Кофейная кудесница из другого мира

Город дышал дождем. Он пошел впервые после двухмесячной засухи. Кругом горели леса, в воздухе стоял запах дыма, раскалившегося асфальта, выхлопных газов и усталости.

Я, как и все жители столицы, умирала от жары. Не далее как пару часов назад плакалась официантке Даше и приговаривала:

— Господи, хоть бы куда деться из этого города.

— Сейчас по всей России жарко. Аномально высокие температуры, — обмахиваясь пачкой салфеток, вздыхала она.

— Значит, куда-нибудь подальше из России. За границу или еще куда.

— Еще скажи — в другой мир на отбор к властелину драконов, — хмыкнула Даша и мечтательно закатила глаза. Она любила читать фэнтези про драконов и всем и каждому пересказывала содержание той или иной книги.

— Для властелина драконов я фигурой не вышла, — рассмеялась я, опуская взгляд на свою почти плоскую грудь.

— Девочки! Снова вы болтаете, — прошипела на нас администратор Зарина. — Марш столы убирать, — приказала она Даше, — а ты — за стойку.

Вздохнув, мы с Дашей разошлись. Я заняла свое место в уголке рядом с кофемашиной — я работала бариста в одном модно-гламурном столичном ресторане.

Заказов на кофе в такой час почти не было, разве что кто-нибудь просил айс-американо или фраппе. В основном же, клиенты предпочитали угощаться горячительным.

Ресторан «Амброзио» был настоящей крепостью, сложенной из мрамора, золота, плюша и… безупречного вкуса.

— «Амброзио» это не просто ресторан, а империя вкуса, — говаривал наш хозяин. — Мы подаем здесь не обыкновенные блюда — мы кормим людей произведениями искусства. Кофе здесь не варят, а наколдовывают, как заклинание.

На последней фразе он косился на меня, а я опускала глаза в пол: несмотря на то, что в «Амброзио» я работала вот уже год и три месяца, я все еще чувствовала, что не дотягиваю до «кофейной кудесницы», как называл бариста наш хозяин.

— Доппио для четвертого столика, — крикнула Даша.

Я быстро встала и принялась за дело. Мои пальцы двигались привычно, почти автоматически: взвешивание, помол, дозировка, темперовка, экстракция эспрессо. Я проследила за цветом струи — все как надо: густая струя и золотистая пенка сверху. Идеально.

Сегодня был понедельник, и посетителей приходило немного. Особенно в этот послеобеденный час, когда небо разверзлось и обрушилось на город ливнем, который мы все так долго ждали.

В зале никого не осталось, и Даша уже двинулась было ко мне, чтобы перекинуться парой слов, как дверь ресторана открылась, и вошел он.

Странный мужчина, который казался каким-то чудным, словно он не принадлежал этому миру. Нет, он вовсе не был тем, кого называют «не от мира сего». Он просто выглядел так, будто родился в каких-то далеких, неведомых странах. Высокий, худой, в строгом темном костюме, с ярко-блестевшими янтарными пуговицами в форме… Кофейных зерен? Я прищурилась, чтобы получше разглядеть. И правда, кофейные зерна, замершие в янтаре. Вместо пальто на нем была длинная, метущая пол мантия из плотной ткани черного цвета, но не настолько черного, как его костюм. Мантия будто была припорошена пеплом, под которым виднелся едва различимый узор, вышитый тончайшими шелковыми нитями. Правда, рассмотреть этот узор было невозможно из-за того самого пепла, что покрывал мантию.

Я выглядывала из-за стойки с любопытством, как делала это всегда, когда нечем было заняться, и увидела, что мужчина снял с головы тирольскую шляпу. Кто носит тирольки в наши дни? Нет, на карнавал еще могут. Или для создания аутентичной атмосферы какого-нибудь Средневековья, но вот так посреди дня? В Москве?

На шляпе было огромное перо какого-то невероятного цвета: то ли фиолетового, то ли зеленого, то ли желтого. Лицо было бледным, с резкими чертами и длинным, нависающим над верхней губой тонким носом, а глаза — неестественно светлыми, прозрачно-желтыми.

Он осмотрелся и сел за столик у окна, опустив на пол какой-то зеленый мешок с бечевкой. Может, он ролевик? Едет с какой-нибудь игры-реконструкции и заскочил перекусить?

К нему подошла Даша, чтобы принять заказ. Я не слышала, что говорил этот человек — в ресторане играла легкая музыка, — но заметила, что он даже меню не открыл.

Через минуту Даша подошла ко мне.

— Он заказал кофе, — сказала она и прошептала. — Весь кофе, что у нас есть.

— В каком смысле? — опешила я.

— Ему надо подавать по чашке кофе каждые пять минут, начиная с первого наименования в нашей кофейной карте. И он еще уточнил: обязательно каждые пять минут — ни раньше, ни позже.

Я не веря хлопала ресницами. К нам подошла Залина.

— В чем дело?

— Этот человек заказал все виды кофе, что мы подаем, — пробормотала я.

— Так делай, — фыркнула Залина. — И побыстрее!

Мне даже в меню не нужно было смотреть, я и так знала, какой кофе за каким там идет: эспрессо, доппио, американо, ристретто. Далее шли капучино, карамельный капучино, латте, флэт уайт, кофе по-венски. Ниже в меню значились холодные виды кофе: айс американо и фраппе. За ними предлагались мои авторские изобретения: кофе «Зимняя стужа», «На краю мира» и «Черная магия». Итого четырнадцать разновидностей. Он собрался пить их все? Реально? Ну-ну.

Я пожала плечами и принялась за дело.

Необыкновенный мужчина медленно потягивал эспрессо, а я тем временем готовила следующую порцию. В общем-то, не такая проблема сделать подряд четырнадцать напитков. Когда я работала в обычной кофейне, где по утрам спешащий на работу люд брал «кофе с собой», я справлялась и не с таким количеством. Здесь, в «Амброзио» такого, конечно, не бывало. Тем более не бывало, чтобы кто-то из клиентов делал вот такой заказ…

К концу часа за незнакомцем уже наблюдали все служащие ресторана. Даже Николя Михалыч, наш шеф-повар, выглядывал из кухни. Они с су-шефом, Валерчиком, поспорили, что случится раньше: клиент взорвется от количества выпитого, побежит в уборную, получит кофеиновый шок и рухнет замертво или же…

Ко мне подошла Даша.

— Он требует, чтобы бариста сама принесла ему последнюю порцию, — сказала она.

— Требует так требует, — пожала я плечами.

Последним в нашем меню шел мой авторский напиток «Черная магия» — кофе с шоколадом и щепоткой перца.  Для его приготовления нужно сорок миллиграмм эспрессо, тридцать грамм темного шоколада, лучше девяностопроцентного, сто миллиграмм молока, одна чайная ложка какао-порошка, щепотка кайенского перца, щепотка соли, столовая ложка сиропа агавы. Сначала я растопила шоколад на слабом огне, добавила какао, сахар и щепотку соли. Затем влила молоко, взбивая венчиком до однородности. В конце добавила кайенский перец, перемешала и сняла с огня. Влила эспрессо, энергично размешала до появления легкой пенки, перелила в заранее прогретый бокал и понесла клиенту.

— Ваша «Черная магия», — сказала я.

Мужчина поднял на меня свои бесцветные глаза и сказал:

— Магия не моя, а ваша.

— Что, простите?

Но он, слово забыв про меня, отвернулся к окну и уставился на улицу, медленно потягивая кофе.

Потоптавшись возле его столика, я сказала:

— Если захотите еще что-нибудь, скажите официантке.

Я уже собиралась уйти, когда мужчина спросил:

— Значит, вы и есть кофейная кудесница?

— До кудесницы мне далеко, — улыбнулась я.

— Да нет, очень даже рядом. Вот это, — он приподнял бокал с остатками «Черной магии», — весьма неплохо. То же могу сказать про «Зимнюю стужу». Эспрессо и ристретто неплохи, но вы делали их без души, с ленцой.

— Это не так… — пробормотала я ошарашено.

— Не спорьте. Мне виднее.

Тут же в голове всплыл постулат всех, работающих в сфере услуг и ресторанном бизнесе: «Клиент всегда прав». Я прикусила язык и поинтересовалась:

— Вы критик?

— Критик? — хмыкнул мужчина. — Нет, я лишь разбираюсь в кофе и людях, которые его либо умеют, либо не умеют делать. Ваша «Эльтерра» — вот это настоящее волшебство.

— Простите? Моя… что?

Он указал на чашку, в котором ему подавали кофе «На краю света».

— Этот напиток называется…

— «На краю света», — перебил он меня. — По-нашему «Эльтерра». С ним вы далеко пойдете. Очень далеко отправитесь.

Чем больше говорил мужчина, тем более неловко я себя чувствовала. И его внешний вид, и его слова казались чудными. «Какой-то городской сумасшедший, не иначе», — подумала я и обернулась в поисках Даши или Зарины, которые бы спасли меня от чужой словоохотливости, но их в зале не было.

— Вы талантливы, — сказал он. — Но вы работаете на автомате, а в кофеварении всегда есть место волшебству. Вам бы настоящие бобы. С южных склонов, с вулканической земли, что покрывает пустоши; те, что росли под двойным солнцем. Тогда бы вы стали не просто бариста. Вы стали бы... настоящей кофейной кудесницей.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Отчего-то стало страшно.

Мужчина встал, нахлобучил тирольскую шляпу. Покопался в глубоком кармане мантии и достал оттуда несколько купюр, бросил их на стол и пробормотал:

— Не то, не то…

Из внутреннего кармана он наконец выудил монету — странную, потемневшую от времени, с гравировкой в виде кофейного зерна. Он положил ее на стол, а потом развернулся и вышел, не сказав больше ни слова.

Я стояла, оцепенев. Все, что он сказал, крутилось в голове. Настоящие бобы. Кудесница…

Взяв монету, я повертела ее в руке. Похоже на золото, но почерневшее от времени. Обернувшись и не увидев Зарины, я сунула монету себе в карман. Тут мой взгляд упал на пол. Здесь, у ножки стола лежал небольшой холщовый мешочек зеленого цвета. На боку виднелся штамп, выведенный какими-то странными буквами: не кириллица, не латиница, не китайские иероглифы. Это ж мешочек необычного клиента. Он его забыл!

Я схватила мешок и поспешила к выходу.

— Подождите! — выкрикнула я, выбегая на улицу.

Дождь уже прекратился, и на тротуарах было людно. Все выползли из квартир, чтобы наконец-то, после двух месяцев засухи, вдохнуть влажный, прохладный воздух.

Я осмотрелась по сторонам и увидела, что мужчина уже перешел проезжую часть и того и гляди скроется за поворотом.

— Эй! Вы забыли! — закричала я, бросившись вперед. — Мешочек забыли!

Мужчина не обернулся, и я побежала догонять его. Почему-то мне хотелось, во что бы то ни стало хотелось вернуть ему этот зеленый мешок.

Я была уже на середине дороги, когда раздался оглушительный гудок клаксона. Тут же меня ослепил свет несущегося на меня внедорожника.

Я завизжала и в следующее мгновение почувствовала удар. Из легких вышибло воздух, меня подбросило. В голове что-то взорвалось огнем, а потом время замедлилось…

Оказавшись где-то высоко в небе, я поняла, что парю. Парю над землей, над городом, над собственным телом, которое, перевернувшись от удара несколько раз, теперь лежало на асфальте в неестественной позе. Стеклянные глаза смотрели ввысь.

Господи, я что, умерла?

— Нет, нет, нет, — беззвучно закричала я.

А потом все завертелось. Меня с невероятной скоростью стало затягивать в воронку, образовавшуюся словно из ниоткуда. Свет померк, и я, кажется, умерла окончательно…

***

Я пошевелилась, чувствуя, как болью ломят кости. Казалось, болело все. Я глухо застонала, пытаясь пошевелиться. Открыла глаза и увидела деревянные балки потолка.

Рядом раздался удивленный возглас, а потом скрип половиц.

— Не сдохла?

Тут же надо мной склонилось лицо. Мужское лицо. Весьма отталкивающее лицо. Жирные щеки лоснились и шелушились. Над верхней губой торчала щетка жидких усиков. На лоб падали пряди сальных, давно немытых волос.

— Вы… врач? — пробормотала я.

На врача этот субъект не тянул. Он побагровел и прошипел, почесав голову:

— Как это ты не сдохла? Я же тебя удушил…

Он не договорил и накрыл мое лицо подушкой и стал давить, давить, давить. Господи, что происходит-то? Я забарахталась, пытаясь оттолкнуть от себя убийцу, но руки не слушались. Ведь это был убийца? Конечно, убийца! Он пытался задушить меня подушкой. И это после того, как я попала под машину.

— Бейся не бейся, а я все равно тебя отправлю на тот свет, милая женушка, — кряхтя, пробормотал лоснящийся боров.

Милая женушка? Что он несет!

— Господин Верт! Господин Верт! — донесся приглушенный крик.

Мужчина вмиг отпустил меня, и я закашлялась, пытаясь поймать ртом воздух — подушка все еще накрывала мое лицо.

— Господин Верт, лавка открыта или нет? Вы где?

— Чтоб тебя, — выругался мужчина и вскочил, бросив мне перед уходом: — А ты… Ты сама окочуришься.

С этими словами он снова навалил мне на голову подушку, такую тяжелую, что я тут же начала задыхаться.

Я услышала, как хлопнула дверь, но звук этот показался таким далеким, будто он раздался за сотни метров от меня.

Понимая, что если я так и буду лежать, то точно задохнусь, я начала вертеться изо всех сил, насколько позволяли веревки, связывающие мои запястья и лодыжки.

Вскоре мне все-таки удалось стряхнуть с себя подушку, и я наконец-то смогла отдышаться.

В ужасе я оглядывалась по сторонам и пыталась понять, где нахожусь. Но понять это было невозможно.

Вот я бегу через улицу за мужчиной, чтобы отдать ему мешочек, который он забыл в нашем ресторане. Вот меня сбивает машина. Вот я вижу свое тело на асфальте… И вот я оказываюсь здесь, в этой странной комнате, стены которой сложены из дерева, на кровати со связанными руками и ногами, а какой-то тип пытается меня задушить.

— Господи, я же умерла… — пробормотала я.

Умерла и попала… А куда я, собственно, попала?

Я, как могла, осмотрела себя. Зажмурилась, снова открыла глаза и снова осмотрела. Первое, что бросилось в глаза: объемная грудь, приподнятая туго затянутым корсетом. Корсетом? Каким еще корсетом? Где мои черные брюки и футболка? Где фартук из «Амброзио»? Вместо них на мне было длинное платье, светло-зеленое, с оторванными белыми кружевами. Видимо, они оторвались, пока я боролась с боровом… Боровом, который назвал меня «милой женушкой». Я что, умерла и попала в свой личный ад? Может, теперь каждый день меня будет душить этот господин Верт, я буду умирать и просыпаться привязанной к кровати с подушкой на лице? Эта мысль привела меня совсем к другим размышлениям: меня пытались убить. Ну, или не меня, а вот эту грудастую особу, которую я отчего-то ощущала как себя самою. Размышлять над тем, что происходит, как и где я оказалась, не было времени.

Что сказал мерзкий Верт? Что я сама сдохну? Именно для этого он завалил меня горой подушек. А если не сдохну, то он придет и закончит начатое…

Нет уж, умирать я не собиралась. Мне всего-то двадцать три. Я еще и не пожила толком. Я дернула одной рукой, потом другой. Хоть запястья и обматывали веревки, которые тянулись к изголовью кровати, сработано было плохо. Видимо, муженек думал, что покончить со мной — плевое дело. А фиг тебе! Не на ту напал.

Я покрутила запястьем правой руки, сжала пальцы и… слегка ободрав кожу, вытащила руку из узелка. Разобраться с веревкой на второй руке и на ногах было теперь куда проще.

Откуда-то снизу доносились голоса: смеялась какая-то дама — ей вторил мужской смех. Наверняка Верт веселится.

Бросив взгляд по сторонам, я поняла, что нахожусь в какой-то убогой спальне, в которой не было ничего кроме кровати да стула. Нет, от Верта здесь мне не спастись. А спастись было нужно.

Заметив прикрытое ставнями окно, я подошла к нему и выглянула в щелку. Ого! Да там целый город… Только не современный, а похожий на те, что показывают в фильмах про Средние века. Я что, попала на киностудию и стала актрисой, только сама не помню этого?

Мозг, правда, подкидывал и куда более нереальные идеи. Ты, Светочка, умерла. Ты ведь попала под внедорожник, который переломал тебе все кости. Ты же сама видела, когда душа вылетела из тела. Умерла и попала… Я снова бросила взгляд на свою не свою фигуру. Попала в тело с прекрасными формами, которых у меня отродясь не бывало… Господи, неужели все, что пишут в книжках, которые так любила читать Даша, правда? Все эти драконы, эльфы, попаданки… Зря я, видимо, не любила фэнтези.

Соберись! Скомандовала я себе. Сейчас не время размышлять о перемещениях во времени и пространстве. Надо подумать вот о чем: тебя только что душили, пытались убить и наверняка попытаются еще. Вот уйдет та хохочущая дама, муженек вернется и…

Я сделала то, что посчитала правильным в сложившейся ситуации: выскочила из комнаты, спустилась по скрипящей лестнице, прошла коридором туда, откуда раздавались голоса. Распахнула дверь и оказалась в лавке, где все полки были завалены отрезами различных тканей.

На меня тут же уставились две пары глаз. Женщина смотрела удивленно, а Верт… Не менее удивленно и раздосадовано.

— Я хочу знать… — начала было я, но он перебил меня:

— Госпожа Лузивель, позвольте представить вам мою жену, Сильвану Найтвейл.

Госпожа Лузивель теперь выглядела не просто удивленной, а ошарашенной.

— Так вы женились, господин Верт? На… Найтвейл?

— Да, вчера сыграли свадьбу, — развел он руками и мерзко захихикал.

Ого! Так это что было там, наверху? Первая брачная ночь?

— Вот ваши ткани, — сказал Верт. — С вас, госпожа Лузивель, двадцать златов.

Я так и осталась стоять в дверях, пока женщина отсчитывала монеты… Те самые монеты, одну из которых я уже видела. У мужчины, который выпил в ресторане четырнадцать порций кофе, забыл мешочек и стал причиной моей смерти. Господи! Он что, все это подстроил, чтобы я попала вот сюда? В это странное место? И оказалась в теле некой Сильваны Найтвейл, которую в первую брачную ночь пытался задушить муж? Почему же пытался? Он ее задушил. Ведь когда я очнулась в этом теле, он был очень удивлен, что Сильвана жива. Только вот Сильвана-то умерла, а жива я…

— Ну что, ведьма, продолжим то, на чем остановились? — прошипел Верт.

Только тут я поняла, что, задумавшись, не заметила, как лавку покинула госпожа Лузивель, а Верт запер дверь…

— Что вам от меня надо? — пробормотала я, когда увидела, что Верт направляется прямо ко мне и засучивает рукава. — Зачем вы пытаетесь меня убить?

— Зачем-зачем? Знамо зачем! Ты же Найтвейл.

— Найтвейл? — хлопнула я ресницами, ничего не понимая.

— Вижу, ты еще глупее, чем я думал. Даже историю собственного рода не знаешь. Авось и не узнаешь, — засмеялся он.

— Если вы меня убьете, то все узнают! Вас посадят в тюрьму! — завопила я.

— Куда посадят?

— За решетку!

— За решетку? — расхохотался Верт. — За что? Ты исчезнешь, как будто не было, а твой дар и денежки достанутся мне!

Я не знала, про какой дар он говорил и про какие денежки, но почувствовала, как меня забирает ярость! Женился на бедной девушке, чтобы тут же ее убить и поживиться за ее счет! Не знаю, о чем думала Сильвана, выходя замуж за такого мерзкого типа, но я-то не она. Я из другого мира, из другой реальности! И второй раз я уж точно не умру такой глупой смертью — хватит мне одной, под колесами автомобиля.

Верт бросился на меня, пытаясь схватить за шею, я сгруппировалась и дала ему кулаком в область почек. Он тут же охнул и согнулся от боли, а я сложенными в замок руками треснула по затылку и коленом в пах!

— Дрянь, — прошипел Верт, краснея от боли.

Я схватила стоявшую в углу метлу.

— Два года назад в подворотне на меня напали хулиганы и отняли мобильник. После этого я окончила курсы по самообороне, чтобы больше ни один гад не застал меня врасплох! — прорычала я и треснула метлой ему по спине.

Начавший было выпрямляться Верт упал на пол.

— Ух, ведьма! На мужа осмелилась руку поднять! Да я тебя! Я тебя засужу!

— Попробуй, а я расскажу, что ты меня пытался задушить! — Хрясь! Снова удар, прямо по пятой точке.

— А-а-а! — взвыл Верт. — Разведусь с тобой! Разведусь! Разведусь! Вот тогда ты попляшешь.

— Ха! Напугал, — рассмеялась я.

В тот момент я еще не знала, что в этом мире все не так, как у нас, и понятия не имела, какими последствиями обернется для меня развод и «избиение» мужа. А узнала я об этом уже через несколько минут…

Я сидела на холодном камне, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. Было темно. Лишь слабый свет угасающего дня пробивался через маленькое круглое окно под потолком. Не окно, а отверстие, столь крохотное, что в него  бы пролез разве что голубь.

Перед глазами все еще мелькали образы: Верт, падающий на пол, метла в моих руках, его крик: «Разведусь! Разведусь!» А потом — распахивающаяся с грохотом дверь. 

В лавку ворвались какие-то люди. Верт закричал:

— Держите ее! Держите эту преступницу!

Двое мужичков схватили меня и оттащили от все еще распростертого на полу Верта.

— Гвин, что тут творится? Что стряслось? — спросил кто-то.

— Зовите вардманов, — плевался злобой Верт. — Эта негодная женщина отказалась исполнять супружеский долг и ударила меня.

— Ударила? Ударила мужа? — послышалось со всех сторон.

Вслед за зеваками в лавку вошло двое мужчин в серых мундирах. Они были вооружены пиками. Видимо, это и были стражники.

— Что тут происходит? — спросил один из них, бросив на меня подозрительный взгляд.

— Уважаемые вардманы, жена напала! Убить хотела! — Верт ткнул в меня мясистым пальцем, на котором красовался отросший острый ноготь.

— Это ложь! — закричала я. — Он пытался меня задушить! Хотел убить собственную жену!

— Ты ударила мужа? — спросил один из стражников.

— Да! Но это была самооборона, он хотел убить меня!

— Ударила мужа, — повторил он, будто записывая в мысленной книге список моих проступков. — Насилие над супругом. 

— Насилие? Говорю же вам: он связал меня и хотел задушить подушкой, — крикнула я, пытаясь выкрутиться из рук тех двух мужчин, что вбежали в лавку первыми.

— Задушить? Что за глупости! — усмехнулся Верт. — Дурочка приняла любовные игры за попытку убийства.

Раздались смешки, но Верт тут же потер ушибленную поясницу и прошипел:

— Арестуйте ее, уважаемые вардманы. Я взял эту безродную в жены, пожалел, думал, умрет ведь глупая с голоду, а она вот как отплатила мне за мою доброту. Подняла руку! Огрела метлой! Отбила мне… — Он закашлялся, видимо, постеснявшись признаться, что я прошлась ему черенком метлы по пятой точке.

— Не верьте ему. Он врет! — зашипела я, но вардманы не слушали моих слов.

— Жена обязана повиноваться мужу, — сказал один из них спокойно. — Это закон. А здесь в Мидморе, как нигде во всем Брейкморе, чтят букву закона.

— Это не закон! Это дикость! — завопила я.

Они не слушали моих криков, схватили меня за руки, вывернули их и толкнули в спину.

— Отведем ее в глот, пусть там разбираются, — сказали они.

Глот.

Я не знала, что это. 

Теперь знаю.

Глотом местные звали тюрьму.

Прежде чем вывести меня из дома Верта, на голову мне накинули мешок, а потом поволокли вдоль улицы. За мной вился шепоток, передававшийся от соседа к соседу:

— Жена Гвина Верта. Он ее пожалел бедняжку, в жены взял, а она его побила. Подняла руку на мужа!

Наконец-то мой позорный путь через весь город закончился, и меня бросили в темницу. Дверь захлопнулась. Засов грохнул, и я наконец-то полностью осознала страшную правду.

Я не в Москве. И не в киностудии. Я не сплю, и я не умерла. Нет, там у себя, конечно, умерла, но попала в другой мир. И этот мир вовсе не похож на те сказки, которые читала официантка Даша и о которых мне рассказывала. В ее книжках героини попадали в тела принцесс или знатных дам, красавиц, в которых обязательно влюблялся сам король, принц или властелин драконов.

А здесь… Здесь, в этом мире, все не как в книжках. Меня угораздило попасть в тело какой-то Сильваны Найтвейл, которую пытался задушить собственный муж. Убийство ему не удалось, зато он засадил меня в тюрьму.

— Черт бы все побрал, — выругалась я вслух.

Я едва могла сдержать дрожь. Колотило меня не от холода, а от осознания. 

Я — Сильвана Найтвейл. Не Света Певцова, бариста из «Амброзио». Не девушка, которая мечтала о море и кофе. Я — женщина, которую муж хотел убить в первую брачную ночь. Женщина, которую арестовали за то, что она не умерла, а выжила. За то, что она подняла руку на мужа.

Это не мир, где принцы борются за сердце принцессы. И даже не мир, где я могла бы оказаться истинной для какого-нибудь драконьего генерала.

В этом треклятом Средневековье жена — собственность мужа. А собственность не имеет права на защиту.

Я закрыла глаза и прошептала:

— Господи… Что же дальше?

Вдруг в дальнем углу темницы что-то шевельнулось.

Я вздрогнула. Крысы? Только не это!

Потом раздалось покряхтывание, и из темноты выползла… старуха. Я едва могла различить очертания ее фигуры, но видела, что была она в лохмотьях, с торчащими клоками волосами, с глазами, в которых светился лихорадочный блеск.

— Здравствуй, девочка, — прохрипела она.

— Здравствуйте, — пробормотала я.

— В первый раз в глоте?

— Да, — выдавила я.

— Ай, бедняжка. Ай, дурочка, — запричитала старуха. — За что тебя?

— Ни за что. Я ударила этого вонючего гада, который назвался моим мужем, только я не помню, чтобы выходила за него замуж! — выпалила я, совершенно забыв о том, что я теперь не Света, а Сильвана.

Вот уж кто дура так дура! Зачем она вышла замуж за Гвина Верта? Лица своего я еще не видела, но разглядеть фигуру время нашлось. Да с такой фигурой в той, моей первой жизни, точно не продаешь — хоть в топ-модели, хоть в актрисы!

— Нельзя женщине поднимать руку на мужа. Ох нельзя, — вздохнула старуха.

— И что со мной будет?

— Ты что, не знаешь законов? Не знаешь, что грозит за непослушание мужу?

— Нет, — помотала я головой. — Не знаю.

— Побьют палками и засадят в глот.

— Но он хотел меня задушить!

— А ты попробуй докажи, — рассмеялась старуха, в смехе ее веселья я не слышала, только боль и ужас, которые она пережила сама.

— Как это — докажи? Я же рассказала! — упрямо сказала я.

— Рассказала не значит доказала. Здесь женщину не спрашивают. Ее судят по словам мужа.

— Но это же… это же ужас! Какие-то темные века! — прошептала я растерянно.

— Ужас не ужас, а по закону Брейкмора ты преступница.

После некоторой паузы я спросила женщину:

— А ты за что здесь?

— За то же, за что и ты. Ударила мужа. 

Я в ужасе уставилась на женщину.

— И сколько ты тут? — боясь услышать ответ, все же спросила я.

— Двадцать лет.

— Что? — Слова, полные искреннего ужаса, вырвались из груди, прозвучав так громко, что эхом разнеслись по темнице.

— Ага. Двадцать, — вздохнула она. — Думаешь, я старая? Мне всего-то сорок три. Это глот сделал из меня старуху. Ни волос не осталось, ни зубов.

— Что же получается? За такой проступок наказание — пожизненное заключение? — выдохнула я.

— Ну, если публично попросишь прощения, и муж тебя простит, то отпустят.

— Ты не стала просить прощения?

— Вот еще, — фыркнула женщина. — Молодая была да гордая, а потом… Потом, когда я бы и согласна была его попросить, было уже поздно.

— Почему? — дрожащим голосом спросила я.

— Помер он, муж-то. А закон говорит: если муж умер — жена остается в глоте до конца дней.

Я смотрела на женщину, и сердце сжималось от страха. Двадцать лет. За то, что ударила мужа. И ведь наверняка она сделала это не без причины, но никто не стал ее слушать.

И теперь я на том же пути. Кто знает, сколько еще десятков лет женщина проведет в застенках? А сколько я проживу в тюрьме?

На ум пришли крики Верта. Он грозил мне разводом…

— А что будет, если он разведется со мной? — спросила я.

Старуха вдруг усмехнулась.

— Разведется?

— Да. Он грозил мне этим.

— Соглашайся, — сказала женщина. — Развод — это лучше, хотя многие в Мидморе считают, что нет ничего страшнее.

— Почему?

— После развода ты останешься нищей и окажешься без гроша за душой. Тебя сошлют за край света…

— Куда?

— В Эльтерру, — с трепетом и страхом прошептала женщина.

— В Эльтерру? — Отчего-то это название казалось мне знакомым. Где-то я его уже слышала. — Где это?

— На краю света. У Запредельных земель. Там, где карты заканчиваются.

— И что там?

— Ничего. Захолустный городишко, где живет всякий сброд: преступники, вольные люди, охотники. Каких ублюдков там только нету. Хорошим людям там не место. Там не выживет простой человек.

— Значит, это хуже тюрьмы?

— Нет. — Голос старухи прозвучал уверенно.

— Как нет?

— Лучше. Там нет глотов и нет законов. Говорят, там когда-то было привольно…

— Значит, изгнание в Эльтерру — это самое худшее наказание?

— Ага. Но для некоторых — это шанс.

— Почему? — непонимающе спросила я.

— Потому что в Эльтерре… 

Она вдруг замолчала и отползла от меня в самый темный угол нашей камеры. Где-то раздавался звук лязгающего металла и шаги.

— Что? Что в Эльтерре? — нетерпеливо спросила я.

Но тут скрипнула дверь, и я зажмурилась от яркого света лампы, которую держал в руке стражник.

— Найтвейл! — рявкнул он. — Вставай! Тебя ждет суд!

Я вскочила, но прежде чем уйти, повернулась туда, где сидела старуха.

— Надеюсь, у тебя получится, — прошептала она. — Получится попасть туда, где все начиналось.

Дверь захлопнулась. Я шла по коридору за вардманом, дрожа и дергаясь от каждого шороха.

Я не знала, что за странное место эта Эльтерра. По словам старухи, это какое-то поселение, колония для отбросов общества, где царили свои законы и господствовал беспредел.

Может, стоит попросить прощение у Верта? Мелькнула в голове мысль.

Меня от нее передернуло, а когда я представила, что мне придется жить с ним как жене с мужем, меня чуть не вывернуло.

Даже если бы я согласилась повиниться, а Верт принял бы меня назад, где гарантия, что он не попытается убить меня снова?

Нет, ни за что я не вернусь к этому уродливому, брызжущему слюной женоубийце!

— Обвиняемая, признаете ли вы свою вину? — уже в третий раз спрашивал меня судья, мужчина лет пятидесяти, одетый в белую мантию и остроконечную высокую шляпу, возвышавшуюся над его головой на добрых полметра.

— Разве защищать собственную жизнь преступление? — спросила я.

— Отвечайте на вопрос, — потребовал судья, посмотрев на меня таким пронзительным и полным такой ненависти взглядом, будто метлой по мягкому месту я отходила его, а не Верта.

— Я уже ответила: я ни в чем не виновата. Этот человек, называющий себя моим мужем, пытался меня убить!

— Господин судья, я вам говорю: у Сильваны не все дома, ей чудится всякое, — сладко проблеял Верт, поднимаясь со своей скамьи.

В отличие от него, мне сесть не позволили. Завели за перегородку, отгороженную от зала и судей странной решеткой: стоило приблизиться к ней, как прутья начинали искрить и светиться сине-зеленым огнем. Дотронуться до них я не решилась — вдруг ударит током. Правда, электричество в этом мире, кажется, еще не изобрели.

— Знали вы до заключения брака, что девушка не в себе? — Судья строго посмотрел на Верта.

— Знал, — кивнул тот и взглянул на судью заискивающе.

— Так зачем женились?

— Она меня умоляла, просила спасти ее от ссылки. Стало жаль бедняжку, да и красивая она, — вздохнул Верт. — Думал, детки у нас в нее пойдут красотою. Да и буйства до свадьбы Сильвана не проявляла.

Судья понимающе кивнул и одарил меня взглядом оценщика, под которым я сжалась. Ишь ты! Стар, а все о том же думает. Поежившись, я стыдливо прикрыла ладонью грудь, которая выпирала из корсета. Видимо, Сильвана и правда с головой не дружила, раз носила такие откровенные платья.

— Готовы ли вы, Гвин Верт, простить жену, если она принесет вам публичные извинения и трижды поцелует ваши ноги?

Что? Еще и ноги целовать? Об этом старуха меня не предупреждала…

— Нет, этого будет мало. — Верт задрал нос кверху. — Я не намерен позорить свое доброе имя прощением такой женщины.

Он покосился на меня, а я вдруг поняла: этот дурак испугался моей силы. Не думал, что женщина может дать такой отпор. А может, он испугался того, что я очнулась после того, как он задушил меня? Верт ведь был уверен, что Сильвана испустила дух. Что он там говорил? Хочет забрать мой дар и мои денежки? Может, он решил, что мой дар — бессмертие? Если бы! Если бы это было так, я бы сейчас не стояла перед судом в каком-то странном, полудиком мире, а варила бы кофе в «Амброзио».

— Значит, вы не готовы простить жену? — повторил вопрос судья.

— Нет, господин судья, не готов.

— Вы уверены, что не хотите выслушать ее мольбы о прощении? — в третий раз спросил судья.

Я уже поняла, что это была местная фишка: судья задавал важные вопросы три раза и только потом ставил какие-то отметки в объемистой тетради, что лежала перед ним.

— Я не… — начал было Верт, но я перебила:

— Я тоже не готова просить прощения у этого гнусного борова! — выпалила я.

Зал, полный зевак, собравшихся посмотреть на негодяйку, посмевшую ударить мужа, загудел.

— Тогда вы будете сидеть в тюрьме, пока муж не надумает простить вас, — предупредил судья.

— Муж объявил, что хочет развода, — сказала я, посмотрев на Верта.

— Это правда, господин Верт? — уточнил судья.

— Да, — закивал тот. — Я развожусь с этой женщиной. Свидетели подтвердят, что я объявил о своем намерении.

— Пригласите свидетелей! — потребовал судья.

Пока опрашивали всех, кто прибежал в лавку Верта, когда я наносила ему удары метлой, а на самом деле всего лишь оборонялась, спасая собственную жизнь, «муженек» смотрел на меня с таким ехидством и таким триумфальным злорадством, что я поняла: здесь явно что-то нечисто.

Опрос свидетелей длился целую вечность. От стояния на одном месте у меня затекли ноги и начала болеть поясница. Судья, однако, никуда не спешил и продолжал монотонно задавать вопросы.

Когда с этим наконец-то было покончено, судья и двое его помощников отправились совещаться. Меня увели в соседнюю с залом суда комнату, где не было окон, зато имелась низкая лавка, на которую я и села.

Ждать пришлось долго. Голова была пуста. Мне лишь хотелось, чтобы с этим представлением, которое здесь, в Брейкморе, величали судом, было поскорее покончено.

Через какое-то время дверь открылась, и вардманы вернули меня в зал суда.

— Объявляется приговор Сильване Верт, урожденной Найтвейл, — объявил судья. — Суд признает ее виновной в том, что она не единожды подняла руку на мужа, господина Гвина Верта, а также использовала для избиения оного метлу, коей нанесла урон его физическому и моральному состоянию. Суд, по просьбе уважаемого господина Гвина Верта, признает Сильвану Найтвейл и его, Гвина Верта, разведенными, в связи с чем постанавливает следующее. Согласно извечным и наичестнейшим законам Брейкмора, все имущество и все накопления разведенной женщины передается в вечное пользование ее бывшего мужа…

При этих словах судьи глаза Верта заблестели. Он будто уже подсчитывал звонкие монеты, которыми скоро набьет карманы. Этот гадкий человек женился на несчастной Сильване, чтобы завладеть ее имуществом, которого, как оказалось, было достаточно, чтобы Верт до конца жизни жил припеваючи и ни в чем не нуждался. Судья зачитывал список того, что изымалось у Сильваны, то есть у меня, и передавалось Верту. И чем больше он читал, тем больше становились мои глаза от удивления. Сильвана была весьма обеспечена: имела особняк в центре города, виллу за городом, большой надел земли и прехорошенький счет в банке. У меня в голове не укладывалось, зачем же эта девушка вышла замуж за Верта. Может, он не лгал, и она правда был с придурью? Не дружила с головой? Другого объяснения ее выбору я не могла найти. Не влюбилась же она в него, в конце концов?

Следующие слова судьи вернули меня к происходящему на заседании:

— …приговаривается к пожизненной ссылке в Эльтерру без права покидать пределы города и посещать столицу, как и другие развитые города Брейкмора. Перед высылкой Сильвана Найтвейл будет заклеймена, чтобы каждый, кто видел ее, знал, что имеет дело с женщиной, лишенной доверия мужа.

— Заклеме… Что? — закричала я. — Да вы в своем уме? А ну выпустите меня отсюда! Выпустите меня!

В отчаянии я схватилась руками за прутья огораживающей меня решетки, и тут же отлетела от нее к стене, получив удар, похожий на разряд тока. Он был не убийственным, но чувствительным. Все тело парализовало, и какое-то время я стояла скованная, не в состоянии пошевелиться.

— Господин Верт может проявить милость к бывшей жене и передать ей во владение все, что пожелает, — закончил тем временем судья и посмотрел на Верта. — Вы желаете проявить милость к бывшей супруге, господин Верт?

— Желаю, — усмехнулся он. — Пусть забирает то, с чем вступила в этот брак.

С этими словами он подошел ко мне и кинул под ноги зеленый холщовый мешочек. Тот самый мешочек, из-за которого я очутилась в этом треклятом месте!

Я, наконец-то приобретя возможность снова двигаться, нагнулась и подняла его, прижала мешок к себе, словно это было какое-то сокровище. Сквозь грубую ткань я ощущала, как под пальцами перекатываются какие-то маленькие округлые камешки или… зерна. Что это такое?

Впрочем, открыть мешочек сейчас и проверить мне никто не дал. Решетку убрали, и ко мне подошло двое вардманов. Они схватили меня и выволокли на середину зала, толкнули на колени и поставили лицом к судьям. Затем внесли низенькую скамейку и заставили меня положить на нее ладони тыльной стороной кверху. А потом…

Потом судья встал, и ему вручили какую-то палку с ромбовидной плашкой на конце. Она сияла ярким, словно пламя, светом и была раскалена.

Когда судья опустил клеймо на мою правую руку, я завизжала. И только когда он проделал то же самое с левой, я осознала: боли не было — клеймо светилось магическим сиянием, но оно не обжигало. Однако на тыльных сторонах ладоней теперь красовался узор в виде цветка с увядшими лепестками — так в этом мире клеймили женщин, прошедших унизительную процедуру развода.

— В повозку ее, — сказал судья, — везите ее в Эльтерру…

Меня вывели из здания суда. На улице уже царила ночь, но город не спал. Площадь перед судом была заполнена зеваками, которые пришли полюбопытствовать, чем закончится дело женщины, осмелившейся дать отпор мужу. Видимо, здесь это было редкостью, и народу собралось много.

Ко мне подошел какой-то мужчина, схватил за руку, и тут же на запястье скользнул браслет из темного камня. Я удивленно посмотрела на вещицу, которая в темноте светилась красноватым огнем, а вардман объяснил мне:

— Это чтобы не сбежала в пути.

Ясно-понятно. Местный вид наручников. Кажется, в этом мире, который жил по законам лютого средневековья, не было техники или электричества, зато были вот такие магические штучки, которые могли светиться в темноте или бить током, парализуя тело.

Меня грубо схватили под локти и подвели к темной крытой повозке с зарешеченными окнами.

— Полезай, — скомандовал один из вардманов.

Прежде чем я шагнула внутрь, ко мне вдруг подбежала какая-то женщина в черном одеянии и сунула в руку мешок.

— Там пирожки, милая, в дорогу, и водица травяная, — пробормотала она.

— Спасибо, — удивленно пробормотала я и поймала взгляд женщины.

Она смотрела на меня с благоговением и восторгом.

— Ты молодец, молодец, что дала отпор, — прошептала она и быстро-быстро протараторила: — Будешь в Эльтерре, найди мисс Каролину Дилмарч, передай, что сестра помнит о ней…

 Но тут вардман прикрикнул на женщину:

— А ну пошла отсюда!

Мешочек с провизией он, правда, отнимать не стал, но ткнул мне в спину пикой, и я, споткнувшись, шлепнулась на дно повозки. Сзади послышались смешки и улюлюканье.

Дверь захлопнулась. Щелкнул замок, и я осталась одна в темноте.

Толпа снаружи шумела и кричала. До моего слуха доносилось разное.

— Смелая, — шептал кто-то робко.

— Дура, теперь сгниет в Эльтерре.

— Видишь, что бывает с нерадивыми женами? Смотри у меня!

— Вот бы все женщины были такими смелыми, — доносились едва уловимые голоса.

— Надо было сжечь ослушницу, как в старые времена, — говорил один.

— Она ж не ведьма, — отвечал ему другой.

— Она из Найтвейлов, а в их роду всегда водились ведьмы.

— Кудесницы.

— Какая разница. Все, кто занимается волшбой, ведьмы!

Я уже испугалась, что этот женоненавистник выскажет свою идею погромче, а толпа подхватит, и вместо ссылки меня отправят на костер, но тут повозка заскрипела и через мгновение тронулась.

Совсем скоро крики и голоса остались позади.

Внутри моей темницы на колесах было мрачно и почти ничего не видно. Здесь было два окна, забранных решеткой, напоминающей рваную паутину, которая едва заметно светилась зеленым огнем. Дотронуться до нее я не решилась — мне хватило разряда, что я получила в зале суда.

Я прижалась к стенке и закрыла глаза, пытаясь переварить все, произошедшее со мной за последние — сколько? — сутки? Двое? Я потеряла счет времени.

Опустив взгляд на свои руки, я увидела, что выжженый рисунок — увядший цветок с опадающими лепестками — светится едва уловимым янтарным светом. Клеймо не причиняло боли. Наверное, в том, другом, мире, откуда я родом, его посчитали бы за весьма оригинальную татуировку, а здесь… Здесь это был знак нерадивой женщины, с которой развелся муж. Видно, это клеймо ставили для того, чтобы ни один другой мужчина не решился посмотреть в сторону такой женщины. Что ж, тоже не плохо. Заводить романы с местными я не планировала. Хватило мне «муженька».

В голове крутилась вереница вопросов. Что же заставило Сильвану связаться с Вертом? Девушка она была богатая, к тому же красивая, зачем же пошла замуж за такого, как Верт? Почему-то не верилось, что она была глупа и смогла обмануться игрой Верта, который до свадьбы прикинулся порядочным. Да у него на роже все было написано! Гад и гадость. Как жаль, что мне досталось ее тело, но ни капельки ее воспоминаний. Я покопалась внутри себя, но там была я, Света Певцова, девушка из Москвы, обожавшая кофе и мечтавшая однажды открыть собственную кофейню, в которой подавались бы только мои оригинальные виды этого завораживающего, почти волшебного напитка.

Я закрыла глаза, прислонившись головой к повозке. Она теперь выехала из города и покатилась по неровной дороге, то и дело подпрыгивая на колдобинах. 

Сердце то замирало, то начинало биться так, как будто пыталось вырваться. 

Итак, что мы имеем?

Света Певцова умерла, но я жива. И теперь я Сильвана Найтвейл.

Я в другом мире. Я осуждена и я в разводе. Меня сослали на край света в странный городок под названием Эльтерра… Эльтерра…

— Боже мой! — вскричала я так громко, что испугала возничего.

Он тут же стукнул в стенку повозки и крикнул:

— Чего расшумелась? Спи давай!

— Извините, — пробормотала я, пытаясь унять бешено стучащее сердце.

Я ведь вспомнила, где уже слышала это название. Тот мужчина, что приходил в «Амброзио», тот самый, что забыл вот этот зеленый мешок и из-за которого я оказалась под машиной… Это ведь он произносил странное слово. Как он сказал? «Кофе «На краю света», — пронеслось в голове. — По-нашему «Эльтерра». С ним вы далеко пойдете. Очень далеко отправитесь».

— Вот ты и отправилась, — пробормотала я. — Очень далеко отправилась…

Я вспомнила Москву. Ресторан «Амброзио». Дашу, с ее фэнтези про драконов. Если бы она только знала, что в ее выдуманных мирах нет ни грамма правды, кроме, пожалуй, того, что никакие они не выдуманные. Вспомнила Зарину, которая шипела на всех, будто дикая кошка. Свой балкон на пятом этаже, где я хотела посадить кофе. 

Все это осталось там, за гранью смерти.

Что будет в Эльтерре? Вода? Еда? Люди? Может, никакой Эльтерры нет, и возничий выбросит меня в какой-нибудь пустыне? Что ждет меня впереди?

— Вставай, засоня! — раздался хриплый голос.

Я кое-как разодрала глаза и зажмурилась от яркого света.

— Приехали.

— В Эльтерру? — пробормотала я.

— Как же, в Эльтерру, — усмехнулся мужик.

Я с трудом вылезла из повозки. Все тело ныло после ночи тряски. Казалось, что все мои бедные косточки пересчитали дубинкой.

Проморгавшись, я увидела, что мой возничий и охранник в одном лице, был мужчиной лет пятидесяти, невысокого роста, с окладистой черной бородой, одет он был в черную рубаху и штаны, а на голове имел странную шляпу, напомнившую мне треугольные соломенные шляпы, в которых китайские крестьяне работали в полях, только у этого она была матерчатая, обветшалая, рваная по краям.

Оглянувшись, я увидела, что наша повозка остановилась на заднем дворе какого-то одноэтажного строения. Здесь было еще несколько экипажей да загон для лошадей. Вокруг — пустошь с низкорослыми деревьями да кустами. Вдали виднелись горы.

— Где это мы? — спросила я.

— Перевалочный двор, — сказал возничий. — Перекусим и дале поедем.

— Мне бы в туалет, — попросила я.

— Ступай. Там вон, за углом. Не задерживайся. И не пытайся бежать.

— Куда тут бежать-то? — скривилась я.

— И то правда. А побежишь, далеко не уйдешь. — Он кивнул на мой браслет, который при дневном свете напоминал обычный камень, разве что по весу уступал тому.

Местный туалет ничем не отличался от тех, что по всей России стоят на задних дворах в деревнях да на дачах. Только вот пользоваться им, напялив на себя тяжелое длинное платье да три кружевных, накрахмаленных подъюбника было не с руки. Непривычная я к таким нарядам, но привыкать было нужно. Вряд ли меня вдруг вышибет обратно в мой мир. Разве что бросится под копыта лошади? Нет уж. Так можно и окончательно погибнуть, а я очень уж хотела жить… Тем более теперь, когда удалось избавиться от неожиданного появившегося мужа.

Неподалеку от уборной, но чуть в стороне, я заметила бьющий прямо из груды камней родничок. Увидела, как к нему подошла какая-то женщина, подставила под него кувшин и набрала воды, а потом выпила ее.

Я последовала ее примеру: напилась, кое-как умылась и помыла руки.

Когда я вошла внутрь помещения, то увидела моего возничего, сидящего за одним из столов. Он махнул мне, подзывая к себе.

— Ешь, — кивнул он на заставленный снедью стол.

Надо же! А я уж боялась, что он впихнет меня обратно в повозку и кинет кость, как собаке.

Второго приглашения мне было не нужно, и я принялась за еду. Господи, я ведь после того, как попала сюда, ни разу не ела! Еда была простой, но сытной: миска с мясной похлебкой, кусок ржаного хлеба, куриная ножка и кружка с чем-то теплым и мутным. На поверку это оказалась жидкость, отдаленно напоминающая обычный кисель, но не такой сладкий, каким его варила моя бабушка.

Возничий сидел напротив и уплетал за обе щеки. Увидев, что я принимаюсь за еду с некоторой опаской, он сказал:

— Ешь до отвала. Дорога нам предстоит долгая, а больше перевалочных домов не будет.

— Ни одного?

— Нет, здесь кругом пустоши да горы, так что до самой Эльтерры будем ехать по безлюдью.

— Спасибо, — сказала я и взяла ложку.

— Меня зовут Барк, — сказал мужчина. — Вожу ссыльных уже тридцать лет.

— И часто вы их возите?

— На тридцать дней пару раз.

— А долго нам ехать до Эльтерры? — поинтересовалась я.

— Отсюда на четвертый день приедем, если ничего в дороге не приключится.

— А что может приключиться? — нахмурилась я.

— Сбежать вдруг надумаешь. Лови тебя тогда, — хмыкнул он, прихлебывая мясное варево.

— А что, многие пытались бежать?

— Бегают, — кивнул он. — Только зачем? Все равно обратно притянет, к повозке-то.

— Этим? — Я вздела руку вверх, показывая наручник.

— Ага, охранная магия, чтоб ее, — в сердцах выдохнул он.

Что ж, Барк казался человеком добрым, хоть и работа у него была не из самых приятных. Он и на клеймо на моих руках косо не смотрел. Может, не все в этом мире женоненавистники? А может, Барк всяких повидал преступников, вот и не удивляется ничему.

— А какая она, Эльтерра? — осторожно поинтересовалась я.

Он пожал плечами.

— Город как город.

— Ужасное место?

— По мне, так лучшее на свете, — ответил Барк, откусывая хлеб.

— Правда? — удивилась я.

— Сама посуди. Там нет чиновников. Нет законников. Глота нет. Патентов на магию тоже нет. Хочешь колдовать — колдуй. Хочешь лечить — лечи. Хочешь — воруй, хочешь — охоться. 

— А в столице? На все нужно разрешение?

— Конечно, волшбой заниматься простому люду запретили еще в незапамятные времена, а магией пользоваться разрешено только тем, кто на службе у короля. А в Эльтерре что? Беззаконие! — последнее слово он произнес так, будто это была самая сладкая вещь на свете.

— Свобода, — пробормотала я.

Барк снова кивнул.

— Ее нынешние короли боятся. Не то что в давние времена.

— Барк, в твоих устах Эльтерра звучит, как весьма неплохое место, — улыбнулась я. — Но отчего же тогда туда ссылают?

— Потому что там Запредельные земли, — понизил голос Барк. — Никто не знает, что они в себе таят. Разве что охотники.

— Охотники?

— Те еще проходимцы. Нет страшнее отродья, — усмехнулся он. — Да ты и сама знаешь. Разве в детстве родители тебя не пугали Эльтеррой да Запредельными землями?

— Нет, не пугали, — не стала врать я.

— Видно, зря. Видишь, не боялась и угодила туда, — рассмеялся он и, допив кисель, встал. — Коли наелась, поехали.

Я свою порцию допивать не стала и поплелась вслед за возничим к повозке.

Впереди нас ждало четыре дня бесконечной дороги.

Я сидела, прижавшись к стенке, и смотрела в окно, за которым тянулись пустоши, которые иногда сменялись холмами и полями, видневшимися в отдалении. Потом снова пустоши, пустоши, пустоши…

Однообразие пейзажа нагоняло сон. От скуки спасали редкие остановки по «нужде», а потом мерное покачивание повозки да скрип колес возобновлялись.

Только на третий день пути я вдруг вспомнила о зеленом мешочке, который вручил мне Верт. Том самом, который оказался единственным, что он согласился отдать мне.

Я потянула за шнурки, ослабила узел и удивленно уставилась на содержимое. Там были кофейные зерна. Как же я сразу не догадалась?

Я положила несколько на ладонь. Маленькие, зеленые, с легким блеском, будто только вчера снятые с кофейного дерева.

Когда я осторожно потрогала зерна пальцами, они вдруг засветились. Засветились ярким янтарным цветом, словно превратившись в кусочки золота…

Испугавшись, я бросила зерна обратно в мешок и только тут заметила, что внутри лежит какая-то бумага.

Я вытащила лист бумаги, сложенный вчетверо, и развернула его. Незнакомые буквы сначала сливались в непонятную абракадабру, но постепенно все стало понятно.

Передо мной была дарственная на лавку в Эльтерре. Дарственная на имя Сильваны Найтвейл. С адресом и печатью…

Я смотрела на нее, не веря глазам. 

У меня есть собственность? Мой дом? Моя лавка?

Ура!

Через сутки мы прибыли в Эльтерру.

Барк остановил повозку у высоких деревянных ворот, которые были крест на крест перетянуты железными скобами. Створки ворот были вделаны в скалу, что форпостом преграждала въезд в город. Над воротами красовался символ: беспорядочное переплетение линий, которое создавало странный лабиринт. Я долго всматривалась в него, подставив ладонь козырьком над глазами. Этот лабиринт будто поглощал, а линии расступались, приглашая ступить внутрь.

— Сильвана, — Барк тронул меня за плечо, заставляя вздрогнуть. — Лучше не смотри на него, а то окаменеешь.

— Правда? — испуганно пробормотала я.

— Не знаю. Так говорят.

Ворота так и стояли запертыми. Никто не спешил встречать меня здесь с распростертыми объятиями.

— И что теперь? — спросила я.

— Сейчас выйдет распорядитель и проверит твои документы.

Почти тотчас же из маленького домика, что прислонился к скале сбоку и будто бы врос в нее так, что я его сразу и не заметила, вышло трое мужчин. Двое из них были одеты в серые мундиры вардманов. Перед ними шел невысокий пузатый человек в малиновом одеянии: бриджи и камзол, отороченный кружевными манжетами. На голове — треуголка с пером, сидевшая набекрень. Видимо, распорядитель — а это был он — только что проснулся, потому что спешно завязывал кружевной бант накрахмаленного шейного платка.

— Доброго утречка, господин Вайс, — поприветствовал его Барк. — Вот, снова привез вам ссыльную.

Распорядитель пробежался по мне скучающим взглядом, который, однако, остановившись на моих ладонях, стал более осмысленным и наполнился любопытством.

— Разведенная с мужем? — понял он.

— Вот ее бумаги. — Барк передал распорядителю свиток.

Тот его развернул и быстро прочитал.

— Разведенная, да еще и побившая мужа? — хмыкнул он. — Давненько к нам таких отчаянных не присылали. Подождите.

Он вернулся в домик, где пробыл довольно долго. Меня забирало нетерпение. Все-таки почти пять суток в пути, ни тебе нормального сна, ни отдыха. Все кости болели. Да и не мылась я с самой своей смерти в другом мире. Бр-р-р.

Господин Вайс наконец-то вернулся и сказал Барку:

— Все в порядке.

— Тогда снимай с бедняжки наручник и пускай в город, — сказал добряк-возничий. — Видишь, измучилась вся.

Тот кивнул, достал из кармана что-то напоминающее булавку с бриллиантом на конце и провел ею по моему запястью — браслет тут же рассыпался в пыль, словно его и не было.

— Сильвана Найтвейл, — сказал господин Вайс, — когда вы переступите ворота Эльтерры, вы станете ее жительницей. Вам воспрещается покидать пределы города через эти ворота. Вам все понятно?

— Да, — кивнула я.

— Есть у вас деньги? — спросил он.

— Нет, — честно ответила я.

— Тогда сама думай, как их заработать. — Он снова осмотрел меня с ног до головы, и на этот раз в его взгляде засветилось… Не понравилось мне, что в нем засветилось. — В Эльтерре нет милостыни. С жильем тоже сама думай. Можешь обратиться в гильдию увядших роз. Может, там тебя куда-нибудь пристроят.

— Гильдия увядших роз? — Я опустила взгляд на свои руки и поняла: так, видимо, именуются женщины с таким же, как у меня, «преступлением». — У меня есть собственность в городе, — сказала я и достала из мешочка дарственную. 

Господин Вайс взял бумагу, пробежал глазами и хмыкнул.

— Шляпная лавка «Госпожи Матильды» на Туманной улице?

Я кивнула.

— Повезло тебе. — Он вернул мне дарственную. — Ну, ступай и живи как сможешь, — махнул он рукой. — А бумагу эту отнеси завтра в ратушу, чтобы там печать поставили.

— Хорошо, — сказала я.

Ворота заскрипели так, словно их не открывали лет сто.

Я обернулась к Барку. 

— Спасибо тебе за все, старый Барк, — улыбнулась я.

Он усмехнулся.

— Не благодари. Не пропади тут, Сильвана. Со следующей поездкой в Эльтерру у меня будет отпуск, загляну к тебе, посмотрю, как ты тут обустроилась.

Барк даже обнял меня на прощание, и я чуть не расплакалась. Все-таки и в этом мире есть хорошие люди.

Повозка скрипнула, развернулась и покатила обратно в пустоши. 

Я смотрела ей вслед, пока она не исчезла за холмом. А потом сделала глубокий вдох и вступила в Эльтерру. Ворота закрылись за мной со скрежетом…

Передо мной, как на ладони, простирался город, от вида которого перехватило дух.

Ворота, через которые я вошла, находились на возвышенности. От них вниз вилась широкая дорога, которая разделялась на дороги поменьше, и они, словно ручейки, убегали вдаль. Повсюду виднелись домики.

Я почувствовала, как у меня из груди вырвался вздох облегчения.

Эльтерра вовсе не была той жуткой дырой, которую я себе представляла. Здесь не было грязи, нищеты, толп голодающих и отчаявшихся. 

Наоборот, городок казался сказочным, словно сошедшим с красочных открыток.

Улицы были чистыми и ухоженными. Эльтерра казалась гораздо более приветливой, чем Мидмор, по крайней мере та его часть, которую я успела рассмотреть из окна комнаты, в которой меня убивал гнусный Верт.

Я медленно спустилась вниз и двинулась вдоль центральной улицы Эльтерры. Она была вымощена серым камнем и убегала далеко вперед, теряясь за поворотом.

Фахверковые дома, с белыми стенами и темными балками, перемежались каменными, с маленькими окнами и цветами в горшках на подоконниках.

В этот ранний час мне попадалось мало прохожих, но и они смотрели на меня с любопытством. Сначала я подумала, что, видимо, жителей здесь не много, а потому во мне сразу признали новенькую, но потом какой-то малыш, которого вела за руку статная женщина в простом коричневом платье, ткнул в меня платьем и засмеялся:

— Мам, смотри, какая грязнуля!

Я тут же покраснела от стыда и попыталась пригладить волосы, которые вот уже много дней не знали ни воды, ни расчески.

— Извините, — обратилась я к этой женщине с малышом. — Вы не подскажете, где Туманная улица?

— Туманная? — Я кивнула, а женщина махнула рукой на одну из боковых улиц. — Пройдешь по улице Трех переулков до самого конца и увидишь поворот на Туманную. Какой дом тебе нужен?

— Шестьдесят пятый.

— Это в самом конце, — сказала женщина и потащила малыша прочь.

— Спасибо, — крикнула я ей вслед.

Я прошла указанным маршрутом и через некоторое время оказалась перед домом номер шестьдесят пять… И это моя собственность?

Я проснулась с одной мыслью: мне срочно нужен кофе. Умывшись и переодевшись в тяжелое платье с не менее тяжелым подъюбником, я спустилась в кухню. Совершенно грязную, пыльную, перевернутую вверх дном кухню. Уборка подождет. Мне нужно найти кофе и турку. Ведь где-то они должны быть?

К моему разочарованию, ничего не было. Я перерыла все, но не нашла ничего: ни кофейных зерен, ни кофемолки — ничего. НИ-ЧЕ-ГО, что хотя бы отдаленно напоминало кофе.

Желудок заурчал, напомнив, что ему требуется не кофе, а еда. Вот уже сутки, как во рту и маковой росинки не было.

— Ладно, — сказала я себе. —  Отправлюсь в город, куплю что-нибудь перекусить, а заодно найду кофейню.

Сначала еда — потом поход в ратушу.

Я вернулась в спальню, порылась в комодах и нашла мешочек на затягивающемся шнутрке. Видимо, этим можно заменить кошелек. В него-то я и пересыпала златы. Тут же вспомнилось все, к чему так привык современный человек и чего я лишилась, умерев и оказавшись не пойми где: сотовый телефон, банковские карты, безналичный расчет, селфи, соцсети, роботы-пылесосы, машины, самолеты... В этом, пока еще чуждом для меня мире, была магия, но не было интернета… И как они только живут?

Какой уж тут интернет? У меня пока что даже нижнего белья не было, как и кофе.

Тут же, в комоде, я обнаружила гребень для волос и только теперь осознала: я до сих пор не видела своего нового лица. Фигуру оценить успела — Сильвана была сложена великолепно, но явно была пустоголовой, раз умудрилась выбрать себе в мужья вонючего Гвина Верта. А лицо…

Следующие двадцать минут я искала в этом захламленном доме зеркало. Оно было обнаружено в небольшой комнатке, примыкавшей к спальне, которая, судя по всему, служила предыдущей хозяйке складом для всякого хлама. Чего тут только не было: куски ткани, шляпные коробки, булавки и иголки, разноцветные нитки, ленты и кружева, амбарные книги, какое-то рванье, кастрюли, салфетки и даже утюг. Правда, ни намека на кофе или кофеварку я не обнаружила.

Зато зеркало нашлось. Большое, прямоугольное, вставленное в резную деревянную раму, оно почему-то стояло лицевой стороной к стене. Я его развернула так, чтобы на него падал свет из небольшого окна. Развернула, взглянула… и замерла.

На меня смотрела красивая девчонка с дерзким взглядом больших миндалевидных глаз ярко-голубого цвета. Высокие скулы, красиво очерченный рот, брови — и те были хороши. Каштановые длинные волосы нуждались, однако, в расческе. Нет! Ну до чего эта Сильвана хороша! И лицо вроде бы не только красивое, но и не лишенное интеллекта. Тогда почему Верт?

— Почему Верт? — спросила я свое новое отражение.

Впрочем, все это лирика. Верт остался в столице, а я теперь в Эльтерре, в городе на краю света, куда ссылают неугодных и где эти неугодные вправе делать все что душе угодно, за исключением, конечно, возвращения в столицу и поездок в другие города Брейкмора. Странные законы, но… И у нас в девятнадцатом веке ссылали из столицы в какие-нибудь захолустные города… Все лучше, чем сидеть в тюрьме, то есть в глоте!

Расчесав волосы, я решила просто убрать их за уши. Не знаю, какие прически тут были в моде и можно ли было выходить из дома без шляпки, но ни одной приличной в «Шляпной лавке госпожи Матильды» не обнаружилось.

Уже на выходе из кладовой, я заметила висевшую на гвозде связку ключей. Ага! Может, здесь найдется и тот, что открывает-закрывает дом?

Так и оказалось. Я перепробовала несколько ключей, пока один не подошел к замку на входной двери. Не к амбарному, а другому, который вчера не был заперт. Сняв нужный ключи с кольца, я заперла дом, сунула его в мешочек с деньгами и отправилась изучать Эльтерру.

Город просыпался. Вчера, когда я приехала, было слишком рано, и местных жителей я почти не видела, зато теперь они попадались мне на каждом шагу. Я снова и снова убеждалась, что Эльтерра — обычный городок с весьма приличными горожанами, а не пристанище всякого рода отребья, которое я себе представляла, пока Барк вез меня в ссылку.

По мостовой стучали подковы проезжавших мимо экипажей, бегали детишки, раздавался шум голосов.

Я свернула в какой-то пролет и вдруг оказалась на оживленной улице. Здесь, в отличии от Туманной, была куча лавок и магазинчиков. На одном из домов я прочитала: «Торговая улица, 17». О! Названия тут весьма говорящие: Туманная, Торговая… Наверняка есть и Солнечная и какая-нибудь Задрипанная.

С интересом я рассматривала вывески: «Травница мадам Марлы», «Колбасная лавка», «Книжная господина Сайла», «Лекарский дом», «Булочная «Веселый пончик».

Ага! Вот откуда так ароматно пахнет выпечкой. В витрине в корзинах, застеленных белой тканью, красовались разнообразные хлебобулочные изделия: батоны и буханки, рогалики, кренделя, булки и пирожки, завитушки и завертоны. М-м-м…

Я толкнула дверь и вошла внутрь. Какая-то женщина щебетала с мужчиной, стоявшим за прилавком. На вид ему было лет шестьдесят, с огромными ручищами и необъятным животом. Наверняка это и есть пекарь.

— До свидания, мистер Перри, — попрощалась с мужчиной покупательница, развернулась, одарила меня внимательным взглядом.

— Здравствуйте, — вежливо поприветствовала я ее и пекаря.

— Здра… — Женщина остановилась на полуслове — взгляд ее как раз опустился на мои руки, где виднелось клеймо.

Она тут же вздернула нос и прошла мимо меня, шарахнувшись, как от чумной.

Я, кусая губы, повернулась к пекарю. Может, мне и хлеба не продадут?

— Здравствуйте, — поприветствовал он меня добродушно. — Вы, видимо, недавно в нашем городе?

— По мне так заметно?

— Не заметно, но я сужу по госпоже Люции. — Он кивнул на закрывшуюся дверь. — Это школьная директриса. Она все про всех знает и…

— Таких, как я, не жалует? — догадалась я.

— Она чистокровная эльтеррианка. Не ссыльная, и даже дед ее не был ссыльным, так что… — Он развел руками.

— Ясно, — пробормотала я и представилась: — Сильвана Найтвейл.

— Найтвейл? — удивленно переспросил он.

— Да, — кивнула я. — Живу на Туманной улице… со вчерашнего дня.

— Ну а я Диксон Перри, пекарь. — Он протянул мне руку, и я пожала ее. — Хотите чего-нибудь отведать?

— Очень, — улыбнулась я. — У вас так замечательно пахнет выпечкой.

— Советую булочки с медовой пыльцой, печеные на кленовом дыму. Это наша семейная волшба, — гордо сказал он.

— Волшба?

— Да. Вы только из Мидлмора. Еще не привыкли, что в Эльтерре можно приколдовывать, — сказал он. — Впрочем, вы же Найтвейл, наверняка знаете больше всех нас вместе взятых. — Пекарь подмигнул мне, а я постаралась скрыть свою растерянность.

Найтвейлы, видимо, хорошо здесь известны. Может, Матильда, оставившая мне лавку, колдовством создавала шляпки?

Купив с дюжину разных булочек, я поблагодарила господина Перри и прежде, чем уйти, спросила:

— А где я могу купить чашечку кофе?

— Кофе? — переспросил он и почесал затылок, смешно подвинув пекарский колпак.

— Да, — кивнула я. — По пути мне не попалось ни одного кафе…

Он взглянул на меня совершенно растерянно.

— Кофе? Кафе? — снова спросил он.

— Да. Напиток такой. Темный. Горький. Хорошо бодрит. Вы разве не знаете?

Пекарь пожал плечами. 

— Никогда о таком не слышал.

— Никогда? — не поверила я.

— Никогда, — подтвердил он.

Распрощавшись с господином Перри, я вышла на улицу. Остановила первого прохожего и тоже спросила про кофе. Потом другого, четвертого… десятого…

— А? черный напиток?

— Черный? Только грязь бывает черной.

— Что еще за кофе? Новая волшба, что ли?

— Спросите у колдовницы Мэри. Только я сомневаюсь, что она знает, — сказал последний прохожий, которого я пытала про кофе.

Теперь и я сомневалась. Нет, не так. Я с ужасом и изумлением осознала: никто ни в Эльтерре, ни во всем Брейкморе не слышал про кофе!

Отчаявшись найти кофейню или хотя бы прохожего, которого не ввело бы в ступор слово «кофе», я решила отправиться в ратушу. Слава богу, дорогу к ней мне подсказали быстро. Она располагалась на улице Центральной, сразу за площадью.

— Здание из белого камня с красной круглой крышей, — подсказала мне какая-то сердобольная старушка с такой же, как у меня, меткой на руках. — Иди по Цветочной, а оттуда выйдешь на Центральную, ну а там сразу увидишь нашу ратушу, дочка.

— Спасибо, — поблагодарила я женщину и отправилась в указанном направлении.

Я заметила, что большинство горожан, как и я, передвигались пешком, но иногда мне попадались легкие экипажи, в которых сидели респектабельного вида джентльмены или дамы в шикарных нарядах. Видимо, зажиточная элита города. А простые смертные, вроде меня, транспорта не имели. Пару раз я видела всадников, но их тоже было немного. Эх! Ни тебе автомобилей, ни мотоциклов, ни даже велосипедов. Зато воздух какой свежий. Свежий и… влажный. В Эльтерре царил какой-то экваториальный климат. Видимо, это местный юг… Может, и море есть? Например, за Запредельными землями? Что там говорил Барк? Никто не знает, что там? Разве что охотники. А охотники — те еще душегубы… Главное, чтобы они на людей не охотились. Надо будет получше разузнать, как здесь все устроено.

Здание ратуши я заметила сразу. Оно было светлым и величественным, казалось, что его возвели каких-нибудь лет десять назад — такое оно было новенькое.

Я поднялась по высокой лестнице и толкнула тяжелую деревянную дверь. Внутри все было выдержано в белых с золотом тонах. Дворец — да и только!

Прямо напротив входа стоял огромный длинный стол, за которым сидел мужчина в коричневом камзоле с золотыми галунами. Вокруг него возвышались стопки бумаг и толстых книг, в одной из которых он делал какие-то записи.

— Здравствуйте, — подошла я к нему, заранее вытащив из кармана дарственную.

— По какому вопросу? — спросил он, не отрывая взгляда от бумаг.

— Я Сильвана Найтвейл. Прибыла в Эльтерру вчера…

Он поднял на меня глаза, прищурился и окинул безразличным взглядом, лишь на мгновение задержав его на моих руках.

— Списки всех новых ссыльных нам присылают заранее, — сказал он. — Вот я как раз вношу в регистрационную книгу запись о вас… Сильвана Найтвейл. — Он кивнул на книгу, лежавшую перед ним, и хоть она была для меня вверх тормашками, я сумела разглядеть свое имя. — Так что вы зря пришли.

— А у меня еще вот… Распорядитель у въезда в Эльтерру сказал принести это в ратушу. — Я протянула ему дарственную.

Мужчина взял ее и пробежал беглым взглядом.   

— Вам повезло, что получили в собственность дом, иначе плохо бы пришлось.

— Почему?

— Сейчас город перенаселен, лишнего жилья нет, да и никто вам не даст его просто так, — объяснил он. — Берите свою бумаги и ступайте вон в ту дверь, номер четыре. Там вам поставят печать и дадут разрешение на торговую деятельность. Вы ведь будете торговать?

— Э-э-э… Наверное, буду.

— Или колдовать?

— Колдовать?

— Вы же Найтвейл, — сказал он так, будто это о чем-то мне говорило.

— Я пока еще не определилась, — пробормотала я.

— Советую сразу получить бумагу на все виды деятельности.

— А это возможно?

— Конечно, вы же в Эльтерре, — фыркнул он. — Правда, придется заплатить сто златых. Зато потом забот знать не будете. А то, знаете, как бывает? Сначала торговлю затеют, потом передумают — начнут волшбой заниматься, а потом — в охотники подаются. И бегают — оформляют. Не дают спокойно работать.

— Поняла, спасибо…

Я поспешила к двери под номером четыре, а мужчина на «ресепшене» все продолжал ворчать, как ему надоели просители, которые все ходят и ходят.

За дверью номер четыре другой чиновник с вытянутым лицом и отчего-то красным носом быстро посмотрел мою дарственную, вытащил из ящика круглую печать. С удивлением я увидела, что печать эта была в виде цветка кофейного дерева, который я не могла перепутать ни с каким другим…

— А вы не знаете, где можно купить кофе? — выпалила я.

Чиновник посмотрел на меня непонимающе.

— Что купить?

— Кофе. Вот тут на печати цветок кофейного дерева…

— Это старинная печать Эльтерры, а не какой-то кофе, — последнее слово он произнес так, будто ему сунули в рот сразу половинку лимона. — У вас еще что-то?

— Мне нужно разрешение на все виды деятельности, — тут же попросила я.

Конечно, я не собиралась заниматься «всеми» видами деятельности, но не помешает быть во всеоружии. Вдруг с кофейней ничего не получится, раз у них тут нет кофе!

 — Деньги у вас есть? — первым делом спросил он.

— Есть, — кивнула я и отсчитала сто златых, после чего кошелечек мой значительно оскудел. Надо было брать больше!

Чиновник быстро нашел в стопке бумаг какой-то бланк, вписал в него мое имя и снова поставил печать.

— Вот, можете делать что хотите: хоть шляпки продавайте, хоть заклинания ворожите.

— Спасибо, — сказала я, беря бумагу. — А можно вопрос?

— Только быстро, — кивнул он.

— Что случилось с предыдущей хозяйкой лавки? С Матильдой?

Он замер. Его нос покраснел еще сильнее.

— Матильда Найтвейл? — переспросил он, и только теперь я осознала, что не просто так шляпница Матильда оставила Сильване лавку — она тоже была Найтвейл, а значит… 

— Она была вашей теткой, — сказал он. 

— Теткой? 

— Да. Вот… — Он листнул какую-то книгу, и я увидела, как буквы в ней засветились белым огнем. Магия? — Вот. Матильда приходилась сестрой вашей матери.

— А за что ее сослали?

— Сослали? — Он провел пальцем по строчкам, которые тут же засветились. — Никто ее не ссылал. Матильда Найтвейл сама приехала в Эльтерру и открыла тут лавку.

Теперь у меня глаза полезли на лоб от изумления.

— Сама приехала? Сюда?

— Да, по собственной воле.

Поразительно, а я-то думала, ее тоже судили и сослали, например, за развод, как и меня.

— А когда она умерла? — спросила я.

— Умерла… Умерла… А, вот! Умерла в Эльтерре два года и три месяца назад… в возрасте двадцати семи лет.

— Такая молодая? — ахнула я.

— Как видите.

— От чего она умерла в таком раннем возрасте? — допытывалась я.

— Умерла от собственного колдовства.

— Как это? — не поверила я.

— Матильда все что-то изобретала, вот и доизобреталась, — сказал он, будто это было очевидно. — Сварила какое-то зелье, сама попробовала и испустила дух.

Мне в это не верилось. Если она была кудесницей или ведьмой, вряд ли сделала бы что-то такое, отчего сама и умерла. Да и состояние дома было таким, будто там кто-то что-то искал. Мне вдруг сделалось страшно… А что, если Матильду убили?