Княгиня Нави

Злат

Солнце заливало светом белые простыни, играло на золотых кудрях Полоза и длинных ресницах прижавшейся к нему девушки. 

Злат что-то сонно пробормотал, прижал к себе стройное и теплое тело жены. Скорее бессознательным жестом, желая защитить. Пусть пока им только угрожали распоясавшиеся сырые хищники, да и то ночью, Есенью хотелось беречь.

Не было той страсти, журчащей в венах огненной рекой. Не было желания запереться в этом доме и выйти отсюда только когда утолишь горячую жажду похоти. 

Не было и дурманящего сознания ощущения, что без нее он пропадет, умрет, осыпется горсткой пепла. Не сводило пальцы желанием прикоснуться, вновь и вновь вдыхать аромат ее волос, сминать губы в жарких поцелуях. 

Все было…обычно. Будто они всегда просыпались в объятиях друг друга в этом маленьком домике. А дальше? Да что душе угодно! Можно по лесу гулять, охотиться, печь топить, ходить в баньку, миловаться в конце концов.

И спокойно, уютно и тепло было ровно до того мгновения, когда Полоз открыл глаза. Пока еще – зеленые, но в них отчетливо стали проступать золотые крапинки, стоило им взглянуть на прижавшуюся Еську.

– “Сможешь остановиться, значит, да?” – ехидно подумал про себя князь Нави. Какими жуткими способностями его только не наделяют люди, но никто не говорит из них, что он идиот. А зря.

Осторожно выпутавшись из объятий Есеньи, высокопоставленный придурок изволил взглянуть на свою длань. Узоров на ней, разумеется, не было. Ну, а кто бы сомневался-то. Хотел как лучше, а получилось как всегда!
Есенья

Еще прежде чем глаза распахнула, Еся ощутила в теле странную тяжесть. Приятную такую, чуток усталую. Нега легкая все еще жила в теле, а еще…

А еще меж ног тянуло странно.

Глаза распахнула, уставившись пред собою в пустое пространство. Ночь прошедшая перед глазами пролетела. Щеки обожгло, но уже не стыдливым румянцем, а чем-то иным, более… чувственным.

А еще на руке стало странно свободно. Она зашевелилась, желая удостовериться. И ведь правда! Не было браслета на руке!

Злат позади сидел, к ней спиной. И Еся к нему поспешила. Вскочила, села рядом, отчего одеяло с нагого тела опало, но тут заметила, с каким странным выражением муж ее, нонче настоящий, смотрит на свою руку.

Радости от того, что письмена исчезли, у него явно не было.

— Злат? — позвала тихонечко и как-то даже настороженно.

Злат

– Ммм?

Наверняка, именно это хочет услышать новобрачная после первой брачной ночи. 

Первая печать – помыслов чистых, любви бескорыстной, душевной. Каждый из супругов жизнь друг за друга готов отдать, не задумавшись.

Полоз моргнул, поднял с пола упавший браслет, уставился на погасший аквамарин.

Вторая печать – дружба верная, огонь, воду, пламень, власть, славу, нищету и холод она переживет. Яшма зеленью и серостью отдает, будто цвет глаз его и жены молодой в ней смешали.

Третья печать – рубин кровавый, символ страсти, томления, любви физической. Не только брать, но и отдавать ты должен, и не только в постели.

Все продумал, все решил. Только с той готов власть и сердце разделить, у которой все печати погаснут, а после браслет с руки падет. Решил! А сам-то…

Злиться на Есенью смысла нет. На себя нужно злиться, на глупость и недальновидность свою. Девушка-то что… Увидала его золотые кудри, сразу щеки румянцем загорелись. Не первый раз так он на девиц действует.

Хотел же другом стать, на жену посмотреть в разных ситуациях, а сам такое наворотил, что не распутать теперь. Будто клубок на свадьбе змеиной.

Есенья

Сердечко кольнуло неприятным предчувствием. Он сидел к ней спиной, голову повесил. Смотрит на браслет, точно тот приговор ему вынес. Ни радости, ни послевкусия от первой брачной ночи. Тоска в нем одна была, да и только.

Еська тут же решила одеяло к груди подобрать. Снова стеснение поселилось в девичьем теле. Хотела было от него чуть отстраниться, но… Сердце вспыхнуло, жаром опаляя и заставляя кровь разойтись по венам быстрее и жарче.

— Посмотри на меня, — позвала тихо. Словно это не она была девицей только давеча, и не ей впервые этой ночью пришлось пред мужчиной раскрыться, а точно это он впервые возлег. Она его что же, утешать будет?

Будет… Похоже, Злату больше поддержки требовалось на осознание. Она то его в свою жизнь давно впустила, сама его частью сделалась. А он? Что для него теперь все это значит? Многие мужики свадьбу и брак воспринимали, как оковы. Вот и он, похоже, теперь того боится.

Неприятно, конечно, все это кололо изнутри. Обидой, холодом. Она-то думала сам царевич рад будет, раз на такой шаг решился. Она же его силком не тащила, не соблазняла нарочито. Да куда там? Просто сердце раскрыла, душу, тело доверила. А он?

В глазах у самой печалью блестело. Предчувствие нехорошее пришло на замену радости.

Злат

Главное во дворец выбраться, а там и встречаться они не будут. Как только голову от глаз лучистых, души чистой не потерять?

Для сердца Есенья с самого начала опасна была. К богатству равнодушна, делами да интересами его интересуется, на поцелуи жаркие отвечает. А еще говорить с ней просто, молчание камнем на сердце не лежит.

– Как ты? – отозвался Полоз. В глаза решил не смотреть – привычка слабости не показывать. Последний раз смятение читать в них можно было, когда Раванне приговор выносил. Сидеть же и на руку смотреть, будто девица на ухажеров, надоело быстро.

– Прости. Привык уже. Непривычно как-то без узора на коже.

Вместо взгляда к боку своему прислонил жену молодую, по плечу погладил. Пожалел почти сразу правда: душу такой нежностью обожгло, что до боли почти.

– Так. Вставать надо, а то можем день проваляться.

Не был он уверен, что коль проваляются, то отпустит жену молодую из объятий. Змеи – хищники же. Сожрет потом, кто на партнершу его взглянет, не подавится. А в прямом смысле “сожрет” или в переносном – то уже дело второе.

Есенья

Это что же он? Куксится? На нее даже не глянул ни разу! Душу из нее вытряхнул и что? Откинул, как ненужную?

Горько стало внутри. Горестно. И вроде и прижал ее к себе мимоходом, а так оно ощутилось равнодушно, как для проформы. 

Вставать… Она укуталась в одеяло и ноги с постели спустила. Сама больше Злата к себе привлечь не пыталась. Может, отойдет, переварит все и оттает? Снова на нее, как вчера посмотрит? О том, что просто попользовал ее, думать не хотелось. Все ж верилось, что чувства промеж них обоих живые, настоящие. Но сколько раз царевич говорил о том, что свадьбы тяготится и к женитьбе взаправдашней не готов.

Только зачем ночью тогда все это было? Похоть? Разврат-то какой… А коли б на ее месте другая была? Он бы с ней так же?

Всхлипнуть захотелось, но сдержалась. Губу задрожавшую прикусила и одеваться стала. Волосы только на лицо упали, от царевича ее отгораживая.

Злат

Интересное утро после первой брачной ночи. На вопросы друг другу не отвечают, взглядами стараются не пересекаться. “Спрячь глаза, а я сердце спрячу”, как писал один прибывший в Навь поэт. 

Ну, матушка! Сама ожидала бы какой вихрь чувств поднимет в давно, казалось бы, окаменевшем сердце Полоза? Подпускать Есенью ближе – больно, делать вид, что не было ничего – невыносимо. Вот она любовь – душу всю вымотает, покоя не даст, мыслей сонм дурных в голове запустит. Жажда человеком обладать странные формы принимает. Одно дело, когда под ласками горишь, а другое – душу другого хочешь. 

Это на колдовство уже темное похоже. Впору к целителям идти, лечить болезни душевные. 

Забирается под кожу по крупице сперва желание видеть человека, потом – улыбку у него вызывать, смех слышать. Начинаешь позже глазами искать, злиться на самого себя, что потребность есть рядом иметь.

Свет – слабость его, куда ударить враги могут. Ближе брата за годы стал. А теперь, выходит, еще одна брешь в его душе? Не многовато ли?

Забавно, что за матушку он меньше всех переживает: Ламия хвост сама кому хочешь накрутит. Магией не владеет, но хитрости в ней на всю Навь хватит!

– Я не хотел тебя обижать, – вполголоса заметил Полоз. Он сам бы не ответил сейчас на вопрос: “А чего тогда хотел-то?!”

Есенья

Еська уже одеваться принялась. Стыдливо, почти поспешно натягивала сорочку, будто ткань могла заслонить не тело, а потерзанную вмиг душу. Ту, что ночью ему нараспашку открыла — гуляй, не хочу, бери без остатка.

А вон оно как вышло.

Пальцы дрожали. Каждый шорох одежды, каждое движение казалось неуместным, С лишком громким, шибко неловким. Хотелось исчезнуть, стать тенью, раствориться в утреннем свете, что лился сквозь щели ставен. 

Она чуяла, что неладно Злату. Нет той радости от пробуждения рядом с женой любимой, коего стоило бы ожидать. Но и навязываться ему… Не хотела.

Что сделано уже не воротишь. Но гордость у нее-то тоже имеется.

— Не надо, — выдохнула она, не оборачиваясь. — Не оправдывайся.

Прозвучало с холодком. Под стать самому Полозу. Хотелось поправиться, но не стала.

— Давай лучше позавтракать соберем, а после подумаем, как домой воротиться.

С кровати соскользнула, желая теперича одного — от глаз его скрыться. Хоть за печкой, хоть в отхожем месте. Только бы болью не терзаться перед ним.

Злат

До ломоты в пальцах хотелось взять за плечи, прижать к себе. Целовать до тех пор, пока на щеках Есеньи не расцветут красными розами лепестки румянца. Не опрокинуть на простыни, предаваясь вновь пылкой страсти, нет. Просто…беречь. 

Беречь?! Этот мир сводит его с ума. Кого беречь, Злат? Возомнил себя обычным нагом с удавшейся семейной жизнью? Быть может, на радость Ламии, еще детишек нарожать? Будешь их от хвоста вечерами отгонять, чтоб тебе всю золотую чешую с него не общипали.

И самое страшное в этой картине было то, что она не вызывала ни смеха ни чувства неловкости. И детишки симпатичные были такие. Темненькие, в Еську, но с его глазами.

– “Кажется, тебя змеем подколодным звали”, – напомнил внутренний голос. Стремилась девушка в Явь, а что влюбилась в него… Не она первая, не она последняя. Главное свои чувства не показывать. Будут друзьями и любовниками – хорошо, а не будут – еще лучше. Меньше будет времени, когда сердцем можно прикипеть.

– А мне есть за что оправдываться? – нахмурился Полоз, прокручивая в голове ночные сцены не самого пристойного содержания. Вроде он не оплошал, жене молодой все понравилось. Не осыпает комплиментами ее с утра, о красоте небесной не говорит – это да. Этого от него Еся ждет?

– Если бы я знал как добраться до дворца, нас бы тут уже не было. Проще всего было бы открыть портал или хотя бы кинуть магическую метку Свету, чтобы тот по ней нас нашел. Но это место… – Злат скрипнул зубами, влезая в рубашку. Он терпеть не мог чувствовать себя слабым, а сейчас мало того, что сердце бьется все сильнее при виде понуро опустившей голову жены, так еще и колдовать не может.

Есенья

Холод кольнул не от случайного сквозняка, а от его слов, таких ровных и отстраненных. Порталы, магия… будто ночи не было, будто она не отдала ему всю себя. 

Она сглотнула, сжимая ткань плаща в пальцах.

— Для меня это не просто ночь, — выдохнула она негромко, но твердо. — А для тебя, видно, да.

Пальцы ловко расстегивали пряжку, пока внутри что-то ломалось. Шнуровка на платье, точно броня. Оделась, наготу укрыла и словно в панцирь обрядилась.

— Браслет сам не падает. Ты знал, чем все кончится. Никто тебя не заставлял. — Она подняла голову, выровняла голос. — Я не игрушка. Не тень, которая исчезнет, когда тебе неудобно. Я не обязана делать вид, что мне все равно. Так не честно, Злат.

Посмотрела на него прямо, но долго не сдюжила, поднялась почти сразу и двери направилась.

— Найдёшь выход — скажешь. А сидеть тут, как забытая дурочка, я не стану.

Она шагнула наружу. Снег хрустнул под ногами, холодный воздух ударил в лицо. Пальцы сжались в кулаки, но шаги оставались уверенными.

Лучше уж тут, на трескучем снегу и морозе, чем ему глаза мозолить, да слушать, как он злость на нее срывает.

Злат

Была бы для него это просто ночь, не сидел бы сейчас, вспоминая как штаны надевать. Нет, шутил бы, смеялся, к груди прижимал. Странно, наверное, но не привык он чувствовать как ломается внутри что-то, горит до боли, душу из тебя рвет.

– Нет, – холодно отозвался Полоз. Не поймешь к чему и относилось-то. Таким голосом только обнаглевшим подданным место их указывать. 

Сам же предложил снять браслет. Сам! Чего теперь нос воротит, как выползок желторотый?! Будто клыки только вчера пробились. Когда слышишь “девочка” кричишь: “Фу” и всячески показываешь, что тебя эти странные личности не интересуют. Самому смешно.

– Не падает. Это все и усложняет. Я же помню чем и как его зачаровывали.

Не верил Злат в любовь с первого взгляда. В страсть, в чувства запретные, когда тебе жена близкого нравится – сколько угодно. Коль подлец – чувствам поддашься, а нет – в сторону отойдешь, пыл свой с любовницами потратишь.

Тут же вещь магическая сразу решила, что все камни нужно после ночи жаркой погасить. Открылся – ладно, так и должно. А вот, что чувства такие меж ними, что впору легенду слагать.

Страшно. До дрожи в пальцах, до перехватывающего дыхания. А еще душит злость: не привык он бояться, отступать. Едва не утонул в детстве, нарочно из озера почти не вылезал. Из башни как-то сдуру выпал, так потом на магических потоках летать научился. А тут…

Как можно научиться тому, по чему учебника нету? Что сегодня манит, просит, а завтра проклятием на тебя или другого лечь может?

– Серые хищники обрадуются тебе без лука-то, – вздохнул Полоз, воюя с пряжкой ремня, – Дай, хоть стрелять научу.

Есенья

Ждать его она не стала. Вышла.

Дверь за ней захлопнулась с глухим стуком, и на секунду показалось — вместе с этим звуком что-то и в ней самой треснуло. Холод обжег щеки, дыхание тут обратилось паром. Еська выдохнула раз, другой, но ком в горле не уходил.

Слова его будто застряли в голове, перекатывались осколками: “Не падает. Это все и усложняет”. Он не прогнал… но и не удержал. Просто сказал ровно, холодно. Как будто речь шла не о ней, а только обдной какой-то магии, о браслете, о чем угодно, только не о девушке, которая отдала ему душу.

Она прижала ладони к груди. Боль гудела глухо и вязко. Хотелось… не плакать, просто, чтобы стало тихо внутри. Чтобы не так больно.

“Он боится”, — подумала она. — Боится не меня, а самого себя”.
От этой мысли стало еще горше.

Снег хрустел под ногами, воздух пах морозом и елью. Она прошла несколько шагов от сторожки, вскинула голову, чтобы слезы не потекли. Наивная, глупая. Верила, что все будет иначе. Что утро после брачной ночи не обернется холодом и сухим голосом, будто они чужие.

Но не успела в свои думки печальные с головой погрузиться, как впереди средь деревьев шлепнуло что-то, хлопнуло, точно пузырь, а мигом спустя ее сгребло в охапку.

Ламия

Разбор полетов княгиня начала со Света. Куда смотрел главный маг, что у него под носом прямо портал активный был? Он не подумал, что в озеро можно его поставить?! Нет, современные наги – это что-то! Вот во времена молодости Ламии браслеты дарили соперницам с порталами. Чуть зубки из пасти выставишь, залюбовавшись на диковинку, и тебя уже нет.

Затем змеица закрыла дворец. Никто не мог из него выйти и войти. Велела сказать, что хворь неведомая завелась. Ей только паники не хватало среди населения по поводу пропажи правителя. Да и заявить на всю Навь, что княжеские маги портал проморгали – позорище какое!

Свет при виде чешуи правительницы виновато поджимал хвост. В промежуточном виде колдовать ему было сподручнее. Да и зеленая чешуя мага краснотой не заливалась, в отличие от кожи. 

Магию браслета удалось отследить через несколько дней, когда Ламии приходилось сдерживать себя изо всех сил, чтобы не шипеть. У нее сын, невестка и будущие внуки пропали! А эти маги сидят себе в своей башне на хвостах ровно!

Кто-то кулем выпадал из портала. Ламия же изящно поставила одетый в высокий сапожок ножку на мерзлую землю. В пальцах сжимала на всякий случай флакон с жидким огнем. Глупый мальчик, то есть главный маг, отпускать хоть без какой защиты не хотел. Ламия же не хотела, чтобы портал в другой мир держал открытым какой-то неумеха. Хоть и злилась на Света, но знала его магический потенциал.

– Есечка! – обрадовалась змеица, словно свою новую чешую после линьки увидела. Стащив с себя замотанный наспех шарф, укутала девочку. Она обойдется, а невестка молодая, коль все хорошо будет, может ей внуков скоро подарит. Кто ж в положении ей простудиться-то даст?!

Есенья

Есенья и испугаться толком не успела. Только охнула, когда объятия сердечные ее объяли. И шарфиком еще поверх для надежности. Блеск чешуи маменьки Еся сразу заприметила, ее ни с кем не спутаешь, а суету и голос властно-ласковый обеспокоенный уж и тем более.

И тут внутри все еще пуще сжалось. Как же она теперь Ламии объясняться станет? Что, дескать, с сыном ее ночь-то хоть и провела, браслет вон в доме лежит снятый, а женой ему так и не стала. Не по статусу, а по духу. Что сыночка с чешуей золотистой от Еси на утро нос воротит. Не такая она ему или еще чего, поди разбери в полозовой головешке.

И так горько стало, так жаль и себя, и весь мир этот несправедливый. Подалась навстречу правительнице, что и так ее в руках держала бережно. В плечо лицо спрятала и все ж не сдержала горьких слез. Задрожала вся. Точно к мамке своей родной потянулась.

Ламия

Неужто мальчик в первую брачную ночь опростоволосился? Позор какой! Да не должен был со своим темпераментом-то. Хоть чему-то за годы познавания страсти должен был научиться? А ежели научился, почему жена молодая на плече княгини слезы льет?

– Ну-ну, чешуя после линьки блистает, – попыталась утешить поговорками родного края невестку княгиня. Причем тут правда чешуя, если, судя по Есенье, муж в чем-то набедокурил. Только вот в чем?

Не рассуждать же матери серьезно о том как прошла брачная ночь сына. Красный цвет лицу Ламии не идет. Она хоть и много пожила, да точно краснеть выползком беззубым начнет, коль серьезно на тему эту задумается.

– Злат с утра решил гордость да независимость показать? – наугад ткнула змеица, поглаживая недавно обретенную дочь по голове. Ткнула, возможно. неаккуратно и в гнездо осиное. Но нужно же узнать что успел натворить этот невозможный мальчишка! А так все хорошо начинало складываться.

Есенья

Горячее, крепкое объятие Ламии будто разморозило сердце, но слезы все равно катились по щекам, смешиваясь с холодом. В ее голосе прозвучало детское, вырвавшееся само:

 — Госпожа… — и всхлип тягучий, дрожащий.

Стыд обжег щеки сильнее мороза. Что она скажет? Что он, ее золотой князь, с утра и взглядом не одарил? Что браслет лежит снятый, а вместе с ним будто и все, что было ночью?

Она уткнулась лбом в чужое плечо, стараясь унять дрожь. Ламия погладила ее по голове и от того чуточку легче сделалось. Правда когда Ламия вопрос свой задала, прямо в яблочко им угодив, внутри все стиснулось с новой болью.

Кивнула.

— Что мне теперь делать? Не нужна я ему, выходит, — и глаза ее ясные к лицу Ламии обратились. А у кого еще совета спрашивать, как не у маменьки обретенной?