Княгиня Евдокия -5-

— Сидишь и молчишь, поняла? — наставлял Евдокию Иван Васильевич по пути в палаты, но замолк, увидев вышедшую навстречу царицу с боярынями. 

— Ладо мой, — ласково обратилась к нему Мария Борисовна, — дозволь Дуняшке подарочек передать.

— Передавай, — вздохнул царь, не имея сил отказать Марьюшке и просительно смотрящим на него жёнкам.

А началось всё с того, что он наградил Евдокию чином летописца. Боярыни тут же окружили его такой заботой, что он уж не знал, куда от неё деваться. Не заметил даже, как ввёл должность куратора и уже с пяток боярынь в этом чине приглядывают за чистотой города, особенно рек. И хоть получается у них лучше мужей, но все равно как-то непривычно видеть жёнок в чинах и на службе. И даже себе трудно признаться, что в кои-то веки в летнюю жару вся Москва дышала воздухом, а не пойми чем.

А всё закрутилось из-за Дуняшки! Была бы она замужем, то из-за её чина летописца поворчали бы и смирились, но ведь девка! Пришлось боярыням угождать, чтобы заступились за нее. А они за Дуньку горой! Вместе с ней дал чин торгового куратора Мотьке Савиной, ставшей Матреной Овиной. Овины загордились, но отдарились щедро. Была бы у них ещё одна дельная родственница, так он, пожалуй, и её на службу взял за такие-то отдарки.

Ну, а так-то не прогадал Иван Васильевич с жёнками!  Они хозяйственные и за дело радеют. Постоянно в только что отстроенных царицыных палатах толкутся, предложения вносят и отчитываются перед Марьюшкой, а Дунька потом всё в новостных листках печатает. Иногда так распишет, что кажется — без женок все мужи пропали бы. Так она умудрилась ещё в Думу пролезть!

На этих мыслях Иван Васильевич отстранился, как будто не он давал разрешение, а кто-то другой, неразумный, непонимающий, что Дунька та ещё коза и с удовольствием потопчется по боярским мозолям. И так всё провернула, что не нашлось причин отказать. Сказала, что она там просто посидит и запишет чего надо по должности ейной.

«Я же летописец? — вспомнилось ему. — Ты, царь-батюшка, не сомневайся во мне! Я тебя в историю внесу на руках!» — и даже ладошки свои протянула, показывая, как бережно несёт его.

Но чего уж терзать голову воспоминаниями! Иван Васильевич пристально посмотрел на жену, увидел, как она зарделась, и одобрил её желание передать Дуньке подарок. Можно подумать, девку не в Думу отправляют в уголочке посидеть, а в дальние дали.

Царица резко вздохнула, как будто до этого забыла, как дышать, подняла руку — и в неё тут же вложили коробочку с пишущими принадлежностями.

— Пользуйся — обратилась Мария Борисовна к Дуне, — и не греши против истины! — дала она наставление, одаряя боярышню серебряным пером и стеклянной чернильницей. — А остальное тебе сейчас к месту принесут!

Евдокия с трепетом приняла царский подарок и вытянувшись, торжественно выкрикнула:

— Не посрамлю!

Иван Васильевич тяжко вздохнул, незаметно для боярынь пнул Дуньку по пяткам, чтобы не вздумала долгие речи произносить, и твёрдым шагом продолжил путь-дорогу до расписных палат.

— Царь-батюшка, — отвлек его от смурных мыслей тихий голос из-за приоткрытых дверей одной из горниц, — на посошок!

Иван Васильевиче остановился, увидел своего человека с подносом, на котором стоял кувшинчик, чарочка с крепким настоянным медком и плошка с мочёной рябиной.

— А то ведь цельный день будешь с боярами заседать, а они те есчо ироды, — заторопился оправдать медок вне пира служилый.

Евдокия сделала вид, что не слышит, а Иван Васильевич остановился, ещё раз вздохнул и буркнул ей:

— Ну, ты иди… устраивайся там.

— Иду-иду, — покладисто ответила боярышня, встрепенулась и шагом деловой женщины из будущего устремилась вперёд.

А чего ей стесняться? Должность царского летописца она получила сразу по возращению из Алексино, а чтобы отличаться от церковных летописцев, попросила сделать приписку, что она обозреватель мира. Чуть позже Дуня сообразила, что мировые новости надо бы не на рынке собирать, а прямо в Думе. Ну и вот, собственно, она уже идёт туда. Царь хотел было пойти на попятную, но женская партия во дворце стеной встала за должность обозревателя и место присутствия в Думе. Так что… Евдокия ворвалась в Думу как вихрь.

— Бояре, долгих лет вам! — радостно поприветствовала она их и промчалась к приготовленному специально для неё рабочему месту. 

— Куда мир катится? — заворчали бояре, наблюдая, как Дуня занимает огороженный закуток поблизости от царского трона. Специально для неё на возвышении поставили стол, креслице и все прикрыли низеньким заборчиком. Вот туда она проскользнула, уселась и открыла царицын подарок. Бояре и князья с любопытством вытянули шеи.

— Мария Борисовна подарила, — с улыбкой сообщила всем Евдокия, показывая новые писчие принадлежности, но бояре не успели разглядеть, потому что в палату вбежали царицыны служанки.

— Куда?! — рявкнул один из старейших бояр, поняв, что жёнки бегут к Евдокии и низко кланяясь, оставляют подле неё короба. — Бояре! — возопил старик. — Да что же такое деется? До чего мы дожили? Это ж всему наперекор! Неужто стерпим?

Но всем сейчас было не до старческого брюзжания. Из коробов вкусно пахло выпечкой.

— Сюда, сюда, — хлопотала подскочившая с места боярышня, ища свободное местечко в своем закутке. — Не забудьте сказать Марии Борисовне, что я низко кланялась и благодарила, — напутствовала Дуня, не обращая внимания на нахохлившихся бояр.

— Данила Дмитриевич, чего смурной? — обратилась боярышня к симпатичному князю Холмскому, когда наконец-то устроилась. — Хочешь пирожок?

Князь хмыкнул, благодарно приложил руку к груди, но ответить ничего не успел. В палаты вошёл царь. Все поднялись, поклонились, а Дунино перо в полной тишине зашуршало по бумаге.

— Ну и чего ты уже пишешь? — усевшись на трон, со смешком спросил Иван Васильевич.

— Как чего? Вот, дословно: «Великий государь земли Русской открыл заседание Думы, в составе которой…» — Евдокия кашлянула, при этому успев с превосходством посмотреть на демонстративно отворачивающегося от неё писаря, — ну, тут дальше список присутствующих…

В палатах наступила гробовая тишина. Мало того, что Дунька тут сидит, так она ещё говорит! Кое-кто начал недобро посматривать в сторону её деда, а тот устроился с Репешком за спиной Кошкина и делает вид, что ничего не слышит, не видит.

— Кстати, бояре, — звонко обратилась она и строго посмотрела на лепших людей царства, — всех поименно записала! — угрожающе потрясла серебряным пером. — Если кто отсутствует без уважительной причины, то извольте оплатить виру.

— Что?! — отмерли все разом.

— Какая вира? — захлопали они глазами.

— Кому? Куда? — голоса стали громче и возмущённее, несмотря на то, что многие собирались делать вид, что боярышни в палатах не существует.

— Вира в пользу казны! — громко провозгласила она. — А как вы думали? — удивилась Дуня и укоризненно покачала головой.

— А если отсутствовал по уважительной причине? — растерянно спросил князь Сицкий.

— Принести справку! — насупив брови, ответила боярышня и, не выдержав, расхохоталась. — Ой не могу! — плюхнулась она на стул и обмахиваясь листком бумаги.

— Дунька, мало тебя Еремей порол! — воскликнул Кошкин и пояснил другим: — Шуткует она.

Но это уже все поняли и посмеивались, толкая друг друга локтями и подначивая, что поверили.

— Евдокия, я же тебя просил! — со вздохом воззвал к её совести царь.

— Так я же разрядить обстановку, а то все смотрят на меня, как на врага народа!

— Правильно, не место девке в Думе! — сипло прокаркал старый Протасьич.

— А с другой стороны, — гордо вздернув подбородок, начала отвечать Евдокия, — в каждой шутке есть доля правды. Надо бы отрегулировать протокол посещения Думы и озвучить уважительные причины отсутствия. И чтобы справочки были на официальной бумаге, купленной у писаря.

Писарь с подозрением посмотрел на неё, перевёл взгляд на царя, а тот откинулся на спинку трона, задумчиво пропуская пальцы через бороду. Потом он дал знак записать дельное предложение, чем насторожил бояр. Все зашушукались, но под тяжёлым царским взглядом вскоре установилась тишина, и служилый объявил:

— Курицын Федор Васильевич! * С докладом о своем посольстве к Стефану.*

(*Стефан Великий — князь Молдавии).  

Евдокия с удовольствием вывела полное именование думного дьяка и посла Курицына. Зарождающаяся мода на пренебрежительное именования людей окончательно сошла на нет. Теперь редко кого назовут Федькой, если только не хотят дать подзатыльник.

— Осенью два лета тому назад, — раскланявшись со всеми, начал Курицын, — молдавский господарь Стефан сместил с Валахского престола Раду Красивого и посадил туда Басараба Старого.

Евдокия старательно всё записала, намереваясь после узнать, кто такие Раду и Басараб. Так-то Курицын прибыл из Молдавии… или Венгрии?  Во всяком случае Дуня слышала разговоры о Трансильвании, Валахии и Молдавии, в которых отметилось наше посольство. Османы там уже пролили немало крови, обложили тамошний народ данью, и Иван Васильевич решил поискать союзников против них. 

— Но уже зимой Раду Красивый вернулся и сверг Басараба, — Курицын развёл руками, показывая, что сам удивлен.

— Дальше, — поторопил его царь.

— Весной следующего лета Стефан вновь посадил Басараба, но как только он ушёл, Раду прогнал его.

Бояре с князьями начали перешёптываться и посмеиваться над неудачником Басарабом, а Дуня возмущенно начала чиркать на своём свитке.

— Осенью того же лета Басарабу удалось самому вернуть себе Валахию…

— Но Раду опять пнул его под зад! — предположил князь Патрикеев и все засмеялись. Курицын улыбнулся и согласно кивнул.

— Всё так, выпнули Басараба, но люди говорят, что Раду Красивый болен и долго не протянет, так что рано или поздно, но в Валахии сядет Басараб.

— Ну и какой толк нам от этих поскакушек? — спросил один из бояр.

— Толк есть. Раду во всем поддерживает осман, а Басараб держит руку Стефана. Стефан же твёрдо стоит за православие.

— Точно! И жена у Стефана из Олельковичей! — заметил князь Холмский.

— Евдокия? Так она уж умерла, — возразили ему.

— Новая тож православная из Палеологов, — вернул себе инициативу Курицын. — Стефан лелеет мечту занять византийский престол, вот и...

— Губа не дура!

Курицын пожал плечами, но более комментировать надежды молдавского господаря не стал.

— Значит, Басараб твердо стоит за веру нашу? — задал вопрос Кошкин.

Насколько он знал, османы уже обложили Валахию данью, но если во главе тех земель станет Басараб и откажется платить дань, то война там вновь разгорится.

— В Стефане я уверен, а вот Басараб… скользкий он какой-то, — ответил Курицын.

— И что же, Стефан этого не видит? — удивился старый боярин. — Неужто других претендентов на Валахию нет?

— Есть, как не бывать, — ответил ему Федор Васильевич Курицын, видя, что царь внимательно слушает. — У Раду есть старший брат Влад. Он тоже из рода Дракул, вот только боярам он не по нраву.

Евдокия как услышала про Влада Дракула, так перестала делать пометки и уставилась на Курицына, а тот выдержал паузу и драматическим голосом объявил:

— Они говорят о нём, как о монстре. Я знаю, что они не довольны тем, что он не смирился с захватом Валахии, но хуже всего, что гуляет слух, что после того, как отцу Влада отрубили голову, а старшего брата похоронили заживо, у него из глаз начали течь кровавые слёзы.

Дума ожила, зашепталась, заёрзала. Кровавые слезы — это серьезный повод усомнится в том, а человек ли Влад! Царь пристукнул посохом, призывая к порядку расшумевшихся бояр, а Евдокия фыркнула и с видом всезнайки глубоко вздохнула. Иван Васильевич с подозрением посмотрел на неё, но она ладошкой закрыла себе рот и ответила преданным взглядом.

— Так, может, он одержим? — начали выкрикивать бояре, совершенно позабыв о Раде, Басарабе со Стефаном и османах.

Курицын пожал плечами и ответил пространно:

— В тех землях кровь льется бессчётно! Османы людей режут на кусочки, местные отвечают тем же, а сажание на кол — вообще любимый вид казни у обеих сторон, если есть время.

— Ад на земле? — спросил кто-то.

— Не богохульствуй! — рявкнул присутствующий в Думе священник. — Народ за свою веру сражается!

— Так-то оно так, но кровавые слёзы? — засомневались бояре.

Евдокия возмущенно всплеснула руками, но не издала ни звука, как обещала. Однако Дума все подмечала, и Ряполовский недовольно спросил:

— Ты чего там шумишь?

Евдокия молча указала на себя пальцем и возмущенно потрясла пером.

— Вот и я говорю, покоя от неё нет, — неожиданно поддержал Ряполовского ворчун Протасьич.

Дуня требовательно посмотрела на царя, ожидая защиты, но тот поднял руку и устало велел:

— Скажи уже, а то нет сил на тебя смотреть.

Евдокия с достоинством поднялась, вышла из-за огородки и легким поклоном головы, попросив прощения у Курицына за то, что прерывает его доклад, произнесла:

— Кровавые слёзы — это всего лишь редкое заболевание. Такое может случиться со всяким от перенапряжения сил. В глазу лопаются кровяные сосудики и глаз становится красным. Это со временем проходит, но у некоторых людей кровь до конца жизни прячется за глазами и выходит только со слезами. Это ни о чём не говорит. У кого-то ломается рука в сражении, у кого-то ломается глаз и до конца жизни беспокоит неудобством.

— Так значит, он не одержим? — начали уточнять бояре.

— С этим вопросом обратитесь в церковь, но кровавые слёзы —  всего лишь редкая болезнь глаз. Выглядит страшно и пугающе, но как по мне гниющие раны с червяками намного противнее.

— Хм, всё сказала? — нахмурился царь.

— Да.

— Сядь и не мешай больше.

Евдокия обижено посмотрела на Ивана Васильевича, но прошла на свое место и села.

Курицын улыбнулся и продолжил доклад. Он сыпал именами воевод, которые садились править и свергались.  Называл земли, которые отошли османам, но как бы не совсем и время от времени отвоевывались обратно. Евдокия даже записывать не стала, поскольку быстро запуталась.

«Они там все ненормальные какие-то», — пришла она к выводу и даже почувствовала обиду за Влада Дракулу, которого в будущем знали, как Цепеша, (сажатель на кол) и вампира, хотя его конкуренты оказались теми ещё упырями.

— Считаю нужным заключить союз со Стефаном против осман и ляхов, — закончил свой доклад Курицын, вырывая Евдокию из дум о людях, оставивших след в истории. К примеру, о Стефане и тем более уж о Раде с Басарабом она ранее ничего не знала, а Влад всё-таки прославился, хоть и вампиром.

— Так поженить кого-то надо… а кого? Нам бы тоже взять невесту для наследника из Палеологов, как Стефан.

— У Палеологов никого не осталось. Император Константин погиб во время захвата Константинополя и законнорождённых детей у него нет. У его брата Дмитрия султан забрал дочь в гарем, у другого брата есть две дочери. Одну уже выдали замуж, а вторая сидит под боком папы и приняла католичество.

Бояре вновь оживились.

— Это ты про Зою? Так ведь, как приняла, так обратно вернётся…

— Её бы сосватать нашему царевичу, но уж больно стара для него.

— А сколько ей?

— Уж двадцать.

— Так может, она хороша собою? Бывает, что перестарки слаще юниц!

— Ты думай, чего и где говоришь! — осадили сластолюбца, показывая глазами на склонившуюся над бумагами Евдокию. А она как раз замерла, соображая, о какой-такой Зое Палеолог идёт речь… и озноб прошёл по её спине. Вот только этой интриганки здесь не хватало!

— Бояре! Мы с чего начали? — осадил всех Кошкин. — Нам нужен союз с молдавским господарем Стефаном или нет?

— А чего нам? Это ему нужен союз с нами! У нас всё хорошо. Османы далеко.

— Тьфу, дураком жил — дураком помрёшь!

— А ты своё жало змеиное придержи, что б не вырвали ненароком!

— У тебя голова — что горшок! Пустая и звонкая!

— А у тебя…

— Бояре! — призвал к порядку Иван Васильевич. — Голосуем по делу и дальше решаем.

— У Стефана есть дочь Елена. Можно её сосватать нашему царевичу. Вот и будет союз.

Иван Васильевич зло прищурился, но Думу было уже не остановить. Всем понравилась тема сватовства.

— Сколько ей?

Все посмотрели на Курицына и тот чинно огладив бородку, молвил:

— Одиннадцать должно быть.

— Протестую! — звонко выдала Евдокия, подняв руку.

— Тьфу на тебя! — дружно ответили ей бояре и засмеялись над слаженностью порыва.

— Ну, чего тебе опять не так? — со смехом спросил её Протасьич.

— Я вносила на рассмотрение проект о повышении брачного возраста.

— Поддерживаю, — неожиданно поднялся и высказался священник.

— Так пока сосватают, пока приедет сюда, да поживет под рукой царицы.

— Прежде чем сватать, надо принять закон о возрасте выхода замуж и женитьбы, — не отступила Евдокия, но едва она успела договорить, как Иван Васильевич крепко ударил посохом по полу.

— Объявляю перерыв.

Дуня сразу же плюхнулась и потянулась к коробам. Она сноровисто откинула крышку одного, потом другого. Вкусный запах с новой силой защекотал носы важных людей, и все взгляды устремились на неё. А боярышня подхватила один из коробов и начала обходить бояр с князьями приговаривая:

— Угощайся, Семён Иванович! Угощайся Иван Федорович! Угощайся… — всех называла с вежеством по имени с отчеством. Никто не отказался, принимал угощение, зная, что этим озаботилась сама царица. Да и Дунька росла у них на глазах, дружила с дочерями, каталась на саночках с их сыновьями, ну а то, что егоза и на язык остра, так не чужая же!

Слуги быстро принесли столики с напитками и всем стало совсем весело. Ране такого не бывало, но Евдокия хоть и дева ещё, но уже хозяюшка. Озаботилась о думных мужах, побеспокоилась о них.

— Деда, тебе хватит, — шикнула она на Еремея, увидев, что он тянется к третьему пирожку. Репешок гаденько захихикал, но боярышня пристально посмотрела на него и с сомнением произнесла:

— Борис Лукич, тебе бы то ж не увлекаться сдобой, а то изжога замучает.

— Цыц, сопля! — выругался он, но руку перестал тянуть. Зато Кошкин ни в чём себе не отказал, а на строгий Дунин взгляд посмеялся.

Она только тяжко вздохнула, но удержалась от совета Якову Захарьевичу похудеть. Вот вернется Евпраксия Елизаровна из французских земель, тогда ему мало не покажется. Уж если боярыня стала другом Людовика, которого прозвали пауком за умение плести интриги, то старшему Кошкину будет не отвертеться от строгой диеты.

С гордым видом Евдокия уселась на своё место и вскоре заседание Думы продолжилось. По окончанию она подошла к Ивану Васильевичу:

— Царь-батюшка, будь добр, проверь пожалуйста протокол заседания! Все ли верно записано?

Писарь ожёг её негодующим взглядом, но, когда Иван Васильевич взял её свиток и начал быстро просматривать, нервно собрал свои бумаги и вытянул шею, стараясь увидеть её записи.

— Хм, — Иван Васильевич отметил интересную форму записи. Шапка заседания была сокращена, но понятна, потом была записана повестка дня, присутствующие, поднятые вопросы в ходе обсуждения, решения.

— Ну, вроде всё так, — похвалил он её.

Евдокия обрадовалась и протянула ему своё перо.

— Тогда изволь расписаться вот тут и тут, что всё верно.

— А больше тебе ничего не надо? — как-то неожиданно ласково спросил её царь.

— Э-э, — насторожилась Евдокия, — порядок же, как же иначе? Тут же документ же, — от волнения боярышня «зажужжала», как говорил дед.

Писарь смотрел на неё, раскрыв глаза и даже с уважением. Он бы так никогда не посмел, а надо бы! Все ж действительно документ.

— Дунька, не дури! — все ещё ласково, но уши у Евдокии отчего-то покраснели, и она решила в этот раз дать поблажку царю:

— Я тогда за тебя крестик поставлю, — буркнула она, тяня к себе свиток.

Иван Васильевич как-то по рыбьи хлопнул ртом пару раз, дал ей по рукам, сердито расписался и велел:

— Уйди с глаз моих долой!

А вечером боярышня отдала в печать международные новости, в которых пестрели заголовки:

 «Будет ли посольство в Валахию?», «Московская библиотека — пример для отсталого Ватикана», «Акведук из Больших Мытищ к Москве», «Как добиваться поставленных целей и не устать», «Первый день работы летописца Евдокии и её впечатления», «Чем кормят в царском дворце».

Историческая справка:

Курицын* — дипломат, думный дьяк, писатель. Нам известен больше, как автор «Сказание о Дракуле воеводе»

Сказание сильно отличается от летописей европейцев. К примеру: у Курицына поход против осман — одобрительно, у других — Дракула разоритель. Курицын пишет о порядке в княжестве Дракулы, о его поддержки церквей, а другие обвиняют его… в диктатуре! 😊).

Курицын не замалчивает о жестокости Дракулы, но не забывает упомянуть, что это ответ на предательство бояр или жестокость захватчиков османов.

Влад Дракула позже получил прозвище «Цепеш» — сажатель на кол. Но те же османы точно так же сажали людей на кол, подвешивали на крюк за ребро, распинали, а кому-то доставалось методичное размозжение головы в ступе.

Дракула — это семейное поименование, означающее «сын дракона».

Служилый — грубо говоря, работающий на государство. От боярина до простого стражника. Разница в наградах и передачи службы по наследству. Условия службы менялись при разных царях.

Друзья, очень рада Вам 😊) Это завершающая книга о Дуняшке. Приятного чтения!

Еремей пребывал в хорошем настроении и, выбирая наиболее запекшиеся сырнички, поучал сына:

— Славка, тебе не хватает ухватистости. Вон смотри, как наша егоза в Думе заседает и в царицыных палатах крутится! Любо-дорого посмотреть, — боярин подцепил пальцами сырник и обмакнув в сметану, начал неспеша откусывать.

Вячеслав согласно кивнул, подвинул к себе стопку с блинами и плошку с мёдом. Спорить с отцом ему было лень, но зря он Дуняшку называет ухватистой. Спора нет, у дочки талант находить в любом деле неожиданные и лучшие стороны, и именно за это её ценят. Вот только о выгоде она задумывается потом и часто облегченно выдыхает, когда понимает, что всё само собой лепо сложилось. Так что выгода к ней приходит, как следствие, и подчас случайное.

— В Царицыных палатах народу-у-у! — с ноткой зависти протянул Еремей. — А у нашей Дуньки там своя горница есть. Она целыми днями сидит в ней и пишет чего-то.

— Обустроилась, значит?

— Ой, да так ладно! Оконца в ейной горнице небольшие, но их три в ряд. Дунька повелела сделать так, чтобы рамы двойные были и открывались.

— А у других разве не так? — удивился Вячеслав, невольно поглядывая на окна в своей горнице.

— Не так. Дороговасто вышло бы, да и сам знаешь, что народ у нас суеверный.

Вячеслав хмыкнул, но напоминать, что отец сам лишний раз окно не откроет из-за боязни впустить нечисть в дом, не стал.

— Слушай дальше, — Еремей толкнул сына локтем, заметив, что тот отвлекся. — Стены побелила, повсюду картинки свои повесила и вроде девичья, а вроде и дельно всё. Стол поставила, креслица для себя и посетителя, ну и полки от пола до потолка.

Вячеслав слушал, улыбался и ел блины.

— А ты, Славка, такую службу царю сослужил, а награды нет! — неожиданно закончил свою речь Еремей.

— Как же нет, — удивился сын. — Царь мне землицы прирезал, где Дуняшке велено кирпичное дело поставить, да за ней приглядеть.

— Во-от! Рази ж это награда, — насупился Еремей, но Вячеслав укоризненно покачал головой:

— Сижу дома, царское жалование получаю, доход с земли у нас есть, а дочка мне ещё подарки делает за то, что ей помогаю. Я ж как сыр в масле катаюсь! В кои-то веки с детьми общаюсь, с внуком нянчусь. Отъелся, отоспался, жена довольна. Батя, ты бы не гневил бога, — посоветовал Вячеслав и дал знак подслушивающей Василисе подлить мёда в плошку, а то кружевные блиночки ещё остались.

— Эх! — махнул рукой Еремей и с неприязнью отодвинул сырники. — Тебе бы новое дело, а то об Алексине уже все забыли. Да чтобы своя приказная изба была, — мечтательно протянул Еремей. — Ты пойми, я ж тебе своё место передать не смогу. Там шустрить нужно, да людей знать. Я Ванятку готовлю, он справится, а тебя обведут вокруг пальца!

Вячеслав хмыкнул. Сын у него хват, не поспоришь! Пацан в отличие от Дуняшки всегда видит свою выгоду. Еремей замолчал, покосился на сына. У него уж седые волоски в бороде и на висках, но, слава богу, крепок. Доронинская порода.

— Чего там с Дунькиной слободкой? — перевёл он тему. — Давненько я туда не хаживал. Когда переезжать будем?

— Да хоть завтра, — пожал плечами Вячеслав и засмеялся, увидев вытянувшееся лицо отца.

— Как завтра? Там же ещё «конь не валялся», как внучка говорит. Она ж никого туда не пускает! Всю землицу огородила стенами с башенками. Выдумала же! Но красиво, ничего не скажешь, только расточительно.

— Ничего, зато туда можно пушечки поставить, да и лучникам отстреливаться удобно.

— Не дай бог! Коли враг в город прорвется, то никакие башенки с «пушечками», — сварливо передразнил Еремей, — не спасут.

— Не волнуйся, она с фрязином столько подземных ходов нарыла для прокладки труб, что там люди со всей слободки потеряются и не найдут их. Спроси у неё как-нибудь план посмотреть, без него она не помнит, где у неё трубы, где просто подземные переходы, а где складские помещения.

— А я думаю — куда столько кирпича уходит? — воскликнул боярин, хлопнув ладонью по столу. — Домики вроде бы небольшие, аккуратные, а Фёдор доложил, что кирпича больше, чем на Кремль, ушло. Вместо того, чтобы продавать его, все на стройку уходит. И зачем ты ей позволил столько подземелий городить?

— Как раз чтобы наверху все было чисто и аккуратно, — пояснил Вячеслав. Он хотел было прихвастнуть, что подземные ходы и склады тоже сделаны на загляденье, но отец не оценит вложенного труда. А сделано всё по уму, не абы как! Фиораванти все просчитал: воздуховоды, постоянную температуру в любое время года, влажность и удобный доступ ко всему, особенно для складирования льда. Хоть на телеге въезжай в подземелье!

— А чего же сидим? — растерянно спросил Еремей.

— Вот и я говорю, — влезла Василиса, — сидим друг у друга на головах, когда цельный дом нас ждёт не дождётся!

— Цыц! Гарпий не спрашивали!

Вячеслав засмеялся, увидев, что ключница скручивает полотенце и вот-вот погонит засидевшегося боярина-батюшку.

— Поехали смотреть, — скомандовал он, и Василиса сразу сменила воинственное настроение на просительный взгляд.

— Вячеслав Еремеич, а я? — игнорируя Еремея Профыча, проблеяла женщина.

— Как же мы без тебя-то? — влез боярин. — Скажи боярыне, чтобы тож собиралась.

Ключница заторопилась за хозяйкой, а Еремей с сомнением посмотрел на неё:

— Не уместимся мы все в одной коляске из-за Васькиных телес.

— А тебе, боярин-батюшка, можно и пешочком прогуляться! — крикнула она.

— Вот слухастая! — наигранно всполошился Дунин дед. — Я давеча у кухарки соленых шкварочек выпросил, так эта надоеда пресекла и теперь бдит. Ещё засомневалась, что я мало двигаюсь. Чуешь, к чему её это «пешочком прогуляться»?

— Батя, я тебя защищу! — засмеялся Вячеслав и дружески похлопал отца по плечу. — Но пост и прогулки тебе на пользу, не отрицай. Посмотри на своих ровесников и делай выводы.

— Окромя Репешка, не на кого смотреть, все дома на печи сидят, кости греют, а я в любую погоду на службу... — Еремей вдруг осекся, поник, будто придавленный тяжкой жизнью.

— Бать, ты чего? — встревожился Вячеслав. — Радоваться надо, что на всё сил хватает!

— Не хватает, сынок… уже не хватает, — горестно признался боярин.

— Болит чего? Ты бы к Катерине…

— Ай, ну чего у меня болеть может, кроме головы из-за Васькиных заскоков?

— Не понимаю я тебя… — Вячеслав внимательно осмотрел отца, но тот источал здоровье всем на загляденье.

— На баб, говорю, меня больше не хватает, — вздохнул Еремей. — А всё гарпия эта виной. Подкараулила меня и ну лицо драть своими когтями.

Вячеслав с сомнением вгляделся в лицо отца, но никаких следов на нём не было.

— Да не меня расцарапала, а зазнобу мою, — фыркнул боярин. — Такой визг подняли, что я еле ноги унёс.

— У тебя зазноба была? — удивился сын, а потом нахмурился и спросил: — Как унёс? А баб одних оставил?

Еремей с отеческой укоризной вздохнул. Внучек Ванятка давно прознал, что дедуля «шлындрает налево», а взрослый сын глаза по совиному округлил, да ещё за хищниц обеспокоился. Однако наставление дал:

— Ну, а как же? Без меня им не о чем ссориться, а при мне не угомонились бы, — для наглядности Еремей поднял палец вверх.

— Да ты, батя, тактик! — улыбнулся Вячеслав.

— Кто? А-а-а, этот, — вяло махнул рукой Еремей. — Я ж чего говорю: Васька, зараза, мне охоту отбила.

— Бать, ну… даже не знаю, что сказать. Ты ж боярин и любая вдова тебя лаской отогреет…

— Не продолжай! Тебе не понять. Мне не нужна любая. Это тебе по молодости важно к тёплому боку прижаться, а мне интересно обхаживать, приучать к себе, чтобы при моём появлении у любушки моей глаза светить от радости начинали!

— Хм-м…

— Я ж аки голубь кружусь вокруг своей голубицы, убеждаю, что лучше меня никого нет, а потом уж топчу. И приятно мне знать, что до меня моя голубка была грозной орлицей, клевавшей чужие зенки, а я её покорил. И скажи мне, где в этой благостной картине место вороне по прозванью Василиса?

— Ну-у, не знаю бать… может, тебе ключницу потоптать?

— Этого аспида в юбке?! — Еремей чуть не задохнулся от возмущенья. — Ты что, моей смерти хочешь? 

Вячеслав поднял руки, показывая, что больше ничего советовать не будет, но отец усмехнулся:

— Хватит того, что я её привередничаньем извожу. В тонусе держу, — Еремей вновь наставительно поднял палец, вспомнив умное слово лекарки, — жизнь продлеваю. А то б заскучала и померла, но большего подвига от меня не жди!

— Ладно, бать, — Вячеслав вконец запутался во взаимоотношениях отца с жёнками, — мы едем или как?

— Едем, твоя гусыня уж собралась… слышь, командует?

По городу ехать было приятно. Во многих дворах на забор крепили ящики с цветами и интересно было посмотреть, у кого что выросло. Сажали разное, но Еремею больше всего нравились травки или мхи, свисающие вниз, а если они ещё вкусно пахли, то вообще благодать.

Коляску на очередной улице затрясло и Милослава недовольно заметила:

— Не пойми чем замостили улицу.

Еремей согласно кивнул. Он на своих костях прочувствовал все виды мощения. Никаких ухищрений для повышения плавности хода не хватало, чтобы свести на нет неровности дороги. А так-то  Якимкин булыжник боярин ставил на первое место. У парня золотые руки. Жаль, что скала быстро кончилась, но да чего уж теперь. Кирпичное дело не хуже. Якимкина Любка развернулась, помощников  нашла. Если б Дунька не забирала всё для слободки, то озолотились бы уже.

Коляску вновь колыхнуло, и Еремей Профыч решил, что мощение дубовыми плашками, как сделали Патрикеевы, спорно.  У Кошкиных дорогу выложили кольцами из свиного железа и засыпали гравием. Молодой Пётр Яковлевич говорит, что этого на полвека хватит, не менее.

«Ну, поглядим, поглядим», — подумал Еремей.

— Бать, ты глянь, какая красота, — перенаправил его внимание Вячеслав, как только повернули к Дунькиной слободке.

— Ишь ты, расстаралась, — восхищенный масштабом, протянул боярин.

Коляска медленно прокатилась вдоль каменной ограды с зубчиками и башенками.

— Это тут ты собрался пушку разместить?

— Дальше. У ворот башенки крупнее сделаны, а здесь… Дочка говорит, что когда-нибудь из этих башенок будет свет светить. Гаврила там чего-то придумал, но пока не додумал.

— Ну, подождём, когда додумает, — усмехнулся Еремей Профыч. — А то от его придумок у людей волосы дыбом встают.

Вячеслав хохотнул. Он не присутствовал на показе извлечения света из воздуха в Думе, но дома видел, как все это работает. Поэтому, когда ему рассказали, как в царских палатах в полной темноте зажёгся не только огонек в сосуде, но вокруг воздух начал потрескивать, а у тех, кто стоял вблизи Гаврилиной установки волосы вверх поднялись, хорошо представил.

Еремей Профыч велел остановить коляску и чинно сошёл с неё.

— Красота-то какая! Глаз не отвесть! — восторженно закудахтала Василиса.

— Ладно придуриваться, — едко заметил боярин, — небось каждый день сюда бегаешь?

— Делать мне нечего! – фыркнула Василиса. — Через день-то не каждый раз бываю, а ты говоришь…

Вячеслав улыбнулся жене и сложив руку крендельком, предложил ей ухватиться за него. Боярыня зарделась, но мужа послушалась. Еремей Профыч снисходительно хмыкнул на эдакие вольности, но промолчал, а потом сам сложил руку крендельком и подмигнул Василисе. Та широко распахнула глаза и в испуге юркнула за спины Вячеслава с Милославой. Боярин-батюшка довольно хохотнул и, миновав бодрым шагом распахнутые ворота, возглавив семью.

— Бать, ну как? Чего молчишь? — спросил Вячеслав, когда отец прошёлся по широкой улице и вернулся к новенькому дому, который дочка отстроила для семьи. — Устал? Хочешь, зайдем в следующий раз.

— Эх, Славка! Я подозревал, что тут будет как в раю, но чтобы настолько! Страшно ступить, так лепо вокруг. Это ж сколько Дунька сюда денег ухнула? Одна дорога здесь стоимостью в иное имение, а она ещё всем одинаковый заборчик поставила, деревца рядками повтыкала.

— Не только красоты ради дочка улицу мостила и деревцами украшала. Я ж говорил под землей подземные ходы и нагрузка на поверхности должна быть соответственной. Фиорованти все посчитал, и чтобы потом никто ничего не испортил, посоветовал сразу дорогу правильно замостить, пешеходные дорожки обозначить и выложить плитами, люки между деревцами устроить.

— Да ладно, не объясняй, знаю я. Идём, не терпится уж посмотреть, что внутри. А то я только стены видел…

В доме все притихли и разошлись. Милослава с трепетом проводила рукой по широким подоконникам, открывала-закрывала большие окна, поднималась по широкой лестнице, спускалась по черновой, но тоже удобной. Боярыне всё нравилось, а вот свёкр пытал мужа:

— Славка, а подвальный этаж не велик будет?

— Нет, батя. Здесь же вся наша кухня и склад продуктов. Сам посчитай, сколько всего уместить надо.

—  Ну да, ну да, — соглашался боярин… и шёл дальше.

— Не пойму я, зачем столько выходов из дома? — вновь спрашивал он. — А это что?

— Терраса, бать. Летом открыл дверцу из спаленки и вышел сразу в сад.

— Ну, одна спаленка мне, это понятно, а две другие кому?

— Мне и Милославе с рукодельницами.

— Это ж сколько стекла потратили на забаву эту? — качал он головой, проверяя, как открываются застеклённые двери. — Что за отверстия в полу у дверей?

— Бать, внизу будут топить, а тепло сюда пойдет, — объяснял Вячеслав. — Днем даже жарко может быть, когда внизу хлеб будут печь. Не забывай: в слободке истопник день и ночь будет воду греть, которая пойдет по всем домам по трубам. Это называется общее отопление.

— Посмотрим-поглядим, как оно будет, — кивал Еремей, — а коли зима лютая настанет и мало жара до нас дойдет по трубам, что тогда?

— Наша печь может дополнительно подогреть входящую к нам воду и пол первого этажа нагреть, так что мы сами себя обогреем. Фиорованти всё продумал, чай, не первый год у нас живет и наши зимы знает.

— Ладно, я ж говорю, посмотрим. А это что такое маленькое и ненужное у верхних окон торчит?

— Балкон называется.

— Ишь ты, не пойми что, а слово заковыристое. Дунька небось научила?

Боярин зашёл в туалетную комнату, всё осмотрел, покрутил кран.

— Воды нет! — уличил он.

— Въедем, тогда мастер добавит наш дом в общую водяную линию.

Еремей кивнул, спустился, вышел, обошёл дом по кругу и спросил:

— Не понял, где птицу держать будем?

— Место только для лошадей.

— А гуси? А порося?

— Из поместья привозить будем.

— А если город в осаду возьмут?

— Бать, ну подвал-то не пустой будет! Будем есть мясо в горшочках или вяленое.

— Эх, на всё у тебя ответ готов! Не сидел ты в осаде, не ведаешь, как жрать охота, когда знаешь, что каждый кусок посчитан, — раздосадовано махнул рукой боярин и тут же громко заорал: — Васька, ты где? Я тебе уголок присмотрел! Спускайся в погреб, покажу!

— Разошёлся наш батюшка, — хмыкнула ключница, даже не думая подходить. Она уж давно выбрала себе спаленку с балкончиком. Дуняшка ещё с первого дня спросила, где Василисе хочется жить и все пожелания учла, а боярин пусть в одиночестве куражится.

— Так это чего же получается, дом не в два яруса, а считай в три! — не дождавшись Василисы, Еремей продолжил обсуждать жильё.

— Ну, на виду два, а нижний уровень никто не видит. Так ещё под крышей белье сушить можно или хранить чего ненужное.

— Чего ненужное, — сварливо передразнил сына Еремей. — Ясно-понятно. И кто у нас соседями будет?

— Овины покупают дом справа.

— А Машкин муженёк чего ж? От отца он отделился, живёт своей головой, но домишко у него неказистый… — Еремей увидел, как невестка недовольно поджала губы и примирительно добавил: — хотя двор на загляденье.

Милослава одобрительно кивнула. У Машеньки во дворе не без ее подсказки по уму все устроено: птица круглый год яйца несёт, старая коза вместо дворового пса, мелкий свинтус в прудике купается, кот мышей ловит и сад загляденье.

— Семён не потянет дом в нашей слободе, но его отец уже застолбил место для своей семьи. Ему тут всё по нраву.

— А в тех домах кто будет жить?

Еремей махнул рукой в сторону других домов.

— Бать, вон в том доме будут жить наши люди.

Вячеслав показала на аккуратный двухэтажный дом с двумя входами и частой вереницей окон. Он походил на коробочку, и лишь лепнина под крышей скрашивала это впечатление.

— Отдельно? Не по-людски как-то, — засомневался Еремей.

— Не все туда переедут, а только часть. Дом стоит на нашей же земле, до него рукой подать, так отчего ж не по-людски? Наоборот, у каждой души не просто своя постель будет, а по полноценной горнице, у семейных же и того больше, а тепло по всему дому по трубам пойдет, как у нас.

— А к нам поутру будут приходить?

— На заутреню всем двором пойдём, а после к нам на завтрак. Видел же, какие столы поставлены для челяди и для воев. Теперь все уместимся.

— Ну да, ну да.

 — Бать, вон там… — Вячеслав махнул рукой в сторону улицы, — приглядись! В одной половине дома будущих лекарей заселили, в другой объявление висит о сдаче жилья внаем на длительный срок.

— Понаедут сюда всякие! — привычно заворчал Еремей. — А дальше Дунька чего ничего не построила?

— Денег не хватило, но трубы везде проложены и место выставлено на продажу с условием построить хозяйский каменный дом по готовому проекту и дом для слуг.

— Так коли Дунька всё продаст, то вновь разбогатеет?

— Обязательно разбогатеет и долги отдаст.

— Ну, бабка её могла бы и забыть про долг, чай, не обеднела бы Анастасия, но да уж ладно.

Вячеслав укоризненно посмотрел на отца, но отвечать ему не стал.

— Ну так чего? Переезжаем? — вдоволь насмотревшись, как-то неуверенно спросил Еремей Профыч.

— Переезжаем!

— А старый дом? Не жалко? Для кого после пожара отстраивали?

— Бать, ну не начинай! Хочешь, оставайся там, а мы все сюда…

— Что? От отца родного решил избавиться? Пропадете ж без меня!

— Пропадем, батюшка, — заворковала подошедшая Милослава, стукнув мужа по плечу, чтобы не дразнил отца.

— А тебе как тут? — переключился он на невестку. — Не слишком ли просторно?

— Так лавки привезём, сундуки поставим, полки навесим и тесно станет. На кухне начнут готовить и в доме жилой дух появится. Тебе, батюшка, под ножки усталые ковры домотканые положим, что б мягонько было.

— Вот, Славка, учись у Милославушки со мной говорить. Я сразу сердцем отошёл и размяк!..

Все вышли во двор. Садясь в коляску, Еремей Профыч попытался ключницу оставить дом стеречь, раз собаки нет, но та съязвила, что тогда кобелька зубастого себе в пару возьмет, и боярин велел ей сесть и больше не сердить его.

Вечером родные забросали Дуняшку вопросами о доме, а на следующий день начали переезжать. Управились за неделю и сразу пожаловал первый гость. 

Первым гостем стал царевич. Нагрянул нежданно-негаданно. Походил по витиевато уложенному мелкими досочками полу, все осмотрел, потрогал, покрутил, подёргал и вышел на террасу в сад. Сада, как такового ещё не было, но дорожки были проложены, деревца посажены и огорожены колышками. 

В дальней части сада стоял дом для доронинских людей, выходя фасадом на другую улочку. На границе с соседями сверкала стеклами изба для выращивания редких растений. В Москве уже все знали о любви Дуняшки к цветочкам и всяким садовым диковинкам, потому дарили луковки, корешочки, семечки, черенки. Царевич знал, что подруга сумела вырастить у себя виноград и многие заморские деревца. Правда, ничто из этого не плодоносило, но зимы пережило, и то ладно.

— Светло и просторно у тебя в доме. Непривычно это. В саду тож пусто и ветер гуляет. Чужие дома вокруг и все из окон будут пялиться, — заметил Алексашка, недовольно морща нос.

— Ничего, деревца вырастут, ветерок задержат и скроют от любопытных глаз, — дружелюбно ответила ему боярышня.

— Когда ещё это будет? Тебя уж в монастырь отдадут по старости.

Евдокия подскочила, чтобы дать Алексашке в лоб, но боярич Никита опередил её. Царевич засмеялся над потирающим лоб приятелем:

— Так тебе и надо! Не будешь девице о старости говорить.

— А чего на правду обижаться! — не сдался Алексашка. — К ней сколько достойных юношей и вдовых мужей сваталось, а ейный дед всем отказал. У меня жена уже второго родила, а Дунька всё в девках ходит.

— Не твоя забота, — отрезала Евдокия.

— Пусть не моя, но царевичева! — не отступал Алексашка. — Была бы ты голодранкой, то и пускай, а у тебя деньжищ немеряно!

— И? — царевич с удивлением посмотрел на товарища детских игр.

— И ничего, — потупился Алексашка.

— Раз взялся говорить, то уж договаривай, — взгляд Иван Иваныча похолодел.

— Откуда у девки стока денег? — выпалил Алексашка.

— С хозяйства, то всем ведомо, — царевич не дал ответить Евдокии, сам сказал.

— Но почему она ими распоряжается? Вот раньше бабы без мужей ничего не могли купить дороже отреза на сарафан, а теперь что?

— Что?

— Дома покупают! Целые улицы по своему хотенью строят! Дунька вона слободку по собственному разумению возвела!

Евдокия сердито посмотрела на Алексашку и мысленно договорила за него вопрос: «А дальше на царство сесть захочет?!» Но молодой муж сумел вовремя остановиться, хотя в своём духе всё же успел наговорить.

— Тебе не нравится слободка? — насмешливо спросил Никита, пытаясь увести в сторону нехороший разговор.

— Да не-е, красиво, но она же девка! А теперь ещё в Думе сидит. Как будто достойнее её нету.

— В Думе она сидит как летописец, а не как думная боярыня. Про достойных не тебе решать, — отрезал Иван Иваныч, а когда он отвернулся от Алексашки, Никита постучал по столу, а потом по лбу приятеля. Тот набычился, но остался убеждён в своей правоте. Настроение у Евдокии испортилось.

Алексашка, как всегда, высказался прямо. Он озвучил точку зрения крайне негативно настроенной части знати к переменам. Им всё не так!

Справедливости ради этим вечно недовольным активно возражают те, кто помнит старину и княжение женщин. В их памяти ещё хранятся знания об умнице Рогнеде, жене князя Владимира, державшей порядок на своей земле крепкой рукой, несмотря на потерю семьи. Помнят Марию Ясыню, жену князя Владимирского Всеволода по прозвищу «Большое гнездо», принимавшую активное участие в правлении. И сколько ещё было княгинь, уверенно правящих рука об руку с мужем или вовсе заменяя его. Та же Софья Витовтовна сумела удержать трон для своего малолетнего сына, проявляя волю и силу духа. А боярыня Борецкая Марфа? Она заставила с собой считаться не только новгородских бояр, но и правителей. Обо всем этом не устаёт напоминать партия Марии Борисовны, делавшая немало для процветания городов.

Евдокию же споры о правах жёнок касались постольку-поскольку, потому что она раздражала всех не из-за того, что она женского роду-племени, а потому, что она не замужем, а значит не взрослая. И пусть она старше и образованнее многих юных жёнок, успевших родить по ребятёнку, а кое-кто и двух, это ничего не значило. 

Но, как бы то ни было, «собака лает, а караван идет». Евдокии семнадцать, почти восемнадцать, многим её негласным помощницам, собирающим новости, и того меньше, а новостные листки раскупаются в считанные часы. Дуня с уверенностью могла сказать, что спрос на новости будет только расти, а Алексашка завидует. Это она узнала от его двоюродной сестренки. В семье Алексашку похвалили за организацию кирпичного дела, которому она его научила, но с тех пор он ничем не отличился, вот и…

Евдокия решила не обращать внимание на его брюзжание и сосредоточилась на царевиче. Иван Иваныч явно был впечатлен ее новым домом, но не всё принимал. Те же окна ему казались неоправданным расточительством и слабой стороной в защите. Однако вежливость соблюдал.

 Пользуясь случаем, спросил про дела бумажной мануфактуры и справляется ли Степан с руководством. Всё же производство бумаги увеличивалось год от года, а вместе с этим ширились отделы разнообразной бумажной продукции, особенно упаковочный.

Евдокия ответила подробно, понимая, что царевич не успевает просматривать те отчёты, что она ему передаёт. Отец его учит править государством, а личные предприятия остались детскими шалостями. Хотя эта шалость вывела Евдокию в один ряд с богатейшими боярами. Только она все доходы вложила в слободку и заставляла деда ходить пешком, а они тратили серебро на наряды жёнкам и покупку разного рода транспорта с лошадьми, остальное спрятав в сундуки.

— Дунь, ты говорила, что тебе привезли записки Афанасия Никитина и там описан путь в страну Чудес.

— Всё так, — обрадовалась Евдокия интересу царевича и степенно кивнула.

Записки Афанасия она изрядно отредактировала и дополнила от своего имени, якобы опираясь на его же сведения и данные редких торговых гостей из Персии. Царю она сразу призналась, что доработает записи Никитина, исходя из своих знаний. Иван Васильевич не сомневался, что ей известно больше о мире, чем простому купцу, поскольку она вместе с его сыном читала летописи о древних торговых путях и странах, и велел передать ему записки вместе с собственным докладом.

— Отцу будешь показывать?

— Конечно.

— Для меня сделай список*. (*переписать, сделать копию)

— Я могу заказать печать… ограниченное количество.

— Нет, список! — настоял царевич. — Пока никто не должен знать о записках купца.

— Хорошо, — кивнула Евдокия, при этом с недоумением косясь на слушаюсь их разговор Никитку с Алексашкой. Она была уверена, что они забросают вопросами Иван Иваныча, о каких записках идет речь и обязательно проболтаются дома.

Понятия о секретности сейчас своеобразное: у сынов нет тайн от отца и тем более на исповеди. Но вряд ли царевич расслабился и ляпнул не подумав. Впрочем, речь шла именно о записках Афанасия, а о дополнениях и составляемой ею карте — ни слова. 

— Засиделись мы у тебя, — решил наследник и попрощался.

Евдокия так и не поняла, почему Иван Иваныч завершил визит вопросом о записях странствий Никитина, хотя была уверена, что сделал он это специально.

Она проводила гостей и побежала дорабатывать сей трактат, раз к нему столько интереса. Ей осталось раскрасить карту, сшить листы в тетрадь и… найти переписчика. Нет, сначала переписчик, а потом сшить листы, но эти хлопоты уже для завтрашнего дня.

Все следующие дни Дуняша крутилась как белка в колесе. Она исправно посещала Думу, отмечала поднятые там вопросы, подкармливала бояр, приучая к своему присутствию.

В остальные дни сидела в царицыных палатах, выбирала самые интересные новости, редактировала их и подавала в печать. Новостные листки выходили теперь один-два раза в неделю, и конечно же, этого не случилось бы, если бы у боярышни не появилось множество помощников.

Дуне нравилось быть в курсе всего и участвовать в создании общественного мнения, но когда она стала посещать Думу, то поняла, что переоценила свои силы. Ей перестало хватать времени на остальные дела и всё сразу стало в тягость.

Может, очередное незаметно прошедшее лето так на нее подействовало, которое она вновь провела в городе, а может, манил новый дом, в коем хотелось заняться обустройством по своему вкусу. Обустройство же пришлось поручить маме, и та отчего-то заставила все вокруг лавками. На вопрос, где другая мебель, Милослава растеряно оглядывалась и пожимала плечами.

Наверное, кого-то повеселило бы, что боярыня, на чьей земле жили лучшие мастера по изготовлению мебели, не смогла обставить свой дом, но Евдокии было обидно. Высокие потолки, соразмерно им окна, просторные комнаты и… дедовы сундуки в ряд соревнуются с лавками.

Как только Евдокия поняла, что тонет под взятыми на себя обязательствами и не может даже завершить работу над записками Афанасия Никитина, то начала действовать. Она передала издательско-журналистскую деятельность своей главной помощнице, вдове двадцати трех лет от роду. Людмила была из служилых и случайно попала в поле зрения боярышни. Дед проверил понравившуюся внучке жёнку и дал добро.

Дуня нагружала Людмилу работой постепенно, и женщина со всем справлялась. А теперь Евдокия полностью скинула на неё создание новостных листков, выделила денег на наём дополнительного персонала, отдала подвальное помещение и часть первого этажа одного из доходных домов в своей слободке, обозвав всё это издательством. Сделав все это, она с удивлением думала, как до сих пор они с Людмилой тянули на себе всю работу. А теперь у Евдокии даже плечи расправились!

Окрыленная, она ехала в Кремль в отличном настроении, чтобы наконец-то завершить работу над записками Афанасия. Там осталось-то чуть-чуть.

В царицыных палатах по-прежнему было шумно. Жёнки сновали по коридорам, как рабочие муравьишки. У одних были важные дела, у других хозяйственные, у третьих одна забота —  помочь тем и другим. Но палаты не были исключительно женским царством.  Писари, гонцы, дьяки, охрана из служилых дворян, работники царицынской мастерской, истопники и мало ли ещё кто. К тому же до сих пор часть горниц продолжали расписывать и обставлять, так что народу было много. Все они имели доступ на разные этажи и сновали туда-сюда.

Евдокия посторонилась, пропуская слуг, поднимавших огромный сундук как раз на тот ярус, где находился её кабинет. Она проводила их тяжелым вздохом. Ей хотелось знать, кто из боярынь заказал себе эдакое старье, если при каждой встречи с ней они спрашивают о мебельных новинках, но спросить не успела, а проследить не смогла из-за нового сарафана.

 Мама буквально заставила надеть его, и Дуня несла его на себе, как музейную реликвию. Мало того, что он был богато расшит и ткань стала плотной, так ещё щедро украшен россыпью жемчуга и драгоценных камней.

Евдокия уже пару лет отказывалась надевать этот шедевр рукотворчества, но Милослава сказала, что больше не может расставлять сарафан по фигуре и если дочь не наденет его сейчас, то никогда уже не наденет.

Евдокия посмотрела на маму и устыдилась. Милослава много сил потратила, чтобы расшить его. И вот, чувствуя себя сказочной царевной, Евдокия несла эту вещь на себе, делая вид, что ей нисколечко не тяжело.

Гришаню с воями она оставила у входа в здание, а сама прошествовала к себе. Перед её горницей-кабинетом уже сидел переписчик, занявший место помощницы Людмилы. При виде боярышни он поднялся, поклонился.

— Держи лист для работы, — протянула она свернутый в трубочку листочек и сразу же прошла к себе, закрывая дверь.

Очередной переписчик ей не нравился. Это было взаимно. Наверное, они все невзлюбили её за то, что она ратовала за книгопечатание, лишая их хлеба. Это было не так, потому что для подготовки в печать старые летописи требовалось переписать, новые тексты так же принимали начисто писанными. А ещё оставались такие книги, которые надо было обновлять, но в печать они не шли. Так что не только этому поколение переписчиков было много работы, но ещё следующему хватило бы, но того почёта, что был раньше у них, конечно же, больше нет, и характер у этих людей испортился. А тут главная злодейка по их мнению попросила помощи, и они всячески отыгрывались на ней за свои мнимые страдания.

Евдокия сменила парочку переписчиков, надеясь, что не один, так другой нормально возьмётся за работу, но всё больше склонялась к мысли самой начисто переписать трактат Афанасия. Эти стервецы так ловко путали буковки в некоторых словах, что получался оскорбительный смысл для читающего.

Очутившись у себя в кабинете, боярышня сразу взялась за работу. Она написала ябеду на переписчиков настоятелю, уведомив, что более не обратится за подобной услугой к нему. Потом принялась за доклад по запискам Афанасия Никитина. Карта была уже готова, но у Евдокии по мере чтения записок рождались новые идеи и она хваталась за них. Вот и сейчас, отложив перо, взялась за восковые мелки и начала рисовать диковинных животных.

 Сначала изобразила носорога, тигра, слона и обезьяну, а после переключилась на обитателей индийского океана. Акула, осьминог, огненные кораллы… Евдокии вспоминались больше ядовитые представители океана, чем красивые, но тем лучше. До этого она днями напролет рисовала растительность Индии и насекомых, немного людей в национальных одеждах. Вот и сейчас увлекшись, она не заметила, как пролетело время.

Мысль о том, что будущему известному путешественнику Васко да Гама больше не светят лавры первооткрывателя Индии, грела. Наша нога уже ступила туда, и Евдокия уверена, что это был только первый шаг. К тому же страна Чудес хороший повод, чтобы заняться строительством морских ладей и выйти в море. Деньги у Ивана Васильевича есть, уж ей ли не знать!

Довольная собою и своими гениальными планами по развитию Руси, Евдокия потянулась и только сейчас обратила внимание, что как-то уж больно тихо. Обычно даже сквозь закрытую дверь доносятся крики, топот, посторонний шум, а тут только муха в окошко бьётся. И переписчик ни разу не побеспокоил ее, хотя должен был просить добавить чернил. Неужто сбежал жаловаться?

Боярышня подошла к двери, потянула ее на себя, но та не шелохнулась. Застыв в недоумении, она ещё раз дёрнула ее на себя и проверила засов. Он ни краешком не зацепился и не должен был мешать. Тогда девушка навалилась на ручку и попробовала приподнять дверь, думая, что та отчего-то перекосилась, но и это не помогло. Других идей пока не было, и боярышня позвала на помощь:

— Эй, кто там? Дверь заклинило, нужна помощь, — неуверенно крикнула она — и сразу же поняла, что надо громче.

Однако орать было неловко. Слухи о том, что ей не хватило сил открыть дверь, дадут повод для насмешек, и она попыталась решить проблему сама. Взяла лист бумаги и протолкнула его в щель, потом стала обводить им дверь, ища, где проблема. На уровне массивной ручки оказалась втиснута в проём тоненькая дощечка и она мешала открытию.

Евдокия вернулась к столу, чтобы поискать то, что ей помогло бы протолкнуть дощечку, но задумалась о том, чего ради её заперли? Замерев возле стола, она взяла в руки нож для бумаги и посмотрела на дверь.

Она откроет её — и что дальше? Переписчика в проходной горнице точно нет, иначе бы он не дал ничего пихать в щель, а может, именно он устроил пакость. Но Евдокия не того уровня боярышня, с которой можно так шутить и надеяться сохранить работу.

Дуня тяжко вздохнула и взяв в руки нож, решительно двинулась к двери, чтобы открыть её и одновременно обдумывая свой ответ на подобный демарш. Её отвлекло еле уловимое шипение… точнее, чужой вздох, и она даже подскочила, выставив нож вперёд, прежде чем сообразила, что слышит шум вдуваемого воздуха!

Евдокия прислушалась. Обводя взглядом горницу, она уставилась на вентиляционную решёточку. Именно оттуда шёл звук, похожий на работу мехов. Если бы не установившаяся тишина, то она не обратила бы на это внимания. Жирная противно жужжащая муха у окна свалилась на подоконник и затихла. В следующий миг Евдокия схватила платок и одним махом облив его водой из кувшина, закрыла себе лицо.

Резко повернулась к двери, намереваясь пробиться, но сделав шаг, застыла и, не успев ничего толком обдумать, подскочила к окну и открыла его.

Доступ к свежему воздуху помог справиться с охватившим волнением, и Евдокия наконец-то сообразила, что её не травят, а хотят усыпить. Она пригляделась к вентиляции.

Звук нагнетаемого воздуха не прекращался. Никакого дыма не было. А судя по еле уловимому фруктовому запаху, ей в кабинет закачивали эфир*. Катерина рассказывала о нём, упоминая труды арабского лекаря, но сама не умела его получать.

Евдокия окинула взглядом площадь, на которую выходило ее окно. Народу было немного, но если она попросит о помощи, то её услышат. Однако, услышат и те, кто из соседнего помещения сумел использовать вентиляционную шахту и при помощи мехов закачивал эфир. Она бросила взгляд на решеточку. Вроде бы все стихло, а может, шум снаружи мешает ей услышать.

Дуне стало смешно, что такой продуманный план по её похищению сорвался из-за того, что она лично заплатила плотнику, чтобы тот тайком сделал ей открывающиеся окна. Кроме неё, ни у кого в царицыных палатах нет такого.

Впрочем, никто кроме неё, не догадался бы, что в помещение закачивают газ и в любом случае не подумал бы о доступе свежего воздуха. И тот огромный сундук, что она видела, когда поднималась к себе, теперь получил объяснение.

Никому он тут был не нужен! Все служащие женки при Марии Борисовне пытались обустроить выделенные им горницы для работы по примеру Дуни, современно и практично, а сундук могли использовать только в качестве шкафа. Но не здесь же переделывать дверцы и устанавливать полки! Так что можно было считать установленным фактом, что спящую боярышню намеревались положить в сундук и вынести из палат. А потом… наверняка есть придумка для дальнейших действий, потому как стражи у ворот обязательно заглянули бы в сундук.

Евдокия почувствовала кружение головы и насколько могла свесилась из окна. Тяжелый, негнущийся сарафан ей очень мешал. Она могла бы выбраться наружу, потому что под окном была плоская крыша одноэтажной пристройки, но не в сарафане.

А дальше боярышня начала действовать. Она метнулась к двери и опустила засов, чтобы снаружи запросто не проникли в её кабинет. Потом выбралась из сарафана, оставив его стоять на полу, настолько плотным он был, протиснулась в окно и прикрыла его за собой.

Дуня пошла на этот шаг не из-за страха надышаться эфиром, а чтобы поймать злоумышленников, и ей всё же необходима была помощь со стороны. Она не стала снимать богато расшитые нарукавники и со стороны нижнюю рубашку можно было принять за языческую рубаху. Подниматься во весь рост на крыше пристройки она не стала.

Кусая губы, пригнувшись добралась до края и легла, высматривая себе толкового помощника. Знакомых не было. Понимая, что время уходит, она сняла бусы и приготовилась кинуть их в ближайшего воя, чтобы обратить на себя его внимание, но на площадь въехала кавалькада с царевичем во главе. Он, не торопясь двигался ко дворцу с дружками и воями. Обрадованная Евдокия размахнулась и запустила бусы в полет. Они пролетели всего ничего и упали далеко в стороне. Боярышня приподнялась, чтобы вовремя помахать рукой, но никто не увидел даже краем глаза летящего предмета и украшение лишь запылилось.

Ругая на чём свет стоит сопровождающих царевича воев, Дуня увидела вдали деда, пересекающего площадь. Тихо подозвать его не было никакой возможности. Пока она провожала деда тоскливым взглядом, её бусы поднял один из проходящих мимо служилых.

Он с любопытством повертел их в руках, оглянулся в поисках владелицы знатного украшения, и тут Евдокия махнула ему рукой. Мужчина уловил движение, поднял голову и замер, не веря своим глазам. Она вновь махнула ему рукой, подзывая поближе. Служилый поколебался, не понимая того, что видит, но подошёл. Глаза его не обманули, на крыше лежала дева в нижней рубашке и судя по нарукавникам и расшитом золотыми нитями ожерелье на шее, она была из знатного рода. Он весь подобрался, невольно потянулся к оружию, понимая, что деве грозит бесчестье, иначе бы она не оказалась в таком положении и вдруг вспомнил её. Он видел ее в Алексино. Это была боярышня Евдокия, дочь боярина Вячеслава, выведшего его из плена!

— Служилый, — громко шепча, при этом складывая ладошки в рупор, обратилась Евдокия. — Вон там идет думный боярин Еремей Профыч, догони его, скажи, что лиходеи заперли меня в царицыных палатах и из соседней горницы закачивают ядовитый воздух.

По мере того, как Евдокия говорила, лицо служивого вытягивалось.

— Ты строго-настрого накажи деду не шуметь, чтобы лиходеи не сбежали.

Мужчина посмотрел на открытое окно, потом вернул взгляд на боярышню.

— А ты как? — встревоженно спросил он.

 — Я здесь подожду, а ты поторопись.

Служилый колебался, опасаясь оставлять боярышню одну на крыше, но, видно, понял, что один он ничего не сделает и побежал к важному боярину.

эфир* — диэтиловый эфир  получен Кордусом в 1540г. Но есть ещё имена, которые связаны (не доказано) с использованием-получением эфира: 9 век Джабир ибн Хайям; 1275 Раймонд Луллий.

Евдокия отползла от края крыши под своё окно, чтобы её случайно не заметили из соседнего помещения. Не утерпела, заглянула в свой кабинет — и не зря! Кто-то осторожно просунул лезвие ножа и пытался приподнять засов. Собачка-предохранитель мешала. Эта маленькая хитрость была поставлена Дуняшей как раз против таких взломщиков. Она не думала, что пригодится, и сделала это ради рекламы.

Евдокия с тревогой обернулась к площади. Дед уже отдавал распоряжения, следя за ней взглядом. Вокруг по-прежнему было малолюдно, и никто не обращал внимания на встревоженного боярина. Дуняша хотела помахать деду рукой, но услышала, как дверь начали вскрывать активнее.

В щель с силой опустилось лезвие топора, и «собачка» дрогнула. Евдокия только теперь испугалась по-настоящему и скукожилась под окном. Понимая, что надо отползти, она всего лишь обняла руками согнутые ноги и уговаривала себя быть храброй, изгоняя накатившую слабость.

Через несколько минут боярышня услышала шум, а потом соседнее с ней окно было выбито, стекло разлетелось осколками, задевая её. Евдокия уткнулась головой в колени и не сразу увидела, как в проём протиснулся сначала один мужчина в одежде царских слуг, а за ним другой. Получалось у них не ловчее, чем у неё, но помогая друг другу, они выбрались.

Боярышню форменная одёжа не смутила, она понимала, что видит тех, кто собирался её похитить.

Евдокия попыталась подняться, чтобы добраться до края крыши и спрыгнуть, но ноги успели затечь, и она неловко повалилась. Конечно же, её заметили.

— Тут она! — вскричал один из убегающих и бросился к ней.

Боярышня смогла только вяло выбросить вперёд ноги, пытаясь ударить подбегающего к ней татя. Он споткнулся, выругался, но не упал. Зло ощерившись, выдохнул ей в лицо:

— От меня не убежишь! — и наклоняясь, протянул руку, чтобы ухватить ее за лодыжку.

Второй убегающий бросил взгляд на отползающую боярышню, на начинающуюся суету на площади, а потом увидел, как чьи-то пальцы ухватились за край крыши. Дожидаться дальнейшего он не стал и кинулся бежать.

— Дрюня, помоги держать… — попросил товарища протянувший руки к Евдокии, но в этот момент на крышу залез тот самый служилый, которого боярышня посылала к деду, и бросился на татя. Она едва успела откатиться, чтобы двое мужчин не раздавили её. Но схватка оказалась короткой.

— Вот так, не рыпайся, — удовлетворенно пробормотал служилый и накинул на заведенные назад руки татя петлю.

Евдокия, старательно игнорируя бешено колотящееся сердце, посоветовала:

— И ноги ему стреножь, а лучше рыбкой связать.

Воин удивленно посмотрел на неё:

— Это как «рыбкой»?

— Когда за спиной связанные руки и ноги соединяешь.

— Хм…

Дуня думала, что служилый сочтет её ненормальной и жестокой, но он исполнил всё в точности, не обращая внимания на хрипящие вопли связанного.

— Ловко придумано и милосердно, — неожиданно прокомментировал мужчина.

— Милосердно? — поперхнулась Евдокия, разглядывая своего случайного помощника.

Это был мужчина зрелых лет: невысокий, жилистый, довольно привлекательный. Для Руси его внешность не была типичной, но Евдокия оценила французский шарм. Чуть прищуренный взгляд, прямой нос и что-то такое во внешности, что с годами становится только интереснее.

— У татар за побег подрезают жилы на ногах, — коротко пояснил он, приняв молчание боярышни за вопрос.

Евдокия сглотнула, но тут увидела высунувшуюся в окно дедову голову:

— Дуняшка! — запыхавшись, воскликнул он. — Ну чё ты тут разлеглась? Лезь обратно, живо!

— Деда… — воскликнула она, понимая, что он забыл про отраву в её кабинете. В этот момент она услышала грохот за его спиной.

— Ну что ещё? — Еремей Профыч оглянулся и увидел падающего Прохора, а за ним ещё один воин качнулся, пытаясь удержаться за полки, но повалился следом. Боярин моргнул, голова его закружилась и… вместо воев он увидел богато накрытый стол, нарядную Василису, угощающую его яствами.

«Ешь, пей, боярин-батюшка сколько душеньке твоей угодно! Вот свиной бочок с печеной корочкой, а вот соленые шкварочки,» — ворковала она.

Евдокия только и успела с досадой выкрикнуть:

— Деда! Ну что же так!

Помогающий ей служилый бросился за исчезнувшем в окне боярином, но боярышня его остановила:

— Не ходи туда. Отойди от окна, чтобы воздух туда шёл без помех. Сейчас проветрится.

Она замахала руками тем воям, что хотели помочь упавшему боярину и своим товарищам.

— Отойдите, дайте ветру прогуляться по горнице, — и видя непонимающие лица, пояснила так, чтобы поняли: — Там рассыпана сонная пыльца.

— Так они не мертвы? — едва слышно спросил её служилый.

— Нет. Уснули, — объяснила она, а сама поежилась, поняв, что даже при открытом окне эфир свалил с ног взрослых людей. А уж от той дозы, что закачали в кабинет, когда окно было закрыто, она бы уже не очнулась.

Кто бы ни задумал столь изощрённый план похищения, он погорел на исполнителях. Евдокия вспомнила старика-шпиона, который сумел добраться до предыдущего Владыки и чуть не отправил на тот свет князя Юрия, попутно организовав волнения в нескольких городах.  Его не удалось тщательно допросить, потому что он остановил себе сердце. Объявил, что он божий человек и ему многое доступно и… замертво упал, заставив сомневаться в своей работе служащих разбойного приказа и породив множество слухов о себе. Вот такой прощальный подарок оставил иноземный шпион.

Церковь отказалась его хоронить на освященной земле, объяснив, что старик был колдуном, добавив слухов к его странной смерти. И только когда разговоры об управляемой остановке сердца дошли до лекарки Катерины, то она разобралась и объяснила, каким образом старик всех ввёл в заблуждение. Оказалось, что ему прямо в разбойном приказе перед допросом передали яд, который останавливал сердце не сразу, а при учащенном сердцебиении, то есть волнении.

Боярин Репешок с Семёном Волком были в ярости, но никого не нашли, а слухи о замученном божьем человеке было уже не остановить.

Однако Репешок и Волк рук не опустили.  Они до сих пор раскручивают то дело, выявляют подкупленных людей, поражаясь работоспособности и хитрым уловкам покойного старика, одновременно перенимая его опыт.

От Семёна Евдокия узнала, что укрепление Руси серьёзно обеспокоило некую группу людей, обосновавшуюся подле Папы римского. Волк был уверен, что вскоре оттуда пришлют замену старику-шпиону и вот, кажется, дождались.

«Страшно жить», — кусая губы, жаловалась сама себе Евдокия, как только сообразила, что новый агент теперь прибыл по её душу. Конечно, она может быть не главной его целью, но от этого ей не легче. Если бы не идиоты-исполнители, то её спящей вынесли бы на глазах у всех в сундуке — и никто ничего не понял бы.

— Боярышня, не сочти за неуважение, но тебе бы одеться, — отвлек Евдокию служилый. — Я вытащу сюда твой сарафан…

— Нет. Погоди.

Дуня заглянула в окно. Вои толпились в проходной комнатке, не решаясь шагнуть дальше. Она хотела спросить, кто старший, но увидела Семёна.

— Евдокия, почему в таком виде? — рявкнул он, разглядев, что та заглядывает в окно в одной рубашке, а сарафан колом стоит в горнице.

— Утомилась работать, вылезла на крышу голубей погонять, — съязвила она.

— А вои от бесстыдства твоего попадали? — Семён дёрнул подбородком в сторону упавших на пол мужей. — О, я смотрю ты и деда с ног свалила?

— Смотри, сам не свались! — предупредила она его, когда он, окинув взглядом горницу, собрался шагнуть внутрь. — Я злоумышленника поймала, — боярышня махнула рукой позади себя, — так ты вели принять его, — небрежно добавила она.

Семён хмуро кивнул, отдал необходимые указания и вновь осмотрелся. Евдокия услышала, как внизу ищут способ залезть на крышу, но стоявший рядом с ней служилый подхватил пленника, как будто тот ничего не весил, и сбросил его с крыши на руки приказным. Пока те возились со связанным, пришла весть, что задержали второго участника попытки похищения.

Евдокия вновь заглянула в окно. По кабинету прогуливался сквозняк и Семён, который быстро втянул её внутрь. Он помог ей влезть в сарафан, пока остальные стояли отвернувшись, а там уже и Еремей Профыч с другими пришли в себя.

К удивлению Дуни, как только Семён убедился, что её дед овладел ситуацией, он быстро раздал указания своим людям и понесся допрашивать пойманных. Не сразу она догадалась, что её друг опасается за жизнь пленников.

А ей пришло в голову, что заказчик мог наблюдать со стороны за действиями исполнителей и она могла видеть его. Евдокия тут же выглянула в окно, чтобы внимательно осмотреть площадь, но время было упущено.

А ведь когда она искала себе помощника, то приметила прогуливающегося туда-сюда мужчину. Если бы он не находился со стороны входа и не пропадал бы из её видимости, то она позвала бы его. Вдруг это был заказчик? Кабы знать, то она получше его разглядела бы, а так нечего про него вспомнить. Евдокия попыталась представить его.

Мужчина. По одёже: не боярин, не князь и не иноземец. По виду: не тучен, не худ, не горбун… и, пожалуй, всё. Всё-таки мельком видела и была взволнована. Она попробовала зарисовать его, но вскоре раздраженно отбросила восковую палочку. Судя по тому, что её взгляду не за что было зацепиться, то наблюдатель был одет как небогатый служилый. Она конечно же расскажет о нём Семёну, но вряд ли это поможет поймать его…

Расстроенная своей невнимательностью, Евдокия услышала шум внизу. Она достала припрятанные листки доклада, скрутила их в трубочку и пропихнула в потайной карман сарафана, прежде чем выйти.

Оказалось, что люди Семена поймали тех, кто затаскивал на второй этаж сундук. Они никуда не ушли, а спрятались, ожидая знака. Этих людей задействовали втёмную, и один из приказных узнал в них переодетых скоморохов. Дуня хотела посмотреть на них, но отошедший от эфира дед велел ей не лезть.

Почти сразу выяснилось, что скоморохи ожидали поживы в виде царских украшений. Что было бы, увидь они в сундуке мертвую боярышню, а не сокровища, можно было только догадываться. У этой братии, не принявшей путь театра, она не пользовалась любовью.

— А ты, мил человек, кто будешь? — спросил Еремей, когда все разбежались и остались только он с внучкой и тот самый служилый, что остановил его, чтобы сообщить о беде.

— Кузьма Балашёв я, — поклонился мужчина.

— Вижу, что ты из служилых.

— Был когда-то, но сейчас приехал в Москву службу искать.

— А по месту что ж?

Лицо Балашёва омрачилось, и Евдокии показалось, что он сейчас замкнется, но воин пересилил себя и с трудом, но начал говорить:

— Поместье мне было дано недалеко от Ярославца ещё Ляксандром Федоровичем*. Службу нёс исправно, пока с соседом своим во вражду не вошёл. По его наущению тати подкараулили меня, пленили и продали на чужбину.

— Это когда случилось?

— Пятнадцать лет тому назад.

Брови Евдокии поднялись вверх, она переглянулась с дедом, а тот велел продолжать Кузьме.

— Два с лишним лета назад Вячеслав Еремееч выкупил меня вместе с другими из плена.

Балашёв прижал руку к груди и поклонился Еремею с Евдокией, выражая через них свою благодарность Дуниному отцу.

— Понятно, — ответил боярин. — А что ж ты на своей земле не остался, службу не возродил?

— Нет у меня больше земли. Сам знаешь, нет службы — нет поместья.

Еремей знал. Земля служилым по наследству не передавалась, если только за отошедшим от службы отцом не занимал его место сын. Дума уже несколько лет не могла урегулировать положение служилых людей, погрязнув в спорах.

— Родичи? — спросил Еремей, уже понимая, что их нет или с ними неладно, раз Балашёв приехал в Москву искать службу.

— Знакомцы сказали, что моя мать и жёнка помыкались с дочерьми, да вскоре пропали бесследно.

— Хочешь, я у соседа твово спрошу, что сталося с твоей семьей? —  грозно супя брови, спросил боярин.

Дуня бросила быстрый взгляд на деда, понимая, что тот предлагает не узнать, что сталось с родными Балашёва, а спросить с соседа за его родных.

— Благодарствую, я сам… расспросил, — криво усмехнувшись, ответил воин.

— Хм… — Еремей какое-то время стоял, насупив брови. — Получается, что один ты, как перст?

— Видимо, так, — с горечью подтвердил он.

— Ну что ж, раз приехал службу искать, а не в монастырь подался, то надежду какую имеешь и ради неё живёшь.

Лицо Балашёва стало задумчивым, словно боярин подтвердил какие-то думки в голове много пережившего воина, но следующие слова удивили Евдокию и Еремея.

— Я ещё в плену, когда увидел боярина Вячеслава, то подумал, что не забыл обо мне бог. Боярин выкупал молодых, и я не надеялся, не просил его выкупить меня, но он почему-то не обошёл меня стороной. А когда выжил по пути на Русь, то уверился в божьем предначертании.

Евдокия мысленно скривилась, подумав, что столкнулась с фанатиком. Ей уже встречались упертые приверженцы каких-либо идей и с ними всегда было трудно.

— Много молодых и крепких мужей померло по пути домой от холода, — продолжал свой рассказ Балашев, — от ран на ногах, от голода, а я не берег себя, но всего лишь высох, да живучее стал. Я подумал было, что бог ведёт меня к моей семье, что их молитвы за меня услышаны им, что мать, жена и дети ждут меня… но оказалось, я вернулся ради мести.

— Ради свершения мести бог никого не хранит, — осуждающе покачав головой, заметила Евдокия.

— Может, и так, — согласился с ней воин, и боярышне показалось, что он даже рад, что она так считает.

— Может, ради сегодняшнего дня он меня сохранил, — неожиданно предположил Кузьма, прервав возникшую паузу.

Пока Евдокия говорила с Балашёвым, Еремей Профыч думал, как и чем отблагодарить его. 

— Кузьма, — обратился он к служивому, — ты у кого остановился?

— На окраине на постой попросился.

— Ну что ж, у нас поживешь, а я тебе сам службу присмотрю.

Евдокия согласно кивнула, поскольку дед как раз занимался учётом служилых. Балашёв поклонился, принимая приглашение и заботу, и все наконец-то отправились к дому.

По дороге домой Гришаня бросал ревнивые взгляды на служивого, сумевшего вовремя прийти на помощь боярышне, а тот в изумлении распахнул глаза, увидев новую слободку и дом, в который его привели. Разговоров о произошедшем хватило на весь день. Евдокия не заметила, как, рассказывая о случившемся, избавилась от испуга, а утром отец Дуни неожиданно высказался:

— Засиделся Гришка в Дуняшкиных сторожах. Жёнка у него будущих лекарей учит разминать тела и изгонять хворь при помощи жара. Известность и уважение имеет. Олежку наш Фёдор хвалит, прочит управляющим за место себя.

— И чего же ты придумал? — подозрительно спросил Еремей Профыч.

— Дуняша когда-то собиралась перевести Григория в боярские дети.  

За столом воцарилось молчание.

— Так не пора ли? — спросил Вячеслав. — Он воспитал достойных воев и нам убытка не станет. Дочка часто пеняет нам за то, что нет роста в должностях, вот и повысим…

— Славка, ты никак головой ударился? — закипятился Еремей. — Какие боярские дети? На какие земли ты их посадишь?

— Отец, я говорю только о Григории. Твой Прохор никуда от тебя не уйдет, он одиночка и мы все его семья. А Гришаня…

Еремей фыркнул, услышав из уст сына ласковое Гришаня.

 — …посадим его там, где по царскому указу основано кирпичное дело, — не обращая внимания на отца, закончил Вячеслав. — Дадим ему пару домов в собственность и службу сторожевую назначим. Я тебе говорил, что люди там охотно селятся, а защиты нет. Не ровен час, беда случится.

— Так ты его одного посадить на землю хочешь?

— Почему же, можем вместе с ним отпустить одного воя по его выбору.

— А Олежку? — с тревогой спросил Дунин брат.

— И твоему дружку придется уехать. Он поможет отцу основать хозяйство и переймёт у меня бразды правления кирпичным делом. Царь рано или поздно призовёт меня на службу, а нашей Дуняшке не разорваться. У неё и без той земли полно дел!

— Не отдам Олежку! — подскочил боярич. — Он мой!

— А тебе новиком по осени на службу ехать, — осадил его дед. — Почитай, лишний год дома отсиделся. Люди вскоре смеяться будут, коли до шестнадцати у мамкиного подола досидишь.

— Мы с Олежкой…

— Нет, — сразу ответил ему Еремей. — Большой ценности в твоём дружке как в воине нету, а вот управляющий из него выйдет отменный. Но раз Григорий переходит в дети боярские, то и Олежку не следует оставлять в холопах. Чую, что наш юнец будет птицей высокого полёта, а раз так, то следует помочь ему расправить крылья.

— Гришка не признал его сыном, — надувшись, сопротивлялся боярич, не желая расставаться с товарищем по играм. А Дуня поняла, что отец с дедом собираются вытягивать Олежку в люди. Для этого хотят перевести в другое сословие Гришаню.

— Признает, — усмехнулся боярин. — У него две дочки родились и негоже сынами разбрасываться. Лада поймёт, она жёнка с разумением. Она и сейчас ладит с Олежкой. А ты, — дед грозно посмотрел на внука, — запомни: бог не любит жадных.

— Я не жадный, я…

— Цыц! Я всё сказал, а коли ты не понял, то жизнь тебя будет учить, пока не поймешь.

Ванюшка набычился, но больше возражать не стал, а вот все остальные прониклись дедовым наставлением. Евдокия даже решила, что есть в нём нечто предсказательное и навеяло это недавняя речь Балашёва.

Она на всякий случай помолилась за брата, а потом и за помогшего ей служилого, подумав, что вдруг и правда его бог ведёт. Тогда хорошо бы знать заранее, куда и каким образом, чтобы не пропустить знаки.

Но надолго фаталистичного настроения Евдокии не хватило. Ничего знакового она не увидела, а вот дел было по горло.

Интерлюдия

 Боярин Матвей Никитич опасливо косился на своего князя, застывшего после прочтения новостей из Москвы. Кто другой обманулся бы повисшей тишиной и безмятежно начал бы расспросы, а Матвей Никитич на всякий случай отошёл к двери.

— Гниды, — просипел Юрий Васильевич, — до девчонки добрались, поганые душонки!

Гнев душил князя, рюриковская кровь бурлила, но нажитой опыт холодил взбунтовавшиеся эмоции и призывал к рациональным действиям.

— Что пятишься, Матвей? Думаешь, в неистовство впаду, как в бою?

— Да уж больно лик твой сейчас страшен, — вздохнул боярин, понимая, что боевого безумия, когда князь станет крушить всех вокруг, не будет. 

— На, почитай! — князь бросил конверт с отштампованным зайкой на стол. — Только не помни, — обеспокоенно рыкнул он, увидев, как толстые пальцы боярина небрежно схватили бумажный кармашек.

Матвей Никитич со всей осторожностью вытащил письмо из новомодного московского конверта и завистливо вздохнул. У князя хранилась внушительная стопка подобных кармашков и наверняка была собрана полная коллекция зверюшек. Боярин же поздно узнал, что каждая партия вестовых кармашков отштамповывается с рисунков боярышни Евдокии Вячеславны и неповторима. Но главное, эти картинки имеют ценность среди чудиков. Признаться, он тоже увлекся их сбором и в минуты затишья подолгу разглядывал их. Уж больно забавными и необычными были изображения. Дочка каждую зверушку перерисовала себе в тетрадь, увеличивала в размере и вышивала на полотенчиках.

— Ну, что скажешь? — нетерпеливо спросил князь.

— А чего тут сказать? Замуж ей надо и вся недолга!

— Ты! — взбеленился Юрий Васильевич, но боярин торопливо пояснил свою мысль:

— Уж мы-то всяко не позволили бы такому случиться.

Князь пытливо посмотрел на своего боярина, хмыкнул:

— И то верно.

Матвей Никитич незаметно выдохнул. Боярышню он знал и одобрял её в качестве жены князя. А то, что она запала в душу Юрия, всем было известно. Но ранее о возможности жениться князю даже подумать было нельзя, но всё течёт, всё меняется, и теперь можно испросить у царя разрешение на брак. И пусть Доронина не родовита, зато её слово в царской семье всегда слышат.

— Позови-ка ко мне Вихрю, — велел князь. — Помню, у него в одном из десятков братья служили, что умели к любому тихо подобраться.

— Агафон и Лука, — встрепенулся боярин. — Агафон сам стал десятником, а Лука при нём.

— Добро, — кивнул князь, а сам уже думал, как составит разговор с братом о том, чтобы он снял с него бремя клятвы об одиночестве. Но прежде всего надо было позаботиться о безопасности Евдокии. Агафон с Лукой должны стать её незримыми тенями.

— Матвей! — окрикнул Юрий боярина. — Завтра в Москву по-тихому едем. Вели людей подходящих собрать.

— А? Ага! Княже, ты простым служилым нарядишься?

— Нет, то сейчас не к месту, — мотнул головой Юрий, хотя ему понравилось переодеваться и неузнанным бродить по городу, сидеть в кабаке, слушать людей. — Повседневную одежу вели приготовить. Поедем быстро и в Москве незаметными останемся.

— Тишка! — крикнул Матвей Никитич — и княжеский дом отмер. Через полчаса уже все знали, что Юрий Васильевич едет тайно биться за Евдокиюшку, которую злые люди чуть не сгубили. Даст ли царь счастья молодым или заартачиться? Надо молиться. А то уйдёт князь в монахи, а им всем под кого идти?

Историческая справка:

Ляксандр Федорович* (упомянул Кузьма Балашёв, говоря, что этот князь когда-то дал ему землю за службу) — Александр Федорович в 1463 г продал права на Ярославское княжество Ивану III, оставаясь там номинальным князем до своей смерти. Его сын стал наместником Ярославля, а после получил чин московского боярина и вошёл в Думу. Кстати, Ивану Васильевичу в 1463 году было 23 года, и он всего год правил.