Княжна Разумовская. Спасти Императора.

Особняк князя Разумовского, Москва.

1866 год.

Что разбудило ее в ту роковую ночь, княжне уже не суждено было вспомнить.

Она резко подпрыгнула на мягчайшей постели и села, утонув в подушках. Сердце билось как у загнанного зайчишки, на висках выступил пот, вся шея и спина были в испарине, и ночная сорочка противно к ним липла.

Княжна Варвара зажгла свечу и приложила к пылавшим щекам ладони. Подумала, не кликнуть ли Соньку, но вспомнила, что та гостила у какой-то дальней родни, и осердилась. Как на зло, никогда не бывала рядом, когда нужна!

Варвара бросила взгляд за окно: снаружи стояла непроглядная темень. Она свесила босые ноги с постели и коснулась ими теплого пола. В спальне было жарко натоплено, но она отчего-то зябла. Взяла с кресла небрежно брошенную шаль и накинула ее прямо поверх ночной сорочки и запахнула на груди.

Длинные, чуть волнистые волосы рассыпались по плечам и спине, укутав словно плащ. Варвара жадно глотнула ртом воздуха и решительно встала, сама не разумея, куда понесли ее ноги. Зажав в руке подсвечник, она подошла к двери и, не колеблясь ни секунды, толкнула ее.

По темному коридору заплясали длинные тени, а потом она услышала голоса, доносящиеся из глубины дома. Варвара нахмурилась, заломив брови, и тонкая морщинка разрезала ее высокий лоб. Отец был в отъезде, они ждали его возвращения к концу недели. Брат тоже отсутствовал: еще второго дня отправился в их загородное имение и обещался быть завтра к обеду.

Неужто прислуга без твердой мужской руки распоясалась и вздумала кутить в гостиных княжеской семьи?!

Варвара нахмурилась еще сильнее и притопнула босой ногой. Ну, уж не бывать такому! Мужской руки, может, в их особняке и впрямь недоставало, но она — княжна Разумовская Варвара Алексеевна — это бесстыдство прекратит сама! Ох, и выскажет она сейчас управляющему. Совсем распоясался!

Варвара фыркнула и решительно направилась вперед по длинному, узкому коридору, что вел от ее девичей стороны в центральную часть особняка: там располагались гостиные, там же были столовая, библиотека, комнаты для занятий и огромная зала, в которой они давали балы.

Но чем ближе она подходила, тем неспокойнее, тягостнее делалось на душе. Спустившись по лестнице, Варвара услышала голоса трех мужчин, и они говорили — вот уж диво! — по-английски.

Ей бы начать волноваться, но Варвара — любимая, балованная дочь — не привыкла бояться.

И потому она не остановилась, не вернулась в свою спальню.

Напрасно.

Она шла, пока не уперлась в неплотно прикрытую дверь, что вела в малую гостиную. Из щелей бил свет: то ли горел камин, то ли жгли множество свечей. Это показалось ей странным, и, затаив дыхание, Варвара прильнула к тонкому просвету меж тяжелой, дубовой дверью и стеной.

Сперва она увидела двух мужчин: те стояли к ней спиной, оба были одеты в черные фраки. Напротив них, в кресле, в котором обычно любил допоздна засиживаться их папа́, разместился ее старший брат Серж.

Сидел он совершенно по-простецки, закинув согнутую в колене ногу на другую. Рубашка его на шее была расстегнута на две пуговицы, что было совсем неподобающе.

Варвара принюхалась: из гостиной доносился крепкий запах алкоголя и табака. Она скривила свой хорошенький нос, чуть вздернутый и покрытый веснушками, и положила ладонь на теплое дерево, готовясь толкнуть дверь и спросить у брата, что происходило в доме, отчего он вернулся тайно и принимал непонятных гостей глубокой ночью?

Но вскорости передумала.

Вот уж дудки! Не станет она себя выдавать. Лучше все послушает и батюшке расскажет, как только он домой вернется! Пусть разбирается с противным Сержем. То-то он поплатится за все свои глупые шутки и насмешки над нею. То-то ему влетит от отца и за гостей незваных, и за тайны посиделки, и за разговоры!

Красивые губы Варвары изогнулись в злорадной улыбке, а затем она услышала.

— Да поймите же вы, Серж, это совершенно, совершенно необходимо. Без этого шага с Вашей стороны я не смогу сдержать наши обещания.

Говорил один из мужчин в черном фраке, что стоял к ней спиной. И говорил он по-английски. Язык, который Варваре доводилось слышать нечасто.

— Точно ли… точно ли все будет для меня устроено? — голос брата дрожал.

— Совершенно точно. Ваша услуга, оказанная нашему государству, будет должны образом оценена. Должным.

— Да-да, хотелось бы надеяться, — Сергей Разумовский, он же Серж для близкого круга, нервно щелкнул пальцами.

— Вы получите все: деньги, новый титул, подданство. Будете обласканы обществом и нашим государем, — его собеседник заливался соловьем.

Говорил он по-английски совершенно бегло и свободно, без малейшего акцента.

— Иначе нельзя, — незнакомый мужчина продолжал давить. — Да вы и без меня все прекрасно знаете. Ваш Государь стал слаб. Дела Империи ужасны… И потом, как он выглядит в глазах Великих держав? Эта жалкая интрижка c девицей Долгорукой?.. Пока к власти не придет Наследник, перемен не будет… так почему бы, почему бы не помочь этому случиться поскорее?

Варвара жадно глотнула воздуха, чувствуя себя так, словно ее окунули в ледяную реку.

Немыслимо, просто немыслимо!

— Мы все устроим. У нас есть нужные люди. Все, что нужно от вас — назвать точное время и место. И тогда мы поможем вам решить проблему с Государем.

— Да-да, — Серж нетерпеливо отмахнулся. — Это неважно, это, право, сущие мелочи… Я хочу гарантий: что смогу уехать, что ваши люди обо мне позаботятся. Я хочу посмотреть свет, не намерен прозябать в этой стране до конца дней своих. Я хочу свободы, хочу дышать полной грудью! — молодой мужчина, забывшись, запальчиво встал, принялся ходить по гостиной кругами, пылко прижимая к сердцу раскрытую ладонь.

В какой-то момент Серж остановился прямо напротив двери. Варвара отпрянула, но было уже поздно: брат заметил ее.

— Черт, — выругался он уже по-русски, забыв даже о привычном французском. — Варвара, что ты здесь делаешь?

Она бросилась бежать. В висках стучала кровь: от страха перед собственным братом и от ужаса от услышанного. Уж кем-кем, а дурой Варенька Разумовская не была.

Серж и двое незнакомцев задумали что-то дурное против Государя-Императора.

Очень, очень дурное.

Она бежала, не разбирая дороги, и успела взлететь по лестнице на второй этаж и почти смогла закрыться в собственных покоях, но брат оказался быстрее и ловчее ее. Он схватил ее за длинные, распущенные волосы и резко потянул на себя. От боли у Варвары едва не посыпались искры из глаз. Она закричала, но ладонь брата проворно закрыла ей рот. Она попыталась его укусить, извернувшись в хватке, но Серж был гораздо сильнее.

— Что ты слышала, сестра?! — бушевал он яростным шепотом, опасаясь кричать, чтобы не перебудить прислугу. — Зачем, ну, зачем ты покинула спальню, Варвара? Чего тебе не лежалось в кровати? — с отчаянной злостью воскликнул Серж.

Она задыхалась и не могла ответить, даже если бы захотела: брат по-прежнему затыкал ей рот ладонью.

— Лучше бы ты не просыпалась, Варенька. Лучше бы ты не просыпалась, — прозвучали в ее ушах зловещие слова.

И это было последним, что услышала княжна Разумовская Варвара Алексеевна, девица восемнадцати лет.

Я открыла глаза и вновь увидела перед собой высокий потолок и балки темно-коричневого, насыщенного цвета.

Устало вздохнув, я зажмурилась, но провалиться в спасительное беспамятство не получилось.

Пора было признать: происходящее со мной — не чья-то дурная шутка, не глупый розыгрыш, не телевизионное шоу.

Раньше меня звали иначе. Еще не так давно я откликалась на имя Вера и лежала в палате для онкобольных.

По воле необъяснимого рока я и впрямь очнулась в теле Вареньки Разумовской, в середине девятнадцатого века. Прошедшая неделя мне не приснилась, не привиделась из-за лекарств, которыми меня пичкали в том мире. Наверное, рак добил меня, добрался своими костлявыми щупальцами, и я умерла — но не насовсем, не до конца.

Жизнь дала мне второй шанс, вторую жизнь — занятная получилась тавтология.

Конечно, после смерти дедушки, воспитавшего меня, там у меня не осталось ничего. Ни семьи, ни домашних питомцев. Но, тем не менее, меня одолевала странная, дикая смесь чувств. Я и верила, и тосковала, и грустила, и радовалась, и страшилась, и надеялась, и ждала…

Я, которую в прошлом мире звали Верой, а нынче красивым именем Варвара, вновь открыла глаза и повернула голову. Соня — горничная прежней княжны, моя горничная — дремала, примостившись на низкой подставке для ног возле кресла, стоявшего напротив кровати. Ее русые волосы были убраны в простую косицу, и одета она была в скромное, немаркое платье из темной ткани.

Ее имя я помнила, но как, почему, откуда — сказать не могла.

Судя по темноте за окном, я проснулась посреди ночи. Голова неприятно болела, а ссадина на затылке чесалась под повязками. Постель ощущалась непривычно мягкой, и я буквально утопала в десятке подушек, которыми была обложена со всех сторон. Тяжелое, толстое одеяло давило на грудь, и я, с трудом из-под него выбравшись, одернула длинные рукава ночной сорочки. К которой я тоже пока не привыкла.

Я привыкну, пообещала себе. Я обязательно привыкну.

Человек, чью жизнь преждевременно и слишком быстро оборвал рак — четвертая стадия, метастазы во всех органах — никогда не откажется от такого подарка судьбы. Новая жизнь, пусть даже в другом веке, в совсем другое время!

Я была согласна на все.

Вот только…

… вот только в кошмарах приходили жуткие воспоминания настоящей Вареньки.

Холодные ладони старшего брата затыкают рос и нос. Она почти теряет сознание, перед глазами начинают плясать черные круги, а легкие — жечь от нехватки кислорода, когда раздается голос.

— Серж, что вы делаете?! Останутся следы!

И ее отпускают, и она делает судорожный, жадный вдох, пока ее волокут по полу к лестнице со второго этажа, и все тот же голос уверенно приказывает.

— Смерть должна быть естественной! Ни у кого не должно возникнуть ни единого вопроса. Давайте сюда, разольем после немного мыльной воды… Девица поскользнулась и упала, во всем будут виноваты нерадивые слуги, недостаточно насухо вытерли полы…

И ее старший брат подчиняется этому властному, строгому голосу. Ее и впрямь тащат к лестнице, и перекидывают через высокие, резные перила, и сбрасывают вниз…

Ни сожаления, ни тени раскаяния, ни единого колебания.

Старший брат убивает младшую сестру.

А ранним утром слуги натыкаются на ее тело — но уже не бездыханное, ведь в нем живет душа Веры…

Я помнила все это, словно это и впрямь случилось со мной. Технически, так и было, и память тела меня не подвела.

В голове крутились обрывки образов и мыслей. Я что-то подслушала тем страшным вечером, неделю назад. Какой-то разговор вели в малой гостиной трое мужчин, и черные тени плясали по потолку, и прозвучали страшные слова, от которых кровь застыла в моих жилах.

Каждый раз, как я пыталась его вспомнить, голова начинала нестерпимо болеть.

Из-за чего брат решился на убийство сестры? Что та могла услышать?..

Я застонала от огорчения, разочарования и злости, и это разбудило чутко дремавшую Соню. Та сразу взвилась на ноги и шагнула к кровати, поправляя измявшееся платье.

— Барышня? — спросила она, с испугом заглянув мне в глаза. — Хотите чего? Попить? Узнаете меня?

В первые несколько дней каждое пробуждение приносило мне только боль. Я не верила, что все вокруг — взаправду. Отказывалась говорить, бормотала страшные глупости, никого не узнавала и не называла по имени.

Теперь понимала, что это — к лучшему.

Потеря памяти мне на руку. Быть может, старший брат передумает меня убивать. По крайней мере — сразу же.

А там уже я во всем разберусь и вспомню, пойму, что толкнуло Сержа на страшный поступок.

И постараюсь отправить его… куда, кстати, тут отправляют убийц? В острог? Тюрьму? Ссылку? Сибирь?..

И кто стоял рядом с братом, кто нашептывал ему в ухо, как лучше обставить убийство сестры, чтобы все подумали на несчастный случай?..

— Барышня? — чуть не плача вновь позвала меня Соня.

— Да-да, — я перевела на девушку растерянный взгляд. — Ты… Соня, да? Ужасно болит голова, — я поморщилась вовсе не картинно, а обрадовавшаяся сверх всякой меры девушка упала на колени перед кроватью и, счастливо улыбаясь, вцепилась двумя ладонями в мою руку.

— Барышня! — воскликнула она радостным, горячим шепотом. — Очнулись, барышня! Теперь взаправду очнулись!

Я почувствовала, как по груди разлилось тепло. Перед глазами сразу же появились смутные образы, осколки той прежней девицы, и, сама того не ожидая, будучи под властью чувств, я в ответ крепко стиснула ладони Сони своими ледяными пальцами.

— Ну, будет тебе, будет, — сказала хрипло. — Я, правда, многое, кажется, позабыла… Но вот гляжу на тебя и вспоминаю.

Говорить по-прежнему было тяжело, и — самую малость — страшно. Вдруг сморожу что-нибудь подозрительное? Вдруг скажу не так?..

Соня посмотрела на меня так, словно не могла поверить своим глазам. На мою руку, что сжимала ее ладонь, и вовсе косилась с благоговейным испугом.

Я нахмурилась, решив поразмыслить над этим позже.

Соня же радостно закивала.

— Ничего, барышня, ничего! Доктор сказал, это пройдет! Как же мы все за вас перепугались, и Его сиятельство, и Сергей Алексеевич, и жених ваш…

— Погоди, погоди! — я вскинула ладонь, чтобы ее прервать, и меж бровей у меня залегла глубокая складка. — Жених? Какой еще жених?

Соня посмотрела на меня, широко раскрыв рот, но сразу же его закрыла. Я прищурилась: от меня не укрылось, как та отшатнулась, стоило мне взмахнуть рукой. Вкупе с забитым, испуганным взглядом это наводило на нехорошие мысли.

Неужели в доме князя били слуг?!

— Так, барышня, неужто забыли? — пролепетала Соня растерянно. — Ой, горе какое… жених ваш, князь Хованский, Георгий Александрович по батюшке.

Я сосредоточилась, пытаясь откопать образ неведомого жениха в памяти настоящей Вареньки, но ничего не вышло. Ярче всего я помнила тот последний вечер перед смертью. Все остальное же было покрыто липким, беспросветным туманом.

Кажется, разочарование и раздражение проступили на моем лице. Всхлипнув, Соня втянула голову в плечи, словно готовилась к удару.

Вот как? Неужели ее била та прежняя Варвара?..

— Барышня, доктор вам не велел волноваться! — осторожно пискнула Соня, выждав время. — Бог с ним, с женихом-то и памятью. Главное, что в разум пришли! Потихонечку, помаленечку, все вспомнится.

Ее бормотания удивительным образом успокаивали и вгоняли в сон. Я вновь откинулась на подушки и подложила под щеку сложенные лодочкой ладони.

— Молочка тепленького хотите, а, барышня? Может, саечку вам принести?

Я устало мотнула головой и прикрыла глаза.

Почему она говорила с Варварой, словно с малым ребенком? Взрослая уже девица, на выданье. Жених есть! А все молочко да саечки…

Под бормотание Сони я не заметила, как уснула.

Второй раз проснулась уже ранним утром: не размыкая глаз, почувствовала на лице теплые, солнечные лучи. Комнату заливал не только яркий свет, но и пение птиц. Мне захотелось всласть потянуться, но тело напряглось прежде, чем осознал разум: я была в комнате не одна. И вторым человеком была не Соня.

Похолодев от ужаса, я открыла глаза, уже зная, кого увижу перед собой. Вся сила воли потребовалась мне, чтобы не закричать и не отшатнуться в ужасе, забившись в самый дальний угол кровати, когда я увидела Сержа. Он сидел на кресле, закинув ногу на ногу — совсем как в ту ночь — и небрежно читал утреннюю газету.

Мое пробуждение он почувствовал, словно хищник. Как охотничья собака чует зверя.

Резким движением шумно смял газету, откинул ее на туалетный столик и впился в меня цепким взглядом.

— Дражайшая сестрица, — ласковым голосом моего личного палача пропел он, — Сонька сказала, ты пришла в себя и даже узнала ее.

Я кивнула. Подбородок дрожал, губы прыгали от страха, зуб не попадал на зуб. Серж смотрел на меня взглядом патологоанатома, готовящегося препарировать учебный экспонат.

Одно мое неверное слово, один неверный жест, один намек ему на то, что я помню — кто и как убил меня — и я умру во второй раз.

На этот раз — навсегда.

— Братец, — прохрипела я, — да, милостив Господь, память у меня не вся пропала. Тебя помню, батюшку, Соню…

— Госпо-о-о-одь? — Серж отчего-то хохотнул и расслабился. — И впрямь ты сильно ударилась, сестрица, раз решила обратиться к Богу. Не припоминаю что-то я в тебе набожности.­­

Я потупила взгляд, выругав себя в мыслях. Выстрел оказался в молоко. Странно, я отчего-то думала, что девицам в девятнадцатом веке преподавали Закон Божий, и церковь все исправно посещали, и службы стояли, и посты держали…

Выходит, нет?

Или это прихоть глупенькой, вздорной княжны?..

— Что помнишь еще? Кроме меня и папа́? — небрежно, незаинтересованно спросил Серж, но я знала, что его равнодушие — напускное.

— Мало что, — я понурила голову, разглядывая перекошенное от напряжения лицо брата из-под ресниц. — Не помню даже, как я на той лестнице оказалась. Все как в тумане.

— Ну, хорошо, хорошо, — а теперь взаправду безучастно покивал он.

Я усмехнулась. Здоровье младшей сестрицы его ничуть не интересовало.

— А где папа́? — спросила я, уже заранее волнуясь перед встречей с князем.

Он все же отец. Обмануть его будет труднее.

— Его задержали дела в столице, — скучающим тоном отозвался Серж, смахнул пылинку с брюк в тонкую полоску и встал.

Небрежным движением он поправил сюртук, разгладил плотную ткань светло-песочного цвета и коснулся отложного воротника на белоснежной рубашке. Выглядел он как человек, пристально следящий за последними веяниями моды.

— Ну, не прощаюсь, моя драгоценная. Не смею больше тебя утомлять. К ужину не жди, я приглашен к мадам Новицкой, будет карточный вечер, — щелкнув каблуками, он бросил на меня выразительный взгляд и поспешно покинул спальню.

Так вот ты какой, несостоявшийся убийца родной сестры.

Я не успела посмотреть ему в спину, как в дверь робко поскреблись. Она приоткрылась, и в узком проеме показалась голова Сони.

— Барышня, проснулись? — она скользнула в комнату целиком, но не прошла дальше, а осталась возле двери. — Голодны, верно? Подать завтрак?

Она говорила и выжидательно смотрела то на меня, то на подушки, обильно раскиданные по кровати. Еще одно нехорошее подозрение закралось в голову. Боже мой, только не говорите, что княжна Разумовская, коли вставала не с тобой ноги, любила запускать чем-нибудь в прислугу?..

— Доброе утро, — сказала я наугад, чтобы проверить свою теорию.

Соня часто-часто заморгала, потом, спохватившись, несколько оторопело кивнула.

— Утречко, утречко, Варвара Алексеевна, — пробормотала она сконфуженно, и я поняла, что приветствия от княжны были не в ходу.

— Сперва умываться, — вздохнув, я решила приостановить свои эксперименты. Хватит потрясений для юной девушки. — Потом завтракать.

Принятие ванны потребовало времени, но после нее я почувствовала себя значительно лучше.

Затем я, наконец, смогла хорошенько разглядеть себя в огромном зеркале, что стояло в дальнем конце комнаты рядом с неприметной дверкой, которая вела в отдельную гардеробную.

Княжна Разумовская, в чье тело меня угораздило попасть, была хрупкой и маленькой, словно птичка. Стройная, почти худая, даже без корсета, невысокого роста, с темными, большими глазами и с чуть вьющимися темно-русыми волосами. Острые ключицы подчеркивали плавную линию плеч и длинную, лебединую шею с молочной, белоснежной кожей. Лишь небольшая родинка у яремной вены нарушала идеальную картину.

Соня помогла мне одеться.

В моде был кринолин и корсеты, одним своим видом напоминавшие пыточное орудие, но, к огромному моему счастью, в утреннем туалете можно было обойтись без них. Поэтому я надела всего лишь панталоны, чулки, сорочку, поверх нее — корсаж, затем расшитую кружевом нижнюю юбку и, наконец, капот перламутрового, жемчужного цвета — домашнее платье свободного кроя, с длинными рукавами и застежками спереди, похожее на привычный мне халат. Атласная лента украшала плечи, нарядный бант крепился на груди.

К тому моменту я взаправду без сил рухнула на низкий пуф перед своим туалетным столиком, позволив Соне заняться моей прической. А заняться там было чем: волосы, что не были скрыты повязкой, запутались за время моего беспамятства и превратились в совершенно неизящные колтуны.

Непривычная одежда давила и душила, я чувствовала себя капустой из детской загадки: сто одежек и все без застежек…

Чтобы отвлечься, я поймала взгляд Сони в зеркале.

— Барышня, больно? — она тут же всполошилась и испугалась. — Простите Бога ради, не хотела дергать… — гребень в сторону она откинула словно змею.

Я лишь вздохнула, наблюдая за ней. По виду она была моложе меня не больше, чем на два года: выглядела еще как девочка-подросток. Слегка неловкая, вся какая-то угловатая, нескладная.

Так и не получив того, чего она от меня ожидала — очевидно, удара — Соня испуганно поморгала темно-зелеными глазами и вновь взяла гребень дрожащей рукой, принялась разбирать давно нечёсаные пряди.

Я тряхнула головой, позволив вьющимся волосам разметаться по плечам и спине, наклонилась над столиком, подперла щеку ладонью и вновь поймала взгляд Сони в зеркале.

— Расскажи про жениха. Никак вспомнить не могу.

Если и удивилась Соня, то вида не подала.

— А чего про него рассказывать? — спросила, аккуратно разделяя пряди на несколько неравных частей.

— Давно мы помолвлены?

Жених. Я покатала это слово на языке. Же-них. В том мире я была увлечена работой и учебой, и так не вышла замуж.

А здесь княжна Варвара оказалась уже просватана.

Я оказалась просватана.

Соня сконфуженно на меня посмотрела, и я заскрипела зубами. Я успела порядком устать от этих косых, непонятных взглядов исподлобья!

— Ну, что такое? — я недовольно поторопила ее. — Почему ты так на меня смотришь?

— Вы совсем ничего не помните? — набравшись смелости, уточнила она, и я мотнула головой.

Вздохнув, она вновь отвела взгляд и отложила гребень.

— А как… как повздорили с Его сиятельством?.. — уточнила тихим шепотом.

— Повздорила? — я вскинула брови. — Нет, не помню.

— Да вот, буквально накануне вашего падения… Вы ему сперва записку послали, мол, так и так, он вам не мил, сердце ваше отдано другому…

— Погоди, погоди! — я прижала к груди ладонь, почувствовав, как меня накрыл приступ острой паники. — Дай мне… дай мне свыкнуться. Я же словно в первый раз все это слышу.

Ну, Варенька Разумовская!

Какова наглость этой девицы! Представить, что подобное будет творить благовоспитанная девушка в шестидесятых годах XIX века было решительно невозможно! Отправить записку первой! Да еще и собственному жениху! Признаться ему в таких вещах! Сердце отдано другому?

Это еще кому?!

Голова закружилась, и я порадовалась, что сижу.

Застонав, я навалилась на туалетный столик грудью и спрятала лицо в ладонях.

Я догадывалась, что легко мне не будет. Но только сейчас, кажется, начала осознавать, насколько будет тяжело.

Соня участливо сопела у меня за спиной.

— А кому… кому мое сердце отдано?

— Да Господь с вами, барышня! — она вдруг развеселилась. Отсмеявшись, Соня пояснила. — Его сиятельству князю Хованскому вы просто так написали, чтобы досадить. Уж шибко невзлюбили его с первой встречи.

Я потрясла головой, пытаясь все осознать.

— Почему невзлюбила? — вновь спросила, чувствуя себя попугаем.

— Не могу знать, барышня, — Соня мгновенно посерьезнела. — Но вернулись вы тогда, из салона, разгневанная — жуть. Поклялись, что ноги вашей не будет в особняке Хованских. Что умрете, а женой ему не станете… Ой, страсти какие, Господи, прости меня, грешную, — Соня боязливо перекрестилась.

Я же мрачно хмыкнула.

Молодец, Варенька Разумовская. Сбылась твоя клятва. Нога твоя не ступила в дом ненавистного жениха. Да и ты сама умерла до свадьбы.

Теперь со всем, что ты натворила, предстоит разбираться мне.

Соня же мялась, явно желая сказать что-то еще.

— Ну? — поторопила я ее. — Говори уж, коли начали мы с тобой эту беседу.

— С батюшкой вы тоже из-за князя Хованского повздорили. Как раз все одно к одному совпало: и записка, и отъезд Его сиятельства Алексея Кирилловича, и ссора, — скороговоркой выпалила Соня и облегченно выдохнула.

Кажется, с признаниями было покончено — к моему счастью!

Уж не знаю, сколько еще откровений о том, как моя предшественница со всеми переругалась, я бы вытерпела. Надо полагать, характер у нее был пресквернейший. Любопытно, что произошло между нею и князем Хованским в салоне? И что эта ветренная, избалованная девчонка могла написать ему?..

Соня, наконец, закончила мою прическу, кое-как пригладив волосы и закрепив их так, чтобы не помешать повязке, и я смогла спуститься в столовую на завтрак.

Я прошла по длинному коридору, выстеленному темно-бордовой ковровой дорожкой, сквозь анфиладу комнат, двери которых только и поспевали распахивать передо мной расторопные слуги. Всюду потолки были украшены лепниной, и не только белой: встречалась и позолота, и серебро, и цветные узоры. На стенах висели картины в тяжелых, дубовых рамах; огромные зеркала в позолоте. Массивные, блестящие хрустальные люстры одна за другой мелькали у меня перед глазами. Я шла мимо комодов и столиков с изящными ножками, на которых стояли вазы с живыми, только срезанными цветами; ветвистые канделябры; часы; статуэтки.

От роскоши очень скоро зарябило в глазах, и я потерялась среди золота, слоновой кости и багрянца.

За завтраком мне прислуживало сразу несколько человек: кто-то подливал напитки; кто-то приносил новые блюда; кто-то менял тарелки и столовые приборы; кто-то подавал атласные салфетки…

Все было странно, непривычно, неловко и неуклюже. Свалившаяся на меня новая жизнь ошеломляла, и я знала, что это был первый, но далеко не последний раз.

А сразу как я закончила завтракать, Соня объявила, что прибыла моя тетушка: сестра по отцу, в замужестве — графиня Пален, Кира Кирилловна.

Я встречала ее в малой гостиной, и от одного лишь нахождения в ней мне делалось жутко, а по телу ползли мурашки. Я пожалела, что выбрала именно эту комнату, потому что в голове роились смутные, несвязанные образы из памяти прежней Варвары, навевавшие на меня ужас.

Мужские спины в черных костюмах, дым сигарет, запах крепкого алкоголя… Горящий камин, и черные тени танцуют на потолке. Чужой голос нашептывает страшные вещи, люди замышляют что-то недоброе, кто-то поплатится жизнью, прольется кровь, и…

— Варвара! — звонкий голос графини Пален выхватил меня из полутранса, в который я впала, и разочарованный стон сорвался с губ.

Я ведь почти вспомнила, почти поняла, чего так испугалась княжна Разумовская в тот роковой вечер.

— Тетушка! — я повернулась к ней, нацепив улыбку, чем заслужила внимательный взгляд темных глаз Киры Кирилловны.

Женщине передо мной чуть за сорок, но она по-прежнему хороша, даже по меркам девятнадцатого века. В темных волосах видны седые прядки, но они придавали ей особый, неповторимый шарм и ничуть не портили. Тонкая талия затянута в корсет, несмотря на ранний утренний визит. Туго натянутая на кринолин юбка, насыщенного, темно-фиолетового цвета, мягко шелестела при каждом движении.

Придержав друг друга за плечи, мы трижды поцеловали воздух возле ушей. Тетушка отодвинула меня на расстояние вытянутых рук, и я увидела, как за ее спиной слуги начали вносить в малую гостиную многочисленные саквояжи и портпледы.

— Брат написал мне о твоих приключениях, Варвара, — проследив за моим взглядом, пояснила Кира Кирилловна и придирчиво осмотрела повязку на моей голове. — Попросил присмотреть за тобой и Сержем, пока он задерживается в столице. Весьма любезно с его стороны, коли вспомнить твою последнюю выходу с князем Хованским. Ты разбила сердце своему папа́.

Весь оставшийся день я пряталась от тетушки в своих покоях и библиотеке, но к ужину пришлось переодеться и спуститься. Трапезничали мы втроем: неожиданно вернулся Серж, и вот уже присутствие Киры Кирилловны начало казаться мне благом. Не представляла, как без нее я осталась бы наедине с братом.

Наедине с убийцей.

Сержа визит тетки явно не обрадовал. Встретившись с ней, он недовольно скривился и процедил сквозь зубы холодное приветствие. Но тетушка, будучи статс-дамой при дворе, привыкла и не к такому, и потому на кривляние племянника ответила веселой улыбкой.

Ужин протекал напряженно, но относительно тихо. Блюда сменяли одно за другим, и когда мы приступили к десерту, тетушка промокнула губы салфеткой, аккуратно вернула ее на колени и пристально посмотрела на Сержа, который уныло катал по тарелке кусочек меренги.

— Мне сообщили, — произнесла она прохладно, — что тебя видели вместе со студентами. Ты якшался с ними в кабаке.

Кира Кирилловна начала прямо с места в карьер. Произнося слово «кабак», она сморщилась так, словно откусила что-то неприятное.

От неожиданности я подавилась и закашлялась, а Серж, резко вскинув голову, полоснул по тетке неприязненным взглядом. Она же смотрела на него с ледяным спокойствием.

— Наследник князя Разумовского… пьет в кабаке с … вольнодумцами! — припечатала она, покачала головой и махнула рукой слуге, чтобы подлил ей еще вина.

— Это не ваше дело, любезная тетушка, — с кислым выражением процедил Серж. — Где я провожу свое свободное время.

— У тебя нет свободного времени, мальчик. И, конечно, это мое дело, как и дело всей нашей семьи. Твой отец — Московский генерал-губернатор, ты не имеешь права даже смотреть в сторону этих смутьянов!

Брат фыркнул и закатил глаза, а я выпрямилась на стуле, внимательно прислушиваясь к их разговору.

Странные беседы ночью на английском языке… тесное общение со студентами — костяком тайных и революционных обществ…

Студенческие кружки перерастали потом в террористические организации. Радикалы «ходили в народ» и проповедовали идеологию террора.

Это я помнила еще по школьному курсу истории. «Земля и воля», «Народная воля», «Черный передел» — все они начинались с секретных собраний студентов, а заканчивались? Убийства, покушения, взрывы, террор…

Убийства и покушения.

Я почувствовала на висках холодный пот.

Серж лениво переругивался с Кирой Кирилловной, а я смотрела на него, и в голове хаотично крутились мысли и воспоминания. Варенька Разумовская поплатилась за то, что подслушала чужой разговор.

Чужой разговор между братом и мужчинами в черных фраках, что говорили по-английски без малейшего акцента.

Забывшись, я резко схватилась за край скатерти и смяла его, потянув на себя. С оглушительным звоном на пол упали столовые приборы, я едва не залила дорогое платье вином.

Тетушка и Серж позабыли о препирательствах и одновременно на меня посмотрели. В глазах брата теплился дьявольский, черный огонь. У меня же голова шла кругом, я едва могла ворочать языком и почти ничего не соображала.

С трудом я сглотнула все застрявшие в горле слова и моргнула, пытаясь прийти в себя. По шее и спине катились липкие капли пота.

Мог ли Серж участвовать в тайном обществе? Мог ли решиться на убийство?

Совершенно точно мог, и его мертвая сестра тому доказательство. Если он не пощадил девчонку, свою родную кровь, то от него можно было ожидать всего. Переступит через человека и даже не поморщится.

— Что с тобой, сестра? — Серж посмотрел на меня, и холодок пробежал по позвоночнику от одного его взгляда.

— Г-голова закружилась, — я коснулась повязки на макушке и выдавила из себя жалкое подобие улыбки. — Сейчас мне уже лучше.

— Это все ваши нотации, тетушка, — он неодобрительно поцокал языком. — Утомили Вареньку.

Кира Кирилловна перевела на меня взгляд, полный глубокого сомнения. Краем глаза я заметила, как зашептались стоящие вдоль стены слуги. На губах некоторых мне почудились усмешки.

— Не нужно притягивать сестру. Я все расскажу вашему отцу — как только он вернется, — женщина смерила племянника очередным оценивающим взглядом. — У тебя грядет помолвка с княжной Голицыной! А ты строишь из себя… босяка!

— Хотите кого-то поучить? — он хищно прищурился. — Поучите Варвару! Князь Хованский, верно, до сих пор от ужаса не оправился после ее выходки. Даже записку не прислал, осведомиться о здоровье невесты. Вдруг, померла? — грубо гоготнул он, намеренно подражая простецкому, мужицкому говору.

— Избалованное дитя, как тебя распустил батюшка, — Кира Кирилловна разочарованно покачала головой.

Серж закатил глаза, откинул салфетку и резко поднялся.

— Ну, довольно с меня! Выслушивать ваши нотации я не обязан, доброй ночи! — разрезав воздух полами фрака, который он надел к ужину, брат круто развернулся, щелкнул каблуками и покинул столовую широким шагом.

Тетушка побарабанила пальцами по столу, пребывая, очевидно, в глубоком расстройстве.

— Твой брат правду говорит? — она повернулась ко мне. — Князь Хованский действительно не осведомился о твоем здоровье?

— Н-не знаю, — запнулась я, не будучи уверенной. — Кажется, нет.

По правде, на прикроватной тумбе в спальне лежала аккуратная стопка каких-то записок, конвертов, посланий… Но я к ней даже не притрагивалась — просто не знала, что с ней делать.

— Скверно, очень скверно, — она недовольно втянула носом воздух. — Я целый год убила, хлопоча перед Ее Императорским Величеством о твоей помолвке! А ты выкинула такой фортель, Варвара! Если князь откажется от своего слова… Бог мой, какой же будет позор! Ты до конца жизни носа из дома не высунешь. Ни одно приличное общество тебя не примет…

— Он не возьмет свое слово назад. Он благородный человек, — наугад ответила я.

Мне, наконец, улыбнулась удача, и представилась идеальная возможность вытянуть у тетушки больше информации, поскольку и сам князь Хованский, и обстоятельства нашей помолвки, и поступки прежней Варвары оставались для меня тайной за семью печатями.

— … и не захочет стать благородным оленем, — едко ответила тетушка, выразительно на меня посмотрев.

— Я ни в чем таком не замешана!

— Тогда зачем ты наговорила князю тех глупостей? Да еще и в салоне! И меня в это втянула. Я тоже хороша, — она закусила губу и поднесла ладонь к глазам, сверкнув бриллиантовым браслетом в свете новомодных керосиновых ламп, что освещали столовую наравне со множеством свечей. — Доверилась тебе, дрянной девчонке. Поверила, что ты и впрямь хочешь узнать жениха поближе, взяла с собой в салон… Ах, какой позор, какой позор!..

Кира Кирилловна покачала головой и поправила волосы, уложенные в высокую прическу.

— Смотри же, Варвара, больше ни единому твоему слову не поверю! — она сердито хлопнула сложенным веером о ладонь и отвернулась от меня, пригубив вина.

Ужин мы заканчивали в тягостном молчании, и я сбежала в спальню при первой же возможности. Пока Соня помогала мне переодеться в ночную сорочку и разбирала мою прическу, я все пыталась понять, как так вышло, что Варенька Разумовская, девица восемнадцати лет, выросла столь неприятной особой?

Обманула тетку, опозорила жениха, а тем самым — отца, семью и себя. Горничная ее побаивалась, а другие слуги, напротив, с довольными улыбками слушали строгую отповедь Киры Кирилловны.

— Назавтра доктор приедет, барышня, — шепнула Соня, когда я уже улеглась в постель.

Я кивнула, и взгляд упал на стопку карточек, что лежали на прикроватной тумбочке.

Я потянулась к ним и бегло просмотрела. Несколько надушенных открыток с легкомысленным почерком от девиц — вероятно, подружек или знакомых Варвары. Краткое письмо от отца, лишенное сердечности. Самой последней мне в руки попала простецкая, безликая визитка. На ней строгим почерком твердой руки было выведено: «Надеюсь, Вы в добром здравии. Князь Х.»

А на следующее утро меня ждала встреча не только с доктором. Незадолго до обеда сообщили, что в особняк приехал князь Хованский.

Вере, очутившейся в теле княжны Варвары в 1866 году, не повезло. Окажись она в начале столетия, и жизнь ее протекала бы тихо и мирно без ужасных корсетов и кринолинов.

Но княжна Варвара жила в эпоху кринолинов и корсетов (пыточных орудий, не меньше).

Итак, в 50-х годах 19 века модный силуэт женского костюма определялся естественной линией талии и огромной юбкой — кринолином. К 60-м годам юбки становятся все объемнее, декольте — глубже, талия — тоньше. Последнее достигалось с помощью корсета.

Начиная с 50 х годов XIX столетия женщины смирились с необходимостью кринолина. Дамы научились ловко садиться и грациозно вставать, легко проскальзывать даже в самые узкие дверные проемы, что перестали себя мыслить без этих железных кандалов.

В начале 1860 х были широкие юбки, а талии были жестко утянуты в корсет под тесным остроугольным лифом. Рукава сильно расширялись к низу

Что такое кринолин? Это, прежде всего, обручи. Каркас из проволоки, лозы или других материалов, на котором располагались нижние юбки и платье, создавал силуэт, подчеркивающий тонкую талию.

А вот типичнейший наряд 1860 гг. Открытые руки, узкая талия в корсете, пышный кринолин.

Но терпеть Варваре осталось недолго! К 1868 году кринолины, наконец, выйдут из моды, и им на смену придет турнюр.

Но это уже совсем другая история.

По этому поводу Кира Кирилловна развела бурную деятельность. В помощь Соне она позвала своих служанок, и девушки собирали меня в шесть рук. Присутствие посторонних мешало сосредоточиться; из-за постоянной болтовни разболелась голова.

— Это славно, это очень славно, — возбужденно шептала тетушка, придирчиво осматривая разложенные на кровати наряды, — что он приехал сам. Добрый знак.

Я не могла ей ответить: старалась не дышать, пока девушки все туже и туже затягивали корсет. Ни рана на голове, ни синяки и ссадины после падения никого не волновали. О вреде корсетов, конечно же, никто не задумывался. О том, что мне нужно нормально дышать — тоже.

На первый этаж мы спустились вместе. Я шла за графиней, ведя ладонью по гладким поручням лестницы — не ради притворства, а потому, что голова немилосердно кружилась. Дышать я могла через раз.

Тетушка в темно-сером, жемчужного оттенка платье источала радость и довольство. Когда мы вошли в малую гостиную, князь стоял к нам спиной возле дальнего окна, окруженный светом, что пробивался сквозь легкие, газовые шторы.

Он повернулся, чтобы поприветствовать нас: поцеловал воздух чуть выше ладони, которую протянула ему Кира Кирилловна, и едва заметно склонил голову передо мной. Его темные глаза с вкраплениями светлых пятен — словно россыпь янтаря на дубовом паркете — оглядели меня цепко и придирчиво.

Князь Хованский был высок и хорошо сложен, и невольно я залюбовалась широкой линией плеч; твердым, гладковыбритым подбородком; высокими скулами и плотно сжатыми губами. Мундир темно-синего, глубокого цвета необычайно ему шел, подчеркивая прямую спину, сильную грудь.

Он был красив зрелой, мужской красотой. Не смазлив, не идеален, не прекрасен. Красив в своей сдержанности, в глубоком, ясном взгляде внимательных глаз, в наклоне головы, в уверенных, расслабленных жестах, и даже нос с горбинкой ничуть его не портил, а лишь придавал мужественности.

Я смотрела на него и не понимала, где подвох. О чем думала Варвара, когда решила расстроить помолвку с ним?!

— Рад вас видеть, графиня, — голос у него был низким, с хрипотцой, от которой по рукам ползли мурашки. — Княжна. Рад, что вы в добром здравии, — но стоило ему посмотреть на меня, как его тон изменился.

Мне показалось, даже в комнате стало на несколько градусов холоднее, а стены покрылись ледяной корочкой.

— Ну, я оставлю вас ненадолго. Не буду утомлять молодых компанией старой тетки, — преувеличенно бодро произнесла Кира Кирилловна и покинула гостиную, прежде чем я успела вставить хоть слово.

Я тайком посмотрела на князя, опустив ресницы. Он мог быть старше меня лет на восемь.

Когда за графиней закрылись двери, и мы остались наедине, молчание, повисшее между нами, нельзя было назвать просто тягостным. Оно было мучительным. Ледяным. Невыносимым.

Князь ничего не делал, даже ничего не говорил. Но я всем существом ощущала его напряжение. Его нежелание находиться со мной в одной комнате. Он долго не произносил ни слова. Быть может, ждал, что я заговорю первой?

Но я даже не знала, что между нами произошло. Лишь одно было ясно: что бы ни случилось, в том была повинна я.

— Ну, княжна, довольно нам молчать, — князь завел за спину руки и, наконец, отвернулся от окна.

Чеканя шаг, он прошел на середину комнаты, где я буквально застыла, и остановился в паре шагов. Окинул меня беглым, насмешливым взглядом, особо задержавшись на прическе. Девушки постарались, но до конца повязку от чужих глаз скрыть не смогли.

— Вот что, княжна, — скучающим, равнодушным голосом начал он. — От слова своего я отказываться не намерен. Помолвку разрывать не стану. Подобный позор мне ни к чему, да и Император не позволит. Мы с вами — даст Бог — к зиме сыграем свадьбу. Пойдете со мной под венец, тихая и покорная.

Не знаю, какая злая сила заставила меня резко вскинуть голову.

Князь говорил со мной, но на меня больше не смотрел. Его взгляд скользил по убранству гостиной, по глубоким креслам и камину, по обтянутым шелком стенам, по изящным украшениям. Мог бы — и вовсе отвернулся от меня и общался со стеной, но, верно, не позволяли правила приличия.

Внутри же меня стыд и смущение сменились гневом. В секунду я позабыла, как сама корила прежнюю Варвару за дурное, вздорное поведение. Думала, что она обидела хорошего человека…

Тихая и покорная пойду под венец?!

Кем он меня считает?! Овцой на заклании?! Куклой?! Игрушкой?!

Я прищурилась, покатав на языке его презрительные, хлесткие слова.

Сохранит помолвку, чтобы избежать позора и гнева Императора?

Вот, стало быть, как.

Одолжение мне сделал? Считает, что оказывает великую милость?

И такая раненая гордость взыграла во мне! Эмоции захлестнули с головой, злость застлала глаза.

Неудивительно, что Варвара пыталась задеть этого ледяного, надменного, черствого чурбана!

— Благодарю, князь, но ваша милость мне не нужна, — проговорила я так холодно, как только могла. — Мы не любим друг друга, к чему все остальное? Я освобождаю вас от слова. Вы ничего мне не должны.

И шагнула назад, скрестив на груди руки в защитном жесте.

Его презрение укололо меня гораздо сильнее, чем я ожидала.

Он посмотрел на меня взглядом, от которого все внутренности скрутились в тугой узел. Я затрепетала и закусила щеки, чтобы сохранить остатки самообладания. В его глазах была и злость, и насмешка, и усталость, и … затаенная боль? … и тоска, которую он тщательно скрывал на самой глубине?..

— К чему эта сентиментальность, княжна? Не припоминаю, чтобы вы были к ней склонны. Так не нужно меня разочаровывать сейчас. Любви промеж нами нет, тут вы правы, и слава богу! Было бы куда хуже, коли б кто-то из нас был влюблен. Но мое слово — кремень, и не вам освобождать меня от него. Мы поженимся, и все на этом.

Его сухость, его бездушность, его каменная чёрствость окатили меня ледяной водой.

Как я могла, пусть даже и на минуточку, любоваться им? Как он мог показаться мне симпатичным? Теперь я смотрела на него и не видела ничего, кроме застывших, мрачных глаз и жесткого выражения лица.

Какое он имел право так говорить со мной?!

Что бы тогда ни сказала ему Варвара, очевидно, не так уж страшны были ее слова и поступки, раз князь решил не разрывать помолвку. Она не совершила ничего, что уронило ее честь, ее достоинство в глазах света, иначе никогда бы благородный мужчина не решился взять ее в жены.

А следовательно, князь Хованский не имел никаких прав так вести себя со мной! Словно я презренная муха!

Верно, кровь прилила к щекам, и я покраснела. В его взгляде что-то дрогнуло на краткое мгновение, но он моргнул и вновь превратился в каменную статую.

Голова закружилась: сказалось и волнение, и распиравшая меня злость, и проклятый корсет, мешавший дышать. Я приложила ладонь к животу, мечтая вдохнуть полной грудью, неловко шагнула назад и подвернула ногу. Но не упала, лишь оступилась и коснулась ковра одним коленом.

Краем глаза я уловила движение перед собой: не без промедления князь подошел ко мне и нехотя — я была уверена! — протянул ладонь.

Я помотала головой и выпростала вперед руку.

— Не нужно, — прошелестела я шепотом, потихоньку приходя в себя, — мне ничего от вас не нужно.

Я поднялась, вцепившись в кресло, покачнулась и вышла из гостиной, не простившись с ним, даже не посмотрев на него.

Не хотела вновь видеть его презрительный взгляд.

Княжна Разумовская Варвара Алексеевна. Девица восемнадцати лет.

Такой бы ее увидел художник, рисовавший портрет.