Книга Кораблей. Чародеи

Мерриан. Салзар Эвольд Мидес

Конец лета 3050 года от Завета Трилла в Мерриане выдался непривычно жарким. Почитай, две недели не было дождя, и трава в округе пожухла и пожелтела, склоняясь вдоль дорог неопрятными пыльными космами. Полуденное солнце жгло немилосердно, всё живое попряталось от жалящих стрел, и только древесные цикады, не умолкая, вели свои песни в кронах хвойной рощицы. 

Рощица эта, протянувшаяся вдоль дороги, хоть и стояла близко к городу и роди́ла в положенное время под сенью своей рядовки, моховики да лисички, местом считалась таинственным, если не сказать, пугающим. Виной всему был дольмен, замшелые ступени которого вели на выщербленную временем круглую площадку из серых плит. Никто точно не знал, когда дольмен появился здесь, кто его построил, и была ли роща посажена специально, чтобы скрыть портал от любопытных глаз. 

К слову, похожие дольмены встречались вдоль многих дорог Даринги. Поговаривали, что сделали их во времена самого Завета: то ли пришлые, то ли еще какая зараза, неизвестно. Простой народ противность эту старался обходить стороной, а магов столичных, по слухам, пользующихся порталами всё равно, что лошадью или повозкой, не любил. Так что спрашивать у них не спрашивал, да и желания такого не имел, ибо ордалианская церковь волшбу не одобряла и чад своих всячески оберегала от встреч с оной. 

Вот и в этот жаркий полдень свидетелями появления в роще высокого человека в сером плаще оказались только пара чижей да промелькнувшая по еловой ветке пышнохвостая белка. Мужчина возник внезапно, окруженный голубоватым сиянием. Покачнулся, оперся на один из наклонных камней и с шипением отдернул руку – дольмен обжег, точно раскаленная сковорода. Странник потряс кистью и подул на покрасневшую ладонь. Легко сбежал по низким ступеням, присел на поваленное дерево и стал копаться в поясной сумке. Несмотря на солидный по здешним меркам возраст – а было мужчине около тридцати – движения его степенностью не отличались: руки, извлекая на свет крошечную непрозрачную бутылочку, порхали ловко и немного нервно. Он пролил каплю содержимого на пострадавшую ладонь, растер и снова поднялся на ноги. Покрутил головой, оглядывая посадку, с наслаждением вдохнул полной грудью аромат хвои и пошел с поляны. 

Прохладная тень рощицы скоро закончилась, и дорога встретила странника пылью, солнцепеком и перспективой неприятного путешествия пешком. Он вытер пот с вмиг повлажневшего лба и стянул с плеч плащ. Прикрывшись рукой от солнца, с надеждой оглядел змеившуюся в полях дорогу и удовлетворенно ухмыльнулся – вдоль рощицы двигалась телега, груженная плотно набитыми мешками. Возница был стар, устал и нелюдим, однако, догнав странника, придержал кобылку и с любопытством на него уставился. Скользнул взглядом по ладной фигуре, по длинным смоляным волосам, свободно раскинутым по плечам и отчего-то встревожился, встретившись с глазами мужчины. Глаза эти оказались такого светлого  оттенка, что радужка смотрелась почти белой, а темно-бурые точки зрачков напоминали глаза ворона, смотрящего из человечьей головы. 

– Э-э… – протянул возница, поскребя пальцем белесую щетину на вычерненном солнцем лице и оценив богатую одежду странника, – а чой-то благородный господин посреди дороги делают? Один, да еще и пеший?

Покосился на рощу у дороги и суетливо провел двумя перстами по лбу: слева направо. 

Благородный господин, очевидно решив не выдавать свою причастность к магическим перемещениям, пожал плечами:

– Лошадь-то была, мил человек, вот только люди лихие отобрали, и получаса не прошло. Трое их, а я один, без оружия. Какое уж тут имущество – жизнь дороже. Оттуда выскочили, – мужчина кивнул на ельник, – туда же и утекли, как сквозь землю провалились.

Голос у него был приятного бархатного тембра, с легкой хрипотцой.

– Ох, Судия спаси… – зачастил старик, – не иначе короеды опять темные дела проворачивают. Вот не далее, как с неделю назад девка на этом самом месте пропала, отец Якуб давеча с амвона вещал, что их это работа, а как же иначе… А вы, сударь, никак в город ехали, али куда?

– В город, да, – кивнул тот и окинул быстрым взглядом мешки, припорошенные мучной пылью, – в Мерриан. С мельницы едешь? Может, и меня подбросишь до ворот? Доброе дело Судию порадует.

– С нее самой, вашество, – кивнул возница. – А подброшу, чего ж. Мне и в дороге, глядишь, веселее будет. Ну, ежели благородный господин не побрезгует, да запачкаться не побоится.

– Не побрезгует, – криво усмехнулся странник и ловко взгромоздился на пыльные мешки.

Лошадка неожиданно резво побежала вперед, дергая повозку на рытвинах, а старик вздохнул:

– Вот лошадь – и та животина умная, место нехорошее чует, да подальше убраться спешит. У меня сегодня, как стал к ельнику поутру подъезжать, поначалу ось слетела, потом оглобля треснула, тьфу! – он смачно сплюнул на дорогу. – Вот уж страху натерпелся, пока новую срубил… Эх, давно, по моему разумению, место то с землей сравнять надо, а деревья пожечь, потому как не нашенские это, видать, деревья. Как есть короедские. И куда только Орден смотрит?

– Ну да, ну да… – покивал странник, думая о чём-то своем и сосредоточенно глядя на тень, стелющуюся по дороге за телегой.

Возница пожевал губами, посмотрел в пронзительно-синее небо с застывшими перистыми облаками.

– Никак погода сменится? – с надеждой протянул он и обернулся через плечо. Мужчина не ответил: то ли задремал, то ли совсем уж глубоко задумался. Возница помолчал еще немного, причмокнул, погоняя сбавившую ход пегую и, снедаемый любопытством, снова спросил:

– А вы к нам как: по делу? Али в гости к кому?

Мужчина вздрогнул и повернул голову:

– Надеюсь, что в гости… Ты знаешь, где граф Юлиуш Олл проживает? Сможешь дом показать?

– Знать-то знаю, – кивнул старик, с интересом прищурившись, – только, чую, меня в пекарне так заждались, что, поди, блажат пуще коровы. Граф-то живут совсем в другой стороне, да и не дом у них, а что ни на есть замок. Мимо не пройдете, любой в городе покажет. А вы никак свататься собрались?

– Свататься? – Мужчина рассмеялся. – Нет уж, увольте. Дела у меня в городе, вот по рекомендации и собираюсь у лорда Олла остановиться. А что, там идет отбор женихов?

Возница покачал головой.

– Да в том-то и дело, что совсем не идет. Тут графья намедни даже бал закатывали, чтобы племянницу пристроить, да и тот конфузом обернулся. Один из менестрелей тамошних то ли выпил чего, то ли просто ума лишился, но такое учинил при всей меррианской знати, что их сиятельство запустили в нахала кувшином вина, а потом так разорались, что музыкантишке в окно пришлось скакать. Какие уж тут смотрины? Госпожа Флора в слезы, гости по домам заспешили, потом почитай сутки по городу шепоток ходил – вот уж позорище для графской семьи-то.

– Интересно вы тут живете, – усмехнулся странник, закатывая рукава рубахи и снова вытирая со лба испарину. – А чем же менестрелишка графа в гнев поверг?

– Говорят, песнюшку какую-то похабную спел: как ордальон да некромант девицу не поделили. –  И старик засмеялся, будто квочка раскудахталась.

На вытянувшемся лице странника застыла кривая усмешка:

– И как же зовут этого… шутника?

– Так-то Сианном величают, а полного имени, поди, и не знает никто. Больно уж заносчивый тип, всё сам по себе держится, друзей не заводит, – охотно поделился возница и ткнул пальцем в сторону приближающихся ворот: – Вот он, Мерриан. 

Странник окинул равнодушным взглядом городскую стену, молча кивнул и угрюмо уставился на пыльные носы собственных сапог.

 – У вас, господин, говорите, письмо рекомендательное было? – осторожно спросил возница, направляя кобылку на опущенный мост. Одновременно туда же, качаясь и дребезжа, попыталась заехать груженная горшками повозка. Горшечник на мельника зыркнул недобро, но натянул поводья и телегу придержал. Старик расплылся в улыбке, весьма довольный собственной значимостью, хотя, скорее всего, горшечник просто пекся о хрупком товаре. Копыта пегой лошадки гулко застучали по деревянному настилу, а возница снова обернулся к своему попутчику:

– Тут у нас вот дела какие. На воротах стражникам велено досматривать всех новоприбывших, дабы, – он выпрямился и, очевидно, процитировал кого-то с важностью, – исключить проникновение к добрым ордалианам заразы пришлой, чтобы не смущали нелюди речами своими умы праведные и не чинили деяний злокозненных. Так что бумаги свои наготове держите.

Возле самых ворот пришлось задержаться. Стражники, облаченные поверх чешуйчатых доспехов в красные котты[1]  с нашитым гербом Мерриана (черной белкой, попирающей когтистой лапой огнедышащего дракона), препирались с парой молодых людей. Один из путников – темноволосый парень с маленьким серебряным колечком в ухе и лютней за спиной – с жаром что-то доказывал, яростно жестикулируя. Другой же – совсем мальчишка, тощенький, невысокий, с серыми волосами, торчащими в разные стороны, будто ежиные иголки – всё больше молчал. 

– Сказал ведь, стойте здесь, пока господа паломники не проедут! – рявкнул на лютниста бородатый стражник, выпучив и без того круглые глаза. Тот понурился и отошел в сторону, увлекая за руку мальчишку.

Черноволосый странник нетерпеливо поерзал на мешках. Поглядел в темную арку распахнутых городских ворот, пересчитал караульные круглые башенки, крытые глиняной черепицей. Собирался уже самолично вступить в переговоры со стражей, но тут сзади долетело зычное:

– Постор-ронись! 

Обернувшись, он увидел въезжающих на мост конников. Первым на вороном жеребце, приосанившись, ехал немолодой блондин в черном жупоне[2] и черном же берете с кокетливым пестрым пером. За ним, на серой в яблоках кобыле, гарцевала миловидная девица в небесно-голубом шелковом платье. Из под синего эннена[3] на плечи и грудь ее струился водопад пшеничных волос. Сопровождали аристократов человек десять вооруженных кнехтов с протазанами[4] и самострелами, а еще пара угрюмых ордальонов в черном. Всадники собрание у ворот проигнорировали, только девушка стрельнула фиалковым глазом на лютниста, точно веретеном уколола. Тот расплылся в довольной улыбке и отвесил изысканный поклон. Девушка фыркнула и небрежным движением закинула волосы за спину. Странник в телеге нахмурился – девичье личико с высокими скулами и чуть вздернутым носиком показалось ему смутно знакомым, а от жеста, которым она прикоснулась к волосам, отчего-то неприятно засаднило сердце.

– Видать, графиня-то и впрямь безгрешная, – протянул возница, глядя вслед конникам, и непонятно было, то ли он действительно говорит серьезно, то ли так тонко насмехается. – Стоило помянуть, она уж тут как тут…

– О чем это ты? – повернулся к мельнику попутчик.

– Так это вот графиня Флора и проехали, – расплылся в улыбке старик. – Никак, на источник святого Мерриана ездили, вон ордальоны с нею были да господин Тровард – компаньон графа Олла по торговым делам.

Странник мрачно кивнул и вслед за возницей спрыгнул с телеги. Попытался отряхнуть испачканные в муке штаны, но только крякнул с досады и махнул рукой. Решительно достал из поясной сумки трубочку пергамента, скрепленную печатью с изображением бегущей лисы, и молча протянул стражнику.

– Добрый день, господа хорошие! – залебезил возница, чуть не в землю кланяясь охранникам.

– Чавой-то ты сегодня, Иохим, шапку ломаешь? – Здоровенный детина с мясистым, изъеденным оспой лицом, принялся тыкать копьем промеж мешков с мукой. – Никак, попутчик заплатить пообещал, коли в город его провезешь?

Лупоглазый развернул пергамент и с неудовольствием покосился на соратника:

– Ты, Мацей, того, сильно не бузи. Тута вот грамотка, братцем нашего графа Олла подписанная, и пану этому, Салзаром Мидесом величаемому, для рекомендации данная. 

Здоровяк, покосившись на товарища, убрал копье. 

– Ну, ты у нас грамотный. А, стал быть, коль в бумагах разрешение написано, так пусть проезжают. 

Старик закивал, осклабившись, и полез обратно в телегу. Умостившись, чмокнул, дернул поводья и пустил пегую шагом в ворота. Черноволосый странник пошел рядом, а менестрель с мальчишкой принялись по-новой спорить с охраной. 

Сразу за воротами Мерриан одарил гостей сонной полуденной тишиной, жужжанием мух и ядрёным ароматом сточных канав. Тележные колеса загрохотали по булыжной мостовой, и Иохим, повернув голову, вопросительно и слегка заискивающе посмотрел на попутчика. 

– Вот тебе, держи, – черноволосый, он же Салзар Мидес, на ходу вытащил из кошеля на поясе горсть меди. Сунул ее в жадную лапку старика и подумал, что не прочь потратить сбережения еще и на плотный обед. Ведь нет никаких гарантий, что в графском доме незваного гостя дожидается обильная трапеза. Он оглядел тесную улочку, что терялась в тени двухэтажных домов, и придержал за рукав собирающегося отъехать Иохима:

–  И вот еще, любезный. Скажи, трактир тут есть?

– А то! – старик даже подобиделся. – И не один. Но в «Курную лошадь» я вам ходить не советую – препохабнейшее заведение с курвой-хозяйкой и отвратительным пойлом. А вот «Меч Трилла» – таверна приличная, и хлеб у них в городе самый лучший.

Он кивнул на свою поклажу и, заговорщицки подмигнув, начал путано объяснять, как сей корчмы достичь с наименьшими потерями во времени и расстоянии.

То ли объяснения были не слишком подробными, то ли странник был рассеян и не услышал всего, чего нужно, но добрался он до «Меча Трилла» только спустя полчаса. Усталый, голодный и злой, кляня на чем свет стоит необразованных пейзан в общем и дураков-мельников в частности, Салзар наконец распахнул нужную дверь. 

На мгновение замер на пороге, привыкая к тени; наслаждаясь приятной прохладой и аппетитными запахами жареного мяса и сушеных трав. Оглядел помещение – широкие столы со скамьями, дубовая стойка, плетеные половички, вышитые занавесочки – простая, но опрятная обстановка. Посетителей в этот час было немного. Двое лекарей в темных накидках и шляпах с круглыми полями расположились у окна, а за столом у незажженного камина о чём-то увлеченно беседовала группа мастеровых в кожаных фартуках. Салзар тоже прошел поближе к очагу, небрежным жестом бросил на скамью плащ и уселся, вытягивая натруженные ноги. Невольно прислушался к разговору.

– А ты как думал? – высокомерно прозвучал мелодичный голос. – Именно пёсья голова. А еще перья яркие, блестящие, и женская грудь.

Раздался громовой раскат заразительного хохота, мужчины у окна вздрогнули, с укором глянули на компанию и снова отвернулись, продолжая прерванный разговор. Салзар невольно разулыбался, с интересом оглянулся на смеющихся и тут почувствовал, как ледяная рука внезапно и безжалостно сжала сердце. Между мастеровыми сидел мужчина лет двадцати пяти, с черными, точно вороново крыло, волосами до плеч. Белокожий, с крупным чувственным ртом и пронзительными зелеными глазами на узком лице, он с презрительным видом глядел на собеседников. К рабочей гильдии красавец сей явно не принадлежал, поскольку одет был в темно-зеленую шелковую рубаху, в распахнутом вырезе которой виднелась изящная серебряная цепочка. Голову его венчал зеленый же берет, низко натянутый на уши. 

Салзар резко отвернулся и, выпрямив вмиг ставшую деревянной спину, стал напряженно ловить продолжение разговора. 

– А я вам говорю, – продолжал рассказчик капризно, – живет симуран две тысячи лет. А когда приходит пора рождаться у него птенцам, то бросает чудо сие в дупло самца своего вместе с яйцами, замазывает выход глиной…

Дверь таверны хлопнула, и в зал вошли новые посетители. Ими оказались уже знакомые Салзару лютнист и мальчуган, очевидно, доказавшие на воротах крайнюю нужду Мерриана в них обоих. Плюхнувшись за свободный стол, они стали выжидающе смотреть на юную подавальщицу, как раз показавшуюся из кухни. Девица, впрочем, сперва решила обслужить гостя побогаче и, кокетливо потупив глазки, направилась к Салзару. Беседа у очага меж тем продолжалась.

– Вот ты, Сианн, говоришь, рождается… – раздался ломкий юношеский тенорок. – А разве птицы рожают? Они же несутся! Или энта твоя симуранина и не птица вовсе? – Голосок напоследок дал петуха и смущенно замолк.

Сероволосый спутник лютниста, до этого момента сосредоточенно копавшийся в сумке, вскинул голову и, раскрыв рот, уставился на мужчину в берете.

– Себастьян, ты чего? – недоуменно повернул голову подтягивающий колки инструмента юноша.

Мальчик не ответил, медленно поднялся и, не удосужив ответом недоумевающего лютниста, точно завороженный направился к мастеровым. Салзар проводил его равнодушным взглядом и снова обернулся через плечо. Рассказчик же, если и заметил внезапный интерес к своей персоне, виду не подал и продолжал вдохновенно вещать:

– Молчал бы ты, Богуж, если ничего в этой легенде не смыслишь! Так вот, после того, как отсидит в дупле симуран-отец на яйцах пять недель, симурята малые из яиц тех вылупляются и заживо его пожирают. 

– Ну и фантазия у вас, господин менестрель, – фыркнул блеклый мальчишка, самым нахальным образом пиная торсом молодого дылду и устраиваясь на скамье напротив рассказчика.

Салзар же, всё это время рассеянно кивавший девице, что перечисляла сегодняшние кушания, напряженно пытался рассмотреть форму зрачков мужчины в зеленом. Но, как ни старался, понимал, что толком сделать это почему-то не удается – глаза рассказчика были в постоянном движении, будто перетекая из реальности в реальность; светили изнутри зеленью и в то же время казались совершенно нормальными. Человеческими. Услышав, как мальчик произнес слово «менестрель» Салзар ухмыльнулся.

– А вам чего, милейший? – немедленно отозвался зеленоглазый, надменно вскинув бровь.

– Да вот думаю, давно ли ты музыкой увлекся? – внешне спокойно произнес Салзар, и только подавальщица заметила, как на скулах его дернулись желваки.  – У тебя теперь, наверное, и дрымба[5]  есть?

– Какая еще дры… да что вы себе позволяете, сударь! Мы не друзья, и даже не представлены, так что извольте прекратить «тыкать»! – взвился рассказчик и шваркнул кружкой. Мастеровые заскучали и потихоньку переползли за соседний стол, очевидно, заранее зная, чем может обернуться раздражение их приятеля. Рядом с ним остался сидеть только щупленький Себастьян. Теперь, когда народу за столом поубавилось, Салзар разглядел лежащую на скамье золотистую цитру[6]с черным грифом. 

– Насчет дружбы – в самую точку. Что ж, поспешу представиться. – Он не спеша поднялся и поклонился со всей возможной учтивостью, – лорд Салзар Эвольд Мидес; думаю,  вы должны меня вспомнить.

– Прошу вас, сударь, не думайте, у вас это плохо получается, – съязвил рассказчик и тоже встал. Смерил странника недовольным взглядом, фыркнул раздраженно: – Я знаком со всеми здешними аристократами, которых, на мой взгляд, развелось слишком много, и спешу уверить, что вас вижу впервые. Меня зовут Сианн, я… – тут взгляд его переместился на лютниста, который в этот самый момент коснулся струн. Мягкий суховатый аккорд повис под потолком таверны, а глаза рассказчика недобро сверкнули. – Я здешний менестрель. Между прочим, единственный.

С этими словами он схватил цитру и, поставив ногу на скамью, вызывающе поправил на пальце кольцо с «когтем»[7] .

Лютнист покраснел, скривился и тоже вскочил, прижимая к груди инструмент.

– Тогда уж и я представлюсь! – дернул он щекой. – Седрик, выпускник Школы изящных искусств в Вениссе, ученик самого мастера Орландо. 

– Мне ваше имя ни о чем не говорит! – дернул плечом зеленоглазый и ударил по струнам.

Салзар плюхнулся обратно на скамью и с изумлением уставился на того, кто назвался Сианном. Похоже, что действительно произошло досадное недоразумение. Не мог же тот, не слишком серьезный, но вполне разумный юноша-элвилин, которого Салзар знал семь лет назад, настолько измениться. Потом до него дошло, что имя «Сианн», он уже слышал, и облегченно вздохнул. Обознался. Тот, другой, ни за что не стал бы служить менестрелем и скорее разбил бы кувшин о графскую голову, нежели удрал в окно. Хотя, непристойную песенку, пожалуй, спел бы…

Из задумчивости его вывела всё та же девица-подавальщица. Она кашлянула и, склонив русую головку к плечу, вопросительно подняла белесые бровки.

– Кружку вина, – буркнул Салзар, у которого аппетит к тому времени совершенно пропал. Девица возмущенно фыркнула, поправила передник и, забросив светлую косу за спину, направилась куда-то за стойку.

Между тем Сианн душевным тенором завел печальную балладу о непонятом соотечественниками и семьей молодом человеке, вынужденном скитаться по бурлящим от дождей дорогам. Почему молодому человеку в его скитаниях постоянно сопутствовала плохая погода, Салзар так и не понял, а вот худенький мальчишка, раскрыв рот, восторженно смотрел на менестреля.

– Если вышел ты в дверь, уж назад не входи, век носи свою лютню за правым плечом… – донеслось с другой стороны. Это Седрик, ученик знаменитого Орландо, решил добавить свою лепту к изящным искусствам города Мерриана. Голос у него был весьма приятный, и серенький мальчик, переведя взгляд на Седрика, снова заслушался. Как и белобрысая подавальщица, что подошла к Салзару и задумчиво поставила на стол деревянную кружку с темным содержимым. В нос ударило кислым, и странник поморщился, запоздало припомнив, что когда-то его уже предупреждали о дурном качестве меррианской выпивки.

– Только обратно я по весне не вернусь,

 Если будет задушен мой конь… – скорбно завершил балладу Седрик [8].

Сианн скривился:

– Неплохо, пан лютнист, только я бы на вашем месте в самом начале трехдольную пульсацию аккомпанементом поддерживал, а то вы в метр не попадаете… Я так понимаю, – он прищурился, – у нас с вами нечто вроде поединка намечается? 

– Да, – задрал подбородок Седрик, поправил кружевной манжет, вылезший из рукава пропыленной кожаной курточки и на всякий случай напомнил: – Только изящного. Потому как менестрели бьются исключительно при помощи слова и музыки.

– И что же получает победитель? – ядовито поинтересовался Сианн. – Предупреждаю, на работу в этой таверне у меня есть договоренность с хозяином.

– А… – внезапно подал голос мальчик, – вы ученика разыграйте, меня вот, например… – и жутко смутился, уткнув курносый носик в рукав поношенной серой рубашки. 

– Сябик, ты что? – лютнист опустил инструмент и обиженно посмотрел на серенького. – Мы же, вроде, договорились?

– А я наврал… насчет оплаты… – мальчишка, моргая, поднял голову; впалые щеки его стыдливо алели.

– И зачем, интересно, мне ученик, да еще такой, который заплатить не может? – недоуменно покосился на мальчика Сианн и пренебрежительно фыркнул.

– Я многое умею, – поспешно забормотал тот и, загибая тонкие пальцы с траурными полосками под ногтями, начал перечислять свои достоинства, в число коих входили: умение играть на струнных инструментах (правда, невеликое), нахождение общего языка с дикими животными, владение художественным словом, а также стирка, штопка и готовка. Скривившийся поначалу Сианн, когда речь зашла о последних талантах серенького, заметно оживился. 

– Штопка, говоришь? Хорошо, я согласен.

Седрик выбрался из-за стола и не спеша приблизился к очагу с лютней наизготовку:

– На какую тему желаете петь, Господин Менестрель? Хвалебные оды, воинские подвиги, служение Прекрасной Даме?

– Да всё, что угодно, Сударь Музыкант, – небрежно отмахнулся Сианн, вставая напротив: – Пожалуй, начнем с импровизации…

Ударил по струнам, и звонкий голос его поплыл по таверне – чаруя мягкостью, даря умиротворение, дразня несбыточными надеждами:

– Этой ночью небосвод полон звезд,

 И плывут вослед ветрам две луны.

 Отражает лунный путь тихий плес,

 В отраженьи мы с тобой не видны…

Себастьян на цыпочках подошел к очагу и, усевшись прямо на половичок, замер, подпирая кулаками остренький подбородок. Посетители корчмы, оставив разговоры, осторожно и, по возможности, бесшумно, дабы не разрушить очарование, стали подтягиваться ближе к месту поединка. Седрик, бережно прикоснувшись к струнам лютни, опустил голову и заиграл, аккуратно вплетая собственную, только что рожденную мелодию в перебор струн Сианна.

– Мы с тобою не стоим над водой,

Не пускаем по теченью венки,

Я оставил отчий дом за спиной,

Друг от друга мы теперь далеки, 

– зазвучал его мягкий баритон, и Мидес, посмотрев в совершенно счастливое лицо Себастьяна, подумал, что именно с таким выражением пресловутая Прекрасная Дама могла бы следить за двумя рыцарями, бьющимися насмерть за право носить ее имя на щите. Усмехнулся и залпом опрокинул в себя оставшееся на дне кружки вино. Поднялся, бросил на стол пару медяков и, накидывая на плечи плащ, направился к двери.

– И, словно Танцовщи́цы в небесах,

Мы поздней осенью столкнемся на дорогах… 

– донесся напоследок вдохновенный дуэт менестрелей, а затем тяжелая дверь хлопнула, обрубая музыку за спиной. Салзар стянул шнуровку плаща и медленно пошел по темному от нависавших этажей переулку, расспрашивая редких прохожих, как найти дом графа Олла.

1 - Котта – средневековое верхнее платье.

2 - Жупон – род кафтана.

3 - Эннен – женский высокий головной убор.

4 - Протазан – колющее древковое холодное оружие, разновидность копья.

5 -  Дрымба – варган, хомус. Язычковый духовой музыкальный инструмент.

6 - Цитра – здесь: струнный музыкальный инструмент.

7 - Кольцо с «когтем» – разновидность плектра, медиатора.

8 - А вот тут пасхалочка. Кто признал, тому пять с плюсом, кто не признал – не обращайте внимания. Менестрели – народ творческий, и полет их фантазии ничем не ограничен.

Мерриан. Салзар Эвольд Мидес

Жилище графа Юлиуша представляло собой удивительное смешение стилей. Бывшее некогда оборонным сооружением – четыре поросшие мхом каменные башенки по углам ограды до сих пор смотрели темными машикулями[10] на город – оно со временем постепенно перестраивалось хозяевами согласно веяниям моды. Ныне покойная матушка графа вела свой род из столичных аристократов и, выйдя замуж, начала переделывать старый замок сообразно собственным вкусам. Вкусы, к слову, у графини были изысканные, и нынешнее поместье могло по праву считаться одной из главных достопримечательностей Мерриана. Увитая плющом и жимолостью изящная ограда – чугунные стрелы и полукружия на каменном цоколе – опоясывала большой двухэтажный дом с украшенным башенками флигелем. Над домом на высоком шпиле поблескивала позолотой застывшая в беге лисица – старинный символ рода Оллов. От ворот вела мощенная булыжником аллея, обсаженная можжевельником и низкорослой туей. Галерея, опоясывающая фасад здания, щеголяла разросшейся розовой бугенвиллией, плотно прильнувшей к темному камню арок.

Изящество, с каким было обустроено поместье, явно отдавало духом пришлых и наводило на мысли об элвилинских корнях его хозяев. Салзар, наслышанный о меценатстве Оллов по отношению к ордалианской церкви, подумал, что благотворительность сия была скорее вынужденной, нежели продиктованной порывами души.

Когда он толкнул литую, горячую от солнца калитку, из каменной сторожки появился худощавый огненно-рыжий привратник. Зевнул, стряхивая рассыпанные по коричневой гербовой накидке хлебные крошки, и строго поинтересовался:

– Чего желаете, любезный?

Вгляделся в лицо гостя и выразительно поиграл дубинкой, ременной петлей прилаженной к запястью.

Салзар не торопясь достал из-за пазухи письмо и протянул привратнику. Тот увидел оттиск графского герба на сломанной печати, и чело его разгладилось. Развернул пергамент и начал читать про себя, смешно шевеля по-детски пухлыми губами.

– Дома граф, – наконец оповестил рыжий. – Никуда с самого утра не выезжали, ибо в настроении пребывают мрачном. Настолько мрачном, что даже графиня, уж какая ни была усталая после паломничества, и та предпочла в город уехать. Так что я вас предупредил.

Привратник поклонился и удалился обратно в сторожку, не иначе, продолжить прерванную трапезу.

Салзар не спеша двинулся по аллее, наслаждаясь запахом хвои и щурясь от солнца, золотой рыбой плывущего над верхушками можжевельника.

Ему почему-то вспомнилась другая аллея, где закатные лучи, проникая сквозь плотную тисовую хвою, рассыпа́лись красной мозаикой на лицах всадников. От низин поднимались клочья вечернего тумана, а сырой воздух пах торфом и мокрым мхом. Всадников было четверо, и Мидесу тогда казалось, что жизнь обязательно будет правильной и справедливой. Что дружба и любовь – это стойкие тисы, нерушимыми башнями охраняющие их путь. Старательно загнанное в самый дальний уголок памяти щемящее чувство серым комом шевельнулось в груди, и Салзар раздраженно дернул плечом.

Одиночество? А, может быть, свобода?

Упрямо вскинул голову и, ускорив шаг, горько ухмыльнулся. О свободе, похоже, скоро придется позабыть, учитывая, зачем он заявился в Мерриан.

Дверной колокольчик отозвался мелодичным звоном. Массивная дубовая дверь отворилась, и Салзар вступил в прохладный затемненный холл. И, ожидая увидеть перед собой степенного дворецкого, по всем канонам прилагающегося к изысканному поместью, даже вздрогнул, наткнувшись на толстуху средних лет. Та же вскинула руки к потолку и, потрясая кистями, яростно выдохнула: «Ха!»

Потом смерила гостя цепким взглядом черных глазок над яблочно-розовыми щеками, поправила чепчик и грудным голосом осведомилась:

– Он что же, считает, что ежели я экономка, так мне нужно еще и двери ходить открывать? Филимон, леший его утащи, как ушел в погреб час назад, так до сих пор и не вернулся, и мне, между прочим, очень интересно, чем он там занимается. Вы кто?

Салзар тяжело вздохнул и в третий раз за сегодняшний день предъявил рекомендательное письмо. Толстуха на удивление быстро пробежала глазами по строчкам, кивнула, забрала у гостя плащ и пригласила следовать за собой. Они миновали мраморную лестницу, украшенную каменными вазонами с папоротниками. Прошли широким коридором, освещенным масляными фонарями, и остановились между двумя фамильными портретами.

– Стойте тут, – и толстуха с важным видом скрылась за дверью.

Войдя по приглашению экономки в графские покои, Салзар первым делом окунулся в такой густой винный дух, что задержал дыхание. И сдержанно поклонился хозяину, с интересом того разглядывая. Граф Юлиуш Олл Меррианский, меценат и добропорядочный ордалианин, как отзывались о нем в Солейле, развалился в кресле у камина. Широко раскинув колени, затянутые в черные шоссы[11], он задумчиво разглядывал содержимое серебряного кубка, прижатого к груди. Прикладывался граф к кубку явно не в первый раз, поскольку изрядно заляпал вином модный рыжий таперт[12], украшенный фестонами по подолу.

– Из столицы, значит… и что же Роджер? – хозяин, не поднимая головы, махнул в сторону кресла напротив, предлагая Салзару устраиваться. Тот не заставил себя ждать и с видимым облегчением уселся.

– Жив, здоров, шлет вам поклон.

– Ну-ну… – граф скривился, запустил пальцы в бороду и поскреб щеку. Поднял голову и в первый раз удостоил мутным взглядом гостя. Крякнул, тяжело приподнявшись, потянулся к столу. Приблизительно с четвертой попытки совладал с кувшином и протянул Мидесу серебряную чашу с вином.

– Так зачем вы к нам? – блеснув массивными перстнями, Юлиуш отсалютовал кубком гостю.

– Со скорбной миссией, – Салзар пригубил вино и тихо вздохнул. Очевидно, выпивку для замка и корчмы «Меч Трилла» поставляла одна и та же винодельня. – И по зову долга. Видите ли, граф, матушка моя, женщина, как вы сами можете предположить, лет весьма преклонных, неизлечимо больна. И вот, у порога своей жизни она страстно возжелала быть похороненной в земле, где покоятся кости ее предков. И я, как единственный сын, вынужден теперь кости эти отыскать. И место подготовить для моей драгоценной, дабы уходила она в радости, а не в кручине.

Мидес перечеркнул перстами лоб и со скорбной миной уставился на хозяина.

– Охо-хо, грехи наши тяжкие, – уныло протянул граф, с кислым видом разглядывая опустевшее дно кубка. – И чьих же вы родом, позвольте спросить?

– К сожалению, здесь уже давно никого не осталось. – Салзар покрутил в ладонях чашу, не спеша отдавать должное ее содержимому. – Когда-то в Мерриане проживал некий Изоил Сорд, наш прапрадед. Потом дочь его перебралась в Солейл да там и осела, положив начало столичной ветви рода матушки.

– Сорд? – нахмурил лоб Юлиуш, икнул и потряс головой. – Не-е, что-то не припомню… а-а, Мгла, ну кто делает кувшины для вина такими маленькими?!

Он рывком поднялся, чуть не опрокинув кресло, и, покачиваясь, направился к двери. Высунул голову наружу, и по коридору заметался грозный рев:

– Гер-ртруда! Где ты, мер-рзавка?

Мидес поморщился, а подозрительно быстро явившаяся на зов Гертруда (та самая толстуха, что встретила гостя) грозным видом Юлиуша не впечатлилась. Укоризненно покачала головой:

– Так-так, граф… видела бы вас ваша матушка...

Тот покраснел, выпучил глаза и шумно задышал, смешно шевеля пшеничными усами. Мидесу закралось подозрение, что Юлиуш на самом деле побаивается грозной экономки и хорохорится исключительно ввиду присутствия гостя.

– Вот именно, – удовлетворенно продолжала Гертруда, любуясь красками на графском лице, – давеча и лекарь вам говорил, что ежели не прекратите кутить да орать, удар вам точно обеспечен!

И она с победным видом подтянула завязки чепчика, бросив короткий взгляд на Салзара.

Тот скривился в неискренней улыбке, со скукой вспоминая недавнее посещение премьеры столичного Очень Большого театра. Тамошняя труппа лицедействовала столь же отвратительно.

– Вы бы лучше о племяннице позаботились, вашество, – продолжала пилить хозяина Гертруда, попутно отнимая у того пустой кувшин. – У девицы одни стишки да романы в голове.

– А что? – наконец подал голос Юлиуш, сдавая позиции и провожая несчастным взглядом уплывающий в объятиях экономки вожделенный сосуд, – неужто я не забочусь о Флоре? Любой каприз ее исполняю, между прочим.

– Вот я и говорю! – полыхнула экономка. – Больно много молодежи дозволено стало! Разъезжают девицы по городу и волос под накидкой не прячут. Да разве такое раньше можно было? Вмиг бы вертихвостку камнями побили! А всё столичная мода да короеды проклятые умы людские смущают. Девки-то ихние, сказывают, голову совсем не покрывают, тьфу, срам какой! – она всплеснула пухлыми руками. – И да ладно с ними, с косами. Она ведь на почве энтих своих баллад не иначе как с менестрелишкой вашим любезничает. Сегодня только молочница на рынке рассказывала, что вдвоем их у ворот наших на закате видала.

– Что-о?! – взревел Юлиуш, разом забывая и про кувшин, и про гостя. – Сианн? Да… да как он посмел приблизиться к моему дому после того, что учинил? Негодя-ай!

Граф стукнул кулачищем по подлокотнику кресла и возвел к потолку глаза.

– Вот-вот, – осенней мухой продолжала гудеть Гертруда, нависая, словно злой рок, над хозяином. – А вы еще подумайте, чем могут закончиться все эти охи-вздохи при луне? Флорушка наша – девица неопытная да романтичная, а он – парень видный и головы дамам задурить, судя по всему, умеет.

Экономка слегка зарделдась, сердито одернула полы коричневого сюрко[13], снова быстро покосилась на Мидеса и отвернулась.

– Вот ежели бы нашелся в нашей глуши кто роду высокого, да человек порядочный… – загадочно произнесла она, глядя на красочный гобелен, изображающий скособоченного святого Мерриана с весами в руках и черной белкой на правом плече. Под левой стопой святого злобно скалила зубы отрезанная голова с острыми ушами, перекошенной отвратной мордой и венком из лилий на белобрысой макушке.

Граф Юлиуш хмыкнул и с интересом посмотрел на гостя.

– Скажите, пан Мидес, вы женаты? – без обиняков спросил он, а Салзар, припомнив размер поместья Оллов и усилием воли поборов паническое желание приписать себе четверых детей и любезную супругу, отрицательно покачал головой.

Юлиуш просиял и тотчас распорядился предоставить гостю лучшую комнату. Гертруда в ответ широко разулыбалась, обнажив крупные желтые зубы, и вызвалась Салзара проводить. Сам Мидес, к слову, почему-то вовсе не обрадовался и почувствовал себя мышью, угодившей в мышеловку.

– Вы с дороги-то, небось, поесть хотите? – плывущая галеоном по коридору Гертруда была само радушие. Она оглянулась через плечо, и круглое лицо, в свете масляных ламп ставшее неожиданно молодым и задорным, снова озарила улыбка. – Столичной кухни я вам здесь не обещаю, но помереть с голодухи уж точно не дам.

Не дожидаясь согласия гостя, она решительно развернулась к украшенной разноцветным витражом двери, распахнула и торжественно произнесла:

– Пожалуйте в столовую. Здесь хозяева обедают в будние дни, а праздничные трапезы устраивают в главной зале.

Мидес вошел в небольшое помещение, и первое, что бросилось ему в глаза – застеленный бледно-зеленой скатертью стол в центре. А еще свет. Много света, такого необычного для традиционного замка. Он лился из высоких стрельчатых окон; из распахнутой двери, ведущей куда-то к небу, солнцу и неподвижным верхушкам можжевельника.

– Эту комнату самолично матушка графа перестраивала, интерьеры подбирала, да всё сокрушалась, что балкон маловат вышел, – просвещала гостя Гертруда, заботливо отставляя для него стул с высокой резной спинкой. – Вы, пан, садитесь, а я насчет обеда распоряжусь.

Она поклонилась, скорее по привычке, нежели действительно выражая почтение, и Мидесу даже на мгновение показалось, что толстуха ему подмигнет. Он хмыкнул, небрежно кивнув в ответ и, как только экономка вышла, отправился любоваться видами.

Салзар сделал несколько шагов по мраморным плитам балкона и осторожно положил ладони на горячие перила. Прищурился, созерцая раскинувшийся перед ним город. По раскаленному воздуху, оттуда, где остроконечная верхушка собора возвышалась над черепичными крышами, торжественно плыл звук колокола, собирающего горожан на повечерие. На уровне плеч, совсем рядом с перилами – вот только руку протяни – зеленели кучерявые верхушки можжевеловых деревьев; чуть дальше внизу слепило золотом рукотворное озерцо, а сверху ласково смотрело небо Мерриана. Мидес вдохнул чистый воздух и запрокинул голову. Он любил небо. Особенно таким, каким было оно сейчас – пронзительно синим, безоблачным, бережно поддерживающим клонившееся к горизонту рыжеватое солнце Даринги. Салзару самому до сих пор было удивительно, как с такой отчаянной любовью к небу и жизни угораздило его при поступлении в Академию волшебства выбрать будущей профессией некромантию. И этот свой поступок Салзар до сих пор так и не смог объяснить. Возможно, сыграло роль желание обладать, как ему тогда казалось, властью. Но, скорее, это был банальный протест против родителей, которые, испугавшись природной силы отпрыска, выставили того из дому.

Как бы там ни было, сейчас Мидес умел многое. Правда, обычное целительство всё чаще казалось ему ближе, чем отточенное до совершенства искусство связи с миром мертвых. Возможно, то, что Салзар собирается отыскать в Мерриане, как-то поможет определиться?

Он вздохнул и, развернувшись, вошел обратно в комнату, думая, что Гертруда не заставит себя долго ждать. Остановился на пороге, прислонившись к балконному косяку, и меланхолично принялся наблюдать за суетящимися у стола слугами.

Экономка оправдала его надежды – влетела, громко и возмущенно фыркая, точно лошадь у водопоя. Окинула привередливым взглядом сервировку, зашипела на неуклюжую девчонку, чуть не опрокинувшую блюдо с фруктами, и пожалилась:

– Ох, и работа у меня, любезный пан, сущее наказание… Дворецкий пропадает в винном погребе, не иначе, примером графа впечатлившись; графиня улетела из дому, даже не предупредив, куда; слуги вообще недотепы, а тут еще притащился бродяга. Уселся, вырвирог, на крыльце и голосит непотребное о розах, незабудках и девах. Говорит, что не уйдет, пока не поговорит с графом, а граф-то уже… – Гертруда слегка смутилась и почесала мясистый нос.

– Что он делает? – удивленно поднял брови Салзар. – Стихи читает? Графу?

– Да нет, – экономка с досадой махнула пухлой ручкой, – поёт он. И на мандолине себе подтренькивает. Говорит, работу ищет. Слыхал, дескать, что у нас тут место музыканта свободно и требует возместить ущерб, поскольку предшественник его чего-то там у него отнял. То ли лошадь, то ли слугу…

Салзар вспомнил вопящих в корчме менестрелей и расхохотался так, что девчонка-служанка снова чуть не уронила, на сей раз кувшин.

– Послушай, любезная Гертруда, – Салзар отлип от косяка и уселся за стол. – Сдается мне, что певца этого я знаю. Настырный малый – такой, что таракан, в любую щель пролезет. Давай, сделаем так. Если уж граф Юлиуш… почивать изволили, – Мидес покривился, – вырвирога своего сюда веди. Давно ищу себе слугу, возможно, парень согласится поработать. Да, и распорядись поставить еще один прибор.

Пышные брови экономки поползли на лоб, и Салзар поспешно добавил:

– Считай это моей причудой.

Гертруда неодобрительно поджала губы, но просьбу гостя выполнила, и, спустя несколько минут, сонную тишину столовой прорезал мелодичный голос:

– Да славен вовеки дом, пригревший менестреля! И пусть хозяев его не покидает… О… – юноша осекся, увидев Мидеса, невозмутимо расправляющегося с жареной курицей, – это вы?

Салзар ткнул куриной ножкой в противоположный конец стола и, прожевав мясо, утер рот обшитой кружевом салфеткой:

– Садись. Как бишь там тебя, Седрик, кажется?

Менестрель опустился на стул, пристраивая на коленях лютню. Тоскливо посмотрел на куриную тушку, лежащую перед Мидесом. Дернул длинным носом, втягивая ее аромат, сглотнул и кивнул:

– Совершенно верно, сударь. Седрик – ученик мастера Орландо из Венисской Школы изящных искусств. Лютнист, поэт и певец, к вашим услугам.

Вошедшая Гертруда поставила перед юношей миску с ячменной кашей, и тот разочарованно вздохнул.

– Выходит, поединок ты всё-таки проиграл, – констатировал Мидес, отодвинул от себя блюдо с курицей и, утерев руки, с опаской заглянул в серебряный кубок.

Седрик вскинул голову, и обиженно воскликнул:

– Это было нечестно! Во-первых, постояльцы корчмы были знакомыми этого... Сианна, а во-вторых… – он с опаской покосился в сторону навострившей уши Гертруды, что разливала вино, – я так думаю, что там без колдовства не обошлось! Себастьяна-то, стоило нам в корчму войти, словно подменили. Глаз с Сианна не сводил, губами чего-то всё шевелил да глазищами моргал. Не иначе тот его заклял, вот помяните мое слово!

Экономка недовольно пробурчала себе под нос что-то о таланте и зависти, а Седрик, выхватив у нее из рук кружку, возмутился:

– Я требую справедливости!

– И ты решил, что найдешь эту справедливость здесь? – Мидес отставил в сторону кубок и довольствовался кистью винограда. – По-моему, весьма наивно с твоей стороны…

Седрик жадно припал к кружке – Салзар заметил, как быстро заходил его кадык – а потом, довольно улыбнувшись, нахально подмигнул:

– И, тем не менее, я здесь и даже сижу за хозяйским столом. Смотрите, – он принялся загибать пальцы, – сначала сторож у ворот проникся сочувствием и пропустил меня к графу. Потом вот вы заинтересовались. Да меня по пути в дом даже собаки не облаяли! Есть на то воля Судии, точно вам говорю! – И Седрик назидательно поднял палец.

Гертруда фыркнула, поправляя чепец:

– Господа собак не держат. У графа от них из глаз да с носу, что с водостоков, течь начинает. Недуг у него какой-то диковинный…

Седрик сделал вид, что экономку не услышал, в религиозном экстазе провел пальцами по лбу и мысль свою завершил, попутно облизывая ложку:

– Вот я и думаю, что Судия хочет, чтобы занял я место негодяя, лишившего меня имущества.

Рассуждения лютниста были прерваны яростным женским воплем и грохотом, донесшимся из коридора. Похоже, свалился один из масляных фонарей, из тех, что висели на стенах. Гертруда горестно вздохнула:

– Никак, леди Флора не в духе нонеча…

Дверь распахнулась, ударившись о косяк так, что разноцветный витраж загудел, задрожал, но выстоял и каким-то чудом не брызнул осколками по ковру. Зато раздалось мелодичное «бздынь» – это ученик мастера Орландо от неожиданности дернулся и уронил с колен лютню.

Влетевшая в столовую девушка, очевидно, с утра даже не успела переодеться – во всяком случае, именно в этом голубом платье Салзар видел ее у ворот. Правда, головного убора на ней больше не было, пшеничные волосы в беспорядке рассы́пались по плечам, а хорошенький носик изрядно покраснел и припух, точно его обладательница только что проливала горькие слезы. Увидев гостей, девица резко остановилась и, изумленно похлопав фиалковыми очами, вопросительно уставилась на Гертруду. Потом перевела взгляд на Мидеса и застыла с открытым ртом, точно не мужчину перед собой узрела, а, по меньшей мере, симурана, о котором так красочно вещал в таверне опальный менестрель.

– А у нас гость, – медовым голоском пропела экономка, хватая девицу под руку и волоча к столу, – позвольте представить вам, графиня, пана Му… Ме…

Гость поднялся и, галантно припав губами к подрагивающей холодной ручке, улыбнулся:

– Салзар Эвольд Мидес, к вашим услугам, леди.

– Я вижу, – отмерла девица и строго посмотрела ему в лицо, нахмурив рыжеватые бровки, крылато разметавшиеся над холодными глазами. – Графиня Флора Арина Олл, приятно познакомиться.

Вырвала руку у опешившего Салзара и с мрачным видом плюхнулась за стол, не дожидаясь, пока кавалер отодвинет для нее кресло. Тот окончательно сконфузился, а Флора, посмотрев исподлобья, скривилась:

– И долго вы собираетесь стоять столбом, пан Мидес? И вы тоже, как вас там? – она покосилась на замершего у стула менестреля, с немым обожанием созерцавшего прелестную девицу.

– Седрик, моя госпожа, музыкант, поэт и…

– С каких это пор бродяги в нашем доме сидят за столом с хозяевами? – вскинулась графиня и пронзила лютниста уничижительным взглядом.

Седрик дернулся, и лицо его запылало. Хотел, было, что-то сказать, но только опустил голову и стиснул зубы.

– Прошу прощения, – хмыкнул Салзар, – это я виноват. Видите ли, леди Флора, этот юноша надеется поступить к вам на службу. Но, поскольку граф изволят почивать, я взял на себя смелость познакомиться с Седриком поближе, и, возможно, забрать его себе. Естественно, если ваш дядюшка не будет против.

Флора насмешливо подняла бровки:

– До нас доходят слухи о чудачествах столичных аристократов. Поэтому я вас прощаю и, так уж и быть, пусть музыкант остается. В конце концов, это даже забавно…

– А разве я вам говорил, откуда прибыл? – удивился Мидес и повнимательней пригляделся к смутившейся девице. Снова кольнуло неясное ощущение, что он уже видел это милое личико, и Салзар осторожно поинтересовался:

– А вы бывали в Солейле?

– Очень давно, – леди Флора поднесла к губам серебряный кубок и сделала глоток. – Но ведь нет ничего странного в том, чтобы узнать столичного жителя. Ваша одежда, – она кивнула на черную, расшитую по вороту золотыми нитками, шелковую рубаху гостя. – Это слишком модно для Мерриана.

– Но, скорее всего, устарело для Солейла. – Салзар рассмеялся и отсалютовал кубком девушке. – Я давно не живу в столице, лишь недавно имел честь побывать проездом у Роджера Олла, вашего родственника. За ваши прелестные глаза, леди.

Седрик между тем, удостоверившись, что на него больше никто внимания не обращает, уселся обратно и начал торопливо доедать свою кашу. Графиня благосклонно кивнула Мидесу, и остаток трапезы прошел в неловком молчании, прерываемом лишь звяканьем посуды и шумными вздохами Гертруды, распоряжающейся сменой блюд.

Когда они насытились и омыли руки в чаше с розовой водой, Салзар встал и, галантно поклонившись, предложил леди подышать свежим воздухом. Флора всё так же молча кивнула, легко вспорхнула со стула и устремилась к балконной двери. Обернувшись на пороге, ядовито осведомилась:

– Как вы думаете, пан Мидес, если ваш менестрель наелся, он соизволит приступить к работе? Я была бы рада послушать какую-нибудь новую балладу.

Седрик вскочил; торопливо вытерев руки о черные штаны, поднял с пола лютню и с прежним обожанием посмотрел на графиню.

Когда они втроем вышли из комнаты, музыкант пристроился на мраморной скамеечке у стены и ласково тронул струны. Жара к этому времени спала, тень здания протянулась по балкону, а легкий ветерок – предвестник вечера – подарил приятную свежесть.

– Так что столица? – задумчиво спросила Флора, усаживаясь на противоположную скамью. Расправила складки платья и устремила взор на крыши Мерриана: – У нас здесь такая скука…

Она вздохнула и откинула за спину пшеничные волосы. Салзар вздрогнул. Он внезапно понял, где уже видел этот жест. Графиня Флора неуловимо, но вместе с тем настойчиво, до мурашек вдоль позвоночника, напоминала девушку из далекого прошлого. Когда-то очень близкую, но оставившую темное пятно в душе Мидеса неожиданным, и потому особенно мучительным предательством.

– Насколько я мог заметить за время краткого визита, – пробормотал Салзар, усаживаясь рядом, – ничего там не изменилось. Всё те же суета, погоня за модой и наслаждениями да навязчивое стремление аристократии перещеголять друг друга. Вот только спектакли в ОБТ стали еще отвратительнее. Актеры постарели, а молодежь, увы, не поддерживает традиции старой сценической школы.

Флора фыркнула и покосилась на Седрика, взявшего душераздирающий фальшивый аккорд.

– И щеки твои, как розы,

А руки, как две мимозы… – пропел лютнист.

– Да, – ухмыльнулась графиня, – и здесь, похоже, то же самое… Вряд ли кто-то способен заменить нам предыдущего музыканта.

– Это вы о Сианне? – Салзар поднял густую бровь и скрестил руки на груди, откинувшись к каменной стене. – Простите, графиня, но лично мне он показался невозможным типом – нахалом и задавакой.

Флора вздохнула.

– Такому таланту, как Сианн, можно многое простить. Мне иногда казалось, что цитрой его управляет магия, а голос… – она печально замолчала, а потом удивленно повернулась к Мидесу: – Постойте, но откуда вы его знаете?

– Довелось встретиться, – ухмыльнулся Салзар. – Сегодня днем я наблюдал поединок вот этого молодого человека, – он кивнул в сторону вдохновенно поющего Седрика, – с вашим «волшебным» менестрелем. В таверне «Меч Трилла». Они там пытались перепеть друг друга, и призом был некий невыразительный мальчик.

Графиня дернула плечом:

– Вот уж действительно странная личность. Встретила их в городе. Этот мальчишка тенью таскается за Сианном, смотрит ему в глаза, открыв рот, и не дает приличным девушкам и слова вставить. Всё лепечет, что очарован гениальной музыкой и самим мастером.

Салзар рассмеялся, но сразу же замолчал, увидев расстроенное лицо Флоры.

– А что же менестрель?

– А менестрель упивается величием и делает всё, чтобы посторонние не мешали ему наслаждаться новой ролью… Зараза! – она сердито утерла ладонью блеснувшую на щеке слезинку.

– Он вас обидел? – вскинулся Мидес.

– Нет, – мрачно сказала графиня, – он просто отправил меня домой.

– Полноте, сударыня, – укоризненно покачал головой Салзар, – стоит ли обращать внимание на хамское поведение черни? Музыкантишка воистину не стоит ваших слез.

– Слез? – фыркнула Флора. – С чего это вы взяли?

– Ну, тем лучше, – кивнул Мидес и перевел разговор на менее болезненную тему: – Как прошла поездка? Я имел честь лицезреть вас нынче у ворот города в сопровождении рыцарей Ордена.

– Ах да, – поморщилась графиня, – эскорт отца Якуба. Это здешний епископ, комтур удела – персона значительная. У них с дядюшкой какие-то финансовые обязательства. Отец Якуб настоял, чтобы меня и лорда Троварда сопровождали, потому что…

Она состроила высокомерную физиономию и скучным голосом процитировала: «Время нынче неспокойное, на дорогах полно всякого сброда, и девице вашего положения крайне опасно путешествовать без охраны».

– Я заметил, что у городских ворот идет тщательная проверка. Что, комтур настолько боится элвилин?

– И их, и любовых отпрысков, и еще неизвестно чего.

Флора резко поднялась, подошла к перилам и развернулась лицом к гостю. Налетевший ветерок взметнул ее волосы, а заходящее солнце зажгло золотой ореол вокруг изящной головки на тонкой шее. У Салзара на мгновение перехватило дыхание, и он подумал, что такая драгоценность, как графиня Олл, является весьма приятным дополнением к обширному поместью.

– Да что они вообще могут знать о пришлых!? – возмущенно воскликнула она. – Наверняка большинство здешних ордальонов разбираются в них не сильнее, чем белки в ананасах. Напридумывали страшных сказок, а теперь сами от них трясутся. По-моему, отец Якуб просто одержим желанием устроить показательную казнь на городской площади. И теперь ярится, что пришлые засели в Дальнолесье и носу наружу не показывают.

– Ох, графиня, – вздохнул Салзар, – никому больше об этом не говорите. Юношеская горячность может сослужить вам плохую службу.

Флора надулась и, обняв себя за плечи, возмущенно повернулась к Мидесу спиной. Салзар улыбнулся ее порывистости.

– И часто вам доводилось встречать пришлых? – поинтересовался он. – Иначе откуда вы так уверены, что те не опасны?

Спина графини напряглась, Флора помолчала, а потом, не оборачиваясь, так тихо, что Салзар едва расслышал, произнесла:

– Доводилось. А вам будто нет? Еще несколько лет назад элвилин в Солейле было полно. И никакого вреда от них не было.

Мидес поднялся и встал рядом с графиней, касаясь ее плечом.

– А знаете, – сказал он загадочно, – я сегодня услышал о вас одну интересную подробность.

Флора вздрогнула и, повернув голову, испуганно на него посмотрела.

– Что? – спросила она внезапно севшим голосом, и Мидес поймал себя на мысли, что ему вдруг отчаянно захотелось обнять девушку за хрупкие плечи; защитить от невесть откуда взявшегося в ее глазах страха.

– Ваш дядюшка, – он откашлялся, – сегодня сказал, что вы пишете стихи. И романы, кажется?

Флора прикрыла глаза, и лицо ее разгладилось. Бледно улыбнулась и, глубоко вздохнув, прошептала:

– Какие, право, пустяки.

– Так может быть, – Салзар мягко коснулся пальцами хрупкого запястья, – вы окажете мне честь и что-нибудь прочтете?

Флора тихо рассмеялась и тепло на него посмотрела:

– Пан Мидес, а вы, оказывается, романтик? Вот уж никогда бы не подумала…

Она снова отвернулась и, глядя на темневшее среди высокой травы озеро, принялась читать:

Нам с тобою идти – до холодного взгляда снегов,

До последней звезды, до которой никто не добрался...

Нам с тобою идти – по углям догоревших костров,

По дорогам ночным, по которым лишь ветер скитался...

Между сосен немых, сквозь холодные нити дождя,

Нам с тобою идти – добираться до самого края...

И на этом краю, как в неведомый сумрачный час,

В исчезающий час, оставаться, туман обнимая... [14]

– Это было чудесно, – тихо сказал Салзар и поцеловал графине руку. Седрик, до того внимательно слушавший голос Флоры, вздохнул, пробормотал что-то о новой балладе и вновь мягко коснулся струн, сосредоточенно подбирая мелодию к стихам.

– Пан Мидес, – графиня искоса на него глянула и слегка зарделась, – я не сомневаюсь, что у такого видного мужчины, как вы, обязательно должна быть возлюбленная. Расскажете о ней? Неужели вам не жалко было оставлять ее, пускаясь в дальнее путешествие?

Салзар невесело усмехнулся и поправил манжет рубашки:

– Нет, моя леди. Уверяю вас, ждать меня некому.

– Простите, если показалась навязчивой, – мягко сказала Флора, – просто я подумала… впрочем…

Она резко развернулась к двери и, в одно мгновение снова став высокомерной и неприступной, строго глянула на гостя:

– Я сегодня слишком устала и, пожалуй, лягу спать пораньше. Уверяю, что познакомиться с вами было приятно.

Салзар ошеломленно поклонился и мрачно покосился на ухмыляющегося Седрика.

Графиня удалилась под шелест платья, и Мидес, переговорив с экономкой, определил менестреля в одну из комнат для прислуги. Затем в сопровождении Гертруды направился в гостевую комнату, оказавшуюся небольшой, но весьма уютной. Правда, подробностей обстановки он не разглядел, потому как прямо в одежде рухнул на широкую, укрытую вишневым покрывалом постель.

Сон сморил его неожиданно и, засыпая, Мидес снова увидел стоявшую к нему спиной леди Флору. Солнце, ярко сиявшее над ее головой, красило пшеничные волосы девушки в невозможно белый, почти седой цвет, а глаза, когда графиня обернулась, отчего-то показались Салзару черными, как солейлская ночь. Он недоуменно вздохнул и окончательно погрузился в тяжелый сон.

10. Машикули – бойницы, расположенные в верхних частях стен и башен средневековых укреплений.

11. Шоссы – узкие штаны-чулки в эпоху Средневековья, прикреплявшиеся к поясу плечевой одежды.

12. Таперт – мужская верхняя одежда, похожая на жакет, но имеющая складчатую или присборенную нижнюю часть, опускающуюся до колена.

13. Сюрко – одежда, надеваемая поверх котт, без рукавов и с глубоко вырезанными, до бедер, проймами.

14. Автор баллады – RinaSvobodnaya.

Мерриан. Салзар Эвольд Мидес

Проснулся Мидес поздно, с трудом выплывая из тягучего неприятного сна, в котором он, словно малый ребенок, испуганно бродил в полной темноте, пытаясь нащупать хоть что-то напряженными ладонями. Судя по всему, находился он в лесу. Шелестела листва, ветер доносил свежий, чуть сладковатый запах смолы и ягод; беспокойные руки Салзара то и дело упирались в шершавую кору невидимых деревьев. А рядом остро ощущалось присутствие всадников — запах лошадиного пота терпко вплетался в лесной аромат, да отдаленным эхом летели возмущенные возгласы. Над ухом, неожиданно близко, всхрапнула лошадь, и Салзар, вздрогнув, проснулся. Он долго лежал, постепенно возвращаясь в реальность и рассеянно глядя в окно, открывавшее кусочек неба и качающиеся кроны можжевельника.

Кроме кровати в комнате стояло резное кресло с высокой деревянной спинкой, обшитое по сидению темно-вишневым гобеленом; несколько обитых железом сундуков примостились возле дальней стены, а пятнистая шкура огромной кошки скалилась с пола у очага. 

Салзар поднялся и раздраженно повел лопатками: так и не снятая с вечера рубаха неприятно липла к телу, а спутанные волосы настойчиво лезли в глаза. Кожаный ремешок, поддерживающий их вчера, сиротливо лежал в изголовье. Мидес быстро скинул с себя измятую рубашку и, оглядевшись, дернул витой шелковый шнурок, висящий над постелью.

Вскоре дверь в спальню бесшумно отворилась, и на пороге появилась Гертруда, прижимающая к роскошной груди большущий глиняный кувшин. Поставив его на низкую деревянную скамеечку возле очага, экономка шумно вздохнула, небрежно поклонилась гостю и, встав на четвереньки, полезла под кровать, бормоча себе под нос что-то неразборчивое.

— Мм… Доброе утро, — произнес хриплым со сна голосом Мидес, созерцая обширный тыл экономки, красочно застывший посреди золотистых кисточек вишневого покрывала.

— Какое уж тут утро, давно день на дворе, — глухо донеслось снизу, и Гертруда, пятясь, извлекла на свет огромный медный таз. Торжественно водрузив его рядом с кувшином, толстуха вопросительно посмотрела на гостя:

— Сударь изволят умыться или приступят к делам так? По-простому?

— Изволят, — кивнул Салзар и послушно подставил плечи под струю из заботливо наклоненного Гертрудой кувшина. Не глядя, нащупал тут же, на скамье, плошку с ароматным мылом и, отфыркиваясь и вздрагивая от прохладных капель, стекающих по спине, начал умываться.

— А что граф Юлиуш, поднялся? — спросил он и раздосадовано сплюнул тут же попавшую в рот мыльную воду.

— Во всяком случае, они попытались это сделать, — едко сказала экономка, с интересом разглядывая загорелые мускулистые плечи гостя, — но, к сожалению, сразу впали в меланхолию и распорядились оставить их в одиночестве. Даже обед велели подавать в спальню.

— Понятно, — Салзар потянулся за рушником. — Как ни удивительно, но я догадываюсь, чем вызвана эта его утренняя меланхолия…

Гертруда фыркнула и направилась к одному из сундуков.

— Надеюсь, сударь не слишком привередливы в моде, — скорее утвердительно, нежели спрашивая, сказала она, извлекая на свет темно-зеленую мужскую рубаху с черной шнуровкой на груди. — Ваш плащ ожидает вас в зале, и, должна заметить, что пришлось изрядно повозиться, очищая его от дорожной грязи и пыли, подозрительно напоминающей муку…

— Спасибо, дорогуша, — рассмеялся Мидес и галантно поцеловал зардевшуюся от удовольствия экономку в пухлое запястье.

— Вы позавтракать будете? — жеманно пожала плечами Гертруда, забавно смешалась и сморгнула. — Или сразу того, до обеда дождетесь?

— Нет, благодарю, — Салзар на ходу накинул на себя чистую рубаху и, выходя, обернулся на пороге: — Я и так потерял слишком много времени…

 Первым и единственным, кого он увидел, сбегая по мраморной лестнице в холл, оказался поэт, менестрель и чей-то там ученик — Мидес так и не запомнил, чей, — со скучающим видом сидящий на нижней ступеньке. Услыхав за спиной шаги, он поспешно вскочил и учтиво поклонился.

— Графа ждешь? — коротко бросил Салзар и ухмыльнулся. — Это надолго, утренняя меланхолия у них…

— А… что же делать? — растерянно протянул лютнист. — Не могу же я тут весь день сидеть…

— Если хочешь, можешь пойти со мной, — Салзар взял со скамьи свернутый плащ и накинул его на плечи, — кстати, я и сам хотел предложить тебе работу.

— Восхвалять ваши подвиги в одах? — с надеждой поднял брови Седрик.

— Нет, для начала в качестве слуги, — равнодушно разбил его мечты Мидес.

Лютнист вздохнул, но, тем не менее, закинул свой инструмент за плечо и натянул на голову выцветший от солнца рыжеватый берет:

— Пойдемте, сударь.

Выйдя из поместья, они немного поплутали по городу, миновали южные ворота Мерриана и остановились на развилке дороги.

— Слушай, Седрик, — Мидес поглядел внимательно, — прежде, чем отправиться дальше, я вот что хочу у тебя узнать. Ты покойников боишься?

Лютнист вскинул волоокие карие глаза:

— Это смотря в каком случае, — рассудительно произнес он, — ежели среди бела дня да где-нибудь на освященном кладбище, так то нестрашно. А вот в склепе ночевать я пожалуй бы не согласился…

— Ну, этого от тебя требовать никто и не собирается, — ухмыльнулся Салзар, попутно вспомнив один столичный склеп, в котором студиозусы Академии устраивали свидания, — просто проводишь меня до кладбища и поможешь найти одну могилу.

— Тогда и говорить не о чем, — легкомысленно махнул рукой Седрик, — тем более, что плату вы обещали достойную, а голод, — он выразительно погладил затянутый в кожаную курточку тощий живот, — как говорится, не тетка…

Путь до кладбища показался им обоим на удивление приятным. Пыльная неширокая дорога петляла между юными липами, масляно блестевшими темно-зелеными листочками. Иногда она ныряла под сень городской стены, что тоже было нелишним в палящем зное, так не свойственном зареву — последнему летнему месяцу. Да еще и Седрик, решив скрасить своему новому хозяину путь, завел презабавнейшую балладу о некоем рыбачке, вздумавшем жениться на девице-русалке. Мидес на это поначалу мрачно буркнул, что терпеть не может рыбу, но потом, повеселев, от души хохотал над сложными взаимоотношениями парочки. В общем, когда они, смеясь и оживленно переговариваясь, подошли к замшелой каменной стене кладбища, то больше всего напоминали старых друзей, вышедших покутить в ближайшую корчму, нежели слугу и хозяина.

— Ну, вот и сие скорбное место, — Салзар театральным жестом указал в сторону кладбищенских ворот и накинул на голову капюшон, — печет, однако…

— Ничего, хозяин, — улыбнулся в ответ лютнист щербатой и какой-то по-детски безмятежной улыбкой, — послезавтра Рябиновая ночь. Помяните мое слово, на этот раз снова будет так, как старики рассказывают: и дождь, и молнии, а, может, и чего похуже… вот как накроет город короедской магией…

Салзар презрительно фыркнул:

— Ты, Седрик, вещаешь прямо, как торговка на рынке, — и толкнул заскрипевшую деревянную калитку.

Народу в жаркий полдень на погосте было немного, а смотритель — седой морщинистый старикан, — высунув всклокоченную голову из сторожки, хмуро оглядел новых посетителей и строго произнес:

— В-в-вы там, в общем, т-т-т…того…

— Мы поняли, — серьезно кивнул заике Салзар. — Скажите, любезнейший. А вот ежели мы, нездешние путники, хотим, допустим, найти здесь могилу старого родственника и к тому же можем заплатить за сведения, к кому стоит обратиться?

И он выразительно положил руку на кошель у пояса.

Старик поморгал, склонил голову к плечу, словно птица, разглядывающая гусеницу, и замычал:

— Дыа-а-ак это… т-т-т…того…

— Нашли у кого спрашивать! — в ворота просеменила сухонькая монашка-ордальонка, осуждающе зыркнув на Мидеса неожиданно яркими для ее возраста карими очами. — И не стыдно вам над болезным-то издеваться? Охальники, — утверждающе кивнула она и, потрепав расплывшегося в широкой улыбке сторожа по щеке, достала для него из просторной серой рясы сахарную булочку.

— Извините нас, — учтиво поклонился серьезной монашке Салзар, — просто мы только вчера приехали в Мерриан и в первый раз решили посетить это скорбное место. Уверяю вас, мы были не в курсе э... болезни этого несчастного.

— Да? — ордальонка недоверчиво уставилась на Мидеса и, смерив его с ног до головы пристальным взглядом, спросила: — Так что же вам здесь понадобилось?

— Мне, видите ли, крайне необходимо посетить могилу предка, но где ее искать, я не имею представления...

— Идите за мной, — сухо произнесла монахиня и взошла на крыльцо сторожки. Салзар и Седрик, переглянувшись, последовали за ней.

Небольшая комнатка была завалена невообразимым количеством старой, давно потерявшей свое назначение рухляди. Очевидно болезный, точно сорока, тащил в свое гнездо все, что попадалось под руку. Оглядевшись, Салзар приметил даже сломанную прялку рядом с низенькой, заправленной дерюгой лежанкой.

Ордальонка подошла к деревянной бочке в углу, очевидно, игравшей роль стола, и с важным видом раскрыла лежащий там потрепанный, внушительных размеров фолиант.

— Вот, — она похлопала морщинистой лапкой по желтым страницам, — здесь есть все сведения, кого, когда придали земле и где именно, за последние сорок лет. Как, вы говорите, звали вашего родственника?

— Изоил Сорд.

Услышав имя, тотчас монахиня нахмурилась и потемнела лицом. Резко захлопнула книгу.

— Вы что же думаете?! Что тело этого безбожника предали освященной земле? — она быстро провела перстами по лбу. — Пусть ваш Сорд давно оставил этот мир, дурная слава пережила его в веках, и не считайте, что у нашей церкви короткая память. Мерриан, конечно, сложно полагать обителью добродетели, но мы никогда и никому не позволяли осквернять погост. Так что сами ищите, где его зарыли.

Седрик удивленно вскинул брови и с опаской покосился на нового хозяина.

— Убирайтесь отсюда, — поджала тонкие губы ордальонка, — родственников, конечно, не выбирают, но лично мне претит общаться с маговым отродьем... 

— Что же, — Салзар криво улыбнулся и, ухватив лютниста за плечо, развернул к выходу, — в каком-то смысле я могу вас понять. И прошу прощения, что вызвал в вашей душе такую бурю неприятных чувств.

— А что, этот ваш родственник и вправду был магом? — спросил Седрик, когда они, под гуканье смотрителя, удалялись от негостеприимной сторожки.

— Тебя это так пугает? — насмешливо вскинул брови Салзар. — Интересно, наврала монахиня, или вправду могилы тут нет? Мои изыскания утверждают…

— Ну, не то чтобы пугает, но я бы на вашем месте поостерегся демонстрировать такое родство перед орденскими. Гляньте вон, — Седрик кивнул на троицу мужиков, что сидели на куче глины у свежевырытой могилы, — может быть, эти что-то знают?

Мидес задумчиво хмыкнул и направился к могильщикам. Но, заглянув в их мутные глаза, убедился, что все трое изрядно пьяны. Долгий и обстоятельный разговор, перемежаемый недоуменными «Кого?» и «Зачем?» пьяных копателей, результатов не дал, и даже Салзарово «Сколько?» не разбудило их память.

Седрик горестно вздохнул, с предельно почтительным выражением на лице поклонился могильщикам и, подметя беретом первые желтые листья, без лишних разговоров потянул хозяина прочь.

— Ну и куда теперь? — бодро спросил он, но после, оценив количество расходящихся аллей среди каменных плит самых разных размеров и мастей, заметно опечалился.

— Может, разделимся? — вздохнул Мидес, тоже мрачно озираясь.

— Разумно, — Седрик поправил сползшую с плеча лютню и стал есть глазами румяную девицу в черном, в обществе кучерявого слуги плывущую по аллее.

— Тогда встречаемся у часовни, когда солнце опустится до ее крыши.

Лютнист рассеянно кивнул — Мидес вообще не понял, был ли им услышан — и почти бегом направился вслед исчезнувшей за поворотом вдовушке. Так что Салзару ничего другого не оставалось, как пойти в другую сторону, пристально вглядываясь в надгробия и старательно читая имена и эпитафии.

«Кшиштоф Гжижельский — истинный ордалианин, муж и отец», «Збигнев Беля — как некстати ты ушел», «Амалия Перславская — мама, не смотря ни на что, мы тебя помним»... 

Где-то через час в глазах у него зарябило, спина стала совершенно мокрой, и Мидес, возле очередного надгробия опустившись в траву, устало прислонился к стволу старой березы. Смежил веки и с тоской прикинул, что если даже могила Изоила Сорда существует на этом кладбище, то на ее поиски уйдет не меньше месяца. Мидес звучно вздохнул и вдруг отчетливо почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Вскинулся и настороженно огляделся.

Напротив, на каменном надгробии, неподвижно сидел крупный черный ворон и сверлил Салзара темно-сизым глазом. Тот почувствовал, что не может противиться чарующей силе этого взгляда, и тяжело поднялся. Ворон повернул голову, и на Мидеса цепко уставился другой глаз. Птица пронзительно каркнула, взлетела и переместилась на соседнее надгробие. Салзар, словно зачарованный, последовал за вороном. Неуклюже зацепил сапогом корень березы, проросший на тропинку, и вполголоса выругался. 

Так иссиня-черная птица и человек со смоляными волосами миновали кладбище: ворон, будто поддразнивая, перелетал с камня на камень, изредка глухо каркая, а Мидес, петляя между могил, безропотно шел следом.

Неожиданно на пути вырос старинный склеп с коленопреклоненной каменной фигурой у входа, скорбно прячущей лицо в широких ладонях. За самим склепом была, похоже, все та же кладбищенская стена, и Салзар, прочитав выбитую над входом фамилию «Выйцеховичи», недоуменно наморщил лоб. Ворон между тем вспорхнул на крышу, призывно каркнул и исчез среди густого ельника, примыкавшего к погосту. Мидес разочарованно крякнул и, скорее для очистки совести, отправился вдоль ограды. Прямо за склепом кладбищенская стена осыпалась: то ли здесь постарался кто-то из живых, то ли властная рука времени — сказать было сложно. Ясно только, что произошло это довольно давно, потому что припорошенные землей булыжники успели порасти травой и мхом, а дикий вьюнок смело рассыпал миниатюрные белые кубки по полуразрушенной кладке.

Салзар оперся ладонью о теплый шершавый камень и ловко перемахнул преграду, приземлившись на ковер из прошлогодних листьев и еловых шишек.

Перед ним стеной предстал еловый лес, густо разросшийся и на первый взгляд казавшийся непроходимым. Откуда-то сверху раздалось знакомое карканье, и Мидес, подняв глаза, увидел на ветке «своего» ворона. Птица выжидающе посмотрела на человека, взлетела и скрылась за деревьями. Волшебник недоуменно пожал плечами, немного постоял, раздумывая, но все же решился. Развел руками еловые лапы и устремился в чащу.

Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь сплетенные колючие ветви, и Салзар сразу же погрузился в прохладу и сумрак, вдыхая с наслаждением запах хвои и мягко шурша иглицей под ногами. Очень быстро открылась чуть заметная тропа, скорее всего, проложенная лесным зверьем, и Мидес двинулся по ней, отводя еловые лапы, так и норовившие хлестнуть по лицу. Через несколько минут блуждания между деревьями он увидел темную бревенчатую стену. Медленно обойдя поросшую седым мхом сторожку, Мидес приблизился к скособоченной приоткрытой двери со сбитым навесным замком. Осторожно заглянул внутрь. Там было темно, пусто и сыро. Салзар, пригнувшись, вошел и огляделся. В углу громоздились остатки потемневшей мебели; от дальней стены неприветливо смотрел черный, выложенный крупными голышами очаг, а возле самого входа небрежно обтесанные бревна сторожки закрывал спускающийся с потолка длинный полог, потрепанный и грязный.

Мидес аккуратно его подвинул, чихнул от поднявшейся пыли и удивленно вскинул брови. Темное дерево, будто картинная рама, обрамляло плиту из черного камня, неизвестно каким чудом державшуюся на изъеденной жучками стене. И когда Салзар принялся осторожно стирать мохнатый слой пыли и паутины, под ладонью неожиданно блеснули серебром витиеватые письмена. От неожиданности он охнул и рукавом стал суетливо очищать камень, жадно вглядываясь в проступающие руны. А потом он понял, что уже видел подобную письменность, коротая часы в гулкой тишине библиотек Даринги. Салзар улыбнулся: не иначе, текст был написан языком пришлых. А, точнее, языком элвилин, и, скорее всего, более поздним его вариантом, основанным на древних рунах рыжеволосых любовых отпрысков.

Он подтянул к стене кривоватую, но казавшуюся еще достаточно крепкой скамью, уселся и достал из поясной сумки письменные принадлежности: лист пергамента и графитный карандаш, плотно обвязанный бечевкой. Спустя почти два часа кропотливой работы с переписыванием и переводом, большая доля написанного стала обретать смысл. Основная часть представляла собой ни что иное, как старинное пророчество о четырех загадочных артефактах, рассеянных по свету. Каждый из предметов сулил невероятное могущество своему обладателю, а собранные вместе, «притянутые друг к другу», магические вещи обладали способностью открывать некие загадочные врата в заповедные миры. Впрочем, пророчество это, так или иначе, упоминалось в старинных фолиантах, и было Мидесу уже знакомо. Куда больше его порадовало окончание текста, гласящее, что один из таинственных предметов покоится здесь, на кладбище, надетый на палец могущественного мага. 

— Изоил… значит, все-таки… — восхищенно выдохнул Салзар, пытаясь проглотить ком в раз пересохшем горле.

Затем он принялся жадно изучать некое подобие карты, выбитое в самом низу плиты, под текстом, и поспешно его зарисовывать. Закончив, еще раз внимательно оглядел письмена. Словно сквозь толщу темной воды в памяти всплыло озабоченное лицо светловолосого элвилин. 

Илар, старый друг, алхимик и предсказатель. Пророчества его хоть и были страннее и непонятнее писанных в книгах, сбывались не в пример чаще. Мидес слегка улыбнулся: пришлый смотрел из глубины времен желтыми, как янтарь, глазами и неуклюже поправлял сползающие с переносицы круглые очки. Будто наяву зазвучала мелодичная неторопливая речь: «Понимаешь, Мидес, спикарты — вещь, конечно, хорошая, но тому, для кого они не предназначены, могут доставить массу неприятностей. Такой артефакт постепенно выпивает силу и душу своего хозяина, а, взяв его однажды в руки, ты уже не сможешь сам от него избавиться…»

— Да помню я, помню, — буркнул Салзар куда-то в темный угол сторожки и сам вздрогнул от неожиданности — так резко прозвучал в тишине его голос. Видение отлетело, лопнуло, точно пузырь в луже во время сильного дождя, а Мидес еще раз внимательно сверил переписанное с резами на камне. Раздраженно пожал плечами, ибо было там что-то еще, что так и не поддалось переводу. В тексте то и дело встречалась странная, доселе незнакомая черноволосому руна. Знак был похож на два стоящих рядом флага с треугольными полотнищами и длинными древками, либо на два колуна, обращенных лезвиями друг к другу. У Мидеса сложилось ощущение, что символ этот каким-то образом указывал на истинного владельца спрятанного в Мерриане артефакта, а возможно, намекал либо на род, либо на герб Сордов. Но, в конце концов подумал, что это не так уж и важно. Порывисто поднявшись, Салзар вышел наружу и посмотрел сквозь еловые лапы на небо. Седрик, наверное, заждался его у часовни, и не иначе решил, что нового хозяина мертвецы утянули.

Попутно сверяясь с картой, он снова ступил в чащу и, свернув к востоку, вышел назад к кладбищенской стене. Раздраженно снимая с лица налипшую паутину, ежась от еловых иголок, натрусившихся за шиворот, Салзар шел вдоль погоста, внимательно разглядывая каменную кладку. Совсем недалеко от перелаза резко остановился. Он заметил на стене изрядно стершуюся от времени, но все еще видную внимательному взгляду руну. Ту самую, которую так и не смог расшифровать. У подножия каменной ограды, под знаком, глазам его предстал небольшой холм, густо усаженный мхом и дерном, и Мидес, удовлетворенно вздохнув, опустился на одно колено. Неожиданно провел по грязному лбу двумя перстами и, поймав себя на этом, усмехнулся. И когда, интересно, волшебник-некромант успел стать религиозным? Он разгреб плотный дерн и, вытащив из поясной сумки небольшой холщовый мешочек, щедро сыпанул туда земли с древней могилы.

Когда Мидес вернулся к часовне, лютниста там отчего-то не оказалось, хотя положенный срок давно уж миновал, и солнце не только коснулось острого шпиля церквушки, но даже успело опуститься ниже к горизонту. Мидес присел на мраморную скамеечку в тени изящного здания и стал ждать, неторопливо отстукивая ногой одному ему слышный ритм. Седрик появился в аллее только спустя полчаса, мечтательно улыбаясь, довольно щуря осоловевшие глазки и нараспев подбирая изящные рифмы к имени «Пенелопа».

На словосочетании «пышная сдоба» он рухнул на скамью рядом с хозяином и загадочно изрек:

— Ох уж эти мне молоденькие вдовушки…

— Я понял, — равнодушно кивнул Салзар, — поисками ты не занимался.

— Лорд Мидес! — укоризненно вскричал Седрик. — Ну как вы могли подумать! Я, не щадя своих сил, ходил по этому месту скорби и тлена… по крайней мере, первые пятнадцать минут… — увидел, что хозяин хмурится, и на всякий случай сменил тему: — А почему у вас труха в волосах? И лоб в разводах? 

— Пошли к воротам, — фыркнул Мидес, тяжело поднимаясь. — Все разговоры потом.

Лютнист сорвался с места и засеменил следом, просительно заглядывая в прозрачные глаза Салзара, точно щенок, которому обещали поиграть, да так и оставили в недоумении.

— Стоит ли так расстраиваться, сударь, ну, подумаешь — могила. Не нашли сегодня — найдете завтра; и потом, совсем не обязательно докладывать о неудаче вашей маменьке, в любом случае, это будет вредно для здоровья старушки, и… — трещал он без умолку. 

Впрочем, Салзар на провокации не поддался и всю дорогу до поместья Оллов провел в задумчивом молчании.

К обеду они, естественно, опоздали, о чем строго доложила им на входе Гертруда. Однако, увидев, как дружно вытянулись их опечаленные лица, гнев на милость поменяла и предложила перекусить на кухне. Мидес крякнул, но, глядя на осветившееся тихим счастьем лицо Седрика, подумал, что, возможно, будет справедливым ненадолго побывать в шкуре слуги, и согласно кивнул.

Кухня оказалась неожиданно уютной, сверкала начищенной серебряной утварью, а примостившийся у узкого окошка огромный деревянный стол сиял до блеска отдраенной поверхностью.

На звук шагов от очага обернулась женщина, одетая в скромное темно-зеленое платье и, поспешно зашвырнув в висевший над огнем котел деревянную ложку, спрятала руки за спину.

— Графиня! — возмутилась экономка. — И вы здесь! Дядюшка обыскался вас с самого утра, и я уверена, если бы не визит достопочтимого Троварда, самолично отправился бы на поиски. Да, к слову, смею заметить, что дерево, вопреки старым сказкам, отнюдь не придает каше неповторимый аромат.

С этими словами толстуха начала шарить в котле черпаком на длинной ручке, а Флора, порозовев и перекинув на спину светлую косу, перехваченную медными кольцами, смущенно поклонилась Салзару.

— Добрый день, пан Мидес. Вы, я вижу, тоже опоздали к обеду? Тогда, может быть, стоит устроить совместную трапезу?

Гертруда, справившись со спасением каши, проворно начала накрывать стол, ничтоже сумняшеся пристроив к этому занятию до глубины души возмущенного Седрика. Салзар, скинув с плеч запыленный плащ, устало опустился на деревянную скамью. Флора присела рядом и, покосившись на его задумчивый профиль, спросила:

— А позвольте узнать, где вы были? Ходили по грибы? — она, усмехнувшись, указала на еловые иголки, щедро осыпавшиеся на пол с одежды гостя. 

— Нет, миледи, мы наносили визит на кладбище, — отозвался от стола лютнист, пытаясь удержать в одной руке блюдо с желе, а в другой кувшин молока.

— Правда? — подняла брови графиня и с неподдельным интересом уставилась на Салзара.

— А почему это вас так удивило? — повернулся он к девушке.

— Если учитывать вашу цеховую принадлежность, то подобный вопрос не может не заинтересовать, — Флора посмотрела в настороженные светлые глаза Мидеса и рассмеялась. — Ох, Салзар, неужели вы думаете, что здесь, вдали от столицы, мы совсем одичали и не знаем последних сплетен? Не далее, как позавчера, труппа бродячих актеров на базарной площади представляла горожанам чудный спектакль. О славных подвигах одного знаменитого некроманта. 

Седрик, услышав слова графини, вздрогнул и чуть не выронил из рук блюдо с благоухающим, янтарного цвета сыром. 

— И что? — осторожно поинтересовался Салзар, пристально вглядываясь в смеющиеся фиалковые глаза Флоры.

— Ну... — неопределенно протянула та и снова перекинув косу на грудь, стала задумчиво накручивать на палец волосы, — они ведь упоминали имя. А еще, — графиня лукаво прищурилась, — моя подруга из Солейла как-то просвещала меня, кого именно готовит Академия волшебства, и называла наиболее выдающихся выпускников. Поздравляю, пан Мидес, вы, похоже, пользуетесь авторитетом у тамошних профессоров: упокоение столичного Старого кладбища уже само по себе стоит того, чтобы войти в учебники.

Экономка испуганно посмотрела на гостя и суетливо перечеркнула лоб, угрюмо ворча себе под нос, что стоит в кои-то веки занести к ним в замок достойного человека, так он тут же оказывается жутким магом.

— Гертруда, да не бойся ты так, — усмехнулась графиня, — пойми, что страшная репутация волшебников на деле не стоит и половины слухов, которые распускают о них ордальоны. И все эти популярные гнусные песенки — всего лишь хитрый ход для того, чтобы очернить магов в глазах простого народа. В конце концов, должен же быть кто-то виноват в том, что куры не несутся, коровы не доятся, а солнце спалило половину урожая. 

— Вы очень добры, — Салзар с улыбкой поймал ручку Флоры, к коей и приложился с самым благоговейным видом. — И, кроме того, умны...

— А знаете, милорд, — графиня смущенно посмотрела на гостя, — коли уж я вас так жестоко разоблачила, то мне хотелось бы взамен раскрыть и свой небольшой секрет... Я сейчас как раз пишу один душещипательный роман о юной деве, волею злого рока попавшей под обаяние некроманта. И мне, если можно так выразиться, не хватает достоверности в описании некоторых ритуалов. Поэтому я так и заинтересовалась вашим визитом на меррианский погост... Вот если бы вы были столь любезны… и разрешили мне поприсутствовать, наблюдая за вашим ремеслом, то я была бы очень благодарна...

— Правда? — заинтересованно поднял черную бровь Салзар.

— Вы двое, чего это удумали? — Гертруда подбоченилась и чуть не испепелила их взглядом. — Да пока я жива, неужто позволю своей голубке ввязываться в эти жуткие истории с подниманием мертвецов и командованием несчастными упокойниками?!

— Сударыня, — Салзар поднялся и галантно поклонился экономке, — Спешу вас заверить,  что, занимаясь магией, вовсе не желаю собрать войско из меррианских покойников и использовать его в своих гнусных и темных целях. Все, что мне нужно — это немного информации, большую часть которой, впрочем, уже удалось получить вполне традиционным способом.

Гертруда надулась и непримиримо окинула графиню цепким взглядом из-под бежевого чепца:

— Я поняла. Моя забота вам, леди Флора, совершенно неинтересна...

— Ну, что ты, милая, — девушка подскочила к экономке и звонко расцеловала ее в пухлые щеки. — Я очень люблю тебя и считаюсь с твоим мнением, но, понимаешь, мне очень нужно. Очень. Или очередной шедевр окажется под угрозой. И, знаешь, что? Я решила ввести в свой роман деву-воительницу, которой внезапно окажется кормилица героини. И защищать та достойная воительница будет свою бедняжку-подопечную до последнего вздоха. Обещаю, что дам деве сей твое имя.

— Но только чтобы кормилица твоя была молода, красива, пышногруда и обязательно в конце вышла замуж за прекрасного пана! — строго изрекла Гертруда, розовея от удовольствия.

— Обещаю, — серьезно кивнула Флора и оглянулась на мужчин, — а не пора ли нам приступить к трапезе?

Седрик оживился и радостно подтянул  к себе тарелку. Салзар, ухмыльнувшись, присоединился к лютнисту. Когда с кашей и индюшкой было покончено, и компания перешла к десерту, Флора уточнила:

— Ну, так что, пан Мидес, полагаю, мы с вами договорились?

Салзар рассмеялся и вкрадчиво ответил:

— Графиня, у меня зародилось страшное подозрение, что спорить с вами совершенно бесполезно. И я, пожалуй, покажу вам один интересный ритуал. Сегодня же в полночь, на кладбище, мы можем попробовать связаться с духом великого мага. Думаю, что дух этот сможет ответить и на некоторые ваши вопросы, касающиеся будущего, потому как, говорят, при жизни имел репутацию весьма успешного предсказателя.

Глаза Флоры загорелись, и она возбужденно рассмеялась:

— Уверяю вас, что лично я против не буду!

— Единственное, в чем я вижу некоторую сложность, — продолжал, улыбнувшись, Салзар, — так в том, что для проведения ритуала необходимо пять человек. Пока нас только трое...

Седрик, заморгав, испуганно посмотрел на Мидеса, однако промолчал, вспомнив о размере жалования, и только мрачно укусил свежую пахнущую ванилью булочку.

Флора с надеждой покосилась на Гертруду, но та, побледнев, так отчаянно замотала головой, что щеки заколыхались:

— Нет-нет, ни в коем случае! Даже и не думайте! Я до ужаса боюсь упокойников, духов и прочих порождений Мглы. А идти на кладбище ночью, — экономка передернулась. — Вы уж лучше господина Троварда с собой возьмите. Во всяком случае, будет кому за вас вступиться, если что.

— Мы, между прочим, и сами не лыком шиты, — неожиданно с полным ртом оскорбился Седрик, — и можем горой постоять за честь молодой девицы.

— А при чем тут честь? — мимоходом удивилась Флора. — Но, кстати, предложение Гертруды кажется мне толковым. Знаете, пан Мидес, дядюшкин компаньон имеет репутацию отчаянного и смелого человека и очень ею дорожит. Более того, среди городской знати ходят упорные слухи о его пристрастии к спиритизму. Во всяком случае, столоверчением он точно занимался, — Флора фыркнула, очевидно, припомнив нечто забавное. — Думаю, что уже к ужину я определенно смогу его уговорить. Главное, чтобы он не проболтался о нашей авантюре графу Юлиушу.

— Не проболтается, — загадочно сказала Гертруда, — я с ним поговорю. И уж упрошу последить за вами, моя дорогая.

— Лорд Мидес, — осторожно спросил Седрик, отряхивая испачканный в сахарной пудре рукав коричневой рубашки, — а ведь это опасно. Насколько я понял, вы еще не успели нанести визит в прецепторию Мерриана и взять позволение на волшбу?

— Седрик, — поднял черные брови Салзар, — вот уж от кого, но от тебя такого занудства не ожидал... И как, интересно, я должен объяснять Ордену причину вызова духа? Да они тут же упекут меня в узилище как возмутителя спокойствия достопочтенных граждан.

— Кладбище за городом, и ночью там совершенно безлюдно. А сторож скорее для красоты посажен — местные монахини сжалились над убогим, вот и дали ему крышу над головой, — графиня, не на шутку увлеченная грядущим приключением, беспечно махнула ручкой. Судя по всему, она решила временно не внимать гласу рассудка в лице хмурого лютниста. Задорно тряхнула светлыми прядями, выбившимися из прически над белоснежным лбом: — Значит, решено. Я уговариваю пана Троварда, а детали обсуждаем за ужином. Все равно дядя Юлиуш наверняка отправится почивать раньше. Во всяком случае, все его предыдущие встречи с компаньоном заканчивались именно так.

— Просто он очень устает, — строго сказала Гертруда, разливая по кружкам травяной чай, а Флора Арина деликатно прыснула в кулачок.

Мерриан. Салзар Эвольд Мидес

За ужином сэр Тровард по большей части помалкивал, только хмыкал себе в кубок и кидал заинтересованные взгляды на Мидеса. Был компаньон графа приземист, широк в плечах, а загорелое обветренное лицо, обрамленное колечками светлых волос, яснее ясного утверждало, что обладатель его охотнее проводит время на воздухе, нежели в стенах родового замка.

Наконец, рыцарь не выдержал и, откашлявшись, обратился к Салзару:

— Хм... Скажите, пан Мидес, а, правда, это вы устроили ту... штуку со столичным кладбищем?

Графиня Флора хихикнула, и Тровард недовольно на нее покосился.

Салзар же ей улыбнулся и завладел девичьей ручкой, к коей не преминул приложиться:

— Я так понимаю, мне стоит благодарить графиню? Что приняла на себя работу Седрика восхвалять мои подвиги в одах?

— Ну, должна же я была хоть как-то выразить свою признательность, милорд, за то, что вы так любезно согласились поделиться с нами цеховыми секретами? — рассмеялась Флора, а Тровард, нахмурившись, продолжал:

— Очевидно, я, как человек не в меру любопытный, тоже должен благодарить вас, лорд Мидес, однако, к своей досаде, вынужден кое-что уточнить... Скажите честно, не опасно ли предприятие, в котором вы предлагаете нам поучаствовать? Я, в определенном смысле, несу ответственность за панну Флору.

— Сударь, — холодно оборвал его Салзар, — неужели вы подозреваете меня в расчетливости и холодном бессердечии? Вы думаете, что я стал бы впутывать молодую девицу в это дело, если бы допускал хоть малейшую возможность опасности?

Тровард немного смутился под пристальным взглядом прозрачных глаз Салзара и примирительно вскинул ладони:

— Хорошо, хорошо, пан Мидес, я наслышан о вашей репутации сильного мага и надеюсь, что вы держите данное слово.

— Без сомнения, — Салзар сухо кивнул и смахнул с рукава невидимую пылинку.

— Послушайте, господа, — Флора решительно взяла серебряный кубок, — я хочу сказать, что верю вам обоим. Вам, Салзар, — она повернулась в его сторону, — вашим умениям и благородству. И вам, Джон, — девушка с улыбкой отсалютовала кубком Троварду, — вашей отваге, смелости и чести. Поэтому я хочу выпить за успех нашего предприятия и, надеюсь, за рождение новой и крепкой дружбы.

— Графиня, вы очаровательны, — Тровард улыбнулся. Лицо его разгладилось, став на мгновение моложе на пару-тройку лет. Салзар мысленно задался вопросом о семейном положении графского компаньона и том месте, которое занимает сей достопочтенный господин в матримониальных планах Юлиуша Бенедикта Олла.

— За вас, графиня, — не остался в долгу Мидес, немного ревниво отметив улыбку, которой графиня наградила сэра Джона, и тоже поднял кубок: — За вашу красоту, ум и чистое сердце.

Они пригубили кислое, чуть отдающее горечью вино, и Салзар с легкой печалью вспомнил терпкий вкус осеннего меда, который еще несколько лет назад можно было свободно достать в любой мало-мальски пристойной корчме. До того, как Орден начал гнобить пришлых и наложил запрет на торговлю элвилинским напитком.

— Скажите, милорд, — графиня отставила кубок и потянулась за виноградной кистью, лежащей поверх большого блюда с фруктами, — вы, помнится, говорили, что для успеха необходимы пять человек? Но ведь нас только четверо.

— Не волнуйтесь, леди Флора, — Мидес склонил голову набок, неуловимо напомнив девушке огромного ворона, внимательно разглядывающего свою добычу, — четверо — это уже распрекрасно, возможно, мы даже справимся. Однако, я не теряю надежды найти пятого. Прямо на месте проведения ритуала.

— Полагаю, для этого вы не собираетесь никого...мм... поднимать? — поинтересовался Тровард. Его рука, держащая кусок вишневого пирога, застыла на полпути ко рту.

Салзар расхохотался, чуть не выронив из рук кубок:

— Что вы, сэр Джон, я не собираюсь тратить свои силы и переводить драгоценные зелья по такому зряшному поводу. И потом, зачем мне лишние разбирательства с родственниками покойного? Ведь вполне может статься, что нам удастся упросить еще кого-нибудь нам помочь.

— Ага, — неопределенно буркнул Тровард себе под нос, — на погосте. Ночью. Ну-ну...

— Скажите мне лучше вот что, — Мидес, отсмеявшись, повернулся к безмятежно клюющей виноград Флоре, — когда закрывают городские ворота? Дело близится к вечеру, не хотелось бы привлекать излишнее внимание, устраивая ночные скандалы у подножия караульной башни.

— После заката, разумеется, — графиня покосилась в окно на алеющее небо, — а вы ведь правы, пан Мидес, нужно отправляться как можно скорее. К тому же мне бы не хотелось одной из последних покидать город. Хотя, — она обеспокоено посмотрела на Троварда, — нас с сэром Джоном в любом случае запомнят, в Мерриане мы фигуры приметные...

— Не беспокойтесь, панна, — рыцарь вытер руки белоснежным платком с изящной вышивкой белым же шелком, — сей момент я продумал. Мы можем обмолвиться на воротах, что вынуждены срочно сопровождать вас в мой замок для подписания некоего договора. В конце концов, все в курсе наших совместных предприятий с графом Юлиушем, и я не думаю, что стражники будут долго размышлять по поводу нашего внезапного отъезда.

— Тогда, — кивнула Флора, — встречаемся через полчаса во дворе. Я прикажу седлать лошадей. Проедем через главные ворота, а дальше по дороге сделаем крюк к кладбищу.

Мидес согласно кивнул, поднялся и, молча поклонившись, вышел из столовой.

Когда четверка всадников подъехала к меррианскому погосту, солнце уже опустилось к горизонту, длинные лиловые тени тянулись по земле, а под старыми липами, растущими вдоль кладбищенской стены, уже вступила в свои права ночная, почти чернильная, темень. Последние посетители покинули кладбище, торопясь в город до закрытия ворот, и только сторож-заика возмущенно гукал на болтавшихся возле самого входа босоногих мальчишек в драной одежонке. Мальчиков было двое, одному, конопатому и худущему, на вид можно было дать примерно двенадцать, второй, большеглазый и крупноголовый, был помладше лет на пять. Они, раскрыв рты, уставились на приехавших конников, и Тровард, помогая спешиться Флоре, оглядел их внимательно.

— Эй, подите-ка сюда, — рыцарь махнул рукой для пущей убедительности.

Младший мальчонка втянул в себя показавшуюся в уголке рта слюнку и остался стоять, как вкопанный. Старший же осторожно приблизился и, кланяясь, спросил хриплым, простуженным голосом:

— Что угодно господам?

— Видишь это? — Тровард извлек из кошеля серебряную монету и выразительно покрутил ею в воздухе. В глазах мальчика мелькнул огонек заинтересованности.

— Получишь одну сейчас и еще столько же, если согласишься постеречь лошадей. И не вздумай чего учинить, наших коней в городе прекрасно знают, а Орден, говорят, намедни принял решение за воровство отрубать не токмо кисть, а руку по самый локоть.

Рыцарь предельно строго посмотрел на мальчишку и, дождавшись услужливого кивка, бросил мальчику монетку, которую тот и поймал, продемонстрировав недюжинную ловкость. Тут отмер и подбежал младший, дети поспешно стали привязывать лошадей к коновязи, а посетители направились к воротам. Сторож, посмотрев на Салзара, отчего-то испугался и, быстро моргая, отвел взгляд.

— Э-это куда? Те-темно…

Мидес решительно толкнул решетчатую калитку и вошел на погост. Следом задвинулся Седрик, настороженно оглядываясь по сторонам, точно заяц, услышавший звук охотничьего рога. Старик попятился.

— Не бойся, — ласково сказал Салзар, доставая из висящей на плече холщовой сумки кусок вишневого пирога. Дурачок несмело протянул руку с чуть дрожащими, неожиданно красивыми длинными пальцами.

— А пойдем-ка лучше внутрь, — Мидес, так и не вручив сторожу гостинец, приобнял его за плечи и поднялся вместе с ним по ступенькам сторожки.

Флора и Тровард недоуменно посмотрели вслед.

— Куда это направился твой хозяин? — графиня потеребила растерянного Седрика за рукав.

Тот пожал плечами, а графиня раздраженно подняла брови и топнула ножкой, обутой в остроносую кожаную туфельку:

— Ну так сходи и узнай!

Седрик, вздохнув, поправил на плече лютню и, шепотом ругая так некстати проснувшуюся благотворительность Мидеса, отправился за ним в дом.

Вместе с сумерками на землю опустилась почти осенняя прохлада. Графиня поежилась, плотнее стянула плащ на груди и отвернулась от поднимающегося ветра.

— Панна Флора, вы все еще уверены, что нам стоит участвовать в этом ритуале? — осторожно спросил Тровард, глядя, как на фоне темного неба бестолково мечется черный силуэт первого нетопыря. Графиня строго глянула исподлобья и, кажется, собиралась сказать какую-то резкость, но тут на пороге сторожки вновь появился Седрик.

— Ну и что там? — Флора, снедаемая любопытством, чуть не бросилась вверх по ступенькам, навстречу лютнисту.

— Хозяин кормит старика пирогом, — торопливо отчитался тот, — а вас, миледи, он нижайше просил помочь. Сказал, что надо непременно набрать букет кладбищенских васильков, пока еще можно различить хоть что-то впотьмах.

— Вот наха-ал! — задохнулся от возмущения Тровард, — это что же, графиня должна ломаться по его прихоти, когда рядом слуги есть?

— Джон, подождите, — Флора успокаивающе положила руку на запястье рыцаря. — Вполне возможно, в этом есть определенный смысл?

Седрик ухмыльнулся:

— Ну да, лорд Мидес сказал, что цветы собранные э… девицей, будут особо дев… тьфу, действенны.

Графиня, окинув лютниста убийственным взглядом, резко повернулась и с достоинством направилась к одной из ближайших могил. Рыцарь бросился следом, мрачно пообещав чуть позже разобраться с нахальным музыкантом, а Седрик вздохнул и уселся на шаткое крыльцо, пристраивая на колени лютню.

— Что так долго? — недовольно буркнул он, когда Салзар, спустя примерно четверть часа, вышел из сторожки. — Я тут уже вторую балладу начал сочинять, а вы всё трапезничаете…

— Нам же нужен был пятый, — загадочно произнес некромант, и за его спиной Седрик увидел сторожа. Дурачок молчал, точно заговоренный, устремив взгляд в небо. Уже совсем стемнело, и из-за черного силуэта часовни на небосвод выкатились две луны: белая и чуть желтоватая — Танцовщицы, как звали их в народе. Сестры, что сходятся в небе только по осени да по весне. Лунный свет отразился в глазах старика и посеребрил его и без того седые волосы. Отбрасывая странные двойные тени, тихо подошли к крыльцу леди Флора и сэр Тровард.

— Вот. Надеюсь, здесь достаточно? — девушка смущеннно сунула в руки Салзару букетик, в котором прикрытые синие головки васильков соседствовали с ромашкой и клевером. — Было темно...

— Не волнуйтесь, графиня, этого хватит, — Мидес улыбнулся и забрал букет. — А теперь скажите, господа, есть ли на кладбище достаточно обширная площадка? Нужно по кругу, на расстоянии примерно десяти футов друг от друга, разместить пятерых.

— Вообще-то есть открытое пространство возле часовни, — с сомнением проговорила Флора, нервно кроша в пальцах головки ромашки, — но, если честно, мне, как ордалианке, было бы не по себе, проводи я магический ритуал у порога Судии…

— Боюсь, что и дух покойного не одобрит выбор места, — усмехнулся Салзар, подняв взгляд от букета, из которого до сего момента невозмутимо вытягивал васильки. — Я узнал, что при жизни у него сложились напряженные отношения с церковью, да и по смерти в общем-то тоже… А есть что-нибудь еще? — он вопросительно посмотрел на Троварда.

— Посередине, где сходятся аллеи, есть круглая площадка, — вздохнул рыцарь. Похоже, он уже клял себя на все лады, что, поддался на уговоры. — Правда, в центре стоит старинный водомет, но он сломан, и, в общем, я не знаю, подойдет ли вам…

— Это уже значительно лучше, — обрадовано кивнул Мидес, — думаю, дух скорее примирится с водометом, нежели ордалианской часовней за спиной. Ведите, сэр Джон.

— Давайте-ка отойдем на минутку, пан, — понизив голос, проговорил Тровард и, с опаской поглядывая на любующуюся окрестностями графиню, оттащил Мидеса в сторону.

— Получается не очень, удобно, — тихо забубнил он, — видите ли, этот водомет на самом деле является не чем иным, как надгробием предку Оллов, графу Михалу. Беднягу однажды хватил удар, так он, будто предчувствуя скорую кончину, за два дня до трагедии завещал поставить на собственной могиле не обычный памятник, а в виде огромного кувшина, в память о страсти своей к тонким винам. Воля графа была исполнена, правда, водомет почему-то так и не заработал… В общем, сударь, если коротко, то я попросил бы вас не удивляться, увидев имя Оллов у основания бортика… то есть, я хотел сказать, не выражать изумления вслух. Согласен, это чудачество, но графиня Флора может расстроиться, потому что… — Тровард замялся, и Мидес, усмехнувшись, понимающе кивнул:

— Будьте спокойны, сэр Джон, я буду нем, как рыба.

Тровард развернулся и быстро пошел вперед по аллее, а Салзар, подав руку девушке и, похоже, весьма довольный этим обстоятельством, двинулся следом. До места они добрались достаточно быстро, несмотря на то, что летевшему в арьергарде Седрику приходилось постоянно подталкивать и подпихивать странно задумчивого сторожа.

Мидес огляделся и удовлетворенно кивнул, — по окружности площадки в призрачном свете Танцовщиц белели мраморные скамейки. Он тотчас занял одну, разложил на ней содержимое сумки. Флора тенью замерла сзади, с любопытством глядя на работу некроманта. В воздухе резко и сладко запахло сандалом, и кладбищенский сторож вдруг громко чихнул. Седрик подскочил от неожиданности, лютня на его плече жалобно тренькнула. Некромант же занятие свое не бросил и принялся пересыпать на кусок пергамента содержимое двух склянок. Потом он долго ходил вокруг водомета, высчитывая шаги, при этом что-то бормотал себе под нос и время от времени оставлял на древних плитах мелкие камушки.

К моменту, когда Мидес закончил измерения, небо затянуло облаками. Лунный свет, озарявший кладбище, растаял, и графиня Олл, снова оробев, придвинулась ближе к Троварду. Рыцарь покровительственным жестом опустил широкую ладонь на ее худое плечо, всем видом воплощая мужество и отвагу. Лютнист тихо фыркнул, а Салзар, с неудовольствием глянув в небо, с мрачным видом достал из сумки узкий флакон. Вытащил зубами пробку, и над бутылкой на мгновение вспыхнуло облачко бледно-зеленого света. Мидес кивнул и медленно пошел от одной кучки камешков к другой, вдоль одному ему видимых линий посыпая плиты мерцающим порошком. Обойдя всю площадку, остановился напротив Флоры.

— Миледи, вы озябли? — с легкой насмешкой спросил он, глядя, на Троварда, который к тому времени успел укрыть плечи девушки полой своего плаща. Графиня, до того заворожено следящая за действиями Салзара, резко вздохнула и сердито дернула плечом, сбрасывая руку рыцаря.

— Что теперь? — сухо спросила она.

— А теперь я попрошу каждого из вас встать у отдельной груды камешков. Но прежде запомните! Как бы вам не стало страшно — не сходите с места. Шаг в сторону, и ритуал прервется, возможно даже с некими последствиями.

— Это с какими? — спросил Седрик, нервно поддергивая висящую на спине лютню.

— Неприятными и, вполне может быть, болезненными, — широко улыбнулся Мидес. Менестрель крякнул и суетливо поправил на голове берет.

— Вы же говорили, что опасности нет! — возмущенно гаркнул Тровард, да так, что с соседнего дерева с недовольным карканьем слетела пара ворон.

— Можно найти опасность и в собственном ложе, если его глупец-хозяин вздумает разводить там костер, — невозмутимо ответил Салзар. — Никаких самостоятельных вмешательств в ритуал, и я гарантирую вам безопасность.

— Мы что, похожи на глупцов? — язвительно спросила Флора и, остановившись взглядом на смотрителе, замершим неподалеку, точно верстовой столб, смешалась. — Впрочем…

— За него не переживайте, — Салзар галантно подал локоть, придвинулся ближе и шепнул: — Если честно, наибольшие опасения у меня вызывает ваш… хм, ухажер.

— Вот уж глупости! — яростно зашипела Флора, но за протянутую руку все же взялась и последовала за Мидесом на обозначенное место. Там она встала, скрестив руки на груди, и с обиженным видом уставилась в темноту аллеи.

— Седрик! — гаркнул Салзар. — Отведи-ка нашего кладбищенского друга, — он кивнул на смотрителя, — во-он туда, а сам стань левее. Вы, сэр Тровард — между мной и музыкантом. Я же, — он повернулся к графине, — буду рядом, сударыня, и спасу при малейшей опасности.

Пан Тровард, остановился в указанной точке и, обнаружив, что водомет практически закрывает от него девушку, насупился. И даже тихо пробормотал какую-то гадость. Мидес коротко усмехнулся, а затем шумно вздохнул и шагнул к последней кучке камешков. В это же самое мгновение рассыпанный под ногами порошок полыхнул ярким белым светом, на миг ослепив всех. Флора заслонилась ладонью, однако на месте удержалась и в гаснущей вспышке успела заметить, как порыв ветра сорвал капюшон с головы Салзара, взметнув его длинные черные волосы.

«Точно крылья», — подумалось ей и, опустив взгляд, графиня изумленно охнула, увидев, что по всей площадке сияет огромный рисунок пятиконечной звезды. Флора, как и все остальные, стояла на одном из лучей.

— Я оседлала звезду, — шепнула она и нервно хихикнула. Услышав неподалеку протяжный тихий стон, повернула голову. Сторож смотрел в небо. Проследив за его взглядом, Флора охнула еще раз: над кладбищем, отражаясь в низко висевшей груде облаков, бледно сияла зеленая пентаграмма. Магическое пламя, взлетев из-под их ног, оставило призрачный отпечаток в небесах.

Справа послышалось негромкое монотонное пение — это Салзар, закрыв глаза и раскинув руки, начал ритуал.

Поначалу на кладбище ничего на первый взгляд не изменилось. Только воздух вдруг стал тягучим, как варенье, а ухающая со стороны елового леса сова внезапно замолкла, сорвав голос. А потом над мраморным кувшином водомета замельтешили ослепительно белые искры. Они парили в дрожащем воздухе, точно стаи ночных мотыльков, слетевшихся на свет лампы. Танец их, поначалу медленный и завораживающий, всё ускорялся. Искры удлинялись, обращались в ослепительных полозов, рисуя в воздухе смутный силуэт. Контуры его постепенно обретали резкость, и наконец стал виден призрак: маг Изоил Сорд.

При жизни, похоже, это был интересный мужчина: стройный и широкоплечий, с густой гривой волос и выразительно сверкавшими глазищами. Хотя, возможно, выразительность сия была вызвана либо призрачной сущностью Изоила, либо банальной раздражительностью потревоженного существа. Призрак взмахнул руками, мрачно глянул на поющего заклинание Мидеса и, откашлявшись, сказал:

— Может, хватит песнопений? Я уже вроде как здесь…

Салзар от неожиданности дернулся и открыл глаза.

— Надо же, — Изоил нахмурил густые брови; полупрозрачное лицо его словно потекло, озаренное сиянием, — неужели я до сих пор кому-то нужен?

Обвел горящим взглядом всю пятерку, сокрушенно покачал головой, узрев кладбищенского сторожа, и криво улыбнулся:

— Родственнички, никак?

Флора изумленно захлопала глазами, а Салзар отмер и вежливо поклонился:

— Ошибаетесь, уважаемый. — Мы всего лишь скромные смертные, набравшиеся смелости просить совета у такого почтенного волшебника и предсказателя, как вы.

— Ну и что же вам нужно, простые смертные? — хмыкнул призрак, оглядывая полы своего одеяния, растекшегося по краям каменного кувшина. — Интересно, какой дурень умудрился построить фонтан на месте элвилинской канализации?

Громко фыркнув, он перелетел на мраморный бортик. Присел, уперев подбородок в изящную руку с тонкими пальцами, и вопросительно глянул на Салзара:

— Так что? Ведь это именно вы меня вызвали, милейший?

— «Канали» что? — громко переспросил Седрик, вставая на цыпочки, поскольку символ страсти графа Михала совершенно закрыл от него фигуру Сорда.

— Сток для дерь… то есть, нечистот. Конечно, для вас, давних, такие вещи непривычны. А вот элвилин, как раса наиболее развитая, понятие о гигиене и культуре имели.

Графиня скептически хмыкнула, и призрак нахмурился и сухо бросил: — Если вы мне не верите, девушка, то можете посмотреть на дне фонтана, строители оставили там люк. Очевидно, лазали туда в поисках воды.

Изоил сухо рассмеялся, сложив руки на груди.

— Леди Флора, стойте на месте, — негромко предупредил Салзар, — вполне возможно, он просто хитрит, чтобы прервать ритуал.

Призрак резко взлетел. Нервно совершил пару кругов над водометом и замер напротив Мидеса:

— Ну, знаете ли… Если не верите, так зачем вообще вызывали? — Тут он подозрительно прищурился: — А-а… И как я сразу не догадался, старый идиот…

Изоил попытался постучать себя по макушке, однако, кулак его так и норовил провалиться куда-то к надбровным дугам. Тогда он спрятал руки за спину, подлетел к Мидесу почти вплотную и исподлобья на него уставился.

— Хочешь получить нечто? То, что я постарался унести с собой в могилу, дабы не смущать жадных охотников?

Салзар дернул щекой и молча кивнул, пристально глядя в горящие глаза призрака.

— А ты знаешь, чем оборачивается владение чужим предметом? — Изоил горестно покачал головой. — Лично мне пришлось за это дорого заплатить...

— Так получается, что настоящий владелец до сих пор не определен? — удивленно вскинул брови Салзар, на что призрак, снова усевшись на бортик водомета, скривился.

— Я-то думал, что оно вам принадлежит. — Мидес покосился на спутников, напряженно прислушивающихся к разговору. — Ладно, неважно. Я готов попробовать совладать с его сущностью.

Изоил вновь рассмеялся сухим каркающим смехом, потом внимательно посмотрел на некроманта и кивнул:

— Хорошо. Честно говоря, я не думаю, что ты с ним справишься, но твоя персона определенно сыграет важную роль в будущей истории. Я это отчетливо вижу. Ты знаешь, где потом искать, и что дальше делать? — Призрак строго поглядел на Салзара. Тот стойко выдержал взгляд, кажущийся способным спалить даже камень, и с достоинством кивнул.

— Только смотри, тщательно рассчитывай силы и не переусердствуй. Ты ведь еще будешь нужен ей. Нужен, как никто другой, потому что от тебя будет зависеть ее жизнь.

Салзар непонимающе уставился на Изоила, потом, поморгав, перевел растерянный взгляд на графиню. Тихо произнес:

— Леди Флора, теперь и вы можете задать господину магу интересующие вас вопросы.

Девушка откашлялась, приложив ладонь к шее, и неестественно веселым голосом произнесла:

— Несомненно, я, как всякая романтичная девица, интересуюсь в первую очередь своим будущим замужеством. Скажите, я… — она слегка замялась, — буду с тем, кого люблю?

Призрак тяжело вздохнул:

— Милая моя… Как всякая романтичная девица, вы, естественно, заблуждаетесь. Да, вы будете с тем, кого полюбите. Но это будет совсем не тот мужчина, которого вы имеете в виду. Тот, что занял сейчас ваше сердце, не принесет вам ничего, кроме страданий.

— Я не верю вам! — возмущенно вскричала Флора и яростно топнула ногой в мягкой туфельке, — Он хороший, он замечательный, он такой… такой…

— Невыносимый, вы хотите сказать? — Изоил усмехнулся. — Я вам не нянюшка, милая, раскрывать глаза и воспитывать — не мое дело. Какой будет ваша дорога — вам решать. Вполне возможно, что именно она приведет вас к счастью.

Флора насупилась и замолчала, опустив голову.

— Господин маг! — вскричал с другой стороны пентаграммы Седрик и, снова приподнявшись на цыпочки, замахал рукой. — А мне вы можете поворожить?

— Я вам не бабка-ведунья, чтобы ворожить! — гордо вскинул голову Изоил. Но все же змеей скользнул вдоль бортика водомета и очутился перед лютнистом: — Я — предсказатель!

— Хорошо-хорошо, — Седрик примирительно замахал руками и громким шепотом произнес: — Меня интересует театр!

— Какой именно? — уточнил призрак. — Очень Большой Театр?

— Не совсем он, — смутился лютнист. Опустив глаза, он принялся разглядывать носки грязных пуленов[14] . — Оно, конечно, на стенке фургона можно написать всякое, но…

— А, ты об этих шарлатанах? — ухмыльнулся призрак. — Эти-то совсем близко. Так что на глаза батюшке Алинки тебе лучше не попадаться. Хотя… если заплатить…

— Кровью? — сипло выдохнул Седрик и шумно сглотнул.

— Вот только драмы не надо, хорошо? — Изоил брезгливо поморщился. — Ты ведь пока не в труппе. Нет, не кровью. Просто золотом. И пообещать девушке жениться.

— Ох, — всхлипнул Седрик, — и за что же мне такие невзгоды уготованы?

— Спокойно, молодой человек, — строго произнес призрак, — есть большая вероятность, что именно этот отважный поступок может спасти жизнь не только вам, но и вашим друзьям. Вы же хотите стать героем?

И он насмешливо поднял густые брови, глядя, как грудь Седрика выпячивается колесом, а голова гордо запрокидывается в сторону небесной пентаграммы.

— Так о чем будем говорить сегодня с достопочтенным рыцарством? — Изоил повернулся в сторону сэра Троварда. Блондин собирался ответить и даже успел открыть рот, но тут над головой графини прямо из воздуха вынырнула небольшая пестрая птичка.

— Это что, летавка? — поразился Седрик. — Так ими же вроде запрещено пользоваться?

Пичуга меж тем спикировала на плечо девушке и ухватила клювиком прядь светлых волос. Флора осторожно потянула и освободила локон. Дрожащими руками отвязала от лапки летавки кусок пергамента, перевязанный светлой ленточкой. В полной тишине развернула письмо, прищурилась, разбирая. А потом вскинула руку к горлу, побледнела и стала заваливаться на бок, мягко оседая на каменную площадку.

Дальнейшее произошло очень быстро. Едва ступни графини сдвинулись с верхушки сияющего луча, пентаграмма полыхнула, Изоил, резко взлетев, закрутился и с легким хлопком исчез. Седрик же внезапно понял, что идущая по линиям сила стремительно несется от центра рисунка, сметая все на пути. Лютнист заорал, попытался бежать, но не смог сделать и шагу. Лишь зажмурился, закрывая голову руками. И тут магический поток ударил в ноги, взвился к голове, заставляя корчиться в муке. А потом Седрика отбросило в сторону. Яркий свет погас, но в последний миг перед забвением лютнист смог увидеть, как разметывает остальных мужчин, и как беспомощно откинулась на земле рука графини, сжимающая пергамент.

14 - Пулены – средневековая кожаная обувь.