доверять самое сокровенное. Не смогла. Странно, но при Викторе видения никогда не приходили. Ни разу. Она хорошо помнила, как это случилось впервые. Она читала в комнате старый номер «Иностранки», который нашла у бабушки. Это был Пленцдорф «Новые страдания юного Вертера».* Сначала послышался птичий крик, а потом на секунду она увидела озеро в середине зелёного леса, красивое, как на открытке. Она никогда не была рядом с таким озером и удивилась, как могло привидеться то, чего она раньше не знала. Откуда? Прошёл, наверное, месяц, когда она увидела его ещё раз и заметила, что день был пасмурный, солнце совсем не светило, а вода у озера всё равно светилась. И вот так они стали приходить, не часто, но приходили. Озеро сменилось дорогой, храмом на утёсе, старинным городом, иногда она видела кареты, здания с колоннами, иногда просто слышала голос. Это никак не мешало ей жить, просто случалось. Отец сказал, что так бывает от стресса или горя, но потом проходит. Бабушка почему-то не хотела, чтобы она это рассказывала отцу. И Варя перестала. Вчера она искала в интернете голоса птиц, но не  нашла этот голос, непохожий на другие, особенный, пронзительный, серебристый. В нём слышались звуки трубы, арфы, скрипки,  звуки какого-то божественного мира, которые можно услышать только внутренним слухом.

   - Заеду к дяде Христофору после работы, - продолжал Виктор, - у него наши колёса в

гараже. Позвоню.

   - Я хотела с тобой, - ей нравился Христофор. Доброжелательный, гостеприимный, юморной.

   - В другой раз. Если вдвоём приедем, начнёт суетиться, мангал разжигать. Съездим обязательно, но потом. Пойди погуляй, купи себе что-нибудь и пошли всех подальше.

Виктор посмотрел на неё, немного наклонив голову. Подскочил и обнял, в этот раз страстно целуя в губы.

   - Колдунья. Не смотри на меня так, я на работу опоздаю.

Ушёл.

Варя встала у окна. Ветер шевелил её любимые веточки.

-----------

Ульрих Пленцдорф* (1934-2007) немецкий писатель, сценарист, драматург

Мария Сергеевна жила всю жизнь на Чистых прудах в огромной трёхкомнатной квартире, не считая маленькой комнатушки для прислуги. В пятьдесят шестом затеяла капитальный ремонт, обновила окна, переклеила обои, повесила две новые хрустальные люстры в большой комнате, сменила занавески, положила кафель в санузле и на кухне – сделала невозможное по тем временам. Она очень хорошо зарабатывала, да и отец оставил приличное наследство. Но она бы и без наследства справилась – ловкая, умная, трудолюбивая, пробивная, талантливый учёный и педагог. На её лекции приходили с других факультетов. Сложности, возникавшие на жизненном пути, а их было немало, делали её сильнее, проворнее и ещё успешнее. К тому же, она славилась привлекательной внешностью и отличным вкусом. С единственным мужем, отцом Серёжи, архитектором, прожила всего около трёх лет. Степан увлекался альпинизмом и сорвался со склона Эльбруса в 1948 году. Она чувствовала, что его смерть не была случайностью, он слишком увлёкся поиском пространственно-временного туннеля, который не давал покоя ещё фашистам в 1942 году. Но тема была слишком опасной и слишком секретной, а Степан слишком любознательным и любопытным. Она предупреждала, но он был не в силах отказаться. Геройство, подвиги не так давно отшумевшей войны, слава первооткрывателя притупляли чувство опасности. Разбираться в подробностях гибели мужа в закрытой зоне Приэльбрусья было делом абсолютно невозможным. Больше замуж она не выходила. Случилась одна попытка в конце шестидесятых с вдовцом, директором крупного завода, но уехать из Москвы она не решилась, также как не решилась предложить Серёже нового папу. Она предпочла свободу, ей не нужна была крепкая мужская спина, точнее, свобода казалась важнее. В те времена редкая женщина была способна на подобные рассуждения, но у Марии Сергеевны перед глазами маячил холодный и практически формальный брак родителей, так что она отвечала за свой выбор.

Мать была ему не пара. Ему не было пары в принципе, он жил прошлым. Но что там творилось в этом прошлом, оставалось табу. Мать молчала, в лучшем случае, говорила, что эти вопросы не к ней, так как у неё в прошлом ничего нет, что бы так трагично влияло на

их брак. Сначала он отмахивался, мол, всему своё время, и он подождёт, когда Маша вырастет, но и потом молчал. Почти до самой смерти. Как бы там ни было, Мария Сергеевна появилась на свет благодаря этому браку, и отец у неё был хороший. Не просто хороший, а необыкновенный, стоял недосягаемой вершиной и продолжает стоять.

Мария Сергеевна сидела за большим дубовым столом, покрытым плюшевой скатертью с помпончиками по внешней кайме и тяжёлыми кисточками по углам. Перед ней, рядом  с печатной машинкой, телефоном и подносом с лекарствами стояла коробка со старыми

фотографиями. Ещё одна коробка стояла на таком же, как и стол, дубовом буфете, тоже резном и явно принадлежавшем руке одного мастера или мастерской. Почти вся мебель в её квартире оставалась той же, привезённой отцом из Петербурга ещё до революции. Почему ей захотелось разобрать фотографии, которые не трогала несколько лет, она ответить не могла, немного опасаясь собственных мыслей о том, что перед концом, пока есть силы, надо навести порядок в бумагах. Или, может быть, известие о Вариной свадьбе всколыхнуло какие-то воспоминания, напомнило семейные тайны, которые нужно успеть раскрыть. Прежде всего внучке, многим напоминавшей ей отца.

Она достала из коробки очередную стопку фотографий, быстро перебрала её в руках и положила одну перед собой. На ней были изображены две девушки в крепдешиновых платьях в цветочек на фоне известного памятника хирургу Пирогову в Хамовниках. Одной из девушек была Мария Сергеевна, а второй - её близкая подруга. На обратной стороне фотографии сохранилась надпись: «Маше на добрую память от Зины Осиповой.  1933 год». На глаза навернулись слёзы. Она отложила фото, придвинула к себе поднос с

лекарствами, взяла баночку, открыла, отсыпала на ладонь несколько гомеопатических шариков и закинула их в рот. Раздался телефонный звонок.

   - Алло! – спокойно ответила Мария Сергеевна, но на том конце провода никто не ответил, - алло! Вас не слышно. Перезвоните! – она положила трубку и пожала плечами.

Чёрный кот Альфонс, старый приятель с тяжёлым характером, прятавшийся со вчерашнего вечера, грозно заурчал.

   - Иди ко мне! – позвала Мария Сергеевна, тихо хлопнув себя по коленке, - хватит уже капризничать, - но Альфонс не шевелился.

Мария Сергеевна встала, принесла с другого конца стола несколько листов плотно исписанной бумаги и конверт, села на прежнее место и стала писать. Написав, перечитала

раза два, сложила листы, сунула их в конверт, потом вставила туда фотографию с девушками у памятника Пирогову и заклеила своё послание, несколько раз прогладив

рукой по кромке склейки. На внешней стороне конверта написала «Варе». Встала и пошла к роялю. Альфонс прыгнул на стол.

   - Ты никак проголодался, мой мальчик? – спросила она кота, - я сейчас дам тебе одну вкусную штучку, зазнайка. Подожди минутку.

Она поправила портрет Рахманинова на стене, который висел рядом с роялем, ей показалось, что он висел неровно. Вернулась к столу, позвонила Варе. Та долго не брала трубку.

   - Я... Там, в Париже, когда поедете... Найди детей Зины Осиповой. Они тебя ждут. Не буду тебе мешать. До встречи, детка!

Посидела немного в задумчивости и с лёгкой улыбкой.

Раздался звонок в дверь.

   - Кто там?

Кот опять заурчал и ощетинился, спрыгнув со стола.

   - Ах, да! Пенсия же сегодня.

Мария Сергеевна пошла открывать дверь.

Здание редакции находилось недалеко от Таганки в старом производственном цехе швейной фабрики советских времён. Дизайнеры полностью переосмыслили это когда-то унылое пространство и сделали из него хай-тек офис современного журнала о моде и новом взгляде на жизнь. Кирпичные стены, открытые трубы коммуникаций, стекло, белая мебель. И много черно-белых фото «икон стиля» обоих полов, демонстрирующих на разных подиумах одежду коллекций разных годов.

Секретарша шефа, Мирослава, сорокалетняя красотка с зелёными глазам в ультрамодной

одежде, всегда славилась доброжелательством. Она была настолько довольна жизнью и, возможно, самой собой, что её подозревали в лёгком помешательстве. Хотя шеф так не считал, - он работал с ней уже около пятнадцати лет – быстрая, грамотная, прекрасно знает

два языка, верная, да ещё и красотка. Бывает и так.

   - Через пару минут примет, - сказала Мирослава Варе, которая ждала в приёмной уже десять минут, - твою статью про веганский ресторан кто только не читал.

   - Спасибо, - кивнула Варя, - хозяйка мне звонила, подарила дисконтную карту.

   - Вот видишь, какая ты молодец.

В рюкзаке раздался звонок мобильного, но она не стала отвечать.

   - Возьми телефон! Мало ли. Никогда не знаешь, кто звонит.

   - Потом, - отмахнулась Варя.

   - Возьми! Так часто бывает: мы пропускаем самое важное по глупости, а потом не отмотаешь.

Варя послушно достала звенящий телефон, посмотрела на экран и ответила со вздохом.

   - Да, ба, что? Только быстро, я на работе. Какая ещё Зина Осипова? Ты о чём, ба? Давай, я приеду – расскажешь. Пока! Целую! - Варя показала Мирославе глазами на телефон, - бабушка.

На секретарском пульте замигал сигнал.

   - Да, Зиновий Александрович! Хорошо, - Мирослава отключила связь, - иди!

Варя бросила телефон внутрь рюкзака.

Кабинет шефа был оформлен в виде подиума, где подиум - это длинный прямоугольный белоснежный стол, а на стенах фотообои заполненного зрительного зала. В качестве зрителей в кабинет, точнее, на подиум, смотрели звёзды мирового экрана, коронованные

особы, известные женщины и мужчины. Варя сразу встретилась взглядом с молодым Бельмондо на месте в первом ряду, а по правую руку от него прищурилась Дженифер

 Лопес.

Экстравагантный, как всегда, Зиновий Александрович в зелёном шёлковом костюме в китайском стиле сидел за дальним концом стола. Перед ним – открытый компьютер. На

мизинце Зиновия Александровича сиял бриллиантовый перстень. Варе показалось всё это одновременно нелепым, гротескным и зловещим. Она, в сущности, понятия не имела, зачем её сюда вызвали.

   - Ты знаешь, что значат для нас рекламодатели? – строго спросил Зиновий Александрович.

Варя решила не отвечать.

   - Это наша кровь!

   - Я ничего не понимаю… Что-то случилось? – тихо спросила Варя.

   - В этом всё и дело, что не понимаешь, Варвара! Ты вообще дура! И пишешь херню!

   - Что? Я? – от изумления не хватало воздуха.

   -  Ты говно, а не журналистка, ты путаешь формат, твою мать! И пугаешь народ своей старомодной заумью. Мне это не на-до! – произнёс он по слогам последнее слово, затем вытащил из кармана платок и громко высморкался, - простудился, чёрт,  на скачках. Вали в какой-нибудь литературный журнал, точи стиль и прочее.

   - Что случилось, Зиновий Александрович, вы можете объяснить? – Варя растерялась.

   -  Мало этого, ещё и руки распускаешь с мужиками и позоришь журнал, - он повернул голову в сторону открытого лэптопа и начал читать с монитора: «Распущенная аморальная девица" - это цитата. Я выбираю рекламодателя.

   - Это про меня? – рот стал совершенно сухим, а голос хриплым.

   - Тут больше никого нет. Ты уволена. Свободна, - Зиновий Александрович уставился в монитор. Суровый и непреступный.

Мария Сергеевна подошла к входной двери и посмотрела в глазок. Открыла.

   - Ты?  - на пороге стояла улыбающаяся невестка с пакетом из продуктового магазина в руке, - проходи!

Светлана по-свойски зашла в прихожую, сняла обувь, нашла гостевые тапочки. Мария Сергеевна внимательно следила за её движениями.

   - Я была в ваших краях, забежала проверить, как вы. Держите! – Светлана протянула пакет, - или давайте я отнесу на кухню и разложу фрукты в холодильнике.

   - Нет, оставь, я сама. Спасибо большое.  Можем попить чаю или кофе. На работе всё нормально? А то сегодня будни, я, честно сказать, немного удивилась, когда тебя увидела. . 
– Я в ванную, - Светлана пошла мыть руки.

Разговор не клеился. Мария Сергеевна специально его тормозила, что-то её беспокоило. От Светланы можно было ожидать чего угодно. И всегда надо было успеть защитить своего маленького птенца – Варю.

   - Я рада, что у нас будет свадьба скоро, - Светлана сделала новый заход.

Они сидели в гостиной за большим столом, Мария Сергеевна не любила чаёвничать на кухне. Отец отучил. Он очень редко ел на кухне, называя  это место «тёмным закулисьем». 

   - Пусть будет свадьба,  - Мария Сергеевна подняла крышку конфитюрницы, - угощайся! Очень вкусное варенье. Соседка мне приносит каждую осень пару баночек. У них на Рязанщине растёт необыкновенная вишня.

   - Ой, вы смотрите старые фотографии?  - Светлана кивнула на другой конец стола, где ещё лежали фотографии, разложенные по стопкам.

   - Да, иногда вспоминаю прожитое. Хотела навести порядок.

Светлана вскочила с места и подошла к фотографиям. Её бесцеремонность не имела границ.

   - Чай остынет, - попыталась её вернуть Мария Сергеевна.

   - Это Мелехов? – невестка держала в руках фотографию отца.

У Марии Сергеевны сжалось сердце, как будто кто-то вероломно вторгся на её заветную территорию. А так, по сути, и было.

   - Красавец! Ничего общего с Сергеем. Ну, то есть совсем другой типаж, - она пробежалась взглядом по остальным фотографиям и вернулась на место, - вы решили, что будете дарить молодым? Может быть, надо помочь?

   - Нет-нет, я сама как-нибудь.

   - Я, кстати, хотела вас спросить, Мария Сергеевна, про табакерку. Точнее, мы с Серёжей давно хотели спросить, стоит ли держать такую дорогую вещь дома. Всё может случиться, не дай Бог, могут чужие люди зайти, если вдруг…ну, никто же не застрахован. Риски. Семейная реликвия. Сергей мне рассказал некоторые вещи, как она вам дорога, точнее, вашему отцу, и что в ней кроется.

   Мария Сергеевна давно так не волновалась. Руки похолодели. Она за этим явилась? Почему вдруг?  Мария Сергеевна прилагала максимум усилий, чтобы не сорваться и не выгнать эту хабалку вон, её останавливала только мысль о ссоре с сыном, который всегда будет защищать свою жену. Такое случалось неоднократно. А Лиза ей так нравилась! И как судьба жестоко распорядилась с ней, ушедшей такой молодой! Злой рок. Отец Лизы оставил семью почти сразу после её рождения, а мать тоже умерла от рака, она была родом из  отравленного ядерными испытаниями  Семипалатинска. Господи, спаси и сохрани! Мария Сергеевна всегда имела в виду эту трагедию и волновалась за Варю.  Вместо матери девочка жила вот с этим чудовищем.  Незаживающая рана. Зачем Серёжа рассказал про табакерку, да ещё и с подробностями? Почему он такой бесхарактерный? Ведь просила же его – никому. Всегда такой от неё  далёкий! Мария Сергеевна была уверена, что сын не хотел трогать эту тему, и вместо него пришла она сама, с пакетом фальшивой заботы.

   - Не волнуйтесь оба, я позаботилась об этом, - пусть знают, - она в банке.

   - В каком? – не выдержала Светлана. От неё шла такая агрессия, да такая, что Марии Сергеевне хотелось физически от неё прикрыться каким-нибудь волшебным щитом.

   - Света, у меня есть сын, и я эти разговоры  оставлю для него. Ну, просто так принято, - щитом оставался только её характер.

   - Да бросьте! Мы с Сережей одно целое. Я не представляю своей жизни без него. Такого доброго человека второго просто нет. Вы прекрасно его воспитали.

Этого Мария Сергеевна терпеть уже не могла. Она слышала, как колотится сердце. Последнее время она его стала чувствовать.

   - Так в каком банке?

   - Светлана, ты что, меня хоронишь?  - смелости у Марии Сергеевны было не занимать, только вот сил поубавилось. Но она выдержала взгляд.

   - Я, Мария Сергеевна, стою на страже своей семьи. И Сергей вам не простит. Вы никогда его не любили. Вы ни разу с ним в кино не сходили за всё его детство и не прочитали ни одной сказки на ночь. Он всегда чувствовал себя брошенным и ненужным. И если бы не я, еще неизвестно, что бы с ним было после смерти его первой жены. Только этого никто не ценит и не видит.

Она может сделать со мной что угодно. Что угодно. Серёжа, конечно, об этом не знает. Он как всегда ни в чём не участвует – только возмущается и ждёт, спрятавшись от страха в шкафу,  как в детстве, копия - моя мать.

   - Ты крутила с Сергеем  шашни, когда Лиза была ещё жива и лежала в реанимации – вот это я видела и оценила. Не стесняясь растерявшегося от горя ребёнка в соседней комнате, которого вы поили таблетками. Ты лучше меня спроси, сколько сил мне стоило сохранить психику Вари, когда  ты её называла шизофреничкой-малолеткой за глаза. Она это слышала и не раз. А Сергей молчал и позволял тебе это. Я не собираюсь умирать и дела свои решу без посторонних, - Мария Сергеевна встала.

   - Посторонних? - Светлана тоже встала, видимо, поняв, что опоздала, - я называла вещи своими именами. У Вари шизофрения, нравится вам это или нет. У неё галлюцинации.

   - Запомни! - Мария Сергеевна собрала все силы, - Варя – совершенно здоровый человек, я это тебе говорю, как психиатр с пятидесятилетней практикой. А сейчас я прошу тебя уйти. И забрать пакет, который принесла.

   - Сына своего вы не скоро увидите! – Светлана повысила голос, - я вам это обещаю, - она  быстро прошла в прихожую, оделась и хлопнула дверью.

Мария Сергеевна так и осталась стоять посреди комнаты, не шевелясь, в той же самой позе,  потом почувствовала, как колени сгибаются, и она теряет равновесие.

Чёрт с ним, с увольнением, но как можно так хамить? Варя недоумевала. Она вышла из метро и брела по улице, не совсем осознавая, куда и зачем идёт. Ноги шли сами, а глаза смотрели и не видели. Как я такая заявлюсь к бабушке? Она поймёт, что-то не так. А зачем ей всё это рассказывать? Нет бы просто уволил, сославшись на сокращения или на что угодно, но без этого: «ты говно, а не журналистка». Садист. Как они стоят друг за друга, защищая свои деньги! Получайте, Варвара Сергеевна, за ваше непонимание законов природы. Но не расстраивайтесь так уж – все дорожки, по которым суждено пройти, даны не напрасно. Мужайтесь, наливайтесь соками, питайтесь правильно!

Варя стояла на Смоленской площади, с противоположной стороны от устремлённого ввысь праздничного здания МИДа. Кто-то ей говорил, что на шпиле гнездится сокол-сапсан, но она почему-то пожалела, что не орёл. В рюкзаке забренчал мобильный.

   - Антон? Мухин? – воскликнула Варя, - только тебя мне сейчас не хватает.

Откуда он взялся вообще? Влюблённый в свою любовь. Может, женился? На учительнице литературы, и ему нужно что-то другое? Почему не спросила?  Написал непроверенную отсебятину про отношения Бунина и Горького, но кто ж такую тоску издаст? Да ещё сейчас, когда читают про кровь и бабки, если читают. Она назначила ему встречу на Старом Арбате у развала. Объявился! Не знаешь, чего от него ждать. Идти было совсем ничего, и она неспеша двинулась к подземному переходу. Почти прошла нарядный Смоленский пассаж, но вернулась, сделав три шага назад, - увидела в витрине ботинки. Ценника не было. Купить, что ли?

   - Осталась последняя пара на витрине тридцать шестого размера, - сказали в магазине, и Варя пошла к выходу. Посмотрела на эскалатор в вестибюле, который ехал вверх. Нет! Это была она, ехала, не держась за поручень, в синем платье с белым воротником, прямая спина, от головы исходили лёгкие блики … Девушка повернула голову и встретилась глазами с Варей. Птица в голове уже пела. Кто ты?

   - Девушка, встали на дороге, невозможно в магазин попасть. Отойдите немного! – возмущалась тётка в кашемировом пальто.

Варя вздрогнула. Что-то опять случится. Она приходит перед тем, как что-то случается.

Например, кто-то заболевает или выгоняют с работы.

Продавец у развала на Старом Арбате, лет семидесяти, еле шевелился, но внимательно осматривал каждого, кто подходил и листал книги. Он не продавал детективы, любовные романы и детские сказки с сумасшедшими картинками, у него были словари, справочники, научно-популярная литература советского периода и немного прозы на выбор. Девчонка в кепке со звездой была его давнишней клиенткой, специально для неё он доставал старые, книги, преимущественно о литераторах-эмигрантах начала прошлого века и их произведения в оригинале.

   - Добрый день! Я не могла прийти в субботу. А книга Нины Берберовой ещё есть? - спросила Варя.

   - А-а-а! - кивнул продавец в знак приветствия, - её же купили! Купили, да, в прошлое воскресенье и купили. Я вас ждал, но, сами знаете, уговор был на субботу.

   - Я очень постараюсь тебе её достать, - услышала она знакомый голос и обернулась.

Перед Варей стоял Антон. Наглаженный, волосок к волоску, стрелки на брюках, начищенные ботинки, трость в руке.

   - Мухин? Почему с палкой? – бестактно спросила Варя.

   - Э-э, авария! – махнул рукой Антон, - не обращай внимания! Мне намного лучше. Я поэтому и пропал, собственно.

   - Пошли где-нибудь сядем, - предложила Варя.

   - Знаешь, я сейчас шёл к своим друзьям, они одну прикольную пьесу собирались читать, немецкую, хочешь со мной?

   - Прямо сейчас? – Варе хотелось и не хотелось. Можно пойти и забыть про увольнение, а можно не ходить, потому что удовольствия от пьесы не будет, а будет звучать в ушах мерзкий голос Зиновия, - не знаю. Меня только что с работы уволили.

   - Ну, ничего нового, узнаю друга Петю. То есть Варю. Когда ты по этому поводу горевала? – Антон не скрывал улыбки.

   - В этот раз из меня сделали козла отпущения.

  - Я так и подумал.

   - Заткнись, Мухин! Ты зачем звонил? Из-за пьесы? Там, что Брехт* обещал явиться к вам на читку с того света, и ты про меня вспомнил?

Антон растерялся. Мало того, что он весь вспотел и почти дрожал от того, что видит её впервые после универа, так ещё и это враньё про пьесу, которое плохо придумал. План был дать сигнал Лёне, тот бы перезвонил на полдороге и сказал бы, что пьесу отменили, и пригласил бы их в ресторан.

   - В другой раз. Звони, сходим пиццу съедим. Расскажешь, что с ногой на самом деле.

Варя поцеловала Антона в щёку и пошла от развала. Почувствовала, что не могла сейчас его слушать. Кого угодно, но точно не Мухина.

--------------

* Берто́льт Брехт (1898-1956) — немецкий драматург, поэт и прозаик, театральный деятель, теоретик искусства, основатель театра «Берлинер ансамбль».