Княжья травница - 3. Заложница первой жизни

Август, 25 число

Ветка хрустнула где-то позади. Я стремительно обернулась, ощупывая взглядом лесной полог. Нащупала кинжал за поясом, прижав к груди голову сына. Тот спал, как ему и полагалось в месяц от роду, знать не зная и ведать не ведая, какие опасности подстерегают его на каждом шагу.

Никого.

Нет, вру. Никого не видно, но кто-то за кустами есть. Я вытащила кинжал наизготовку и тихо, но отчётливо спросила:

- Кто там? Выходи, зверь или человек.

Орать на весь лес тоже не стоит. Если даже в кустах притаился хищник, он меня поймёт.

Но оттуда больше не донеслось ни звука. Я повернулась так, чтобы видеть боковым зрением те самые кусты, и наклонилась за травой. Это от кашля. Высушу, буду заваривать. Зима тут будет холодной, потому что и лето не слишком тёплое…

- Хозяйка, там зверь, - раздался тихий голос в стороне. Обернувшись, я увидела Лютика, который всё больше напоминал детский велосипед – худой, ушастый, длинный и нескладный. Он стоял, вытянувшись в сторону кустов, и нос его подёргивался от напряжения.

- Я знаю, - вздохнула я. – Будь осторожен и не нападай, пока на нас не напали.

- Я его порву! – зарычал Лютик.

Ага, порвёшь, как же…

Если это волк, то у Лютика нет ни одно шанса из миллиона против зверя. Так что лучше соблюдать нейтралитет и спокойствие.

Сорвав пару десятков листьев, похожих на узкий и длинный шпинат, я уложила их в сумку, которую сшила из шкур убитых зайцев Забава. В сумке было много отделений, и каждое я наполняла только одним сортом травы. Всё это надо будет высушить на печи, сложенной Буселом из глины, да не сжечь, не пересушить, чтобы разложить по матерчатым кармашкам. Я сама придумала новый способ хранить лекарства – на длинной широкой холщине кармашки, и всё это дело прибито к стене в моей горнице. Ибо не склянок, ни горшочков тут не было.

В кустах снова послышался шорох. Очень осторожный, очень тихий. И ворчание:

- Добыча… много мяса…

- Я не мясо, - громко сообщила зверю из кустов. Закрыла карман сумки и выпрямилась. Лютик заскулил:

- Это волк, хозяйка! Я буду биться до последнего дыхания, но…

- Спокойно, Лютик, мы не будем драться с волком.

Я глянула на кусты и внушительно добавила:

- Волк уйдёт охотиться на другую добычу!

В кустах снова раздался еле слышный шорох, а потом вдруг – лязг железа и тонкий крик животного, переходящий в плач. Лютик подпрыгнул и затявкал:

- Зверю больно!

- Я так и поняла, - сказала обречённо. Выдохнула, поправила сына в самодельном слинге и решительно направилась к кустам. Лютик заистерил:

- Не ходи! Не ходи, хозяйка!

Я проигнорировала собачий вопль и раздвинула колючие кусты. Большой бурый волк попал в западню – на его задней лапе защёлкнулись челюсти капкана. Лапа кровила. Наверное, кость раздроблена. Но зверь не выл и не скулил, он молча пытался перекусить железо. Я осторожно заметила:

- Ты не сможешь освободиться сам.

- У меня волчата, я должен, - сквозь зубы процедил он и с новой силой накинулся на твердь капкана. Я покачала головой:

- У тебя не выйдет. Дай я.

- Ты человек, ты хочешь убить!

- Нет, - мягко ответила на оскорбление моего рода. Хотя… Разве волк не прав? Прав.

Он блеснул в сумраке леса жёлто-янтарными глазами, сузил их, сказал жёстко:

- Ты убьёшь, волчата погибнут.

- У меня тоже есть волчонок, - показала я ему головку сына, тёмные волосики на макушке, выглядывавшей из-за слинга. – Не бойся, просто дай мне помочь тебе.

Волк оскалил зубы. Рядом со мной встал Лютик, и я ощутила жар от его пасти, от оскала, от готовности умереть за меня. Положив руку ему на холку, сказала:

- Лютый, нет.

Щенок, словно удивившись своему полному имени, глотнул с громким звуком и лёг. Он привык слушаться беспрекословно. А волк втянул носом воздух и раскрыл пасть в страдальческом дыхании. Лапа кровила. Ему было больно, но он старался не показывать этого.

Я присела рядом. Лютик пас голову волка – если тот дёрнется, щенок укусит. Вряд ли опасно, но не допустит, чтобы мне причинили зло. Лапа была зажата крепко, кровь уже начала подсыхать, но я ясно видела кость. Открытая рана, инфекция, перелом… Если оставить как есть, волк сдохнет: не от микробов, так от боли.

Сынок завозился на груди, и я придержала его голову ладонью. Он кряхтел, как старый дедок, и я поняла – скоро надо возвращаться домой и менять пелёнки. Поэтому с волком надо поторопиться.

Руками разжать капкан – дело непростое. Особенно, когда ты слабая женщина. Но мне удалось. Волк вскочил, поджав лапу, и Лютик дёрнулся, но глядя на меня. Я жестом указала ему на землю, и щенок лёг. Волк хотел сбежать, но я сказала тихо:

- Ты умрёшь, если я не залечу твою рану. И волчата умрут, потому что некому будет носить им еду.

Волк остановился, глянул на меня умными глазами и вдруг лёг. Тоже лёг. Я села на землю, не думая, что она холодная и я подхвачу воспаление придатков. О чём я думала в этот момент? О волчатах. Ибо я мать.

Зелёный рентген показал отсутствие переломов. И слава богу, потому что с переломом можно провозиться долго. Я принялась наглаживать лапу зверя, совершенно не думая о той опасности, которую он представлял. Вот связки, их надо вылечить. Вот мышцы, их надо срастить. Вот кость, её надо укрепить.

Волк снова раскрыл пасть, вывалив язык, и сообщил:

- Не болит.

- Я рада, - откликнулась рассеянно, потому что сын снова начал возиться и кряхтеть. Уж насколько он был спокойным ребёнком, но физиология есть физиология. Промочил пелёнки, и платье заодно… Надо домой. Но мышцы лапы ещё отдавали оранжевым, и я не могла бросить волка с такой конечностью. – Лежи смирно.

- Ты другая.

- В смысле?

- Другая, не как те люди.

- Какие люди? – всё ещё рассеянно спросила, поглаживая лапу и сращивая разорванные волокна.

Волк не ответил.

А меня будто током ударило.

Другие люди!

С момента, когда мы тесной компанией оказались в этой дикой местности, состоявшей из леса, каменистой равнины, пересечённой неширокой рекой, и огромного луга, людей не видели. Здесь было царство диких зверей и птиц, непуганых косуль, быстроногих зайцев и жирных тетёрок. Терем, в котором мы жили, я сочла утешительным подарком первой жизни, чтобы не начинать уж совсем с ничего. Долгими ночами, когда я кормила сына, глядя в окно на звёздное небо, я думала, что нас забросили в мир, где нет людей вообще. И ужасалась.

Это очень страшно – одиночество!

И вдруг такое откровение от волка.

Я отпустила его лапу и откинулась спиной к стволу дерева. Закрыла глаза, вздохнула, чтобы успокоиться. Мы не одни во вселенной, ура! Надо сказать мужикам, пусть ищут следы, где могут жить наши соседи…

Лютик чихнул рядом:

- Хозяйка, нам бы вернуться домой… Что-то мне тут не нравится.

- Что, опять великие беды? – спросила я с иронией. – Куда уж ещё больше?

Волк принюхался, повёл носом и вдруг вскочил, отбежал на несколько шагов, осторожно наступая на недавно раненую лапу. Она явно больше не болела, потому что волк фыркнул удивлённо и нервно зевнул:

- Благодарю тебя. Побегу, там люди!

- Беги, - махнула я рукой и тоже поднялась с земли. Спросила у Лютика: - Ты чуешь людей?

- Нет, - признался он, поведя носом по сторонам. – Зайца чую, косулю… Недалеко большие птицы… Людей не чую.

- Ладно, может, волк ошибся, - пожала плечами я и заглянула в свою сумку. Надо и правда домой, травы набрала достаточно, надо сына перепеленать и покормить…

Но было не суждено.

Они окружили нас так стремительно, что я даже опомниться не успела и только схватила Лютика за шкирку, чтобы он не налетел на чужаков и не был убит копьём или кинжалом. А в меня именно копьём и ткнули, спросили:

- Кто?

- Откуда зачем, - вспомнила я отчего-то очень старый фильм и нервно рассмеялась. Люди смотрели враждебно. Были они бородаты и суровы, сплошь всё мужчины от двадцати до тридцати, одетые в домотканое, в плетёные навроде лаптей сапоги и в шкуры. Волчьи, лисьи… Вот кто убил волчицу!

- Кто ты? – грозно буркнул их вожак, самый старший в группе из семи человек. Острие копья поднялось к моей груди, и я инстинктивно повернулась боком, защищая сына. Другой воин – мальчишка совсем ещё – воскликнул:

- Ребёнок! У неё ребёнок!

- Священная мать! – вожак отступил и убрал копьё. Я подняла брови. Ничего себе заявочки! Мать-то да, но священная? С какого перепугу? Хотя…

Может, у них тут недостаток женщин?

Лютик заскулил, пытаясь вырваться, и я громко предупредила его:

- Не кусай никого!

Он буркнул:

- Глотки им перегрызу!

- Слушай меня, иначе я отдам тебя отцу.

Лютик проворчал что-то и громче ответил:

- Ладно.

Я отпустила его шкирку, и щенок лёг у моих ног, но шерсть на загривке всё ещё торчала дыбом. Вожак чужих людей глянул мне в глаза, и я выдержала его взгляд – настороженный и оценивающий. Глаза были не наши, не славянские. Раскосые глаза. Лицо – обветренное, побитое дождями и не знавшее бритвы. Как пафосно пишут в романах – бронзовое, выточенное из гранита или какого-нибудь мрамора… В общем, настоящий воин или кочевник. В голову пришло слово «половцы».

Да, именно.

Что в свете первой жизни и моих приключений во времени уже казалось нормальным и обыденным.

- Надо отвести священную мать к Геле, - сказал низким сиплым голосом другой воин. Он разительно отличался от вожака – загорелый блондин с яркими голубыми глазами, невысокий, но крепкий. На его кудрях, которым позавидовал бы любой актёр на роль Александра Невского, ладно сидела круглая шапка, отороченная тёмным блестящим мехом. Соболь. Или чернобурка… Что?

- Кто такая Гела? – спросила я тревожно. – Зачем меня к ней вести?

- Не спрашивай, женщина. Лучше пойдём с нами.

- Но меня ждут… Меня будут искать!

Вожак пропустил мои протесты мимо ушей и кивнул своим парням. А я, зная, что не смогу сбежать из-за сына, пробормотала Лютику:

- Беги домой, пусть приходят меня выручать!

На меня зыркнули подозрительно и насильно повели под руку в сторону, противоположную от нашего нового дома. Лютик жалобно посмотрел мне в глаза и дёрнул в кусты.

Ну, слава богу. Теперь можно и покапризничать. Я сказала вожаку:

- Мне ребёнка надо кормить и переодеть тоже!

- Вот доберёмся до поселения – покормишь и переоденешь.

- А как же «священная мать»? – удивилась я. – Ведь вы должны делать всё, что нужно для матери!

- Священная мать подчиняется мужчине, потому что мужчина кормит её и детей, - скупо ответил вожак и ускорил шаг.

Я хмыкнула. Мне отчего-то совсем не было страшно. Священная мать, то есть я, не станет сопротивляться и подождёт, пока за ней придёт священный отец и его дружина, немногочисленная, но сильная. Надеюсь, что живут эти чужаки не слишком далеко.

Под ногами мягко пружинила трава. Ноги, уже привыкшие к походам на дальние дистанции, всё же начали болеть. Малыш возился всё сильнее, наверное, мокрый насквозь, как и я. Хоть бы не сопрел совсем… Мазьку-то для попки я сделаю, растения подскажут, что надо перетереть, а что настоять, но зачем такие проблемы?

- Долго ещё? – спросила я, потом вспомнила Асель и фыркнула от смеха. Блондин, который вёл меня, показал рукой на подножье горы, которая возвышалась за перелеском:

- На полпути.

- Надеюсь, вы меня накормите, - проворчала. – А то молоко пропадёт.

- Ты ни в чём не будешь нуждаться, мать.

Меня снова пробило на истерическое хи-хи. Мать! Так мы с девчонками звали друг дружку в меде. «Эй, мать, ты сдурела? Где мой конспект?!» А теперь я священная мать…

Хоть бы Лютик скорее добрался до дома и смог объяснить, что со мной что-то случилось!

Гора неожиданно оказалась ближе, чем я думала, зато ограждал её бурный поток мелкой, но очень быстрой реки. Мужчины быстро поскакали по камешкам через воду, а я стопорнула блондина:

- Нет, так не пойдёт!

- Пошли, тут мелко, - он снова потянул меня вперёд, но фиг вам три раза. Я упёрлась пятками в землю, и они даже прорыли две неглубокие борозды, пока блондин не остановился. Сказала твёрдо:

- Нет!

Он покачал головой так, будто сомневался в моих умственных способностях, и без долгих разговоров поднял меня на руки. Попёр вперёд, как советский танк Т-40 – стальной и беспощадный. Мне пришлось ухватиться за его шею рукой, иначе я не чувствовала себя в безопасности. Другой рукой я крепко прижала сынишку к себе. И отчего-то подумала о Ратмире. Можно ли это назвать изменой?

Фыркнула от смеха. Блондин расценил это неправильно и сказал с обидой:

- Ты не понимаешь, мать, но поймёшь позже. Мы не причиним тебе вреда. Ты будешь жить, не зная бед!

- Кабы ты знал, кабы знал… - пробормотала я. Но заткнулась. Просто стало интересно.

Убивать меня не будут.

Ребёнка не отнимут.

Кормить-поить вроде обещали.

Мужики мои за мной обязательно придут.

А пока я разузнаю, что это за народ, откуда, что они тут делают, а то и, чем чёрт не шутит, узнаю немного больше про первую жизнь. Потому что она нас сюда забросила, а их? Тоже она? Или это всё-таки автохтоны? Вот и постараюсь набрать побольше информации.

На другом берегу реки меня опустили на землю. Идти оставалось самую малость – буквально через десять минут показались остроугольные шатры. В свете половцев они оказались очень даже к месту. Костры горели повсюду между шатрами, а по поселению бегали полуголые детишки. Все – и девочки с длинными косами, и мальчики с кудрями – были одеты в одинаковые льняные рубашки до колен. Только подростки уже одевались, как взрослые – штаны или платья, меховые жилеты, кожаные сапожки.

Много пар глаз уставились на меня.

А мой исследовательский интерес был слегка подпорчен тем фактом, что сынуля уже описался второй раз и теперь не кряхтел, а откровенно плакал, без устали выводя свои «му-а му-а». Я хотела лишь одного: перепеленать его и накормить. Даже платье сменить не важно…

Блондин подвёл меня к одному из шатров, откинул полог и крикнул в душный сумрак:

- Я привёл священную мать! Позаботьтесь о ней!

Нагнувшись, я вошла. В нос ударили запахи очага, супа с зайчатиной и пряных трав. Ещё пахло – совсем тонко и почти незаметно – хлебом. Я втянула этот запах в себя, насладилась им, «съела»… Как мне не хватало хлеба в последний месяц! Мы ели перетёртые семена лебеды за неимением зерна…

Женщина, сидевшая перед очагом, разогнулась и поднялась на ноги. Ей было лет тридцать с хвостиком, и похожа она была на латиноамериканку – смуглая, чернобровая, черноглазая и с характерным носом. Сразу возник когнитивный диссонанс между внешностью и одеждой. Меха и загар… Откуда она тут?

Женщина обратилась ко мне, и в первый момент я не поняла её. Сообразила, что говорит она с акцентом, и подняла руку:

- Помедленнее!

Она фыркнула, передёрнув плечами, и указала на хнычущего сына:

- Есть хочет?

- Есть и ещё сухие пелёнки, - с облегчением ответила я.

Меня окружили заботой. Если бы не Забава и её бесконечная доброта, я бы сказала, что никто ко мне не относился так же тепло, никто не суетился вокруг меня с таким вниманием, как Лус – так звали женщину. В переводе с испанского это означало «свет». И характер явно соответствовал имени.

В чистом сухом платье я держала перепелёнатого сынишку у груди, умиляясь силе и скорости, с которой он сосал, и разглядывала интерьер шатра.

Небогатый, можно даже сказать, - бедный. Но добротный. Почти как в Златоградском тереме. Плетёные из соломы маты покрывали землю, на них кое-где лежали хорошо выделанные шкуры – побольше серая волчья, поменьше бурая, наверное, какая-нибудь росомаха. Вместо кроватей – лежанки с матрасами, набитыми той же соломой. Одеяла, подбитые рыжевато-сероватым мехом, похожим на заячий. Из утвари – глиняные горшки разных размеров от малышей в ладонь до здоровых бандур с широким горлом, деревянные миски и ложки.

Тем временем сын наелся и отвалился от груди, сладко жмурясь и сложив губки уточкой. Памятуя достижения современной науки, я взяла его на плечо «столбиком» и встала, чтобы размять ноги. Лус куда-то ушла, и я осталась в шатре одна, но ненадолго. Полог откинулся, и я увидела совсем молодую женщину, почти моего возраста, которая была одета в мужские штаны, заправленные в сапоги, и в длинную рубаху, расшитую стилизованными птицами по вороту. Поверх рубахи на женщине ладно сидел меховой жилет из яркой рыжей лисы. Две короткие светлые косички со вплетёнными ленточками, перекинутые на грудь. И глаза…

Большие, серые с тонкими коричневыми прожилками, окружённые опахалом светлых ресниц, они смотрели приветливо, но сдержанно. Женщина улыбнулась мне и спросила:

- Всё ли хорошо? Ты голодна?

- Немного, - призналась я. – И пить хочется.

- Лус пошла за водой, приготовит тебе чай с хвоей.

- С хвоей? – удивилась я. – Это местный обычай?

- Это чтобы зубы не кровоточили, - объяснила она. – Мы всем этот чай делаем, неизвестно, откуда ты пришла и как питалась до нас.

- Спасибо, витамина С у меня в организме хватает, - со смехом ответила я. – И цингой я не рискую заболеть.

- Ты знаешь, что такое витамин С?

Удивление на её лице сменилось несказанной радостью. Она подошла ближе, тронула меня за руку. Глаза осветили лицо изнутри, женщина сказала:

- Я Геля. Ангелина. Из Ленинграда.

- А я Диана из Москвы, - не веря своим ушам представилась в свою очередь. – Но меня все зовут Руда.

Август, 25 число

- Это невероятно! – ответила Геля. Оглянувшись, добавила: - Пошли ко мне в шатёр. У меня будет удобнее поговорить.

Мы вышли на свежий воздух, и я ещё раз осмотрелась. Поселение выглядело, как на картинках из учебника по истории. Только люди одеты лучше – не в лохмотья и обноски. Полагаю, Геля старалась для своих, чтобы не болели и выглядели по-человечески.

И она тут же подтвердила мои догадки, с гордостью сказала:

- Смотри, видишь, как мы хорошо живём!

- Вижу. Гигиену тоже поддерживаешь? – деловым тоном спросила я, глядя на чистые мордашки детей. Геля кивнула:

- А как же! Баню построили, моемся три раза в неделю!

- Врачи есть?

- Ну-у-у, ты сказала! – рассмеялась Геля. – Все помаленьку знахарствуют, как кого научили. Вон муж мой, Дархан, знает, как остановить кровь. А я только подорожник и могла бы приложить!

Я тоже фыркнула. Подорожник, кровоостанавливающее детства моих родителей!

Стоп.

Ведь Геле лет двадцать, не больше. Какой подорожник?

Она откинула полог шатра и пригласила меня внутрь. Я вошла и увидела тот же скудный интерьер, что и у Лус, но с добавкой одной белокурой и узкоглазой девочки лет трёх, которая сидела на толстой циновке и играла с деревянными фигурками, и юной девицы лет тринадцати, у которой были длинные толстые косы цвета ярко начищенной медной кастрюли. Подросток нянчил малыша - навскидку месяцев шести. Мне девица напомнила Вранку – такая же угрюмая и замкнутая.

Геля подняла на руки девочку, показала мне:

- Это Эра, моя старшая.

Потом указала на малыша:

- Это Батыр, мой сынок!

Рука её легла на живот, пока ещё не слишком выпуклый.

- Скоро у нас родится ещё один сын. Дархан хороший муж и отец. Он привёл тебя, он глава группы охотников.

- А-а-а, половец, - догадалась я. Геля снова фыркнула:

- Если тебе так удобнее, но никогда не называй его так в глаза!

Ахха.

По приглашению Гели я села на топчан, удобно уложила сына на локоть. Хозяйка посадила рядом свою дочь и принялась хлопотать у очага, приговаривая:

- Сейчас выпьем чаю с лепёшками… Я пеку сама лепёшки, из пшеницы. Представляешь, у нас не было хлеба, пока к нам не пришла Ирма. У неё в кармане нашлась пригоршня зёрен, и я не позволила их съесть! Я их посеяла, а на следующий год посеяла то, что получили из этой пригоршни. Теперь у нас есть хлеб! Дрожжей только не хватает, но я экспериментирую над закваской!

- Забава знает, как делать закваску, только у нас нет зерна, - весело ответила я.

- Забава? – Геля подняла голову и посмотрела на меня. – Кто такая Забава?

- Одна из моих людей, сестра мужа.

- Так ты не одна? – безмерно удивилась девушка. – Дархан забрал тебя от своих?

- Ну, я ему говорила, но он не слушал. Тогда я подумала: почему бы и не сходить в гости.

- Бесстрашная ты, Диана… Ой, ты, наверное, хочешь, чтобы я звала тебя Рудой?

- Да всё равно, - я пожала плечами, глядя, как маленькая девочка аккуратно гладит ладошкой лобик сына.

- А как зовут твоего малыша? – любопытно спросила Геля.

- Ярослав.

Ответила и ощутила, как горжусь своим мальчиком. Ещё немножко – и начну рассказывать, как он умилительно сосёт грудь, сколько раз в день какает и как ловко ловит в кулачок мой палец!

- Красивое имя, - сказала Геля, подав мне чашку. – Давай возьму его, пока ты пьёшь чай.

- Не парься, я положу.

Сыночек удобно устроился на топчане, как лягушонок, подтянув ручки и ножки под себя. Геля снова удивилась:

- Разве можно такого маленького класть на живот?

- Врачи расходятся во мнениях, - я пожала плечами. – Но, пока я за ним слежу, опасности нет.

Отпила глоток чая. Зажмурилась. Улыбнулась:

- Чабрец?

- Да, и дикий горошек, - радостно ответила Геля. – А ты в травах разбираешься?

- Немного. Скорее они во мне разбираются, - рассмеялась. – Расскажи лучше, как ты сюда попала?

Геля обернулась к рыженькой, сказала ласково:

- Женечка, возьми детей и прогуляйся до Ирмы, поешьте сладкой пастилы.

Женя без звука поднялась, прижимая Батыра к груди, и протянула руку Эре. Втроём они вышли из шатра, и Геля села рядом со мной, вздохнула:

- Не хочу, чтобы дети знали.

- Понимаю. Вряд ли Ярику расскажу тоже.

Мы сидели возле сына, неторопливо пили чай, и Геля говорила – тихо, спокойно, размеренно.

- …И когда началась война, папу призвали. Почти сразу мы получили похоронку. У меня было двое младших братиков, как мои детки сейчас они тогда были. Мама работала на заводе. Однажды она пошла отоваривать карточки и не вернулась. Наверное, убили и карточки украли. Зимой это было в сорок первом году.

Геля вздохнула, отпила чая и снова начала:

- Я в школу не ходила тогда, оставалась с братьями, боялась, что их людоеды украдут… Когда доели последний хлеб, сожгли последние дрова, я одела мальчиков, закутала в одеяла и на санки посадила.

Она улыбнулась виновато, добавила:

- Так просто сейчас это звучит, а ведь я целый поход осуществила! Пока одного снесла, пока второго с третьего этажа… Полдня ушло, умаялась. Повезла их в детский дом, там, говорили, кормят. А на улице упала.

Ярик завозился, закряхтел, и я погладила его по спинке. Геля подняла глаза вверх, вспоминая:

- И тогда появилась цыганка. Я подумала: галлюцинация от голода. Только все воображали еду, а мне вот привиделась цыганка… Она мне хлебушка в рот положила, и я ожила. Сказала мне: пойдёшь со мной и никогда больше не будешь голодать. Я братиков хотела взять, а она запретила. Вот, теперь их вспоминаю и думаю: живы ли, может, кто спас…

Высказывать соболезнования я не умела, поэтому просто взяла её руку в свою ладонь и сжала легонько.

- Ты была маленькой. Ты не виновата.

Она кивнула, потом закончила рассказ:

- Так я оказалась здесь, в поселении. Лус приняла меня к себе, откормила, отогрела. А ту цыганку я больше не видела.

- Зато я, похоже, видела.

* * *

Ратмир сидел на крыльце и скоблил заячью шкуру изнутри. На зиму нужно запасти побольше тёплых одеял, да и одежду меховую на всех. Главное – не замёрзнуть, а остальное приложится. Дичь есть, крыша над головой тоже. С хлебом только не повезло, но придумают что-нибудь…

Подняв голову, он вытер пот со лба и оглядел полосу леса. Руда ещё не вернулась, а ведь должна была. Зачем только сына с собой взяла? Самое большое сокровище – сын! Его беречь надо, холить и лелеять, а не таскать в лес! Но разве ж Руду переспоришь? Ей виднее, она мать, она травница и – чего уж там скрывать, Ратмир часто думал, не говоря вслух, - ведьма. Руда – их путеводная звезда. Кому б ещё он позволил командовать собой?

Светлый князь нового княжества покачал головой и вернулся к своему занятию. Но Буран, гревшийся на солнышке – холодном, северном – рядом с крыльцом, вдруг поднял башку, уставился туда, куда только что смотрел Ратмир, долго и напряжённо. Потом вскочил, ткнул хозяина в колено мокрым носом – настойчиво. Гавкнул. Что-то увидел или почуял? Руда бы спросила у пса, в чём дело…

- Что там, Буранушка?

Пёс глянул в глаза умными зенками и снова гавкнул, уже строже и громче. Словно сказать хотел что-то. Ратмир насторожился и, отложив шкурку, встал. Теперь и он увидел щенка, который нёсся со всех ног прямиком к дому.

- Ах ты ж… - только и смог сказать. Буран снова глянул, но теперь в его глазах читалась тревога.

Лютик притормозил на полпути, видя, что его заметили, и, упершись четырьмя лапами в траву, громко, требовательно и часто залаял. Потом бросился бежать обратно, хоть и запыхался. Буран без раздумий сорвался с места в галоп, но оглянулся на хозяина.

У Ратмира сердце захолонуло. Что-то стряслось с Рудой! Не мешкая, он рванул за собаками. Бежать было далеко – Руда за своими травками ходила в самое сердце леса. Ругаясь на бегу самыми страшными словами, он вскоре начал задыхаться – давно не было сражений, засиделся на месте! Охота – не то, на охоте не побегаешь…

Лютик привёл их к прогалине и сунулся сразу в кусты. Острым глазом Ратмир подмечал следы на траве: вот тут Руда сорвала листья, вот тут присела, а здесь раздвинула ветки – мех от лисьего жилета на ветке остался. А в кустах на траве – кровь! И капкан окровавленный, раздвинутый. Неужто Руда попалась? Нет, не она: шерсть серая в крови клочками торчит из ошмётков плоти… Зверь. Руда лечила зверя, бесстрашная. Безголовая… Бить её надо, как учат деды. Бить-учить. Да разве ж пальцем можно тронуть её, Рудушку славную, любую, светлую, упрямую?

Лютик подскочил к замершему на колене Ратмиру и ткнулся носом в лицо, заскулил, отбежал. Буран сосредоточенно вынюхивал траву, то и дело тряся головой, будто от мошек отряхивался.

- Что там, Буран? – спросил Ратмир, хмурясь. Что с Рудой случилось? Ежели зверь напал, убил бы на месте, не уволок бы. Может, сама ушла? Куда? Зачем?

Буран поднял голову и чихнул. Ещё раз. И снова. Лютик затряс головой, отчего уши его смешно зателепались по сторонам, и снова залаял, отбежав в сторону.

- Да понял я, понял. Руда ушла туда, - проворчал Ратмир. – Одна? Сама?

Лютик подбежал к отцу, куснул его за холку – не больно, не сильно, чтобы привлечь внимание. Буран огрызнулся, но пошёл нюхать дальше. Туда, куда побежал Лютик. Оглянулся на Ратмира. Отбежал ещё, снова оглянулся.

Понятно. Руда пошла туда.

Лютик фыркнул, чихнул и, подбежав к Ратмиру, прыгнул лапами ему на грудь.

- Да, идём, - ответил он. – А это что? Следы…

Не лапы звериные, не Рудины сапожки. Большие следы ног. Мужские. Не то лапти, не то странные боты какие-то – широкие и основательные. Наши такое не носят. Чужие.

Люди!

Ратмир выпрямился, глянул с опаской на лес. Как знать, где сейчас эти чужаки. И люди ли. Вон в Кайа-Тиле змеи были, а тут незнамо что и незнамо кто может гулять по лесам. А у него, Ратмира, только кинжал с собой…

- Буран, беги домой и приведи мужиков! – распорядился Ратмир. – Сюда веди.

Он был уверен, что пёс поймёт. Руда говорила, что животные всё понимают. Теперь даже Резвого не хлестнёшь лишний раз, пятками в бока не ударишь. Он же всё понимает! Словами.

Глядя на хвост Бурана, мелькнувший в кустах, Ратмир выдохнул. Лишь бы с Рудой и с Ярославом ничего не случилось… Этого он себе никогда не простит.

Лютик снова чихнул.

Что ж они такого вынюхали?

Ратмир наклонился к следам мужских ног и понюхал. В нос ударил знакомый запах. Лёгкий, но устойчивый. Сакрытник! Надо листьями натереться, и ни одна собака не учует! О как, а чужаки-то умные, в то же время, что и златоградцы, жили! Ведь про сакрытник ещё дед Ратмира говорил…

- Так, так, - сказал он медленно. – Значит, запах свой скрываете… Ладно. Мы вас всё равно найдём.

Вскоре от дома прибежали остатки его дружины. Тишило, Бусел, Могута. Все вооружены. Чем смогли, тем и вооружились: самодельными копьями, ножами, кинжалами. Тревога на лицах. Ратмир сказал:

- Чужие люди увели с собой Руду и ребёнка. Надо найти и освободить их.

- Освободим, - солидно сказал Могута, поигрывая топориком, который выковал в первый день, когда они попали сюда.

- Пошли. Буран, Лютик, ищите следы Руды.

И они двинулись все за собаками, которые, чихая и морщась, шли носом к траве по шагам травницы.

* * *

Геля слушала мой рассказ о Златограде, о Мокоши и о чудесном перемещении из змеиного города в наше время с раскрытым от изумления ртом. Ахала, головой качала и всё говорила, что не может представить! А я и рада стараться – красочно описывала терема, Ирей, Мокошьин летающий аппарат, подземелье Кайа-Тиля, змеелюдей. А потом как-то плавно перешла к рассказу о моём времени. Геля, хоть и родилась всего каких-то пятьдесят лет раньше меня, никак не могла представить мобильные телефоны, интернет, компьютеры. А медицина её вообще зачаровала: ЭКО, УЗИ, контактные линзы, аппарат МРТ…

- С ума сойти, - всё повторяла она, прижимая ладонь к груди. – Как же, наверное, у вас здорово жить! Наверное, Советский союз стал самой сильной державой в мире! Наверное, теперь у вас настоящий коммунизм!

- Не хочу тебя огорчать, Гель, но нет.

Мне хотелось смягчить удар, однако я понимала, что его ничем не смягчишь.

- Что, коммунизма ещё нет? Ну ничего, с такими-то достижениями мы быстро его построим!

- Советского союза больше нет. Да и коммунизм оказался утопией.

- Как нет?

Она растерялась. Взрослая женщина, мать двоих детей, заправляющая жизнью в архаичном поселении, собравшим под шатрами людей из всех времён и народностей, выглядела маленькой девочкой, которой сказали, что вместо Деда Мороза подарки приносят родители. Даже слёзы на глазах выступили. Я порывисто обняла Гелю, на миг прижала к себе, потом отстранилась и сказала:

- Зато мы победили немцев.

Она кивнула, вытирая молочные «усы» со щёк дочери. Помолчала. Потом ответила:

- Ну и хорошо. Ну и ладно. Пускай. Всё равно ж мы сильнее всех!

- Сильнее, - улыбнулась я. – Ладно, погостила я у вас, пора и домой. Мои волноваться будут.

- Снаряжу с тобой Свейна, пусть проводит, - кивнула Геля. – А ты заходи к нам, я всегда буду рада тебя видеть…

Она не договорила. В шатёр нырнула снаружи худенькая черноглазая девушка и закричала:

- Геля! Там Ирма кончается!

- Как это – кончается? – не сразу сообразила Геля. Потом подхватилась: - Ой, бежим! Что с ней? Женя! Женя, присмотри за малышами!

Рыженькая девочка вышла из-за ширмы и без слов взяла на руки Батыра. Потом протянула вторую руку, чтобы я дала ей Ярослава. Но фигушки, я с сыночком не расстанусь. Сунула Ярослава в свой импровизированный слинг и вышла из шатра вслед за Гелей.

Ирма оказалась почти на другом краю поселения. Она упала перед входом и теперь корчилась, как зародыш, прижав руки к животу. Что может болеть? Живот сложная зона, там столько органов! Это может быть непроходимость, придатки, желудок, аппендицит… Ох, только бы не аппендицит! Оперировать я не умею!

- Ирма, где болит, скажи, - Геля упала на колени и попыталась разжать стиснутые руки женщины. А я склонилась над ней. Всё лицо в поту. Бледная до зелени. Землистая кожа. Губы искривлены болью. Чёрт, это всё же аппендицит…

- Геля, погоди, дай место.

Я потеснила новую подругу и положила ладонь на руки Ирмы. Ей было не больше тридцати, но выглядела она намного старше. Я мягко надавила и сказала тихо:

- Ирма, мне нужно осмотреть вас.

- Не трожь, - прошипела она сквозь зубы. – Я сама ведьма, знаю, поболит и перестанет!

- А если не перестанет? Если ты умрёшь?

- Не умру! Я уж должна была умереть на костре, ан нет! Тут оказалась!

Я покачала головой. Первая жизнь набрала себе людей из тех, что должны были умереть, перенесла их сюда и оставила выживать. Это что, какой-то социальный эксперимент? Впрочем, она же говорила, что этические законы на ней не работают. Значит, другая цель. Но какая именно – сейчас не важно. Важно спасти Ирму от перитонита. Если он уже разлился по внутренностям, я вряд ли смогу вылечить её.

- Ирма, что бы ты ни думала, я уверена, что у тебя нечто серьёзное. Если ты не дашь себя осмотреть, то умрёшь в страшных мучениях. И та сила, которая вытащила тебя из костра, не сможет тебе помочь.

- Что ты говоришь, Руда? – прошептала Геля. – Первая жизнь нам всё дала!

- Она вам не союзница, - сердито ответила я. – Она эгоистично выдернула нас всех сюда и бросила на произвол судьбы.

- Уходи, оставь меня, - простонала Ирма, ещё сильнее скрючившись на земле. Я поднялась с колен. Нет, так нельзя. Если я оставлю её умирать, то никогда себе не прощу. Огляделась. Махнула рукой двоим парням, которые куда-то тащили охапки дров:

- Помогите занести её в шатёр.

- Не трогайте меня! – крикнула Ирма, а Геля принялась гладить её по голове и шептать на ухо что-то, чего я не могла разобрать, да и не хотела. В конце концов, женщина обмякла и позволила взять себя за ноги, плечи, отнести в шатёр. Я вошла под полог, отвязала Ярика и отдала его Геле:

- Подержи, пожалуйста, мне будут нужны все мои силы.

- Ты травница, Руда? – спросила Геля с тревогой, принимая от меня спящего малыша.

- И травница тоже.

Присев рядом с Ирмой, я первым делом пощупала её лоб. Горячий. Жар, температура под тридцать девять… Ох, трудно придётся! Это не волчью лапу срастить, это весь организм придётся лечить…

- Мне нужно раздеть тебя, - сказала Ирме безапелляционным тоном. Та только глаза закрыла, и лицо её снова исказилось болью. Я задрала подол платья к груди, потёрла ладони, чтобы согреть их, и приложила к её животу. Живот острый. Волшебный рентген показал внутренности, как всегда. Они светились зелено-жёлто-оранжевым, и красным сигналом светофора ярко полыхал тот самый криминальный отросток, который раньше участвовал в пищеварении, а теперь превратился в ненужный рудимент.

- Что с ней? Что ты видишь?

Шёпот Гели заставил поёжиться. Но она хоть поймёт, что такое аппендицит. А остальные?

- Вижу, в чём проблема, и очень надеюсь, что смогу вылечить.

- Не кровит, значит, не ребёнок…

- А она что, беременна? – испугалась я. Провела по животу ещё раз, словно датчиком УЗИ вдавила. Очертания матки – рогатой, чуть припухшей, зелёной. А внутри – как маленькая рыбка в аквариуме, плавает зародыш.

Беременна. Сердечко пульсирует. Головастик живой…

Его надо спасти.

Август, 25 число

Первым делом нужно убрать воспаление.

Нужно говорить с аппендиксом, просить его успокоиться, гладить его через кожу, рассасывать красный пожар, всасывать его. В другой ладони зажать осколок первой жизни и вливать в него то, что убираю из тела.

Нужно приложить все силы, чтобы ни одной капельки гноя, ни одной крупинки жара не осталось. Нужно быть очень осторожной и следить за головастиком, который будет расти, расти, расти и родится маленьким человечком, продолжающим жизнь.

Нужно дать всё, что есть внутри себя, забрать всё плохое, перегнать через собственное тело, даже если больно и плохо.

А потом…

Потом я выдохнула, чувствуя себя словно обескровленной, глянула на зелёный волшебный рентген по всему животу Ирмы и сказала на последнем издыхании:

- Здорова…

Свет словно притушили, в голове звенело, руки и ноги стали чугунными. Я отчего-то с изумлением увидела перед глазами плетёный из травы половик, ощутила щекой его шершавую твёрдость. И только подумала – чтобы Ярослав не проснулся и не запросил сиську…

Я металась в жару, мечтая о воде. Недавно не хотела вброд переходить реку – сейчас плюхнулась бы целиком и поплыла бы по течению на спине, раскинув руки, наслаждаясь прохладой. Но воды не было. Пересохшие губы не слушались и беззвучно шевелились, когда я хотела попросить пить. Как больно… Камень, делай уже что-нибудь!

Живительная влага смочила губы, и я захлебнулась, закашлялась, попыталась поймать капли. Чья-то рука приподняла мою голову, удобно ладонью взялась за затылок, а губ коснулся шершавый край крынки. Я жадно выпила всю воду и открыла глаза.

Надо мной склонилась Геля. Тревожно округлив глаза, спросила:

- Ты в порядке?

- Не волнуйся. Как Ирма?

- Как молодая козочка, - усмехнулась Геля. – А ты спи, спи. Я приготовлю тебе настой шиповника от температуры.

- Камень всё сделает, - я устало закрыла глаза, откидываясь на топчан, куда меня уложили. – Надо только немного поспать…

- Спи, спи.

Но я не спала.

Я находилась в странной полудрёме, видела всех через уменьшающую призму, очень грязную и мутную, а слышала будто через подушку. В поле зрения появился воин-половец. Как же его зовут? Не помню… Муж Гели… Он долго смотрел на меня, потом сказал кому-то:

- Её нельзя отпускать.

Кто-то что-то ответил, чего я не разобрала, и половец сердито рыкнул:

- А если и так, то что?! Она лечит руками, она будет нам полезна!

Геля появилась рядом с ним, я увидела её нахмуренные брови и услышала грозный ответ:

- Ты забыл? Рабства больше не будет! Никогда!

- Она одна, с ребёнком. Она священная мать! Её нужно задержать в поселении и выдать замуж за одного из наших воинов. Это не рабство.

- Это неправильно! У неё есть муж, Дархан!

Дархан… Точно, его зовут Дархан. И он собрался меня взять в рабство… Я против. Ратмир тоже будет против. Против того, чтобы меня выдали замуж за другого мужика!

Мне стало смешно, но смеяться я не могла. И протестовать не могла. Хотя и очень хотелось.

Потом все испарились. Я осталась одна. Камень начал потихоньку действовать, высасывая лихорадку из моего тела. Мысли, расползшиеся было по углам, стали выбираться и толкаться. Но я вычленила одну, главную: нужно уходить домой. Если не отпустят – сбегу ночью и доберусь до своих. Почему Лютик не привёл их по моим следам?

Терпение дало свои плоды. Я наконец-то смогла подняться с ясной головой. Проверила камень – молочно-белый. Значит, я смогла вылечить Ирму. Значит, именно поэтому Дархан хочет, чтобы я осталась в поселении. В чём-то этот воин, конечно, прав. Я полезна для живущих здесь людей.

Но это не значит, что я покорно останусь под началом этого половца!

Коснувшись рукой полога, чтобы откинуть его, остановилась – услышала голоса снаружи. Кто-то возбуждённо кричал:

- Геля! Дархан! Мы поймали чужаков! Они следили за поселением!

Чужаки? Должно быть, Ратмир с парнями…

Ох, надо бежать и спасать их. Снова! Они пришли спасти меня, вот и спасём друг друга.

Я решительно откинула полог и вышла на воздух. Геля с Яриком на руках обернулась и с улыбкой сказала:

- Ты уже встала, Руда!

- Да. Я услышала, что вы схватили моих людей. Нас всех надо отпустить.

Ответила так и с вызовом взглянула на Дархана. Тот хмурился, жуя бороду. Геля подала мне сына и мягко упрекнула:

- Ты неправа, Руда. Ни ты, ни твои люди не находитесь здесь в плену! Просто в гостях. Правда же, Дархан?

Он пробурчал что-то, но я поняла – всем здесь заправляет Геля. Она и мужем заправляет, а он делает вид, что недоволен, однако не пойдёт против слова жены.

- Раз так, пошли, я познакомлю тебя с моим мужем, - сказала я, обращаясь исключительно к Геле. Дархан фыркнул, будто чихнул, но, положив ладонь на свой пояс с длинным изогнутым ножом, последовал за нами.

На небольшой круглой площадке, посреди которой был установлен круглый каменный очаг с треножником, стояли на коленях мои, уже ставшие родными люди. Ратмир едва сдерживался, чтобы не разорвать всех вокруг, но ему бы не позволили. Численный перевес мужчин поселения был налицо. Даже Могута молчал и терпел острие копья, уткнутое ему в спину. Я возмутилась:

- С гостями так не обращаются! Геля, ты же мне сказала…

- Конечно, конечно! Дархан, вели освободить наших гостей!

В нежном голосе девушки прозвучали стальные нотки. Муж её сразу смешался, забормотал:

- Мы всегда так обращаемся с чужаками, вспомни, Геля… И когда они приходят сами, и когда мы ловим их в лесу!

- Немедленно, - тихо добавила Геля, и этот тон подействовал сильнее, чем сталь в голосе. Дархан махнул рукой, его воины отступили, брякнули ножны от вложенных кинжалов и мечей. Ратмир вскочил на ноги и даже отряхнулся по-собачьи, рявкнул грозно:

- Руда, иди сюда! Мы уходим!

Тишило и Могута разом протянули руки к своим бывшим охранникам за оружием. А я покачала головой:

- Мы в гостях, и никто нас здесь не обидит. Где Лютик?

- Я велел им ждать в лесу, когда нас схватили.

Ратмир оглянулся на людей Дархана и подошёл ко мне. Взял за руку властным жестом, другой рукой накрыл головку сына и сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

- Мы свободные люди и не мешаем вам жить. Так и вы не мешайтесь в нашу жизнь.

Геля снова улыбнулась:

- Произошла ошибка. Мои воины привели твою жену в поселение, думая, что она одна и беспомощна. Но всё сразу выяснилось, и никто не собирался задерживать её и вас. Вы можете уйти в любой момент.

- Благодарю, - сухо ответил Ратмир. – Мы уйдём немедля.

Я прильнула к нему и сказала тихо:

- Нас немного, а в поселении навскидку человек сто. Быть может, лучше нам переехать поближе к ним? Мы все оказались тут из-за первой жизни, у всех свой опыт выживания, мы можем быть полезны друг другу.

- Я князь, я не стану подчиняться ему! – и Ратмир кивнул на Дархана. Половец оскорбился, шагнул к мужу:

- Я Дархан-опа, кошевой Тургенхана, а вас, князей славянских, мы данью облагали да саблями рубили!

- Выходи один на один, коли смелый, да поглядим, кто кого саблей зарубит! – тут же вскинулся Ратмир, и глаза его зло блеснули. Честное слово, как будто он ещё одного червяка в башке подхватил! Аж проверить захотелось.

Они стояли друг против друга, как молодые и горячие бойцовские петухи на ринге. За спиной Дархана сдвинулись ряды воинов и охотников, за своей спиной я услышала тяжёлое дыхание Могуты, которому опрометчиво вернули топорик. Ой-ой, надо что-то делать, пока мужики не принялись махать кулаками и оружием!

Ярик завозился в слинге, и я беспомощно взглянула на Гелю. Ну не умею я управлять армиями… А она умеет.

- Р-равняйсь! – звонкий голос советской девочки Ангелины прорезал напряжённый плотный воздух площади. – Смир-рно! Шаг назад!

Она лично отпихнула большого и сильного Дархана, встала между двумя предводителями. Машинально я присоединилась к ней, хотя и боялась драки. Геля взяла меня за руку и сказала громко:

- Здесь нет больше князей и кошевых. Нет царей, королей, принцев по праву рождения. Здесь все равны! А управляют те, кто лучше знает и может это делать. Или вы забыли те страшные годы голода и болезней, которые пережили, пока я не научила вас мыть руки водой и выращивать пшеницу?!

Ратмир и Дархан молчали. Не уверена, что им стало стыдно за своё поведение, но шаг назад сделали оба. Я добавила:

- Нас забросили сюда, чтобы мы выжили. Во все времена выживали только те, кто сбивался в группу. Я за то, чтобы присоединиться к поселению. У нас есть лошади и козы, у вас – налаженный быт.

- Женщины не могут указывать мужчинам, что делать, - упрямо буркнул Дархан.

- Женщины спасают мужчин, более того – женщины рожают и выкармливают мужчин, - ядовито ответила ему я. – Поэтому меньшее, на что женщины должны иметь право – это на равный с мужчинами голос.

Из рядов воинов вышел совсем молодой парень – младше меня. Он был черноволосый и черноглазый, загорелый, как бронзовое изваяние, и с очень характерным носом. Ещё бы несколько перьев заткнуть за головную повязку… В общем, самый настоящий индеец посреди европейцев. Он вынул из-за пояса длинную курительную трубку и протянул нам с Гелей, сказал:

- У моего народа принято мириться, выкуривая одну трубку на всех. Предлагаю вам свою, у меня ещё осталось немного табака.

- Курить вредно, - автоматически заметила Геля. Потом опомнилась: - Трубку мира! Это идея! Но только давайте устроим обед мира!

- Ещё можно зарыть топор войны, - усмехнулась я, всей кожей ощутив, как спадает напряжение между двумя противостоящими группами. Индеец склонил голову к плечу и возразил:

- Мы зарываем ритуальные топоры, а здесь только боевые. Их нельзя зарывать – чем мы будем дрова рубить?

- Ты прав, Моки, - рассмеялась Геля. – Дархан, ты согласен?

- Ратмир? – спросила я у мужа. Он прикрыл глаза, но кивнул.

- Вот и хорошо, - мы обе выдохнули в унисон, и Геля добавила:

- Лус, Ирма, соберите женщин и накройте на площади обед, - а потом наклонилась ко мне и шепнула на ухо: - Мы всё же сильнее мужчин!

Обед мира состоялся уже через полчаса. Женщины быстро стащили вокруг очага плетёные циновки и уставили их глиняными тарелками, в которых было мясо, овощи и каша. Каша из пшеницы, ладно, а вот овощи меня искренне заинтересовали. Откуда тут свекла и репа? Откуда картошка? А ещё… Я никогда не ела этот странный овощ, но видела его на картинках. Откуда он тут взялся?

Наклонившись к Геле, рядом с которой я села, спросила у неё:

- Скажи мне, откуда у вас овощи? Ведь их так трудно вырастить из диких!

- О, каждый из тех, кто приходит к нам, приносит что-то своё, - ответила с улыбкой хозяйка поселения. – Семена, иногда ростки. Ирма дала нам пшеницу, Моки – картошку, а вот этот овощ, который на его родине зовётся едой для бедных, сажала Генриетта в тот момент, когда за ней пришла цыганка. О, его называют артишо.

- Артишок, - поправила я Гелю. Задумалась. Спросила: - Слушай, а ты никогда не задумывалась, почему все разных национальностей, из разных стран и эпох, а понимают друг друга прекрасно?

- Задумывалась, конечно.

Геля протянула мне плошку с мясом:

- Ешь, тебе нужно, чтобы молоко прибавлялось для малыша. Знаешь, мы сейчас говорим на русском языке, поэтому понимаем всё. А другие… Мне кажется, что каждый говорит на своём наречии, а мы слышим своё.

- Первая жизнь позаботилась обо всём, - пробормотала я, пробуя кусок нежной зайчатины. – Эх, как же вкусно! Наша кухарка Голуба осталась… там, откуда мы пришли. Она умела готовить, как никто!

- Наши женщины тоже умеют готовить, - рассмеялась Геля. – Да и ты, наверное, умеешь? Вот я нет, меня мама не успела научить.

- Да и я так-то… У нас в основном еда уже готовая продаётся.

Я почувствовала на себе взгляд Ратмира и улыбнулась ему. Он сел напротив по правую руку Дархана, но старался не выдать то, что ему этот факт был неприятен. Геля усмехнулась, сказав мне шёпотом:

- Они могут задирать друг друга, но я вижу, что твой муж такой же храбрый и справедливый, как и мой.

Сверху раздался голос Моки, который встал за нашими спинами:

- Трубку мира курят все по очереди, так и вам нужно съесть по очереди немного еды одной ложкой.

- Но это же негигиенично! – воскликнули мы с Гелей хором, потом переглянулись и синхронно покачали головами. Потом она махнула рукой:

- А, пусть делают, как хотят. В конце концов… Прививай не прививай гигиену – они всё равно забывают мыть руки перед едой.

- Мои моют, - гордо заявила я. – Попробовали бы не мыть!

- Ты должна мне рассказать, как ты добилась этого.

- Расскажу.

Мы с Гелей обменялись понимающими взглядами и вместе рассмеялись.

Эта молодая женщина очень нравилась мне. Хоть я и знала её совсем недолго, но она поражала стойкостью и одновременно мягкостью характера. Геле не надо было кричать или топать ногой, чтобы её послушались. Достаточно было просто сказать и улыбнуться. А вот мне всегда приходилось рявкать на своих баб, а уж на мужиков – и того пуще…

Женя принесла Геле малыша и присела рядом. Эра держалась за её юбку, посасывая большой пальчик. Я мягко вынула его из ротика и сказала ласково:

- Нельзя, зубки некрасивые вырастут!

- А мама всегда говорила, что это от соски, - заметила Геля.

- Последние исследования доказали, что уж лучше соска, чем палец, - пожала плечами я.

- Тебе виднее, - ответила она и сказала Жене: - Не позволяй ей больше сосать пальчик.

Девочка кивнула и отошла с малышкой чуть дальше, села на циновку и принялась кормить Эру кашей. Геля протянула сыну кусок лепёшки, и мальчишка сунул его в рот, мусоля зубками. Я спросила:

- А почему Женя всё время молчит?

- Я не знаю. По-моему, она немая из-за какого-то потрясения. И зовут её Эжени, она из Франции, крестьянская дочь.

Ещё раз оглядев Женю, я покачала головой. На Вранку чем-то похожа… Интересно, она-то зачем первой жизни понадобилась? Худенькая, рыжая, немая. Кстати, если проблема в связках, то я её вылечу. Наверное… Во всяком случае, могу попытаться. А если действительно в потрясении, то над мозгами я бессильна. Ну разве что попробовать через камень…

Сосед слева – бородатый зверского вида мужчина – молча передал мне плошку с супом. В ней плавала деревянная ложка. Это и есть обед мира? Мне нужно съесть ложку после этого мужика? А вдруг у него какая-нибудь чума средневековая? Заразимся все, а мне потом бегай лечи…

Но попробовать суп надо. Всё же наша жизнь в этом мире (или куске мира) зависит от этого. Поселение сильнее нашей могучей кучки, нас раздавят в один момент. Ладно уж, пусть чума… Вылечу.

Зачерпнув густую похлёбку, я выпила её, едва касаясь губами ложки. Вкус картошки и птичьего мяса. Передала миску Геле:

- Что ж, можно считать, что мир официально заключён?

- Между нами – уже давно, Руда, - ответила мне хозяйка поселения и так же, как и я, одними губами, выпила суп. Передав миску мужу через «стол», кивнула. Дархан слегка скривился, но исполнил ритуал, а потом сунул плошку Ратмиру. Мой любимый князь зыркнул всё ещё недоверчиво, но, посмотрев на меня, съел ложку супа.

Мир был заключён между поселением и нашей группой. Теперь можно расслабиться и покурить, то есть, поесть. Потом будут переговоры о месте, где мы поселимся, расчёты количества дерева и всего остального для постройки дома или шатров. Потом мы вернёмся домой, чтобы оповестить остальных. Потом мы с Ратмиром ляжем на наш матрас, набитый травой, обнимемся и всласть наговоримся о том, что видели в поселении, и о том, что пережили за этот день…

А пока можно расслабиться и, пока Ярик чмокает у груди, подумать о замысле первой жизни.

Зачем она собрала в этом месте столько разных и не похожих друг на друга людей из разных эпох? Как будто…

Мать моя женщина, я поняла, что мне напоминает поселение!

Коллекция. Коллекция живых людей.