Когда небо стало пеплом, а земля инеем. Часть 1

Владения клана «Сихотэ-Алинь» на Дальнем Востоке никогда не были точкой на карте. Это был островок древнего мира, зашифрованный от спутников и дронов пеленой могущественных иллюзий. Здесь пагоды с загнутыми крышами теснили могучие, в три обхвата, кедры, а воздух дрожал от чистой, сконцентрированной ци, которую практикующие черпали из уцелевшей земли. Теперь же обитель была мертва. Прошита насквозь энергией распада, пропитана едким дымом и медным, приторным привкусом крови, которая уже закисала в прохладном воздухе.

Холодный ветер с Охотского моря нёс на себе солёные брызги и серый, липкий пепел сожжённых святынь. Воздух, обычно кристально чистый, был густым и удушающим. Он тяжело оседал в лёгких, пах горелой изоляцией, расплавленным пластиком, железом и чем-то сладковато-гнилым — неоспоримым запахом массовой, недавней смерти.

Снежа пришла в себя от пронзительной, жгучей боли в правом боку. Всё тело ломило, будто его перемололи в гигантской дробилке. Она лежала в груде обломков резного дерева и арматуры, что ещё недавно было стеной оружейной палаты. Один глаз полностью заплыл запекшейся кровью, но вторым, светившимся ледяной синевой сквозь пелену слёз и дыма, она видела кошмар. Её чёрные тренировочные одежды были изорваны в клочья и пропитаны багрянцем, левая рука неестественно вывернута, а в боку пылал осколок чужой, демонической энергии, которая медленно отравляла её изнутри, как вирус. Спадавшие на лицо пряди волос слиплись от крови и пота, создавая причудливый рисунок — чёрный вороной крыла на фоне яростного багрянца.

Руины. Искорёженные, обугленные тела в знакомых чёрно-красных одеждах её клана, разбросанные, как тряпичные куклы. Молчаливые, высокие фигуры в чёрных, гладких, словно хитиновых, доспехах, методично добивающие раненых длинными, светящимися тусклым светом клинками. Тишину нарушал лишь далёкий, потрескивающий хор пожаров, шум прибоя… и её собственное, прерывистое дыхание.

Все мертвы. Мысль ударила с новой, леденящей силой. Старшая сестра Марта, учившая её направлять лёд. Добрый старик Ван, чинивший древние генераторы. Яри, сильный и застенчивый, который только вчера краснел, даря ей сорванный у скалы цветок… Все. Не стало ничего.

Паника, острая и слепая, поднялась комом в горле. Выжить. Надо выжить. Хотя бы для того, чтобы помнить. Ползком, цепляясь окровавленными пальцами за острые обломки, она двинулась к ближайшему, знакомому силуэту. Её ледяные глаза, полые от ужаса, застыли на лице сестры. Это была сестра по клану, Соня. Её пустые глаза смотрели в серое небо. Но в её руке, сжатой в предсмертной агонии, был зажат тактический кинжал с рукоятью в виде волка.

Снежа попыталась разжать окоченевшие пальцы сестры и вдруг увидела другое. Из-под её тела, из лужи запекшейся крови, тускло поблёскивал небольшой, тёмный предмет. Не меч. Нечто круглое, словно выточенное из обсидиана или чёрного кремния, испещрённое потускневшими от времени светящимися узорами. Похожее на две сцепленные, идеально отполированные полусферы. Артефакт доколлапсной эпохи, реликвия, которую старейшины показывали лишь изредка. Говорили, он хранил память мира и мог влиять на ход времени.

В этот самый момент воздух вокруг сгустился, потемнел и застыл. Тени поползли по руинам, ожили, стали стекать, сливаясь в одну пульсирующую, чёрную точку. Из этой точки, из самой гущи тьмы, медленно, словно рождаясь из самого хаоса, возник ОН.

Наступила абсолютная, давящая тишина. Даже треск пожаров стих, подавленный его волей. Из клубов чёрного, тяжёлого дыма выплыла высокая фигура.

Он был высоким, в струящихся одеждах цвета самой глубокой ночи без звёзд. Его лицо скрывала идеально гладкая, отполированная до зеркального блеска маска из чёрного лака, без единой черты. И только за двумя узкими, косыми прорезями пылали два уголька — два ярко-алых, горящих глаза, в которых светилась не злоба, а холодная, бесконечная, цифровая пустота.

Он шёл не спеша. Его шаги были абсолютно беззвучны. Владыка Демонов был воплощённым сбоем в матрице реальности, абсолютным отрицанием жизни.

Снежа замерла, инстинктивно прижав ледяной артефакт к груди. Сердце колотилось так громко, что ей казалось, Он услышит его.

Его кровавый, бездушный взгляд медленно скользнул по мёртвым, задержался на ней. На её бледном, запылённом лице, на спутанных чёрно-красных волосах и на глазах, в которых страх уже сменялся осколками былого льда. В нём не было ни ненависти, ни гнева. Лишь холодное, отстранённое любопытство, с каким программист смотрит на последний глючный процесс в системе, который нужно завершить.

Он поднял руку — длинную, бледную, изящную. Тьма вокруг заплескалась, сгустилась вокруг его пальцев, живая, как рой нано-машин, готовая поглотить последний байт данных.

Нет. НЕТ! Она не умрёт вот так, без имени, без смысла! Вся её боль, весь ужас, вся ярость хлынули единым, отчаянным потоком в камень в её руках. В её глазах, синих и холодных, как озёра в клановой обители, вспыхнула не просто ярость, а решимость, выкованная из самого льда. Она вложила в артефакт свою душу, свою память, свою последнюю волю.

И артефакт ответил.

Не ослепительным светом, а всепоглощающим, безмолвным холодом. Иней мгновенно покрыл её руку, её одежду, камни вокруг. Ледяная волна, кодирующая и перезаписывающая реальность, ударила навстречу наступающей тьме.

И в этот миг, прямо у неё в голове, раздался Голос. Древний, безжалостный, ясный и твёрдый, как вековой лёд.

«Тан Лань. Снежа. Плод двух ветвей, дитя двух судеб. Смотри. Всё это — лишь горький урожай. Отголосок семени, что ты посеяла в прошлой жизни. Ты не усвоила урок. Отступила, когда должна была стоять насмерть. Усомнилась, когда должна была верить безраздельно. И ошибка твоя, проросшая сквозь века, принесла эти чёрные плоды. Ты пожинаешь то, что посеяла.»

Ледяной свет артефакта вспыхнул ослепительно белым, поглотил её, вырвал из этого мира боли. Руины, алые глаза, безликая маска — всё распалось на миллионы сверкающих, острых осколков, унося её в никуда, в пустоту, в забвение.
В памяти, поверх ужаса происходящего, всплыли чужие, но до боли родные образы: белоснежные мраморные павильоны, нежный шепот бамбуковой рощи, тяжёлые шёлковые одежды, пахнущие сандалом и чем-то неуловимо знакомым, и лицо… чьё-то лицо, о котором сердце сжималось от щемящей, невыразимой боли и тоски. «Путь к спасению лежит не вперёд, а назад. Чтобы изменить это… тебе придётся прожить всё заново. Исправить ошибку. Искупить вину. Проснись. И помни. Помни всё.»

Последней, пронзительной мыслью было осознание: Соня… она прикрыла его собой. Она пыталась донести артефакт до меня. Она знала… она знала, что это единственный шанс на перезагрузку.

А потом — лишь тишина и холод.

Сознание возвращалось к Снеже с подлой, предательской нежностью, словно крадучись на бархатных лапах. Ни намёка на ту адскую боль, что впивалась в бок стальными когтями, ни знакомой тяжести разбитого тела, будто нагруженного свинцом. Вместо этого — лишь пушистая мягкость под щекой и стойкое ощущение, будто её бренную оболочку заменили на ватное облако, да ещё и с розовой пыльцой. Воздух, не двигаясь, стоял густой и сладкий, пахнущий цветочной композицией какого-то рехнувшегося парфюмера — настолько приторно, что на языке проступала медовая горечь, а в горле комком вставала тошнота.

Снежа открыла глаза.

Потолок. Не почерневшие, обугленные балки её родного дома, пахнущие дымом и пеплом, а какая-то вычурная, до тошноты искусная деревянная резьба, где журавли с томным видом позировали среди бамбуковых рощиц. «Ну конечно, журавли, — беззвучно процедила она. — Куда же без них в предбаннике ада. Видимо, это обязательный пункт в тамошнем дизайнерском каталоге».

Она медленно, с опаской, приподнялась на локтях, и с неё с тихим, шепчущим шелестом соскользнули одеяла — не грубая солдатская ткань, впитывающая пот и кровь, а струящийся, невесомый шёлк цвета незабудки, на котором она, кажется, и спать-то боялась, чтобы не помять. Она сидела на кровати, чьи размеры скромно оценивались бы как «спальня плюс гостиная» в её прежней жизни, под струящимся балдахином из дымки, которая наверняка стоила дороже, чем всё снаряжение охотника за демонами за последние пять лет.

Покои, распахнувшиеся вокруг, были просторными, залитыми мягким, бестелесным светом и выглядели так, будто их только что вынесли с аукциона под названием «Роскошный древний шик для чайников». Резные ширмы, за которыми явно прятались ангельские хоры, низкие столики из тёмного дерева, шёлковые свитки с загадочными каракулями — её мозг, заточенный под чтение следов и боевые руны, упорно отказывался воспринимать их как письменность, считая изящной абстракцией. Всё здесь дышало таким умиротворённым, утончённым изяществом, что у Снежи от этой красоты слегка подступала тошнота, будто от передозировки дорогими духами.

И тишина.

Не та, благословенная, что наступает после долгой охоты на скрытного демона, когда в ушах наконец стихает звон, а гробовая, звенящая, давящая.

Ни треска пожирающих дома пожаров. Ни хрипов последнего дыхания. Ни леденящего душу скрежета Владыки Теней, от которого стыла кровь.

Только её собственное, предательски громкое дыхание, казавшееся здесь неприличным шумом.

— Что за… — начала она рассуждать и замерла. Её собственный голос прозвучал чужим — высоким, мелодичным, как позвякивание хрустального колокольчика. Совершенно не подходящим для крепкого солдатского ругательства.

«Ладно, — мысленно подвела она итог, собирая волю в кулак. — Варианты таковы: я либо окончательно сошла с ума, либо меня подменили, как испорченный болт в механизме. Третий вариант — реинкарнация — пока не рассматриваю, ибо он слишком бредовый даже для моего нового, явно пострадавшего сознания».

На ощупь пол оказался прохладным и идеально гладким, будто отполированным за тысячу лет медитаций. Она встала, и тело… тело слушалось. Ни привычных ран, ни закрепощённых мышц, ноющих после каждого неудачного прыжка. Лишь лёгкая, ватная слабость, как после изнурительного гриппа. «Невероятно. Умираешь в кровавой бане, а просыпаешься с самочувствием, как после недели спа-процедур. Я что, в раю? Хотя, если это он, то здесь подозрительно чисто и скучно».

Она подошла к большому бронзовому зеркалу, в котором мир отражался волнистым и загадочным. В его матовой, темноватой поверхности на неё смотрела незнакомка. Хрупкая фарфоровая кукла с лицом, словно созданным для того, чтобы его рисовали на веерах, с огромными испуганными глазами цвета черного озера и иссиня-чёрными волосами, уложенными в причёску такой немыслимой сложности, что, кажется, над ней по сменам трудилась целая гильдия парикмахеров-виртуозов. На ней была ночная рубашка из белого шёлка, украшенная вышитыми оберегами, чьё значение она инстинктивно чувствовала, но не могла вспомнить. Снежа медленно, почти не веря, потянулась пальцами к холодной, неподатливой поверхности бронзы, как бы пытаясь прощупать грань между реальностями.

«Это… — её внутренний голос, обычно такой ясный, колкий и решительный, на мгновение дрогнул, сорвался на неуверенный шёпот. — Это что, я? Серьёзно? Что, черт возьми, происходит?»

В реальности-то она была Снежей. Настоящей, корневой, русской Снежей, чьё имя звенело, как удар стали о лёд, пахло свежесрубленной хвоей и отдавалось в висках стремительным, яростным ритмом погони. Имя, которое было похоже на выдох после долгого бега, на сбитое дыхание в губах друга, выкрикивающее его в пылу спарринга. Оно было о заиндевевших ресницах, о руках в боевых повязках и вечно выбивающейся из-под шлема непослушной прядке волос, пахнущих дымом и ветром.

Но отражение в бронзе настойчиво шептало о чём-то ином. О мире, где имена струились, как шёлк, и были полны недосказанной поэзии, которую её душа, простая и прямая, отказывалась понимать. И тогда, подобно удару хлыста по незажившей ране, из кромешной тьмы памяти выплыло то самое имя, что произнёс леденящий душу голос-артефакт в ночь её гибели: Тан Лань. Оно повисло в тишине, словно ядовитый цветок.

Она резко отвернулась от зеркала, и её накрыла волна головокружения — вызванная не физической слабостью, а чувством полнейшего, сюрреалистического абсурда происходящего. «Ладно, Снежа, собери свою волю в кулак, — мысленно скомандовала она себе. — Раз уж случился этот «откат системы», пора изучать баги нового патча. Принимаю вызов».

Она осторожно, словно ступая по тонкому, зыбкому льду над бездной, сделала несколько пробных шагов. Пальцы коснулись прохладной, искусно резной колонны, и она с удивлением отметила живую, чуть шероховатую текстуру дерева под подушечками. «Настоящее, — с удовлетворением констатировала она. — Не пластиковая имитация. Уже что-то». Босые ноги утонули в тонкой, но плотной циновке, сплетённой из каких-то душистых трав.

Она подошла к окну, обрамлённому ажурной решёткой, словно кружевом, и выглянула наружу. Внизу простирался крошечный, до мелочей продуманный дворик: миниатюрный сад камней, где каждый валун лежал в созерцательной позе, и одно-единственное дерево, с торжественной медлительностью роняющее листья. Всё было стерильно, безупречно красиво и настолько мёртво, что напоминало дорогую, но бездушную декорацию. «И это моя прошлая жизнь? — мысленно фыркнула она. — Этот позолоченный, вылизанный до блеска покой? Где же настоящий хаос, грязь на сапогах и хоть капля неподдельной души? Где здесь хоть один неуместный, не вписывающийся в гармонию предмет?»

И тут её взгляд, скользящий по комнате в поисках хоть какой-то зацепки, упал на низкий столик из тёмного дерева, стоявший у самой кровати. На его отполированной поверхности лежал один-единственный предмет. Небольшой, но от вида которого у неё разом перехватило дыхание, а в висках застучала кровь.

Нефритовый кулон. В форме феникса с гордо распахнутыми крыльями, вырезанный с такой ювелирной точностью, что, кажется, вот-вот взмоет в воздух. Тот самый. Тот самый, что был с такой силой зажат в её окровавленной, умирающей руке, когда мир вокруг рушился в огне и скрежете. И вот он лежал здесь, на этом идеальном столике, в этой идеальной комнате. Безупречный, холодный и безмолвный, будто ждал её всё это время.

«Значит, это не галлюцинация, — с безрадостной, стальной ясностью осознала она. — Это что-то гораздо, гораздо более странное».

В этот самый момент, когда хрупкая завеса новой реальности едва держалась, её разорвал звук, от которого кровь застыла в жилах. Не просто скрип, а тот самый, кошмарно знакомый скрежет, который стоял в ушах, когда рушился её мир.

СКРИП!

Массивная дверь, казавшаяся частью этого вылизанного покоя, с грохотом, от которого задрожала пол, распахнулась. В проёме, залитая резким светом, как призрак из самого пекла ада, стояла фигура. Высокая, поджарая, закутанная в тёмные, пропахшие дымом и смертью одежды. И маска. Гладкая, бездушная деревянная маска с узкими щелями вместо глаз.

Та самая.
Та, что являлась последним, что видели её друзья. Та, что холодно взирала, как гаснет жизнь в их глазах. Владыка Демонов. Убийца.

Ледяной ужас, острый и физически ощутимый, пронзил её насквозь. Не мысль, а животный вопль «НЕТ!» пронзил всё её существо. Мозг, отказываясь верить, выдавал лишь одно: ОН НАШЁЛ МЕНЯ И ЗДЕСЬ. Сердце заколотилось в паническом, диком ритме. С громким, непроизвольным всхлипом, полным чистого ужаса, она отпрянула от двери, резко развернулась, чтобы бежать — слепо, бездумно, лишь бы подальше от этого воплощения кошмара.

Но паника, слепая и всепоглощающая, сделала её тело неуклюжим. Она не увидела, не помнила о близстоящей резной колонне.

Раздался глухой, костяной удар.

Боль, острая и ослепляющая, вспыхнула во лбу, но она была ничем по сравнению с ледяным ужасом в душе. Мир поплыл, закружился, но в последнее мгновение перед тем, как тьма поглотила сознание, в нём не было ничего, кроме одного образа — бездушной деревянной маски, навеки врезавшейся в память. И чувства полной, безвозвратной гибели.

Сознание возвращалось к ней медленно и неохотно, будто продираясь сквозь толстый слой ваты. Первым пришло осознание боли — тупой, навязчивой, отдающей в виски ровным, раздражающим ритмом. Голова раскалывалась, и каждая пульсация напоминала тот оглушительный стук о дерево. Потом до неё донеслись другие ощущения: непривычная, удушающая мягкость под спиной, утопание в пуховиках и шелках, и тонкий, горьковатый запах лекарственных трав, висящий в воздухе, как дым после пожара.

Снежа (да, она всё ещё отчаянно цеплялась за это имя, как утопающий за соломинку, единственный якорь в океане безумия) с трудом разлепила веки. Ресницы слиплись, а сами глаза будто налились свинцом, и мир предстал перед ней расплывчатым, как под водой.

Над ней, будто призраки из тумана, склонились несколько размытых лиц, постепенно обретающих черты. Ближе всех — пожилой мужчина с узкой, клинышком седой бородкой и умными, пронзительными глазами, в которых читалась не только профессиональная усталость, но и глубокая, затаённая печаль. Врач. Без сомнения.

Чуть поодаль теснились две молодые женщины в простых, но опрятных одеждах служанок. Одна — с круглым, лунообразным лицом, на котором застыла смесь неподдельного ужаса и щемящей, почти материнской заботы. Казалось, она вот-вот расплачется от переживаний. Другая — её полная противоположность: с острыми, хитрыми чертами лисёнка и холодным, сканирующим взглядом, который скользил по Снеже, будто оценивая товар на рынке, высчитывая риски и потенциальную выгоду.

Поодаль, в почтительной, но оттого не менее давящей позе, замерли несколько склонённых, безликих фигур в строгих тёмных одеждах. Евнухи. Их каменное, отрешённое молчание было почти осязаемым.

И тут её взгляд, скользя по комнате, наткнулся на него.

В самом дальнем углу покоев, в нише, куда не доставал мягкий свет, стоял он. Неподвижный, как изваяние, высеченное из ночи. Высокий стражник в лакированной кирасе, отливающей тусклым, словно бы приглушённым, блеском старой крови. Его лицо было скрыто под шлемом с опущенным забралом, превращавшим голову в безликий, пугающий шлем. Но Снежа, пронзённая внезапным, инстинктивным холодком, почувствовала его взгляд. Тяжёлый, пронзительный, будто ледяная игла, он был устремлён прямо на неё. От этой застывшей тени веяло таким леденящим безразличием и скрытой мощью, что её собственное дыхание перехватило. Это была не просто охрана. Это был надзиратель. Инстинкт, выкованный в боях, кричал об опасности, и она, по-детски беспомощная, отвела глаза, предпочтя утонуть в испуганных, но живых лицах служанок, чем встретиться с этой бездной молчания.

— Госпожа очнулась! — прошептала та, что с лунообразным лицом, и в её голосе звенела не радость, а настоящая, животная дрожь. Казалось, она провозглашала не пробуждение, а приговор.

И тут же вся группа людей вокруг кровати, словно марионетки с обрезанными нитями, синхронно и с глухим стуком обрушилась на колени. Звук их лбов, ударяющихся о полированный пол, прозвучал не как поклон, а как тревожный, тоскливый удар погребального барабана. Это был не жест уважения — это был ритуал самоуничижения.

— Простите, Ваше Высочество! Простите нас, ничтожных! Мы не доглядели! Мы недостойны! — залепетали они в унисон, и их голоса, сплетаясь в один жалкий хор, были искажены не показным, а самым настоящим, примитивным ужасом. Они не просто просили прощения — они умоляли о пощаде, словно она, лежащая в постели, была капризной и кровожадной богиней, а не случайно стукнувшейся девушкой.

Снежа от неожиданности, резко приподнялась на локтях. В висках застучало больнее, комната поплыла перед глазами в водовороте бликов и теней.

— Эй... Стойте! Что вы? — её собственный голос, к её удивлению, прозвучал непривычно низко, чуть хрипло, и в нём сами собой проступили стальные, властные нотки, которых она в себе не знала. — Прекратите это! Вставайте, пожалуйста! Со мной всё в порядке! Просто шишка!

Но её слова, вместо того чтобы успокоить, возымели обратный, сокрушительный эффект. Казалось, она не успокоила их, а пригрозила чем-то страшным. Слуги, не поднимая голов, затряслись ещё сильнее, их спины сгорбились в жалких, униженных дугах. Казалось, они стараются стать меньше, вжаться в пол, исчезнуть.

— Мы не смеем подниматься! Накажите нас, госпожа! — рыдая, почти истерично, выдохнула добрая служанка, и её слёзы, тёплые и солёные, одна за другой падали на тёмное, отполированное дерево, оставляя на нём мгновенно исчезающие влажные следы. — Высеките, выгоните, но только не гневайтесь молча! Мы виноваты!

«Что за сумасшедший, жуткий цирк?» — пронеслось в голове у Снежи, и её вдруг стало тошнить — не от боли, а от этого зрелища, от этого искажённого страха на лицах живых людей. Она была обычной, хоть и прекрасно тренированной девушкой из северного клана. К ней относились с уважением, порой с опаской, но никто и никогда не падал перед ней ниц, не бился лбом об пол и не умолял о наказании просто за то, что она оступилась. Унижение и достоинство в её мире были двумя чашами весов, а не грязной тряпкой для пола.

И тут её осенило. Это был не просто другой мир. Это была другая вселенная, живущая по жестоким, безумным и абсолютно чуждым ей законам. И шишка на лбу, пульсирующая тупой болью, была ничтожной, смешной платой за осознание того, в какую бездну чужого страха и раболепия она провалилась. Она чувствовала себя не спасённой, а пойманной в паутину, где сама доброта становилась оружием, а простая человеческая просьба — смертельным приговором для кого-то другого.

Пока её тело лежало в оцепенении, разум, оторванный от привычных якорей, метались в бурном, чужом море. Он не вспоминал — его пронзали обрывочные, пугающие видения, как вспышки молнии, ненадолго освещающие изломанный ландшафт чужой жизни. Каждая из них была заряжена таким напряжением, что отзывалась в её душе физической болью. Она припомнила их снова.

...Холодная лунная дорожка, дрожащая на чёрной, как густые чернила, воде озера.
Она сама, но не она — заточённая в тяжёлые, давящие шелка, в которых невозможно дышать. Прическа — не укладка, а архитектурное сооружение из шпилек, впивающихся в кожу словно шипы. И её собственный голос, но искажённый до неузнаваемости — пронзительный, полный ядовитой горечи. Она выкрикивает что-то в ночь, обращаясь к невидимой тени. В груди — жгучая, удушающая обида и слепая ярость, чувства настолько чуждые её собственной, прямой и ясной натуре, что они обжигали изнутри. И вдруг — мощный, безжалостный толчок в спину. Оттуда. От того, к кому обращена речь. Предательство, приходящее из самой глубины доверия. Неожиданность, сбивающая дыхание раньше, чем ледяная вода. Удар о гладь. Всепоглощающий, парализующий холод, заливающий рот, нос, лёгкие. Вода не просто холодная — она выжигает, вымораживает душу, наполняя её до краев одним осознанием: «Меня убили свои».

...Резкая смена. Ослепительный свет, фальшивая идиллия сада.
И она — красивая, невероятно надменная девушка, ходячее олицетворение высокомерия в ослепительных одеждах. Её подбородок вздёрнут так высоко, что, кажется, она видит только небо. А глаза... Глаза полны ледяного, тотального презрения, от которого у Снежи-Тан Лань сжимается сердце и по лицу разливается жар унижения. Слова неразличимы, но их яд, тонкий и отточенный, проникает прямо в душу, не оставляя ран на коже, но отравляя всё изнутри. Остаётся только тошнотворная горечь, как после проглоченной отравы.

...И снова темнота, сумбур, хаос.
Оглушительный, металлический звон, перекрывающий дикие крики. Воздух густой от дыма и сладковатого запаха гари и крови. И она, Тан Лань, не воинственная Снежа, а парализованная, беспомощная девочка, застывшая в ужасе. И тут — та самая добрая служанка с круглым лицом. Но её черты искажены не страхом, а яростной, почти святой решимостью. Она с криком, в котором нет места сомнению, бросается вперёд — не чтобы атаковать, а чтобы стать щитом. Принять на себя удар занесённого кем-то меча. Эта молчаливая жертвенность, абсолютная и безоговорочная, обжигала сильнее любого пламени. Кто-то готов умереть за ту, кого все презирают.

...И последнее. Самое горькое.
Чьё-то искажённое злобой и отчаянием лицо незнакомой служанки. Её грубо, как тряпку, волокут под руки стражники в лакированных доспехах. Её крик, полный чистой, неразбавленной ненависти, прорезает весь окружающий шум, вонзаясь прямо в сердце: «Вы монстр! Они все вас ненавидят! Все!»
Эти слова не просто звук. Они повисают в воздухе, тяжёлые и ядовитые, как свинцовый приговор. Приговор всей жизни Тан Лань.

Дыхание перехватило, в горле стоял ком. Это была не просто память, не хроника событий. Это была квинтэссенция всей боли этой другой женщины — клубок из предательства, унижений, чужой ненависти и редких, но оттого ещё более болезненных вспышек самоотверженности. Она чувствовала себя чумной, прокажённой, отмеченной печатью одиночества, которое вело свою одинокую войну против всего мира. И теперь это наследство, это проклятие чужой судьбы, стало её собственной реальностью.

Она лежала, заставив себя дышать медленно и глубоко, всматриваясь в причудливый узор на балдахине, вышитый серебряными журавлями. Каждая линия, каждый изгиб становились якорем, точкой опоры в хаосе. «Я — Снежа. Я выживала в буранах, что были холоднее этой комнаты. Я смотрела в глаза демонам. Я не сломаюсь от призраков в чужой голове». Эта мысль, как мантра, возвращала ей почву под ногами, пусть и зыбкую.

И тогда её взгляд, уже более осознанный и твёрдый, медленно переместился на добрую служанку с круглым лицом, которая всё ещё стояла на коленях, тихо всхлипывая. Но теперь Снежа видела её не как безликую часть этого сумасшедшего ритуала самоуничижения. Она видела её сквозь призму того видения — того яростного, самоотверженного броска под лезвие меча. В этом удушливом море лжи, страха и всеобщей ненависти, которое было жизнью Тан Лань, эта девушка была единственным живым островком преданности. Не рабской, вымученной страхом, а настоящей, прошедшей проверку сталью и кровью.

Не поднимаясь с подушек, Снежа медленно, почти нерешительно, протянула руку в сторону служанки. Движение было лишено прежней, высокомерной резкости Тан Лань; оно было вопросительным, почти хрупким.

— Ты... — её голос всё ещё звучал хрипло, словно присыпанный пеплом. Она сглотнула, пытаясь смочить горло. — Встань. Подойди ко мне.

Служанка подняла заплаканное, опухшее лицо, полное такого глубокого, животного недоумения и страха, что, казалось, она ожидала не приглашения, а удара плетью. Но долг и привычка к повиновению, вбитые в саму плоть, оказались сильнее. Она послушно, будто на ватных, подкашивающихся ногах, поднялась и робко, мелкими, шаркающими шажками приблизилась к ложу, затаив дыхание.

— Как тебя зовут? — спросила Снежа, стараясь вложить в свой новый, непривычно низкий голос всю мягкость, на которую была способна. Звук вышел тихим, немного скрипучим, но в нём не было и тени привычной для этих покоев ледяной повелительности.

— Сяо... Сяо Вэй, ваше высочество, — прошептала та, и её голос сорвался на шепот, а колени вновь предательски подогнулись, готовые в любой миг коснуться пола в новом униженном поклоне.

— Не надо! Сядь, — Снежа поспешила остановить её, указав на край роскошной кровати. Её жест был резким, выдавшим её собственное, спрятанное напряжение. Сяо Вэй вздрогнула, как от оклика, но послушалась, опустившись на самый кончик, склонив голову так низко, что было видно её нежную, уязвимую, как у птенца, шею.
Снежа наклонилась ближе, и её следующая фраза прозвучала как интимный, доверительный шепот, предназначенный только для двоих, будто они заговорщицы, делящиеся страшной тайной.

— Сяо Вэй... — она сделала крошечную паузу, давая имя освоиться в пространстве. — А я... кто я?

В комнате повисла мертвая, гробовая тишина, настолько густая, что в ней утонул бы даже шелест шёлковых одеяний. Пламя свечи в канделябре замерло, не смея трепетать. Даже евнухи, эти виртуозы бесшумного присутствия, превратились в каменные стелы, в которых не бьётся жизнь. Хитрая служанка с лицом лисёнка приподняла голову, и в её узких, блестящих глазах читался уже не просто страх, а неподдельный, жгучий интерес и холодная расчетливость. Она впивалась в госпожу взглядом, словно старалась прочесть скрытый текст между строк её бледности.

Сяо Вэй смотрела на Снежу огромными, полными слёз глазами, в которых плескался настоящий, животный ужас. Казалось, сам воздух, который осмелилась вдохнуть госпожа, задавая такие вопросы, был отравлен.

— Вы... вы не помните, госпожа? — её голосок дрожал, как осиновый лист. — Вы её высочество Тан Лань, старшая дочь императора Тан Цзяньюя. Вы... вы упали в озеро три дня назад во время прогулки. А сегодня... — она замялась, её взгляд с животным страхом метнулся к неподвижной, как изваяние, фигуре стража у двери, — сегодня вы ударились головой о мраморную колонну в зале, когда... когда споткнулись.

— Я всё поняла, — солгала Снежа, чувствуя, как комната начинает медленно плыть перед глазами, а пол уходит из-под ног, словно палуба корабля в шторм. Информация обрушилась на неё лавиной, сметая все попытки сохранить самообладание. Она сделала глубокий, почти судорожный вдох, пытаясь вдохнуть вместе с воздухом хоть каплю былой стойкости, и медленно обвела взглядом всех собравшихся.

Они замерли в ожидании, как зайцы перед удавом. Они ждали вспышки гнева, уничижительной тирады, немедленных наказаний за то, что осмелились стать свидетелями её слабости, её беспамятства, её унизительного падения. Они ждали привычной грозы Тан Лань. А в ответ получили лишь призрака в её обличье, который смотрел на них глазами, полными не гнева, а ошеломлённого, леденящего ужаса.

Она должна была сыграть эту роль. Ради выживания. Ради их безопасности, которая, как она уже понимала, висела на волоске её каприза. Вот только Снежа, чья жизнь строилась на честности удара и ясности взгляда, была к этой роли не способна. Актриса из неё была отвратительная.

Она попыталась улыбнуться. Это была её обычная, открытая, солнечная улыбка, та самая, что появлялась после удачной тренировки или у костра с друзьями. Улыбка, которую надменное лицо Тан Лань никогда не носило. Уголки её губ дрогнули, стараясь растянуться в знакомом ей выражении добра и облегчения. Получилось что-то неуверенное, хрупкое и абсолютно несвойственное этому телу.

— Всё хорошо. Со мной всё в порядке. Просто... голова немного кружится от удара. Никто не виноват. Все можете идти. Отдохнуть. И... — она сделала паузу, переводя дух, чувствуя, как каждое слово даётся ей с невероятным трудом, — спасибо за вашу заботу.

Эффект был сродни разорвавшейся бомбы. Пожилой лекарь, поправлявший свои инструменты, выронил из рук изящный серебряный игольник. Тот с тонким, звенящим звуком покатился по полированному полу, и этот звук был оглушительно громким в мёртвой тишине. Евнухи, эти эталоны самообладания, переглянулись в немом, абсолютном шоке, их каменные маски треснули, обнажив полную, почти детскую растерянность. Хитрая служанка замерла с широко раскрытыми глазами, будто увидела, как статуя Будды вдруг сплясала джигу. Её цепкий, сканирующий ум явно отказывался обрабатывать эту информацию, выдавая ошибку.

А Сяо Вэй... Сяо Вэй просто расплакалась. Но на этот раз — не от страха, а от щемящего, непонятного чувства облегчения и какой-то пронзительной жалости. Она смотрела на свою госпожу взглядом преданного пса, который получил неожиданную ласку вместо привычной плетки, и в этом взгляде читалась полная, абсолютная потерянность.

Только страж у двери не дрогнул. Каменная статуя оставалась недвижимой. Но Снеже, обострённо чувствующей каждую деталь, показалось, что его плечи под тёмной лакированной кирасой на мгновение неестественно напряглись. И из узкой щели под шлемом на неё упал тот самый взгляд. Колкий, пронизывающий и безжалостно оценивающий. Взгляд хищника, который наблюдает за очень, очень странным поведением своей привычной добычи. Он не понимал, что происходит. И непонимание такого хищника было в тысячу раз опаснее его ярости.

Внутри у Снежи всё сжалось в ледяной, тяжёлый ком. Осознание ударило с новой, сокрушительной силой. Она была не просто в чужом теле. Она была в логове тигра. В теле самой тигрицы, которую здесь все искренне ненавидят и боятся. И её первая, наивная попытка быть... собой... была подобна тому, чтобы надеть на тигра колокольчик. Малейшая ошибка, малейшая неверная нота в этой смертельной роли могла стать для неё последней. Игру только что объявили, а она уже сделала первый, чудовищный промах.

Сяо Вэй дрожащими, но удивительно ловкими руками расчёсывала длинные, иссиня-чёрные волосы — тяжёлые, шелковистые и, как ехидно отметила про себя Снежа, наверняка лишённые какой-либо собственной воли к жизни, раз позволяли делать с собой такое. В бронзовом зеркале отражалось бледное, как луна, лицо Тан Лань с огромными, полными немого смятения глазами. Снежа всё ещё не могла привыкнуть к этому отражению. Каждое движение в зеркале было чужим, каждый взгляд — загадкой. Она ловила себя на мысли, что ждёт увидеть в глубине зрачков свои собственные, знакомые до последней царапинки черты, но находила лишь красивую, холодную и абсолютно чужую маску. «Ну хоть симпатичная, — с долей чёрного юмора подумала она. — Ходить в теле Горгульи было бы куда менее приятно».

Хорошо хоть удалось выпроводить всю эту свиту — лекаря, евнухов и ту другую, хищную служанку, чей взгляд вызывал желание проверить, не пропал ли кошелек, — из покоев под предлогом головной боли и необходимости покоя. Осталась только Сяо Вэй, чья преданность, подкреплённая тем видением-воспоминанием, казалась единственной опорой в этом шатком новом мире.

— Сяо Вэй… — тихо начала она, боясь спугнуть хрупкое, зарождающееся доверие служанки, как пугливую птичку. — Прости, что я такая… растерянная. В голове после падения всё путается, как в тумане. — Она сделала паузу, глядя на отражение девушки в зеркале. — Расскажи мне… обо мне. Всё, что приходит в голову. Любые мелочи. Чтобы я смогла за что-то зацепиться и припомнить.

Сяо Вэй кивнула, её доброе, круглое лицо стало сосредоточенным и серьёзным, приняв на себя непривычную ответственность. Она аккуратно разделила волосы на пряди.

— Конечно, госпожа. Вы — её высочество Тан Лань, первородная дочь императора Тан Цзяньюя. Вам уже минуло тридцать две зимы. Вы… — девушка замявшись, опустила глаза на гребень в своих руках, — вы вдова. Ваш супруг, молодой генерал Ли Чан из знатного и доблестного рода Ли, пал от руки подлого наёмного убийцы прямо в день вашей свадьбы, когда вы возвращались во дворец после церемонии. Это было… двенадцать зим назад.

Снежа замерла, ощутив ледяной холодок, пробежавший по спине. Двенадцать лет. Практически вся сознательная жизнь. Вдовство. Убийство в самый счастливый день… «Вот это вступление в брак, — промелькнула в голове чёрствая мысль. — Ни тебе застолья, ни медового месяца. Один сплошной кровавый хаос. Жуть». Но под этим слоем цинизма клокотала неподдельная жалость. Какая же это должна была быть чудовищная, незаживающая травма для той, чьё тело она теперь занимала.

— Его величество, ваш отец, предлагал вам других достойных женихов из лучших семей империи, — Сяо Вэй принялась закреплять пряди волос в сложную, изящную причёску, её пальцы двигались быстро и умело, заплетая их с привычной лёгкостью. — Но вы… вы отказывали всем. Резко и бесповоротно. Говорили, что никто не сравнится с доблестью и благородством генерала Ли. А потом… потом и вовсе перестали принимать любые ухаживания и разговоры о замужества.

В голосе служанки сквозила неподдельная, щемящая грусть и какая-то безнадёжность. Снежа понимала — такой категоричный отказ от новой жизни мог быть не только верностью погибшему мужу, но и проявлением гордыни, упрямства или жестокости Тан Лань, её нежеланием уступать воле отца или принимать утешение. «Вот уж верно, одно другому не мешает, — подумала она. — Можно и мужа оплакивать, и окружающих ядом поливать. Многозадачность».

— Знаешь, Сяо Вэй, это… это я помню. Смутно, но помню, — соврала Снежа, стараясь, чтобы голос звучал как можно более естественно, чтобы не показаться совсем уж безумной, потерявшей всю память. Ей нужно было оставить себе пространство для маневра, не раскрывая всей правды. Она сделала вид, что задумалась, глядя на свои незнакомые тонкие пальцы. — Расскажи что-нибудь другое. О повседневном. О дворце. Мой отец… Его Величество… он заходил проведать меня после… происшествия?

Сяо Вэй потупилась, её пальцы, заплетавшие сложную узорную косу, замедлились, стали неуверенными. Нефритовая шпилька в её руке казалась вдруг невероятно тяжелой.

— Его величество очень занят государственными делами, бесконечными докладами и приёмами послов… — начала она заученно, по-видимому, повторяя официальную версию, которую ей самой не раз внушали. Но, поймав в зеркале незнакомый, лишённый привычной высокомерной холодности, а лишь полный искреннего вопроса взгляд госпожи, она сдалась, и плечи её обречённо опустились. — Нет, госпожа. Он не приходил. Он… — голос её стал совсем тихим, — он навещал только её высочество третью принцессу, Тан Мэйлинь. У неё была лихорадка на прошлой неделе… Он её очень любит... — Сяо Вэй вдруг осознала, что сказала что-то лишнее, непростительно откровенное, и замолчала на полуслове, сжав губы.

«Ага, — мысленно отметила Снежа. — Лихорадка у одной — личный визит, а дочь тонет и бьётся головой об мрамор — тишина. Понятная расстановка приоритетов. Прямо таки образцово-показательное отцовство».

Но прежде чем она успела это продумать, из её горла вырвался вопрос, тихий и надломленный, в котором звучала не её собственная, а какая-то чужая, глубокая, застарелая боль. Боль настоящей Тан Лань, эхом отозвавшаяся где-то в самых потаённых уголках этого тела, в памяти, записанной в каждой клетке. Это была боль ребёнка, годами ждущего у закрытой двери.

— А меня нет, что ли?

Сяо Вэй вздрогнула, услышав этот уязвлённый, почти детский вопрос, несвойственный её госпоже. Она быстро, с привычной опаской оглянулась, проверяя, не притаилась ли за ширмами вторая служанка с острыми ушами, и, наклонившись к уху госпожи, зашептала так, что слова были едва слышны даже в звенящей тишине покоев:

— Говорят… что императрица-мать, мать принцессы Мэйлинь, была его великой, единственной любовью. А ваша матушка… — голос Сяо Вэй стал шепотом паутины, — была браком по расчёту, для укрепления союза с северными кланами. И… и умерла при ваших родах. Его величество… он, возможно, винит вас в этом. Считает, что вы… забрали её у него.

Внутри у Снежи всё похолодело. Всё встало на свои места. Высокомерие, язвительность, всеобщая ненависть — это не были черты с рождения. Это был панцирь. Броня, которую девочка, а потом и женщина, годами наращивала на себе, чтобы защитить незаживающую рану — рану ребёнка, которого отец ненавидел за сам факт его существования. «Вот чёрт, — с внезапной, почти физической тоской подумала Снежа. — Такой сюжет, что хоть святых выноси. И в главной роли — я».

Ледяная, бездонная пустота разлилась внутри Снежи, выжигая всё остальное. Вот он. Корень всего яда, всей горечи и жестокости Тан Лань. Отвергнутая дочь, обвинённая в смерти самой матери с самого первого своего вздоха. Затем — потеря единственного человека, который, возможно, мог бы её полюбить. Заточённая в золотой клетке собственного горя, злобы и всеобщей неприязни. Ей стало до физической тошноты, до слёз жаль эту женщину, чьё тело и чью сломанную судьбу она теперь невольно заняла.

— А что с тем… кто толкнул меня? — сменила она тему, глотая комок в горле и отчаянно пытаясь взять себя в руки, чтобы не расплакаться здесь и сейчас.

— Расследование ведётся, госпожа. Пока никого не нашли. Но… — Сяо Вэй снова замялась, её пальцы замерли в волосах госпожи.

— Но что? Говори. — В голосе Снежи невольно прозвучала сталь, унаследованная от предков-воинов, заставившую служанку вздрогнуть.

— Вашего прежнего стража… того, что был на посту у озера в ту ночь… наказали. Пятьюдесятью ударами тяжёлых палок. За халатность.

Снежа резко обернулась, чуть не вырвав прядь волос из рук служанки. Боль от неожиданного рывка отозвалась в корнях.

— Что?! За что? Он же не виноват, что меня толкнули! Он жив? — её вопросы посыпались градом, голос звенел от возмущения и ужаса. В её мире ответственность была личной, а наказывать невинных — верх бесчестия.

На лице Сяо Вэй отразилось самое настоящее, неподдельное, абсолютное изумление. Она смотрела на госпожу широко раскрытыми глазами, будто та внезапно заговорила на древнем, забытом языке демонов или начала парить под потолком.

— Госпожа… вы… вы переживаете о нём? — прошептала она, не веря своим ушам. Её губы едва двигались. — Обычно… обычно вы сами назначали такое наказание за куда меньшие провинности… Он жив, но едва. Дышал на ладан. Его… его выбросили за пределы дворца. Если выживет — и на том спасибо. У вас теперь новый страж, Лу Синь, — именно он то и вытащил вас из воды.

У Снежи похолодело внутри, будто её окатили ледяной водой из того самого озера. «Выбросили за пределы дворца» с перебитой спиной и раздробленными внутренностями после пятидесяти ударов — это не наказание, это медленный, мучительный смертный приговор. Без крова, без помощи, под открытым небом. И всё это из-за Тан Лань.

Она сжала руки в кулаки, чувствуя, как её собственная, добрая, воспитанная в справедливости натура яростно восстаёт против чудовищной, обыденной жестокости этого мира. Гнев закипал в ней, чистый и жгучий, как северный самогон. Она не могла исправить всё прошлое Тан Лань. Не могла воскресить мать или мужа. Но она могла попытаться изменить её настоящее. Прямо здесь и сейчас. С этого одного, маленького акта милосердия. «Ладно, Тан Лань, — мысленно обратилась она к тени прежней хозяйки тела. — С этого дня твои долги становятся моими. И я начну их возвращать. С процентами».

— Сяо Вэй, — сказала она твёрдо, глядя на отражение в зеркале — на бледную, красивую, все ещё чуждую ей женщину, в глазах которой теперь горел решительный, чужой для этого лица огонь. — Можешь найти его? Того стража. Узнай, где он, и помоги ему. Тайно. Дай ему денег из моих личных средств, найми лекаря, самого хорошего. Обеспечь, чтобы у него было где жить, пока не поправится. — Она сделала глубокий вдох, чувствуя, как с каждым словом её новая роль становится всё реальнее. — И скажи… скажи, что это приказ принцессы Тан Лань. Её личная воля.

Сяо Вэй замерла с нефритовой шпилькой в застывшей руке. Лицо её стало белым как полотно. В её широких, испуганных глазах читалась целая буря эмоций: шок, животный страх, полное недоверие к происходящему и… крошечная, робкая, почти немыслимая надежда, что прорвавшийся луч света — не мираж. Она молча, завороженно кивнула, слишком потрясённая, чтобы вымолвить слово.

В этот момент Снежа поймала в зеркале собственный взгляд. И она увидела в нём не озлобленную, надменную императорскую дочь, а себя — Снежу. Добрую, милую Снежу, которая по иронии судьбы оказалась в самом сердце вражеской крепости, запертой в теле самого ненавистного её обитателя. И у которой появилась первая, крошечная, но очень важная цель.

Сначала — спасти невинного. Искупить одну, самую свежую вину этого тела.
Потом — разобраться со всем остальным. Со всеми остальными.

***

Воздух в императорском саду был прохладным и хрустально-прозрачным, словно его только что вымыл осенний дождь. Он пах влажной землёй, дымкой далёких костров и сладковатой горечью увядания — запах, неизвестный в её суровых северных краях. Снежа, теперь уже вынужденно — Тан Лань, сделала глубокий вдох, и на мгновение острая грусть от рассказа Сяо Вэй отступила, придавленная этой пронзительной, щемящей красотой.

Её, как и полагается высокой особе, сопровождали двое. Неподвижная, как скала, тень стража Лу Синя в нескольких шагах сзади. Его молчаливая, сконцентрированная неприязнь была почти осязаема, она висела в воздухе тяжёлым, гнетущим плащом, напоминая, что её единственный «спаситель», скорее всего, жалел, что не оставил её тонуть. И вторая служанка — та самая, с хитреными, всё оценивающими глазами, которую звали Цуй Хуа. Она суетилась рядом, то поправляя несуществующую складку на дорогих шелках госпожи, то ядовито, вполголоса комментируя работу садовников, чьи спины тут же сгибались ниже, будто под невидимым грузом.

Снежа уже успела понять по испуганным взглядам и леденящей атмосфере в покоях, что настоящая Тан Лань была человеком своего положения и времени — строгой, холодной, сдержанной, вероятно, видящей во всём лишь повод для критики. «Настоящий лучик солнца, не иначе, — с горькой иронией подумала она. — Ходит, всех заражает своим плохим настроением». Вот только Снежа такой не была. И притворяться ею с каждым часом становилось всё невыносимее, как носить платье, на три размера меньше.

Девушка замечала, как замирала и умирала жизнь в саду при её появлении. Две служанки, перешёптывавшиеся у пруда и делившие какие-то семечки, увидев её, бросились в противоположные стороны, как испуганные воробьи, чуть не роняя свои ноши. Садовник, аккуратно подметавший дорожку, замер в нелепой, застывшей позе, буквально уткнувшись лицом в землю, и не поднимался, пока они не прошли мимо, словно надеясь стать невидимым.

Её боялись. Искренне, до паники, до оцепенения. Это было неприятно, тошнотворно и бесконечно одиноко. Она чувствовала себя прокажённой в королевских одеждах.

Но потом её взгляд упал на величественное дерево гинкго у восточной стены. Ярко-жёлтые, идеальные веерообразные листья один за другим отрывались от веток и кружились в медленном, изящном, почти ритуальном танце, устилая землю шуршащим золотым ковром.

И сердце Снежи сжалось от внезапной, острой, до слёз знакомой боли. Не этот вычурный южный сад, а родной Дальний Восток. Суровые, пахнущие смолой и ветром кедры, осыпающие спелые, пахучие шишки. И её братья и сёстры по клану, которые теперь тоже были как эти листья — мёртвые, опавшие навеки, растоптанные чужой злобой. Она невольно, повинуясь порыву, забыв о страже и ядовитой служанке, протянула руку. Поймала один пролетающий, трепещущий, как живое сердце, листок и прижала его к груди, к холодному шелку платья, чувствуя его прохладу и хрупкость. Это был единственный честный жест за весь день. Жест тоски по дому, которого больше не существовало.

Цуй Хуа тут же, как коршун, учуявший слабину, воспользовалась моментом.

— О, госпожа, этот жалкий, грязный листок осквернит ваши драгоценные одежды! Позвольте мне немедленно убрать эту мерзость! — она сделала резкий шаг вперёд, её пальцы с длинными, острыми ногтями потянулись, чтобы выхватить и выбросить листок.

— Отстань! — неожиданно резко, почти по-звериному, рявкнула Снежа, и служанка отпрянула, будто её ударили плетью по лицу. Но в голосе госпожи не было привычной ледяной злобы, лишь глубокая, неподдельная, идущая из самой глубины души боль и тоска. Цуй Хуа замерла в полном, абсолютном недоумении, её хищное выражение лица сменилось растерянностью. Она не понимала, как реагировать на такую эмоцию. Это было вне её картотеки придворных уловок.

А Снежа смотрела на золотой веер листа в своей ладони и думала. Кто мог толкнуть Тан Лань? Да кто угодно в этом опоясанном ненавистью змеином клубке! Отец, которому она — живое напоминание о потере и обуза. Младшая сестра, ревнующая к её формальному статусу первородной, хоть и нелюбимой. Какой-нибудь придворный, жестоко наказанный ею когда-то. Или... Лу Синь, который потом же меня и спас, чтобы избежать подозрений, например. Вариантов была тьма.

Она обернулась и посмотрела на него. Он стоял, вытянувшись в струнку, его взгляд из-под тёмного шлема был устремлён в пустоту где-то позади неё, но каждый мускул его тела был напряжён, как у готовящегося к прыжку тигра. «Ощущение, будто он ненавидит меня лично, всеми фибрами души. Хотя, кажется, тут меня ненавидят все, кому не лень. Устроили тут всеобщий конкурс «Ненавистник года», а я — главный невольный приз».

Мысли путались, голова шла кругом. А вокруг, словно насмехаясь, продолжали кружиться листья. Всё — и запах, и цвет, и этот хруст — напоминало ей о доме. О настоящем доме.
И вдруг её, словно волной, переполнило дикое, горькое и одновременно щемяще-радостное чувство — она жива. Она дышит. Она видит это небо, чувствует этот воздух. Казалось бы, всего несколько часов назад, она думала, что умрёт, что её мир рухнет навсегда.

Не думая больше ни о чём — ни об этикете, ни о подслушивающих слугах, ни о ненавидящем страже за спиной — она сделала нечто совершенно немыслимое, невозможное, немыслимое для Тан Лань.

Она подбросила золотой листок в воздух, крутанулась на месте, пытаясь поймать его, а потом, расставив руки, как крылья, побежала по дорожке, прямо через груды опавших листьев!

Дорогой шёлк её платья развевался за её спиной как знамя безумия, сложная причёска, уложенная с таким трудом Сяо Вэй, начала мгновенно расползаться, высвобождая пряди иссиня-чёрных волос, которые хлестали её по лицу. Она бежала, поднимая целые тучи золотых листьев, и смеялась. Это был не привычный для дворца язвительный, колкий смех, а чистый, звонкий, по-детски искренний смех девушки, радующейся простым вещам — хрусту под ногами, свежести осеннего воздуха, самому факту существования.

В саду воцарилась гробовая, звенящая тишина, которую разрывали лишь её беззаботный смех и весёлый шорох листьев. Замерли птицы на ветках, будто их крики застряли в горле. Застыли на месте садовники, выронив грабли и метлы, их лица вытянулись в масках немого ужаса. Цуй Хуа стояла с открытым ртом, её обычно хитрое лицо выражало такое потрясение, будто она только что увидела, как сам император встал на голову и прочитал священную молитву задом наперёд.

Но самое нелепое и показательное произошло со стражем.

Его железная, отточенная годами выдержка дала сбой. Он дёрнулся вперёд, его рука инстинктивно, со злобным скрежетом металла о ножны, метнулась к рукояти меча. Его мозг, заточенный под одну-единственную цель — ненависть и месть, — среагировал на внезапное, абсолютно неадекватное поведение «цели» как на прямую угрозу или изощрённую ловушку. Он сделал полшага, мышцы напряглись, как сжатая пружина, прежде чем суровая дисциплина и осознание места заставили его остановиться. Из-под его шлема вырвался короткий, резкий, шипящий выдох, больше похожий на яростное рычание загнанного в угол зверя.

Он смотрел на эту обезумевшую, смеющуюся женщину, бегающую по листьям, как сумасшедшая, и его ярость, его обида, его боль достигла нового, неведомого прежде предела. Она издевается. Она точно знает, кто я, и теперь показывает мне, как она беззаботна и счастлива, пока моя жизнь лежит в руинах из-за её прихоти. Эта мысль была острее любого клинка.

Снежа, запыхавшись, остановилась, всё ещё улыбаясь, с румяными щеками и сияющими глазами, в которых отражалось осеннее небо. И только тогда она заметила абсолютно остолбеневших, побелевших слуг и ту почти физическую, гневную волну, исходившую от её стража. Волну, которая могла бы испепелить, растопить камень и высушить реки.

«Ой. Перебор».

Она сразу выпрямилась, попыталась сгладить улыбку, придать лицу привычное для Тан Лань высокомерное, холодное выражение. Она смахнула с себя прилипшие листья с видом величайшего отвращения, будто это были пауки.

— Что вы уставились? — её голос, стараясь быть ледяным, всё ещё дрожал от смеха и одышки, отчего фраза прозвучала не угрожающе, а почти истерично. — Воздух здесь отвратителен. Пыльно. И эти насекомые… — она беспомощно махнула рукой, понимая, что никаких насекомых в прохладный осенний день не было и в помине. — Мы возвращаемся.

Слуги молча, не поднимая глаз, бросились врассыпную, словно спасаясь от внезапно обрушившейся бури. Цуй Хуа, всё ещё бледная, кинулась поправлять её растрепанную причёску, бормоча что-то несвязное о сквозняке, усталости и дурном влиянии осеннего воздуха на рассудок.

И, не глядя больше ни на кого, особенно на неподвижную статую стража, от которой теперь исходила аура готового взорваться вулкана, она быстрыми шагами направилась прочь, оставляя за собой следы на идеальном золотом ковре и море потрясённых, недоумевающих взглядов.

***

Лу Синь ненавидел эту женщину. Это была не простая неприязнь. Это была всепоглощающая, физическая ненависть, которая прожигала его изнутри, как раскалённая сталь, вложенная в рану. Он ненавидел её до боли в сжатых челюстях, до дрожи в пальцах, сжимавших эфес меча, до самой гробовой доски. Имя «Тан Лань» было выжжено в его памяти вместе с образом её холодного, прекрасного, как отполированный лёд, лица.

Его отец был простым, но честным и храбрым офицером гарнизонной службы. Был призван на одну из бесконечных, бессмысленных пограничных кампаний Императора Тан Цзяньюя, одержимого призраком имперского величия. Погиб, прикрывая отступление своего отряда. Но его смерть оказалась лишь сухой строчкой в толстом донесении для императора, который даже не удосужился прочитать его до конца. Семье цинично отказали в положенной компенсации, сославшись на «тяжёлое положение казны» и «верховную жертву во имя империи». Лу Синь, тогда ещё мальчишка, остался с матерью в нищете и полном забвении. Вся его любовь, весь его хрупкий мир и смысл жизни были в матери — доброй, безмерно уставшей, но всегда находящей силы для улыбки женщине, которая растила его одна, работая до кровавых мозолей, стирая бельё тем, кто разбогател на войнах её мужа.

Повзрослев и пройдя через ад тренировок, Лу Синь смог благодаря силе и упорству устроиться в столичную стражу. Он был честен, немногословен и видел в этой службе не карьеру, а единственный способ защитить таких же простых, беззащитных людей, как он и его мать. Он верил в порядок и справедливость, пусть и в рамках этой прогнившей системы.

Роковой день был ясным и солнечным, и от этого воспоминание становилось ещё горше. Его отряд был приставлен для охраны кортежа принцессы Тан Лань, возвращавшейся с загородного пикника. Повозки были богатыми, кони сытыми, охрана — бдительной.

На узкой, грязной улочке рыночного квартала, по которому пролегал путь, произошла внезапная суматоха. Испуганная лошадь какого-то мелкого торговца понесла, опрокинув лоток с фруктами и создав давку. Мать Лу Синя как раз была там — она несла на рынок большой глиняный кувшин с дорогим кунжутным маслом, которое скопила и выменяла за несколько месяцев изнурительного труда, чтобы продать и купить сыну новые, крепкие сапоги.

В этой внезапной давке, под оглушительные крики и топот, её грубо столкнули с ног. Она упала. Прямо под тяжелённые, обитые железом колёса богатой, лакированной кареты Тан Лань.
Раздался ужасный, короткий, костяной хруст, на мгновение заглушивший весь шум мира.

Всё замерло. Лу Синь, обезумев от ужаса, бросился сквозь строй оцепеневших стражников. Он рухнул на колени, его руки в грубых перчатках скользнули по окровавленным, ещё тёплым камням. Он поднял голову как раз в тот момент, когда шёлковая занавеска на окне кареты откинулась. И он увидел её. Тан Лань. Её лицо, обрамлённое дорогим шелком, выражало не ужас, не сострадание, а лишь глубочайшее, леденящее душу раздражение и брезгливость, словно она увидела на своём пути дохлую крысу, помешавшую её торжественному проезду.

— Что за неловкая старуха бросилась под колёса? — её голос был холодным, чистым и ясным, без единой дрожи, идеально слышимым в наступившей тишине. Он резал слух, как отточенное лезвие по живому мясу. — Испачкала всю мою повозку этой… грязью. Уберите это немедленно. Не задерживайте меня, я промокла.

Она даже не спросила, жива ли женщина. Она не увидела в этой груде окровавленных лохмотьев человека. Его мать была мертва. А для принцессы это было лишь досадной помехой, испортившей её настроение и чистоту колёс её экипажа. Словно её путь был важнее чьей-то жизни.

Лу Синь застыл на месте, сжимая в своей руке маленькую, исхудавшую от тяжёлой работы ладонь матери. Он поднял голову и смотрел на прекрасное, бесстрастное, как у нефритовой богини, лицо принцессы, слышал её ледяные слова, не предназначенные для него, но вонзившиеся в него, как отравленные кинжалы. В этот момент в нём что-то окончательно и бесповоротно сломалось, перемололось в прах. Горе от потери последнего родного человека, всего, что у него было, смешалось с яростной, всепоглощающей, слепой ненавистью к этой женщине, к системе, которая её породила, ко всему этому прогнившему, жестокому дому Тан.

Империя отняла у него отца. Теперь дочь Императора, его кровь и плоть, своим равнодушием отняла у него мать. И даже не удосужилась заметить этого, не увидела в нём сына погибшей женщины. Он был для неё пустым местом, частью неприятного пейзажа, который нужно было поскорее убрать с глаз долой.

И тогда, на окровавленных камнях, держа за руку самое дорогое, что у него было, он дал себе клятву. Не клятву скорби, а клятву мести. Страшной, неизбежной, единоличной мести.
Почему именно Тан Лань? Потому что она — живое, дышащее воплощение всего зла этой системы. Её хладнокровие, её брезгливость показали ему с предельной ясностью, что у этих людей нет сердца, нет совести, нет ничего человеческого. Их нельзя свергнуть, им нельзя доказать свою правоту словами. Их можно только уничтожить. С корнем. И он начнёт с неё. С той, чьё равнодушие стало для него последней каплей, переполнившей чашу терпения. Она, скорее всего, даже не помнит этого инцидента. Для неё это был всего лишь пустяк, мелкая неприятность в череде дней. Для него — это был конец света.

И я стану концом света для тебя, — пронеслось в его сознании с железной ясностью. Я буду твоей тенью. Твоим кошмаром. Твоим возмездием. И когда придёт время, ты увидишь моё лицо последним.

...Тогда.

Воздух на рынке был густым и сладким, пах перезрелыми фруктами, жареным жиром и человеческим потом. И вдруг этот мирок привычной вони пронзил, разорвал в клочья новый, ужасающий коктейль: едкая медь крови, перемешанная с приторной сладостью пролитого масла.

Его мать.
Её хрупкое тело, на котором годы тяжёлого труда вывели узоры из жил и костей, было теперь уродливой куклой, сломанной бездушным узором на массивном колесе императорской кареты. Она лежала в грязи, в луже, которая была не водой, а смесью крови и её собственной жизни.

И сквозь гул толпы, сквозь собственный звон в ушах, он услышал Тот Голос. Не крик ужаса, не слово сочувствия. Ледяной, отточенный, как клинок, голос, в котором звучало лишь одно — глубочайшее, аристократичное раздражение.

В тот миг мир для Лу Синя не перевернулся. Он взорвался. Рассыпался в прах и пепел. И в образовавшейся пустоте не осталось ничего, кроме холода. Холода, который выжег всё: боль, слёзы, сам воздух. Осталась лишь ненависть. Кристальная, абсолютная, идеальная в своей чёрной чистоте.

Она стала его дыханием. Его пульсом. Единственным топливом, что заставляло его сердце биться, выталкивая в жилы не кровь, а яд. Она была его доспехами и его пыткой, его мантией и его крестом.

Именно она привела его сюда. Он добровольно надел на себя ошейник верного пса, добиваясь места в её личной охране с помощью лести, что обжигала горло хуже желчи, и лжи, от которой по ночам его выворачивало. Каждый день, глядя на её отточенное, высокомерное лицо — лицо нефритового идола, не знающего пощады, — он не видел его. Он видел искажённую гримасу брезгливости. Слышал не её приказы, а тот самый, вечный голос, звучавший в его голове безостановочно, как проклятие.

Он ждал. Терпеливый, как смерть, паук, плетущий паутину мести. И его первым шагом был тот прыжок в озеро. Он вытащил её не для спасения. Он сделал это, чтобы подобраться ближе к горлу зверя. Чтобы однажды вбить свой клинок не просто в её сердце, а в самое нутро её прогнившего мира, и заставить его рухнуть.

...Сейчас.

Он стоял у двери, вросший в резной косяк, недвижимый и безмолвный, как и подобает тени. Идеальный стражник. Идеальная статуя. Но под этой каменной маской, под шлемом, скрывавшим лицо, бушевал ад.

Он наблюдал, как она приходит в себя. Ждал. Ждал того самого взгляда — ледяного, пронзительного, полного высокомерного ожидания, что мир сейчас падет к ее ногам, смахнет пыль с ее одеяний и будет каяться в ее собственной неловкости.

Но вместо этого...

Ее глаза.

Они были не холодными сапфирами, а огромными, испуганными озерами. В них не было и тени привычного высокомерия — лишь дикий, животный ужас и полная, абсолютная растерянность. Ее взгляд метался по комнате, цепляясь за перепуганные лица служанок, за резные стены, за свитки, словно она впервые видела этот мир и не находила в нем ни капли опоры.

А потом... прозвучали слова. Слова, которые не должны были никогда, ни при каких обстоятельствах, слететь с ее уст.

«Вставайте, пожалуйста! Со мной всё хорошо!»

Что-то внутри него, долго и терпеливо сдерживаемое, с грохотом рухнуло. Его пальцы под грубой латной перчаткой сжались в тугой, дрожащий кулак с такой силой, что кости затрещали. Невидимые когти ярости впились в ладони, и он с почти животным наслаждением почувствовал, как теплая влага крови проступает сквозь кожу, осязаемое доказательство его ненависти.

Что за новый, изощренный фарс?

Это должна быть насмешка. Утонченная, ядовитая игра избалованной злодейки, которой наскучила прямая жестокость. Она что, решила поиздеваться? Показать, что может быть «милостивой», сыграть в добрую госпожу, заставить их поверить в эту сладкую ложь... чтобы потом, когда они осмелеют, обрушить на них всю свою накопленную ярость за саму эту дерзкую надежду?

Он видел, как слуги в ужасе бьются лбами о пол, и видел... искреннее, глубокое, оглушающее недоумение на ее лице. Она не притворялась — она действительно, до глубины души, не понимала, почему они это делают. Это читалось в мельчайших деталях: в легкой, непроизвольной дрожи ее рук, в растерянном изгибе бровей, в чистом, неотредактированном шоке, застывшем в ее взгляде.

И этот шок был настолько подлинным, что на долю секунды в его душе, выжженной дотла, шевельнулось нечто похожее на... сомнение.

Но он тут же затоптал его с яростью, достойной самой ненависти.

Великолепная актриса, — прошипело в его сознании, и яд этой мысли отравил каждую клетку его тела. Лицемерная, ядовитая змея. Она всегда такой была. Просто теперь ее игра стала тоньше, а значит — смертельно опаснее.

...А потом она улыбнулась.

Но это была не та улыбка, которую он знал — не кривая, ядовитая усмешка, от которой по коже ползет лед. Это было... что-то чужеродное. Солнечный зайчик, промелькнувший в тёмной пещере. Тепло там, где должен быть вечный холод.

Странная, открытая, по-детски беззащитная улыбка. Та самая, какою мать улыбалась ему, маленькому, когда он прибегал домой, не зная ещё, что такое боль.

И этот свет стал искрой, брошенной в пороховую бочку его души.

Внутри него что-то сорвалось с цепи. Ослепляющая белая вспышка ярости испепелила последние остатки разума.

Эта улыбка... Эта пародия, эта кощунственная подделка под доброту была хуже любого зверства. Она была — плевком на могильный холм его матери. Насмешкой над святой памятью, над его болью, над всей его жизнью, выстроенной вокруг мести.

Как она СМЕЕТ?! Кровь ударила в виски, застучав молотом в ушах. Как она смеет надевать маску того, чего лишена? Играть в человечность, когда внутри — лишь гниль и ледяное бездушие?

Его ненависть, всегда холодная и острая, как отточенный клинок, взорвалась ослепляющим пожаром. По спине пробежала судорога, каждый мускул напрягся до дрожи, удерживая дикое, звериное желание — выхватить меч и всадить его ей в глотку, прямо здесь, на этом полу, чтобы эта лживая улыбка застыла в предсмертной гримасе.

Он видел, как все вокруг замерли в идиотском, ошеломлённом ступоре. Их недоумение било по его нервам, как молоток по струнам. Они что, не видят? Они тоже купились на этот дешёвый фарс?

Его взгляд, тяжёлый и ненавидящий, будто раскалённое железо, впился в неё, пытаясь пронзить насквозь, найти в глубине её глаз хоть намёк на фальшь, на злорадство. Но видел лишь ту же растерянность и какую-то дурацкую, невыносимую искренность, не имевшую ничего общего с той Тан Лань, которую он знал.

Это сводило с ума. Это было невыносимее самой жестокости.

В этот миг он возненавидел её сильнее, чем когда-либо, сильнее, чем способно было выдержать человеческое сердце. Если раньше он хотел просто убить монстра, то теперь жаждал большего. Он хотел содрать с неё эту новую, чуждую кожу. Заставить её признать своё уродство, увидеть своё истинное лицо, отразившееся в луже крови, как тогда — лицо его матери. Заставить её испытать тот животный, вселенский ужас, прежде чем отправить вслед за той, чью улыбку она посмела осквернить.

Его миссия изменилась. Он не просто убьёт Тан Лань. Он сначала уничтожит эту новую, непонятную, чудовищную в своей притворной невинности версию. Он докажет себе и всему миру, что доброта в ней — это самое утончённое и самое порочное из всех её злодеяний.

И это будет его настоящей местью. Местью за ту самую улыбку, на которую его мать была больше не способна.

Весь день Снежа провела в странном, зыбком полусне. Она металась по покоям, выходила в сад и тут же возвращалась, не в силах вынести тяжести, что давила на плечи — тяжести чужих взглядов. Слуги не просто побаивались её. Их страх был физическим, осязаемым полем. Они замирали, как мыши под взглядом совы, их спины напрягались, а глаза устремлялись в пол, едва заслышав шелест её шагов. Этот всепроникающий ужас был заразным. Он просачивался внутрь, рождая уродливый, холодный вопрос: «А есть ли за что меня бояться?»
И самый страшный ответ приходил из глубины подсознания, безмолвный и неоспоримый: «А что, если есть?»

Осенний сад встретил её пронзительным, лезвийно-острым воздухом, пахнущим пеплом и грядущей зимой. Она нашла каменную скамью под старым кленом, чьи багровые листья медленно осыпались, словно сад тихо истекал последней красотой. Снежа сгорбилась, вжав голову в плечи, пытаясь стать невидимкой. Пальцы бесцельно сплелись на коленях. Холод камня проникал сквозь тонкий шёлк, но он был ничто по сравнению с ледяной пустотой внутри.

И тут сад замер в новой, натянутой тишине, сменившей его прежнее безмолвие.

В дальнем конце аллеи мелькнула фигура садовника. Увидев её, он не просто замедлил шаг — он резко дёрнулся, будто его хлестнули по лицу, развернулся и почти побежал, сгорбившись и стараясь слиться с шершавыми стволами яблонь.

А потом в сад вошёл он.

Осенний воздух, казалось, сгустился вокруг его фигуры, отточенной и собранной. Он шёл по аллее с лёгкой, почти хищной грацией, чужеродной в этой застывшей атмосфере дворца. Строгая форма чиновника тёмно-синего цвета лишь подчёркивала стройность и широкие плечи. Каждый его шаг был беззвучным и точным, как движение кошки, готовящейся к прыжку.

Его лицо было спокойным, но большие глаза цвета тёмного янтаря с первого мгновения нашли её и зафиксировали, словно пригвоздили к скамье невидимым шипом внимания. Взгляд был цепким, изучающим, лишённым намёка на страх или лесть. Гладко зачёсанные чёрные волосы открывали высокий лоб, а на губах не было ничего, кроме вежливой, нейтральной складки.

Он остановился на идеально выверенной дистанции — достаточно близко, чтобы быть услышанным, и достаточно далеко, чтобы не вызывать тревоги. Его поклон был элегантен и лаконичен — не раболепный жест, а формальность, исполненная внутреннего достоинства.

— Ваше высочество, — его голос был тихим, низким, похожим на шуршание шёлка о сталь. Каждое слово было отчеканено с безупречной дикцией. — Шэнь Юй из Бюро дворцовых расследований.

Он выпрямился, и его взгляд мягко, но неотрывно встретился с её. В нём не было ничего, кроме собранной, сфокусированной внимательности. Он изучал её, как уникальную загадку, вчитываясь в каждую деталь.

— Мне поручено расследовать ваше… несчастное падение, — он сделал минимальную, едва уловимую паузу, вставив в неё целый мир немых вопросов. В его интонации не было ни вызова, ни подобострастия — лишь непроницаемая вежливость и тихий, неумолимый интерес, висящий в воздухе, как опавший лист, застывший в падении.

Казалось, весь сад, вся эта осенняя мишура, затаили дыхание, прислушиваясь к голосу, который мог одним движением рассечь опутавший её туман.

Снежа молча кивнула на место напротив, за низкий столик, где служанка уже расставляла фарфоровые чашки, тонкие и звенящие. Цуй Хуа тут же засуетилась, разливая чай, её глаза путешествовали от лица госпожи к лицу чиновника с нескрываемым любопытством. Лу Синь, стоявший в тени, и без того напоминавший изваяние, будто врос в каменную плиту пола, его присутствие стало тяжелым и давящим, как грозовая туча.

— Я слушаю, господин Шэнь Юй, — произнесла Снежа, стараясь скопировать холодноватые, отстранённые интонации Тан Лань. Но её собственный голос прозвучал чуть приглушённее, чем она хотела, и искусственная ледяная маска дала мелкую, но заметную трещину, сквозь которую прорвалась лёгкая дрожь в последнем слоге. Она не подняла глаз, уставившись на свои бледные, сплетённые на коленях пальцы, будто в них был заключён ответ на все вопросы.

Шэнь Юй не спешил. Он сделал шаг ближе, не нарушая дистанции, но его тень, длинная и чёткая, легла на опавшие кленовые листья у её ног, словно отмечая новую границу их беседы. Осенний свет, пробивавшийся сквозь редкие облака, выхватывал из его строгой формы серебряные нити вышивки, и они на мгновение вспыхивали холодным, как лезвие, блеском.

— Ваше высочество, не припоминаете ли вы ничего из того, что произошло у озера? — спросил он. Его голос был ровным, мягким, но в нём чувствовалась не стальная, а скорее шёлковая нить — гибкая, но не рвущаяся, нить профессионального и настойчивого любопытства. — Может, какой-то звук? Тень? Необязательно что-то явное. Порой память прячет самое важное в мелочах: отражение в воде до падения, запах, обрывок разговора, долетевший из-за деревьев.

Его взгляд был пристальным, но не назойливым. Он не сверлил её, а скорее проводил невидимым скальпелем по контурам её позы, напряжения в плечах, малейшим изменениям в выражении лица. Он наблюдал, как опытный охотник читает следы на влажной земле.

Снежа медленно покачала головой, всё ещё не глядя на него. Её движение было тяжёлым, будто голова была отлита из свинца.
— К сожалению, нет. — её голос почти сорвался в шепот, и она с силой сжала пальцы, впиваясь ногтями в ладони, чтобы остановить их предательскую дрожь. — В памяти только… толчок в спину. И холод воды.

Она наконец подняла на него глаза. И в её взгляде, который он ожидал увидеть надменным или отстранённым, Шэнь Юй увидел то, что искал — не притворство, а подлинный, неотёсанный, животный ужас, отблеск ледяной глубины, смешанный с полной беспомощностью. Это был взгляд жертвы, которая не видела лица своего палача.

Шэнь Юй слегка нахмурился. Это была не гримаса разочарования или недоверия, а скорее лёгкая, стремительная складка между бровями, прочерченная остриём мысли. Его лицо, до этого бывшее вежливой, непроницаемой маской, на мгновение ожило внутренней работой аналитического ума. Он не сомневался в её словах — он впитывал их, как губка, ощупывал каждую деталь, чтобы найти зацепку, невидимую глазу.

«Толчок в спину».

Эти три слова прозвучали для Шэнь Юя не как жалоба, а как приговор. Это был уже не несчастный случай, не досадное происшествие. Это было целенаправленное, рассчитанное покушение. Его пальцы непроизвольно сжались, и в глубине его спокойных, янтарных глаз на мгновение мелькнула стальная искра — холодная и безжалостная. Его ум, до этого строивший робкие предположения, теперь заработал с лихорадочной скоростью, выстраивая и тут же опровергая версии, примеряя эту новую деталь к каждому обитателю дворца, к каждой тайной интриге.

Тишина между ними повисла густая, напряжённая, как тетива лука, наполненная шепотом опадающих листьев и тяжестью невысказанного обвинения. Её испуг был для него не слабостью, а ключом, самой ценной и неоспоримой уликой.

— В таком случае, мы продолжим расследование. Благодарю вас, ваше высочество, — произнес Шэнь Юй, его голос вновь обрёл профессиональную ровность, хотя тень бури, пронесшейся в его сознании, ещё лежала на его лице. Он сделал лёгкий, почтительный кивок, готовясь отступить.

И в этот момент Снежа, движимая порывом, желая подчеркнуть свою мысль или просто остановить его, сделала то, что сделала бы с любым из своих братьев по клану на далёком севере — легко, почти небрежно, коснулась его руки, лежавшей на рукояти меча. Мимолётное, невесомое прикосновение кончиками пальцев, словно падение снежинки.

Эффект превзошёл все её ожидания.

Шэнь Юй вздрогнул так, будто его пронзили стрелой. Он не просто отпрянул — он отскочил, как ошпаренный, сделав два резких шага назад. Его лицо, секунду назад бывшее маской учтивой собранности, побелело, как погребальный саван, а затем залилось густым, постыдным румянцем, полным чистого, неподдельного ужаса. Он смотрел на свою руку, будто она была осквернена, ожидая, что кожа сейчас почернеет и слезет.

— Ваше высочество! — его голос, всегда такой бархатистый и контролируемый, сорвался на визгливый, почти истеричный шёпот, в котором не осталось ничего, кроме паники. — Умоляю! Так не подобает! Мужчина и женщина, не связанные узами брака… это непозволительно! Это бесчестие!

За её спиной раздался звук, от которого кровь стынет в жилах — резкий, металлический скрежет, пронзивший тишину, как крик убийцы. Это Лу Синь, её тень и страж, инстинктивно вытащил свой меч на пол ладони из ножен. Его поза, до этого расслабленная, мгновенно преобразилась; он был готов разорвать Шэнь Юя на части, увидев лишь его резкое движение вблизи госпожи.

— Успокойся, — бросила ему Снежа через плечо, даже не оборачиваясь. Её голос прозвучал как удар хлыста — резко и властно. Клинок с глухим, недовольным урчанием вернулся в ножны, но ледяная волна ненависти, исходящая от телохранителя, не спала, а лишь сгустилась. Он теперь не сводил с Шэнь Юя взгляда, полного немого, но абсолютно искреннего обещания смерти.

— Я… я не понимаю, — проговорила она, и в её голосе звучала такая искренняя растерянность, что она казалась почти ребёнком. Она уставилась на кончики своих пальцев, будто впервые видя на них какое-то тайное, ужасное клеймо. — Я просто хотела… чтобы ты остановился. Ничего более.

Шэнь Юй, всё ещё бледный, как полотно, сделал ещё один шаг назад, словно между ними прочертили невидимую огненную черту. Его взгляд безнадёжно блуждал по узорам на её платье, не смея подняться выше.
— Ваше внимание, ваше высочество, — поправил он, и его голос предательски дрожал. — И… умоляю, помните о дистанции. — Он выдохнул, и его слова прозвучали как последняя, отчаянная мольба о спасении. — Я обручён с её высочеством, принцессой Тан Сяофэн. Малейшая тень, малейший шёпот… мне нельзя даже намёка! Меня не просто осудят, меня уничтожат! Прошу прощения, мне пора!

И он, не дожидаясь ответа, совершил такой нелепый и поспешный поклон, что чуть не шлёпнулся лицом в груду опавших листьев, развернулся и почти пустился бегом по садовой дорожке, его стройная фигура быстро растворилась в алом мареве кленов.

Снежа осталась стоять в полном и гнетущем недоумении, один на один с ледяным ветром и с тяжёлым, немым укором во взгляде её телохранителя. Воздух после его бегства казался ещё холоднее, насыщенным призраком скандала, которого она не совершала, и драмы, в которой была главной злодейкой, сама того не ведая.

Медленно, как во сне, она повернулась к Цуй Хуа. Служанка стояла, застыв, с широко раскрытыми глазами, в которых читался непроходящий ужас и жалость.
— Что это было? — спросила Снежа, и её голос дрогнул. — Он что, обжёгся? Я же едва коснулась! Это… это что, тут у всех статическое электричество повышенное, или я не в курсе?

Цуй Хуа, озираясь с видом заговорщика, приговорённого к плахе, придвинулась так близко, что её шёпот стал горячим и липким, как осенний туман:
— Госпожа… вы же… — она сглотнула, запинаясь, — все во дворце знают, что вы к господину Шэнь Юю… неравнодушны. Очень. А он… он избранник принцессы Сяофэн. Вашей сестры. Вы и раньше… частенько пытались его привлечь. А он только того и ждёт, чтобы улизнуть, лишь бы не навлечь на себя гнев.

В голове у Снежи с грохотом щёлкнуло, словно вставили наконец последний пазл в идиотскую картину под названием «Жизнь Тан Лань».

Вся эта паника. Этот испуг. Это отскакивание, будто от прокажённой. «Бедный парень, — с горькой иронией подумала она. — Он, наверное, решил, что это новая, изощрённая тактика несчастной в любви психопатки-принцессы: прикинуться невинной овечкой и подставить его под смертный приговор за «оскорбление величества» одним неловким прикосновением».

Не сдержавшись, Снежа рассмеялась. Это был не её сегодняшний беззаботный смех, а короткий, резкий, почти истеричный хохот, вырвавшийся наружу, как пар из перегретого котла. Звук был таким неожиданным и громким, что, казалось, сбил с веток последние листья.

— Мне нравится он? — она ткнула пальцем в пустоту, куда умчался Шэнь Юй, с выражением неприкрытого, почти физиологического отвращения. — Серьёзно? Этот… этот напыщенный манерный павлин? Эта трясущаяся от собственных правил тень? Да ни за что на свете! Я бы честно предпочла обручиться с садовой скамейкой — от неё хоть польза есть!

Её слова, громкие, рубленые и насмешливые, повисли в морозном воздухе, словно вызов, брошенный всему этому абсурдному миру.

Цуй Хуа замерла с открытым ртом. Её лицо было шедевром смятения, на котором смешались ужас, неверие и растерянность. Даже у каменного Лу Синя, казалось, дрогнула едва заметная мышца на скуле. Его пронзительный взгляд, всегда полный ненависти, теперь был окрашен чем-то новым — глубочайшим, животным недоумением.

Он сам видел.
Видел, как Тан Лань следила за этим юношей голодным, пристальным взглядом, от которого кровь стынет в жилах. Как она в ярости крушила целый набор фарфора, стоило ей услышать о его помолвке. А теперь она называет его «манерным павлином» и отмахивается, словно от назойливой мухи. Это не вписывалось ни в одну схему. Ни в мстительную злобу, ни в коварный расчёт. Это было нечто совершенно иррациональное, чуждое, непредсказуемое. И это пугало его гораздо больше отточенной жестокости, потому что он не мог это просчитать.

Снежа же, не обращая внимания на их шок, с наслаждением отхлебнула остывшего чаю, всё ещё покачивая головой с усмешкой.

— Ну уж нет, — пробормотала она себе под нос. — У меня определённо вкус получше. 

И её взгляд, скользнув мимо ошеломлённой Цуй Хуа, сам того не желая, потянулся к её стражу.

К его широким, будто вырубленным из гранита, плечам. К сильным, привыкшим к оружию рукам, скрещённым за спиной. Её взгляд задержался на нём на секунду дольше, чем того требовала простая констатация факта, прежде чем она снова опустила глаза в чашку, с внезапным жаром в щеках, пытаясь разгадать узор из чаинок на дне.

Краем глаза, скользя по идеально подстриженным кустам, Снежа заметила знакомую, суетливую фигуру, крадущуюся по дальней аллее, будто тень, жаждущая слиться со стволами кипарисов.

Сяо Вэй!

Мысль пронзила её, острая и тревожная. Она уже вернулась? Так быстро? Путь до города и обратно, да ещё с тайными расспросами, должен был занять куда больше времени.

Значит, случилось что-то. Что-то плохое.

Может, служанку выследили? Или она не нашла того несчастного стража? А может, нашла, но было уже слишком поздно… Знакомое лезвие ледяного ужаса, куда более реальное, чем все придворные ужасы вместе взятые, кольнуло её под сердце.

Всё — притворство, маски, попытки казаться Тан Лань — было мгновенно сметено этим порывом. Не думая о приличиях, сбросив с себя тогу принцессы, как стесняющую движения одежду, она резко, почти по-деревенски, поднялась со скамьи, смахнув с подлокотника чашку. Хрупкий фарфор с пронзительным, жалобным звоном разбился о камень, будто крича о её провале. Не обращая внимания на осколки и янтарные брызги, она, подобрав полы своего дорогого, неудобного платья, буквально ринулась вперёд, помчалась через сад. Её ноги едва касались земли, а в ушах стучала кровь, заглушая всё вокруг.

— Госпожа! Ваше высочество! Куда вы?! Остановитесь, умоляю! — завизжала позади Цуй Хуа, её голос сорвался на испуганный, пронзительный визг, но слова потерялись, утонули в шелесте листвы и в собственном учащённом дыхании Снежи.

Наблюдавший за всем с каменным лицом Лу Синь снова дёрнулся, сделав резкий, неконтролируемый рывок вперёд. Его латы громко и гневно лязгнули, врезаясь в умиротворённую тишину сада. Под шлемом его лицо, обычно застывшее в маске ненависти, исказилось. Неистовая, бессильная ярость смешалась с оглушающим, всепоглощающим недоумением.

Что, чёрт возьми, она ещё выкинет?! Эта сумасшедшая!

Она ведёт себя не как надменная принцесса, не как расчётливая интриганка. Её порывистость была дикой, животной, лишённой всякой логики и расчёта. Это полное пренебрежение статусом, этим выверенным театром, в котором он сам играл свою роль, ломало все его представления и выбивало почву из-под ног. Каждый её поступок был непредсказуемым ударом, от которого не было защиты.

Он помчался за ней, его тяжёлые, уверенные шаги гулко отдавались по дорожке, создавая разительный контраст с её лёгкими, испуганными шажками. Внутри него бушевала буря. Ненависть требовала схватить её, вонзить пальцы в её хрупкое плечо и силой вернуть в прокрустово ложе «приличий». Но долг стража и необходимость сохранять прикрытие заставляли его играть эту унизительную роль преданного пса, бегущего по первому зову капризной хозяйки. 

— Сяо Вэй! — выдохнула Снежа, запыхавшись и хватая перепуганную служанку за рукав. Её глаза, широко раскрытые, были полны неподдельной тревоги, без намёка на привычную высокомерную маску. — Ну что? Нашла его? Он жив?

— Госпожа, умоляю, дышите, успокойтесь, — зашептала Сяо Вэй, её собственные пальцы дрожали, а взгляд метнулся по сторонам, вылавливая прилипшие к ним взгляды садовников и тяжёлую, неподвижную фигуру Лу Синя в отдалении. — Здесь не место… Пожалуйста, в покои…

Минуту спустя, за тяжелыми резными дверьми, в относительной безопасности, Сяо Вэй, всё ещё дрожа, как осиновый лист, опустилась на колени. Её голос был тихим и прерывающимся.

— Я нашла его, госпожа. Ван Широна. Его… выбросили, как падаль, в полуразрушенную лачугу на окраине Нижнего города. Он… он жив, но еле дышит. Спина… — её голос сорвался, — вся в страшных, багрово-чёрных кровоподтёках, распухшая… Лекарь сказал — сломаны рёбра, возможно, повреждены внутренности. Я отвела его к старому лекарю, Либо. Он не задаёт вопросов. Отдала все ваши деньги и свои сбережения. Либо сказал, что выходить его, может, и получится, но на это уйдут месяцы, если не годы. И… — Сяо Вэй опустила голову, — он больше никогда не сможет держать в руках меч. Он больше не воин.

Снежа сглотнула комок в горле, такой большой и горький, что её чуть не вырвало. Перед глазами встал образ молодого, сильного стража, навсегда сломленного чужой прихотью, жестокостью той, в чьём теле она теперь жила. Виновата. Я виновата. Но теперь здесь я, Снежа — отчаянно напомнила она себе, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — И я должна это исправить. Хотя бы это.

— Мне нужно его увидеть, — твёрдо, без тени сомнения, сказала она. В её голосе звучала не приказная нота, а непоколебимая решимость. — Мне нужно поговорить с ним. Лично. Извиниться. Убедиться, что у него есть всё необходимое. Скажи мне, где этот лекарь. Точный адрес.

Сяо Вэй затрясла головой, её глаза округлились от чистого, животного ужаса.

— Госпожа, вы не можете! Умоляю, опомнитесь! — её шёпот стал отчаянным. — У вас, конечно, много вольностей, но… скоро вечер, закроют ворота! Дворцовая стража не выпустит вас одну, без уважительной причины! Вас будет сопровождать целый кортеж! Евнухи, служанки, охрана… Все узнают! Все увидят, что её высочество Тан Лань отправилась в самые гнилые трущобы! А если… если император узнает, что вы навещаете того самого стража, которого из-за вас избили… — Она не договорила, но последствия повисли в воздухе, тяжёлые и неотвратимые. — Это вызовет столько вопросов! Подозрений! Ваша репутация… Ваша безопасность…

Она умолкла, но её взгляд кричал: «Нас уничтожат». И Снежа, наконец, поняла. Её воля, её желание исправить несправедливость упирались не в людей, а в неприступную, бездушную стену — стену традиций, условностей и страха. И против этой стены её решимость была бессильна.

Она умолкла, смотря на госпожу с немой мольбой, не в силах даже представить, какая кара обрушится на них всех, если эта безрассудная идея осуществится.

Снежа задумалась, сжав виски пальцами. В голове гудело. Сяо Вэй, конечно, была права. Шумное, помпезное появление принцессы в трущобах не спасло бы стража — оно поставило бы на нём жирный крест, приковав к нему всеобщее внимание и гнев. Но ей было необходимо поговорить с ним. Она снова и снова прокручивала в голове обрывки видений, всплывающие, как осколки льда: тот роковой разговор у озера, тень за спиной... Может, Ван Широнг что-то видел? Заметил подозрительную фигуру? Или... в голову закралась странная, пугающая мысль... а что, если это ОН и был той тенью? Что, если это ОН толкнул её, чтобы отомстить за что-то? Проверить надо было обязательно. Упустить такой шанс она не могла.

Внезапно её осенило. Идея была безумной, рискованной до дрожи, граничащей с самоубийством, но другой возможности не было. Это был единственный ход в партии, где все фигуры были против неё.

Она глубоко вздохнула, выпрямила плечи, пытаясь придать себе уверенности, и вышла из внутренних покоев в приёмную, где её уже поджидали, как стервятники, Цуй Хуа с лицом, полным подобострастного любопытства, и мрачная, неподвижная тень Лу Синя.

— Мне нездоровится, — объявила она, стараясь придать голосу усталую, капризную томность настоящей Тан Лань и слегка прикладывая руку ко лбу. — Голова раскалывается после сегодняшних... впечатлений. Я буду отдыхать в своих покоях и приказываю не беспокоить меня до самого утра. Ни под каким предлогом. Никто. Лу Синь!

Страж сделал шаг вперёд, выпрямившись. Его взгляд, тяжёлый и подозрительный, как гиря, уставился на неё, словно пытаясь просверлить её насквозь и найти там спрятанную диверсию.

— Ты проводишь служанку Сяо Вэй в город, — произнесла Снежа, стараясь говорить ровно и властно. — Ей нужно... срочно купить особые лечебные травы для меня у лекаря Либо. Только у него. После чего ты немедленно вернёшься и встанешь на пост у моих дверей. Чтобы меня никто не беспокоил. Ясно?

Лицо Лу Синя под шлемом не дрогнуло, но в его идеально прямой, как клинок, позе, в напряжении широких плеч читалось мгновенное, звериное напряжение. Приказ был странным — посылать служанку одну в город под вечер, да ещё со стражем, — но он не нарушал прямых правил и даже выглядел как проявление «заботы» госпожи о собственном здоровье.
— Так точно, — прозвучал его глухой, безэмоциональный, металлический голос, за которым скрывалась буря недоумения и ярости.

Снежа кивнула с видом измученной принцессы и, не глядя больше ни на кого, удалилась в покои, увлекая за собой ошарашенную и побледневшую Сяо Вэй.

Как только тяжёлая дверь захлопнулась, щёлкнув засовом, она повернулась к служанке. Все следы усталости исчезли, её глаза горели азартным, решительным огнём.

— Быстро! Меняемся одеждами!

Сяо Вэй отпрянула, будто её ударили ножом, прижав руки к груди.

— Госпожа?! Нет! Я не могу! Это... это осквернение! Это невозможно! Мне отрубят голову!

— Это приказ! — сказала Снежа, но не грозно, а тепло, по-свойски, и улыбнулась своей самой обезоруживающей, солнечной улыбкой, которая казалась здесь инородным телом. — Слушай. Ты немного полежишь в моей постели, под одеялом, отвернувшись к стене. Все решат, что это я сплю. А я ненадолго стану тобой. Мы похожи ростом. В сумерках, да с опущенной головой, никто и не заметит подмены.

— Но... но господин Лу Синь! — прошептала Сяо Вэй, и её голос дрожал, как лист на ветру. — Он... он будет идти рядом! Он всё поймёт! Он ведь не дурак!

— Он не должен ничего понять, — уже сбрасывая свой дорогой, невыносимо тяжёлый от вышивки халат, сказала Снежа с уверенностью, которой сама не чувствовала. — Ты будешь молчать, опустив голову, как и подобает служанке. Точнее, я буду. Он ненавидит смотреть на людей... я заметила. Плюс, я накину капюшон. Он лишь выполнит приказ: проводит «тебя» до лекаря и вернётся ко мне на пост. А мы с тобой встретимся здесь. Давай, Сяо Вэй! Доверься мне. Ради Вана.

Сяо Вэй смотрела на свою госпожу с таким выражением, будто та предложила им вдвоём проглотить раскалённые угли. Это было чистым, неразбавленным безумием. Нарушением основ мироздания. Но в глазах Тан Лань — таких незнакомых, ясных и полных непоколебимой воли — горел такой искренний, добрый огонь, что служанка, загипнотизированная и сломленная этой силой, медленно, почти в трансе, начала дрожащими пальцами расстёгивать завязки своего простого серого халата.

Через несколько минут у дверей покоев, закутавшись в безликий серый плащ с глубоким капюшоном, стояла «служанка». Поза была идеально смиренной, плечи поджатыми — картина, написанная страхом и послушанием. Но под грубой тканью сердце колотилось, как птица в клетке, а ладони были ледяными и липкими от ужаса.

Лу Синь ждал её, вросший в камень пола. Его взгляд, тяжёлый и подозрительный, как туча перед бурей, скользнул по фигуре, и он слегка нахмурился. Что-то было не так. Походка? Осанка? Слишком прямой, слишком собранный стан для запуганной мышки? Или это ему просто мерещилось после сегодняшнего цирка с её госпожой?

— Готова? — прозвучал его голос, низкий и плоский, как удар тупым лезвием.

«Сяо Вэй» лишь молча кивнула, вжимая голову в плечи ещё сильнее, боясь, что один звук выдаст обман. Она сделала шаг вперёд, стараясь идти мелкими, семенящими шажками, будто подбираясь к краю пропасти.

Лу Синь бросил на неё короткий, испепеляющий взгляд и, тяжело вздохнув, двинулся вперёд, с явной неохотой отрываясь от двери, за которой скрывался объект его ненависти. Эта служанка и её поручение были лишь досадной помехой на пути к его главной цели.

Они двинулись по длинным, пустынным коридорам. Каждый шаг отдавался в тишине гулким эхом, словно отсчитывая секунды до разоблачения. Снежа чувствовала его взгляд на своей спине — колкий, изучающий, словно он пытался прощупать каждую косточку под чужим платьем. Ей казалось, он видит всё: как грубая ткань натирает её непривыкшую кожу, как предательски дрожат колени, как учащённо бьётся сердце, готовое вырваться из груди.

Она старалась дышать ровно, но каждый вдох казался ей неестественно шумным, свистящим предателем в звенящей тишине. Мысли путались. «А что, если он узнает? Прикончит ли он меня прямо здесь, в этом тёмном коридоре, и спишет на несчастный случай?»

Лу Синь шёл сзади, его присутствие нависало тяжёлой, безмолвной грозой. Он не произносил ни слова, но его молчание было красноречивее любых угроз. Он изучал её. Ловил каждый намёк на фальшь в её движениях. И Снежа знала — один неверный шаг, один случайный вздох, и эта хрупкая, безумная иллюзия рассыплется в прах, увлекая её за собой в бездну.

Наконец, впереди показались огромные, обитые железом ворота — последний рубеж, отделявший внутренний дворец от внешнего мира. Стража у ворот лениво переминалась с ноги на ногу, но их позы выдали мгновенную настороженность при их приближении.

— Куда путь? — лениво, но с привычной долей подозрения спросил один из них, преграждая дорогу.

— По приказу её высочества, — прозвучал глухой, не терпящий возражений голос Лу Синя. Он даже не посмотрел на солдата. — Открывай.

Солдат, мгновенно узнав и голос, и статную фигуру капитана личной охраны принцессы, поспешно отскочил и отодвинул тяжелый засов. Ворота с низким, утробным скрипом приоткрылись, впуская вечерний воздух, пахнущий дымом, специями и свободой.

«Сяо Вэй» сделала шаг за порог, чувствуя, как с плеч спадает тяжесть дворцовых стен. Они почти вырвались. Сердце её забилось с новой силой, и она инстинктивно повернула направо, стремясь скорее раствориться в сгущающихся сумерках.

— Стой.

Ледяной голос Лу Синя, резкий и точный, как удар бича, врезался в её спину. Она замерла на месте, будто вросла в камень, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки.

Он медленно обошёл её, его тень накрыла её с головой. Он встал прямо перед ней, и его глаза, скрытые в чёрных провалах шлема, пристально впились в смутные очертания её лица под тканью.

— Лекарь Либо, — произнёс он нарочито медленно, растягивая слова, словно проверяя их на вкус. — Его лавка на улице Синих Фонарей. Ты не знаешь дорогу?

Она снова лишь молча кивнула, вжимая голову в плечи так, что кости затрещали.

Он помолчал, и эта пауза нависла между ними тяжёлой, удушающей плитой.

— Не туда повернула, — наконец бросил он, и в его голосе прозвучала не просто констатация, а тихая, но неумолимая угроза. — Лавка на востоке. Иди за мной. И не отставай.

Снежа выдохнула, дрожь пробежала по всему телу, смешав облегчение с новым, ещё более острым страхом. Первый рубеж был пройден. Но впереди её ждал куда более опасный путь — улицы ночного города, где принцессе Тан Лань не следовало бывать даже в самом пышном кортеже, не то что в одежде служанки, под конвоем человека, чьи глаза видели в ней лишь врага.

Лу Синь шёл быстро и резко, не оглядываясь, его тёмная фигура рассекала толпу, словно корабль-призрак в бурном море людском. Он не замечал, как «служанка» почти бежала за ним, спотыкаясь и задыхаясь, едва поспевая за его размашистой, неумолимой походкой. Он не видел, как под грубым капюшоном горели глаза, полные изумления и жадного любопытства, глаза Тан Лань, впервые вкушавшей опьяняющий, запретный нектар настоящей свободы.

Улицы Нижнего города после стерильной, вымороженной тишины дворца обрушились на Снежу шквалом жизни. Воздух, густой, как бульон, пах жареными лепёшками, едким дымом углей, пряностями, потом и ещё сотней незнакомых, но манящих ароматов. Вокруг кипела жизнь: торговцы с хриплыми горлами зазывали покупателей, носильщики с вздувшимися жилами на шее протискивались с тюками, старухи на порогах быстро перебирали пальцами, шелуша горох, и так же быстро перебирали сплетнями.

И всё это было невероятно, дико, пугающе и прекрасно!

Снежа, забыв на мгновение обо всём — о миссии, о Лу Сине, о своём статусе, — шла, невольно замедляя шаг, как заворожённая. Она то и дело останавливалась, разглядывая то гору спелой хурмы, похожей на закат в миниатюре, то ловкие пальцы старика, раскатывающего тесто в причудливые формы, то двух тощих котов, с шипением деливших рыбью голову. Она чуть не рассмеялась, но вовремя прикусила губу, ощутив странную, давно забытую радость.

Её поведение, естественно, не ускользнуло от пристального, радарного внимания Лу Синя. Он шёл в двух шагах впереди, его спина была неестественно прямой, будто вырезанной из гранита, от нарастающего раздражения. Эта никчёмная девчонка явно не понимала срочности поручения. Она шла, будто на прогулке в собственном саду, глупо пялясь на всякую уличную мишуру, которую он видел каждый день и презирал всем своим существом. Его и без того точила ярость от необходимости покинуть дворец, а это её бестолковое, непочтительное поведение действовало ему на нервы, как наждак по стали.

«Ну что она уставилась на эти дешёвые побрякушки? — ярость клокотала в нём, заставляя сжимать рукоять меча до хруста. — Словно впервые в жизни видит уличную толкучку. Или это новая уловка? Притвориться простушкой? Какую, чёрт возьми, траву она там должна купить у этого старого шарлатана Либо? Неужели Тан Лань задумала новую пакость — отравить кого-то, и эта дурёха её слепое орудие? Или это часть её нового, безумного плана?»

Он резко обернулся, и его взгляд, полный немого, но яростного обещания расправы, на мгновение встретился с её глазами, выглянувшими из-под капюшона. Он не видел в них лица Тан Лань — лишь испуг и смущение служанки.

— Не отставай. Или тебе нужен стимул? — его голос прозвучал низко, как скрежет камней под землёй.

Его терпение, и без того натянутое до предела, лопнуло окончательно, когда «Сяо Вэй» на полном ходу чуть не врезалась в торговца, засмотревшись на уличного фокусника, лихо жонглировавшего ножами. Резко развернувшись, он грубо, с силой, впился пальцами в её кисть, чтобы придать ускорение и буквально протащить за собой.

— Хватит глазеть, дурья башка! — прошипел он, и его голос, искажённый шлемом, звучал как рычание дикого зверя. — Ты здесь не на празднике! Тащи свои ноги, пока я не…

В этот момент от его резкого рывка и её инстинктивной попытки вырваться грубый серый капюшон с её головы сполз и упал на плечи.

И Лу Синь замер. Мир сузился до точки. Его пальцы, сжимавшие её тонкое запястье, мгновенно разжались, будто коснулись раскалённого металла.

Из-под убогого капюшона на него смотрело не испуганное личико служанки.

На него смотрели широко раскрытые, огромные, полные самого настоящего, животного ужаса глаза Тан Лань. Её иссиня-чёрные волосы, собранные в чужую, простую косу, выбивались на висках, а на бледных, слишком идеальных щеках пылал румянец от быстрой ходьбы и совершенно непритворного страха.

На секунду, растянувшуюся в вечность, время остановилось. Оглушительный гам рынка отступил, превратившись в глухой, подводный гул. Лу Синь слышал только бешеный, гулкий стук собственного сердца, отдававшийся в висках, и её прерывистое, частое дыхание, похожее на шепот загнанного зверька.

Его разум, отлитый в броню из ненависти и отточенный годами мести, наотрез отказался верить в увиденное. Это было невозможно. Немыслимо. Абсурднее самого дикого бреда.

Тан Лань.

Императорская дочь. Облачилась в грубый холст служанки. Брела по грязным, пропахшим потом и помоями улицам. Смотрела на уличных шутов и торговцев с широко раскрытыми, по-детски жадными глазами.

И теперь смотрела на него, своего палача, с испугом пойманной в силки птицы, не смея пошевелиться.

Вся его реальность — вся его ненависть, всё его презрение, вся его выстроенная по кирпичику, как неприступная крепость, картина мира — с грохотом рухнула, рассыпавшись у его ног в пыль.

Он не произнёс ни слова. Просто стоял, впиваясь в неё взглядом, а его сознание лихорадочно, с бешеной скоростью, пыталось пересобрать осколки. Её странное поведение в саду. Её дикий, неуместный смех. Её «забывчивость». Её внезапная, шокирующая «доброта».

Это не было притворством. Это не была утончённая, садистская игра. Это было… нечто чужеродное. Нечто совершенно иное, чего он не понимал, чего не мог просчитать, против чего у него не было ни меча, ни щита. 

Его рука, только что сжимавшая её запястье с силой, способной переломить кость, медленно, почти беспомощно, опустилась. В его взгляде, всегда бывшем остриём кинжала, теперь читалась лишь полная, оглушающая пустота, будто из него вынули душу.

Мир для Лу Синя перевернулся. Сжался до одной точки — до бледного, испуганного, неземно прекрасного лица Тан Лань в убогой оправе серого капюшона. Оглушительный гул в ушах выжег всё: крики толпы, грохот повозок, саму реальность.

Он схватил её. Он назвал её дурой. Он грубо тащил за руку Императорскую Дочь.

Мысль ударила его с такой силой, что земля ушла из-под ног. Это было хуже кощунства. Хуже предательства. Он, годами лелеявший её хладнокровное убийство, только что осквернил её особу прикосновением, предназначенным для грубого слуги. Даже его всепоглощающая ненависть не могла оправдать этого. Протокол, закон, сама основа его солдатского бытия взвыла в нём от чистого, животного ужаса.

Инстинкт, вбитый годами беспрекословной службы, сработал быстрее сознания, быстрее ненависти. Его тело, ещё секунду назад бывшее пружиной ярости, обмякло, и он, не помня себя, рухнул на колени прямо в грязь и уличную скверну. Его латы с грохотом ударились о камни. Голова низко, в немом раскаянии, склонилась.

— Ваше высочество! — его голос, всегда бывший ровным и мёртвым, прозвучал хрипло, с надрывом, как крик призрака. — Простите этого ничтожного, слепого пса! Я не ведал! Я ослеп! Я приму любое наказание!

Он ждал удара. Плетья. Холода стали на своей шее. Он почти чувствовал его.

Но вместо этого он почувствовал… лёгкое, неуверенное, дрожащее прикосновение. Две маленькие руки отчаянно упёрлись в его мощные, закованные в сталь плечи, в тщетной, почти комичной попытке поднять скалу.
— Встань! Немедленно встань! — её шёпот был сдавленным, испуганным до слёз, но в нём не было ни капли гнева, лишь чистая, паническая мольба. — Нас увидят! Все увидят! Встань же, прошу тебя!

Он медленно, словно во сне, поднял голову, не веря своим ушам. Её лицо было по-прежнему бледным от страха, но не от гнева. Она лихорадочно озиралась, проверяя, не привлекли ли они внимания. Но для прохожих это была лишь сцена, где стражник отчитывает служанку. Никто не мог и помыслить, что под грубым платьем скрывается особа императорской крови.

Он медленно, будто поднимая на плечах всю тяжесть своего провала, поднялся на ноги. Его взгляд, потерянный, упал на её руки — маленькие, изящные, всё ещё лежавшие на его наплечниках. Она, словно обожжённая, посмотрела на них и смущённо, почти отдергивая, убрала, пряча в складках платья, будто совершила нечто постыдное.

— Ваше высочество… — начал он снова, и его голос, всегда бывший оплотом твёрдости, всё ещё дрожал. — Я… я осквернил вашу особу. Моя вина неизмерима. По возвращении я явлюсь с повинной и приму любую кару.

Он ждал её кивка. Ожидал увидеть в её глазах холодное торжество или ядовитое удовольствие. Но вместо этого она… всего лишь вздохнула. Глубоко, сокрушённо, как человек, несущий неподъёмную ношу. И в этом вздохе была такая неподдельная, всепоглощающая усталость от всей этой лжи и церемоний, что он снова почувствовал себя абсолютно выбитым из колеи.

— Хватит уже о наказаниях, — сказала она тихо, почти с мольбой. — Я уже слышала это сегодня столько раз, что просто тошнит. От всех этих унижений и страха.

Она посмотрела на него прямо, и в её огромных, всё ещё испуганных глазах читалась стальная решимость, смешанная с той же потерей, что была и у него.

— Лу Синь. Ван Широнг жив, но он умирает в лачуге у лекаря Либо. Мне нужно с ним поговорить. Сейчас. Раз уж ты теперь всё знаешь… — она сделала паузу, переводя дух, — проводи меня к нему. И сделай вид, что ничего не произошло. Никто не должен знать.

Его разум, заточенный под стратегию и ясность ненависти, отказался понимать. Ван Широнг? Тот самый стражник, которого из-за её каприза приказали избить? Та самая Тан Лань, которая сама бы приказала добить его за малейший проступок, теперь тайком, под угрозой позора, пробирается в трущобы, переодевшись в рубище, чтобы… позаботиться о нём? Это не укладывалось ни в одну схему. Ни в одну. Это было что-то совершенно новое. И это пугало его больше, чем её жестокость.

Это противоречило всему, что он знал о ней. Всему, что годами было топливом его ненависти и смыслом его существования. Это было невозможно. Как разбитое зеркало, его реальность рассыпалась на острые, несовместимые осколки. Он отчаянно пытался склеить их, но не знал, какой из образов был правдой, а какой — ложью.

— Но… ваше высочество… — он пытался найти логику, хоть какую-то твёрдую почву в этом рушащемся мире. — Его наказали по высочайшей воле. Это… это закон. Вы сами… — он не мог договорить, не мог выговорить: «вы сами бы потребовали его смерти».

— Да, — резко, со сломленной болью в голосе, прервала она его, и в её словах прозвучала такая неподдельная, выстраданная мука, что он снова онемел. — Но сейчас я хочу его навестить. Веди меня, стражник. Это приказ.

Последние два слова прозвучали неуверенно, без привычной ледяной повелительности. Но в них была странная, новая сила. Не сила тирана, требующего слепого повиновения, а сила того, кто смотрит в бездну и делает свой выбор, не оглядываясь назад.

Лу Синь молча, почти машинально, кивнул. Его ненависть никуда не делась. Она бушевала внутри, ядовитая и знакомая, но теперь была смешана с оглушающим коктейлем из шока, недоумения и какого-то щемящего, незнакомого чувства, которого он боялся пуще смерти. Он развернулся и, уже не глядя на её «служанский» вид, повёл её по узкой, вонючей улочке. Его мир, некогда чёрно-белый и ясный, как клинок, больше не имел под ногами твёрдой почвы. Он шёл по зыбкому песку, и единственным ориентиром в этом новом, пугающем хаосе была теперь эта загадочная женщина в одежде служанки, чьи шаги беззвучно следовали за ним в темноте.

Лачуга лекаря Либо была маленькой, тёмной и душной. Воздух в ней был густым, как сироп, и состоял из запахов сушёных трав, резких мазей и въевшейся в дерево стен безысходности. В полумраке, на грубой лежанке, лежал Ван Широнг. Его лицо, некогда полное молодой силы, было серым и осунувшимся. Глаза закрыты, дыхание — поверхностным, словно у раненой птицы.

Когда дверь со скрипом отворилась, впустив полосу тусклого света, он слабо повернул голову, ожидая увидеть доброе лицо служанки Сяо Вэй.

Но капюшон откинулся.

Широнг замер. Его глаза, тусклые от жара, расширились от чистого, животного неверия. Он моргнул, пытаясь стереть болезненный мираж. И тогда он увидел за её спиной мрачную, неподвижную фигуру Лу Синя, и понял — это не галлюцинация. Это сама её высочество. В его лачуге.

— Госпожа… — его голос был хриплым, полным смеси ужаса и почтения. Он инстинктивно попытался приподняться, но тело пронзила острая, разрывающая боль. Он с тихим стоном рухнул обратно, лицо исказилось гримасой муки.

— Лежи! — голос Тан Лань прозвучал резко, почти испуганно, но без тени привычного высокомерия. В нём слышалась искренняя, неподдельная тревога. — Не двигайся.

Он замер, не в силах пошевелиться, но его взгляд выражал такую панику и полнейшее недоумение, что Снеже стало его бесконечно жаль. Этот человек был сломан, и она чувствовала свою вину.

— Как ты? — спросила она, осторожно подходя ближе. Её взгляд скользнул по его перебинтованной спине, где проступали багровые пятна, и она содрогнулась от чужой боли, которая жгла и её совесть.

— Живу, ваше высочество, — пробормотал он, глаза его бегали от её лица к Лу Синю и обратно. — Спасибо за… лекаря. Я думал, это служанка Сяо Вэй… проявила милосердие…

— Это была моя воля, — мягко, но твёрдо прервала его Снежа. Она опустилась на низкий табурет, не глядя на пыль. Лу Синь, стоя в тени, наблюдал за этой немыслимой сценой с каменным лицом, но его глаза, острые, как клинки, впитывали каждую деталь, каждую эмоцию на её лице. — Ван Широнг, мне нужно знать. Что случилось у озера? — она сделала паузу. — Почему ты меня оставил? Что ты видел?

Страх, ясный и отчётливый, мелькнул в его взгляде. Любой ответ мог быть ловушкой. Но он видел её взгляд — не холодный и оценивающий, а полный искреннего ожидания. И он кивнул, слабо. Его губы дрогнули.

Слова стражника повисли в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком. Снежа слушала, не двигаясь, но внутри неё всё приходило в стремительное, хаотическое движение. Каждое его слово было кусочком пазла, который она бессознательно собирала. И теперь картина обретала чёткие, пугающие очертания.

— Вы… разговаривали с её высочеством, принцессой Тан Сяофэн. Это она… попросила всех отойти. Сказала, что сестринский разговор, не для чужих ушей. Мы отошли. А потом… ко мне подошёл начальник охраны бюро расследований, отвлёк вопросами. Когда поднялась паника… вас уже не было. Лу Синь бросился в озеро первым. А принцесса Сяофэн вышла из-за деревьев позже и сказала, что вы поссорились, вы остались у воды одна… Всё это я говорил на допросе, но… — он горько усмехнулся, — меня всё равно наказали. За недосмотр.

«Её высочество принцесса Тан Сяофэн…»

Имя отозвалось в её памяти глухим ударом грома. Оно было не просто титулом. Оно было ключом. С ним были связаны смутные видения: вспышки гнева, шёпот в тенистых садах, холодный блеск зависти в глазах, скрытый под маской сестринской нежности.

«Сестринский разговор, не для чужих ушей...»
Идеальная ловушка. Кто посмеет ослушаться принцессы? Кто усомнится в её праве на уединённую беседу? Это была не просьба, а безупречно отточенный приказ, убивающий самую возможность подозрений.

«Начальник охраны бюро расследований, отвлёк вопросами...»
Здесь Снежа почувствовала холодную сталь логики вдоль позвоночника. Это уже не совпадение. Это спланированная операция. Отвлечь главного телохранителя. Изолировать жертву. Коварный план привёл её к ледяной воде.

«Вышла из-за деревьев позже... сказала, что вы поссорились...»
И — идеальное алиби. Спокойная, владеющая собой, она вышла уже с готовой легендой, которую никто не мог проверить, кроме одной-единственной свидетельницы, лежащей без памяти на дне озера. И самое ужасное — в этой легенде была доля правды. Они наверняка ссорились. Сяофэн спровоцировала ссору... или я? — этот вопрос пронзил её ледяной иглой.

Она видела картину целиком: себя, взволнованную, расстроенную после разговора, стоящую у воды. Возможно, плачущую. И тихий шаг сзади. Целеустремлённый толчок в спину. 

И последняя горькая усмешка стражника, его слова о наказании за недосмотр, были финальным, циничным штрихом к этой картине. Наказали пешку. Виновный же остался в тени, чист и неприкосновенен.

В её груди бушевала буря — ярость, холодный ужас и жгучее разочарование. Но ни одна из этих эмоций не проступила на её лице. Её черты оставались спокойными, почти отрешёнными, словно высеченными изо льда. Лишь глубокая, бездонная тень в глазах выдавала интенсивную, яростную работу мысли. Она не могла позволить себе выдать свои догадки. Ещё не время.

И чтобы перевести дух, чтобы отвлечь и себя, и его от этой страшной истины, она задала следующий, практичный и в данных обстоятельствах пронзительно-жестокий вопрос: «У тебя есть родные? Кто о тебе позаботится?»

Её голос был тихим, почти шёпотом, но в нём слышалась неподдельная, усталая грусть. Она уже знала, что услышит в ответ. В этом мире люди вроде него всегда были одни. Винтики в огромной машине, которые легко сломать и выбросить, и никто не придёт их искать.

И его ответ: «Никого, госпожа. Я один» — прозвучал не как жалоба, а как констатация давно известного, неотвратимого факта. В этих трёх словах заключалась вся его жизнь — одиночество, беззащитность и полная зависимость от милости сильных мира сего, которые только что продемонстрировали, насколько эта «милость» жестока и беспощадна.

В этот момент между ними повисло молчание, густое и тяжёлое, как смола. Они оба были жертвами в этой игре, только её пытались убить, а его — сломать и выбросить на свалку, как отработанный материал. И в этой тишине родилось её следующее решение. Непоколебимое, как утес.

Снежа вздохнула. Боль в её голосе была неприкрытой, живой.

— Ты… ты вряд ли сможешь снова быть стражником. Носить доспехи, держать меч…
Её слова падали, как удары молота по наковальне его судьбы. «Носить доспехи» — звон брони, которую он больше не наденет. «Держать меч» — тяжесть стали, которую его рука больше не поднимет. Это был приговор не просто профессии, а всей его прежней жизни, всей его идентичности. Ван Широнг принял его с пугающей покорностью обречённого. Его «Я знаю» было выдохом человека, уже смирившегося с тем, что он — живой труп. Он смотрел в потолок, но видел там лишь пустоту, отражавшую пустоту внутри него самого.

— Но ты сможешь держать поднос, — неожиданно, словно вбивая клин в его отчаяние, сказала Снежа. — Или присматривать за садом. Как только поправишься… если захочешь… вернись ко мне. Не стражником. Слугой.

Его глаза, до этого потухшие, как старые угли, расширились. Челюсть отвисла. Он не просто услышал слова — он не смог их осмыслить. Его мозг, смирившийся с участью нищего калеки, отказывался обрабатывать информацию о спасении. Попытка подняться была инстинктивной, движимой шоком и первой, ошеломляющей волной надежды. Слёзы, выступившие на его глазах, были горькими от ощущения собственного недостоинства и сладкими от внезапно брезжившего света.

— Госпожа! — Широнг снова попытался подняться. — Я… я не достоин! Я…

Его протест — «Я не достоин!» — был криком всей его жизни, всей системы, что воспитала его. Он был сломанным инструментом, а сломанные инструменты выбрасывают. Такова была незыблемая правда его мира.

За спиной Снежи Лу Синь, всегда бывший воплощением бесстрастной стены, дрогнул. Его спина выпрямилась. Его пальцы непроизвольно впились в ладони. Его узкие глаза сузились, став двумя буравящими, яростно анализирующими щелочками. В его голове молниеносно заработал аналитический аппарат, сканируя ситуацию на предмет скрытых угроз, политических манёвров или слабости.

И он дал сбой.

Этот поступок не поддавался никакому расчёту. Это было экономически нецелесообразно, социально неприемлемо и политически бессмысленно. Его картина мира — стройная, жёсткая иерархическая система, где у каждого свое место и цена, — треснула по швам. Он видел перед собой не принцессу, действующую по логике власти, а загадку, которую не мог разгадать.

— Ах, небеса, да что ж такое! — вдруг воскликнула Тан Лань, закатывая глаза с непритворным, почти бытовым раздражением. Это была не злоба аристократки, а досада обычной девушки, уставшей от вечного театра. — Хватит уже! Лежи и поправляйся. Всё.

В её закатывании глаз читалась усталость от условностей, превращающих простое человеческое дело в церемонию. Она встала, и её движения были резкими, словно она сбрасывала с себя оковы ритуала. Она отряхнула платье, смахивая не только пыль лачуги, но и прилипший к ней гнёт этой сцены. Накинутый капюшон был щитом, возвращением в роль, где можно не быть принцессой.

Но её последний взгляд, брошенный на Широнга, был взглядом не Тан Лань, а Снежи. В нём не было сентиментальной жалости. Это была твёрдая, решительная доброта. Доброта не как эмоция, а как сила воли. Доброта, которая не спрашивает «достоин ли ты?», а просто действует, потому что иначе нельзя.

— Пойдём, Лу Синь, — сказала она, выходя на улицу и оставляя за собой двух мужчин.
Её уход был стремительным. Дверь захлопнулась, отсекая один мир от другого. Внутри остались двое.

Ван Широнг застыл, прижавшись лбом к жесткому ложу. Его плечи ещё вздрагивали, но в его сжатых кулаках была уже не безнадёжность, а ярость желания жить. Внутри, сквозь трещины сломанного тела, пробивался хрупкий, но несгибаемый росток — надежда, которую ему только что подарили, как броню и меч.

Лу Синь остался в лачуге на мгновение дольше, чем следовало.

Его обычная, отточенная уверенность, испарилась. Он медленно повернулся и вышел. Его твёрдые шаги по скрипящим половицам звучали неуверенно, почти сбивчиво.

Он уходил, унося с собой осколки своего прежнего мира. Картины, в которой для такого поступка не было ни объяснения, ни оправдания.

Ему предстояло собирать её заново. И он не знал — что в итоге получится.

Покои принцессы Тан Лань тонули в полумраке. Затянутые тяжёлым шёлком окна пропускали лишь рассеянный, пыльный свет, в котором кружились миллионы золотых частичек. Воздух был густым и неподвижным, наполненным ароматом чего-то острого, тревожного — запахом невысказанных мыслей и кипящего гнева.

Посреди этого богатого уединения, на персидском ковре с причудливыми узорами, металась принцесса. Тан Лань шагала по ковру, словно тигрица в клетке из бархата и золота. Её босые ноги, бледные и изящные, бесшумно касались прохладной поверхности, оставляя мимолётные отпечатки. Каждый шаг был отточенным, яростным, полным сдерживаемой энергии. Платье-халат служанки развевалось вокруг неё, как взволнованные крылья.

Она не просто ходила — она вела безмолвную битву с призраками своего прошлого. Губы её шевелились, выплёскивая наружу обрывки мыслей, которые с бешеной скоростью неслись в её голове.

— ...И её бойфренд — начальник бюро, он и отвлёк стражника... — её шёпот был хриплым, колючим, больше похожим на шипение. Она жестикулировала, её пальцы с длинными, ухоженными ногтями врезались в ладони, будто пытаясь схватить невидимые нити заговора. — Сестра могла толкнуть и сбежать... Плавать Тан Лань не умела, и сестра это знала... Знала!

Она замолкала, застывая на мгновение, чтобы вновь сорваться с места, вычерчивая по ковру невидимые схемы предательства.

— Широнг говорил правду, но кто будет слушать стражника, когда допрос ведёт будущий муж сестры? — её голос сорвался на горький, саркастический смешок, лишённый всякой веселости. — Конечно... Потому он прискакал ко мне с расспросами, и на его лице было облегчение, когда я сказала, что ничего не помню. Вот же сволочи! Идиоты! Думают, я так и останусь милой дурочкой, прыгающей у них на поводке?

Внезапно она замерла, уперев руки в боки. Её силуэт, резкий и напряжённый, вырисовывался на фоне тёмного дерева. Голова была откинута, взгляд устремлён в потолок, но видела она отнюдь не резные панели. Она видела холодные воды озера, лицо сестры и удобную паутину лжи, сплетённую вокруг неё.

— Осталось понять, чем я насолила средней сестре, — проговорила она уже громче, обращаясь к безмолвным стенам. — Всё из-за этого дурацкого парнишки? Решила меня убрать из-за ревности? Или это на эмоциях?

И тут её лицо изменилось. Гнев и ярость словно стекли с него, сменившись ледяной, отстранённой проницательностью. Взгляд стал остекленевшим, уходящим вглубь себя.

— Хотя... — её голос стал тише, но твёрже. — Тан Лань могла ей что-то ещё сделать. Вполне. И Широнга тоже быстро «убрали», пока слухи не пошли. Хорошо ещё, что не прикончили.

В этом «вполне» звучала бездонная пропасть. Она допускала, что та, прежняя Тан Лань, могла быть не невинной жертвой, а игроком, который сам нарывался на беду. И это осознание было страшнее всего.

В углу комнаты, залитая тенью, Сяо Вэй неловко переминалась с ноги на ногу. Роскошный шёлковый халат, который надела на неё госпожа, казался ей чужой кожей. Дорогая ткань неприятно скользила по телу, вызывая мурашки. Но куда больший дискомфорт причиняло ей выражение лица Тан Лань. Оно снова стало таким, каким было до падения — холодным, отстранённым, непроницаемым. Та маска высокомерной принцессы, которая таила в себе столько боли и одиночества. Сердце маленькой служанки сжалось от привычной, острой жалости. Она боялась этой маски. Боялась, что та короткая вспышка искренности, что была между ними, угасла навсегда.

Робко, почти неслышно, она подняла руку, словно школьница на уроке, пытаясь привлечь внимание тигрицы, поглощённой своими мыслями.

— Госпожа?.. — её голосок прозвучал тоненькой ниточкой, готовой порваться в гнетущей тишине покоев.

Тишина в ответ была оглушительной. Казалось, сама комната затаила дыхание в ожидании, куда теперь повернёт свой гневный взгляд разбуженная принцесса.

— Госпожа... может, мне уже переодеться? — прошептала Сяо Вэй, и её голосок, тонкий и робкий, как паутинка, затерялся в гнетущей атмосфере комнаты. Он разбился о каменную стену концентрации Тан Лань, даже не достигнув её сознания. Принцесса не слышала её. Она снова заходила по ковру, её босые ступни бесшумно поглощали расстояние, а в глазах, устремлённых в никуда, бушевала буря из обрывков заговоров и горьких догадок. Она была капитаном корабля, заблудившегося в тумане собственной памяти, и каждый шаг был попыткой нащупать верный курс.

Внезапно в дверь постучали.

Стук был не похож на почтительное поскрёбывание служанки. Он был чётким, сухим, настойчивым. Три отмеренных удара, лишённых подобострастия, но исполненных неоспоримой важности. Стук официального известия. Стук мира, который врывался в её уединение, напоминая, что от его законов и иерархии не спрятаться.

Тан Лань вздрогнула, как от щелчка бича. Взгляд её моментально прояснился, сменив рассеянную ярость на мгновенную, хищную собранность. Она метнулась к двери одним стремительным движением, от которого взметнулись полы шёлкового халата.

— Кто там? — её голос прозвучал нарочито раздражённо, с хорошо сыгранной ноткой капризной усталости. — Я приказала не беспокоить!

За дверью послышался голос Цуй Хуа, но в нём не было обычной  мягкости. Он был напряжённым, формальным, отстранённым.
— Ваше высочество, тысяча извинений за беспокойство. Пришло срочное донесение. Из внутренних покоев дворца. От… самого Сына Неба.

Слова «Сын Неба» повисли в воздухе, словно удар гонга. Снежу пронзила ледяная игла страха, острая и безошибочная. Император. Отец. Не просто правитель, а человек, чьё молчаливое осуждение она чувствовала всю свою жизнь. Тень, отброшенная смертью матери, легла между ними непреодолимой стеной. Он не навестил её после «несчастного случая». Его безмолвие было красноречивее любых упрёков. А теперь — донесение. Не приглашение, не отеческое участие, а официальный свиток. Это не сулило ничего хорошего.

Сердце её заколотилось где-то в горле, но руки не дрогнули. Воля, закалённая в горниле недавних открытий, взяла верх над детским страхом. Она приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы в щель блеснул узкий отрезок её лица и можно было высунуть руку — бледную, с идеальным маникюром, требовательно раскрытую ладонью вверх.

— Давай сюда, — бросила она коротко, безсмысленно, голосом, не терпящим возражений.

Наступила короткая, красноречивая пауза. Цуй Хуа, воспитанная в строжайших правилах этикета, наверняка замерла в немом недоумении. Передавать императорский указ в руку, как какую-то подачку, через щель в двери — это было неслыханным нарушением протокола, почти кощунством. Но приказ есть приказ. Мягкий шелест шёлка, и в протянутую ладонь лёг небольшой, но плотный свиток из прекрасной желтоватой бумаги — той самой, что делали специально для императорских указов. Он был тяжёл не от веса, а от значимости. Шёлковый шнурок, перехватывающий его, был запечатан большой каплей тёмно-красного сургуча с оттиском императорской печати — знаком дракона, вобравшим в себя всю безграничную власть его отца.

Тан Лань молниеносно отдёрнула руку и с силой захлопнула дверь, словно отсекая надвигающуюся угрозу. Она прислонилась к твёрдой деревянной поверхности спиной, чувствуя, как холодная резьба впивается в лопатки сквозь тонкий шёлк. Комната снова погрузилась в тишину, но теперь это была тишина перед приговором.

Она замерла, сжимая в руке свиток. Он обжигал пальцы холодом власти и отчуждения. В этом маленьком свёртке заключалась не просто информация — заключалась её судьба. Приказ. Выговор. Новое ограничение. Возможно, приговор. Размеренная, безразличная воля человека, который видел в ней не дочь, а проблему, досадную помеху в идеально отлаженном механизме империи.

Сяо Вэй, затаившаяся в углу, наблюдала, как госпожа, только что бывшая воплощением яростной энергии, теперь застыла, словно изваяние, с лицом, на котором читалась не детская обида, а твёрдая, взрослая горечь человека, готового принять любой удар, но не готового согнуться.

Мораль этой сцены была пронзительна и жестока: можно сбежать от заговоров сестёр, можно переиграть коварных министров, но от воли Императора, от тяжести его неприязни, спрятанной за сухими строчками официального указа, убежать невозможно. Это стена, о которую разбиваются все надежды и против которой бессилен любой бунт. Оставалось только развернуть свиток и узнать, какой же приговор вынес ей отец.

Вот он, момент истины! Сейчас она, наконец, узнает, что же стряслось в этом змеином гнезде под названием императорский двор.

И обомлела.

Перед ней предстали изящные, выведенные с каллиграфическим изыском строки. Иероглифы были красивыми, сложными… и абсолютно бессмысленными для её взора. Она скользнула по ним взглядом, как нерадивый ученик по тексту на непонятном языке. Мозг отчаянно пытался схватить знакомые очертания.

«Её высочеству… император… змея… зал… будущее…» — выхватила она отдельные знаки. Змея в императорском указе? Это что, меню на ужин? Или намёк, что кого-то стоит отравить? Будущее? Очень конкретно, спасибо, отец.

Она водила пальцем по дорогой бумаге, чувствуя, как изящные завитушки упрямо отказываются складываться в связные мысли. Голова закружилась. Внутри всё похолодело.

«Стой-ка, — медленно пронеслось в голове, — а ведь я… я же…»

Осознание ударило, как обухом по голове. Она, выпускница если не академии, то уж точно неплохого университета, способная с ходу проанализировать договор на пятьдесят страниц, не умела читать на этом чертовом языке! В своём мире она была грамотной, даже умной! А здесь… здесь она была полной, беспросветной, стопроцентной неучей!

В её сознании грянул немой, истеричный вопль, достойный затравленного животного:
Чёрт! Чёрт-черти-чертята! На каком-таком «будущее»?! Что мне делать-то?! Это же приказ от самого императора! Его, наверное, должны зачитать вслух при полном собрании придворных под звуки фанфар! А Цуй Хуа просто сунула его мне в руку, как счет из прачечной! А я не могу прочитать! Я — принцесса — функционально неграмотна!

Она подняла глаза на Сяо Вэй, которая смотрела на неё с щенячьей тревогой. Мысль попросить служанку прочитать указ мелькнула и тут же сгорела в пламени стыда.

Уголки губ Тан Лань медленно поползли вверх, сложившись в улыбку. Но это была не её сегодняшняя солнечная улыбка, а та самая, старая, натянутая и леденящая душу улыбка прежней хозяйки. Сяо Вэй увидела её — и по её спине пробежал холодок.

— Сяо Вэй, — голос госпожи прозвучал неестественно сладко. — Будь добра, прочти-ка мне это вслух.

Служанка затрясла головой, её глаза наполнились искренним ужасом.

— Госпожа, я… я не могу! Я не обучена грамоте! Я не знаю иероглифов! — она чуть не расплакалась от стыда и страха.

Нет, это было немыслимо. Это всё равно что попросить дворника прокомментировать судебное решение Верховного суда. 

Её взгляд дикого зверя метнулся к двери, за которой, она знала, стоял Лу Синь. Он-то уж точно умел читать. Этот бука, наверное, родился со свитком в одной руке и мечом — в другой. Но просить его? Раскрывать перед этим живым воплощением холодной компетентности свою унизительную, позорную беспомощность? После всей этой истории с Широнгом, где она пыталась казаться милосердной и мудрой? «Ах да, Лу Синь, кстати, я неграмотна, будь другом, прочти, не собирается ли мой папаша выдать меня замуж за князя Йети?»

Снежа сжала драгоценный императорский свиток в руке так, что бумага с надменным шелестом смялась. Она стояла, прислонившись к двери, в простом платье служанки, с символом абсолютной власти в кулаке. Этот свиток мог содержать что угодно — от выговора за неподобающее поведение до приказа о немедленной свадьбе с кем-нибудь невыносимо скучным. И она была абсолютно слепа и беспомощна перед ним.

Ирония судьбы была великолепна в своём злом умысле. Она готова была сражаться с заговорами, интригами и ядом, но первая по-настоящему непреодолимая стена в её новой жизни встала перед ней. И она была сделана не из стали или камня, а из бумаги и туши. Величайшая империя, и её принцесса не может прочитать записку от папы.

Мысли в голове Тан Лань метались, как перепуганные мыши в узкой коробке. Вариантов, если честно, не было. Совсем. Оставалось только одно — унизительное, рискованное, но единственное.

Она сделала глубокий вдох, словно собираясь нырнуть в ледяную воду, осторожно приоткрыла дверь и выглянула в приёмную.

Лу Синь стоял на своём посту, неподвижный, как скала, только что изваянная скульптором под названием «Вечная Подозрительность». Его взгляд, тяжёлый и пронзительный, тут же устремился на неё, словно радар, засекший неопознанный летающий объект. Он, конечно, заметил, что она до сих пор щеголяет в платье служанки, и это явно не добавляло ему душевного спокойствия. В его глазах читался немой, но красноречивый вопрос: «Опять что-то начинается?»

— Лу Синь, — позвала она его, натянув на лицо самую беззаботную и легкомысленную улыбку, какую только смогла изобразить. Получилось, должно быть, жутковато. — Войди на минутку. Без церемоний.

Он вошёл, и комната мгновенно сузилась. Он не просто занял пространство — он его поглотил. Его доспехи мягко лязгнули. Взгляд скользнул по Сяо Вэй, замершей в углу в роскошном халате самой Тан Лань, и его брови под стальным шлемом медленно поползли вверх, выражая безмолвный, но абсолютный ужас перед этим сюрреалистичным представлением. Картина складывалась всё более бредовая.

— Господин страж, — начала Тан Лань, вертя в руках злополучный свиток, словно это была не императорская воля, а недоделанное оригами. — У меня… небольшая проблемка. Пустячок, в общем-то. Видишь ли, после того злополучного удара голова до сих пор кружится, и эти иероглифы… — она сделала театральную паузу, сокрушённо взмахнув свитком, — они просто пляшут перед глазами! Никак не могу разобрать ни строчки. Будь добр, прочти-ка вслух. Окажешь неоценимую услугу.

Лу Синь замер. Казалось, даже воздух в комнате перестал циркулировать, чтобы не мешать. Его лицо стало абсолютно непроницаемым, словно высеченным из гранита. Читать вслух личное послание Сына Неба? Это было не просто нарушение протокола. Это было кощунство, примерно того же порядка, если бы его попросили пересказать содержание императорской ночной рубашки. Его взгляд метнулся к свитку, потом к её лицу, пытаясь отыскать в нём признаки насмешки, провокации или хотя бы остатки вменяемости. Но он видел лишь лёгкую, наигранную нервозность и ту самую «головокружение», которое уже несколько часов заставляло её вести себя как сумасшедшую, только что сбежавшую из кукольного театра.

Он колебался секунду, но приказ, пусть и отданный таким странным тоном, есть приказ. Медленно, почти церемонно, словно принимая заряженное взрывное устройство, он взял свиток из её рук. Его пальцы в латных перчатках были удивительно аккуратны и нежны. Он развернул бумагу почти торжественно, и его глаза быстро, как шпионский сканер, пробежали по строчкам.

— «Её высочеству, первой госпоже Тан Лань, — начал он читать своим низким, глуховатым голосом, в котором было ровно столько эмоций, сколько в зачитывании протокола о задержании. — Его величество император Тан Цзяньюй ожидает ваше высочество завтра в час Змеи в Зале Весеннего Цветения для аудиенции. Обсудить вопросы, касающиеся вашего будущего».

Он сделал микроскопическую паузу, чтобы подчеркнуть всю тяжесть последних слов, и закончил с ледяной формальностью:

— «Да не осмелится она опоздать».

Он закончил и поднял на неё взгляд. В его глазах читался немой, но кричащий вопрос: «Вы всё это поняли? Или мне нужно повторить медленнее, с поясняющими жестами?»

Снежа поняла. И её кровь, только что бешено циркулировавшая от стыда, резко похолодела. Аудиенция. С императором. «Будущее». Эти слова звучали не как приглашение, а как официальный вызов на дуэль, где в качестве оружия будут использоваться намёки, упрёки и приказы.

— Будущее… — тихо повторила она, глядя в пустоту где-то за спиной Лу Синя, словто пытаясь разглядеть в ней хоть какие-то обнадёживающие контуры. — Понятно. Благодарю тебя, Лу Синь. Можешь идти.

Он кивнул, отдал ей свиток с таким видом, будто возвращал разорвавшуюся бомбу, и вышел, оставив её наедине с грядущим «будущим» и с Сяо Вэй, которая, кажется, вообще перестала дышать. Дверь закрылась с тихим щелчком, похоронив последние надежды на спокойный остаток вечера.

Слово «завтра» прозвучало в тишине комнаты подобно удару гонга, отзвук которого застыл в воздухе, тяжёлый и зловещий. Завтра. У неё был всего один вечер. Одна короткая ночь. Мизерная песчинка во времени, чтобы подготовиться к встрече с самым могущественным и, вероятно, самым опасным человеком в этой вселенной.

И это был не просто император. Это был её отец. Человек, чья неприязнь витала в пространстве между ними незримой, но прочной стеной. Человек, который видел в ней не дочь, а живое напоминание о потере, досадную ошибку, которую нельзя стереть. А она… она даже не знала, как с ним говорить. Какие слова здесь подобающи. Какие интонации не приведут к опале. Она была актрисой, которую без подготовки вытолкнули на сцену перед самым взыскательным зрителем, обязанной сыграть роль, текста которой она не видела.

Её взгляд упал на смятый в её руке императорский указ. Желтоватая бумага, измятая её отчаянными пальцами, несколько изящных строк, выведенных чёрной тушью. Казалось бы, ничего особенного — бумага и тушь. Всего несколько иероглифов.

Но в её руке они ощущались тяжелее любых латных доспехов, громоздких и неповоротливых. Они давили на плечи грузом не просто приказа, а всей системы, всей имперской машины, всей её судьбы, которая теперь была вписана в эти несколько строк. Это был не свиток. Это был камень, привязанный к её ногам, который тянул её на дно неизвестности.

Она разжала пальцы, сгладила бумагу на колене. Каждый завиток иероглифа казался ей теперь не просто знаком, а замком на двери в её будущее. И у неё не было ключей. Только одна ночь, чтобы их подделать.

Комнаты казарм дворцовой стражи тонули в густой, тяжёлой тишине, нарушаемой лишь мерным храпом да отдалённым скрипом деревянных коек. Воздух был спёртым, пропахшим потом, кожей и металлом — знакомым, почти родным запахом солдатской доли. Но Лу Синь не спал.

Он лежал на своей жёсткой, аскетичной койке, вытянувшись по струнке, словно на параде. Лунный свет, пробивавшийся сквозь высокое узкое окно, заливал потолок холодным, серебристым сиянием, превращая его в немое полотно, на котором его сознание проецировало проклятые образы прошедшего дня. Его кулаки, лежавшие на груди, были сжаты до побеления костяшек, а в висках отчаянно стучало, выбивая ритм его смятения.

Его разум, обычно ясный и дисциплинированный, как отточенный клинок, теперь был похож на исписанный хаотичными знаками свиток, который он не в силах был ни прочесть, ни истолковать.

Он снова видел её. Тан Лань, бегущую по саду. Не её размеренную, гордую поступь, а бег — стремительный, почти дикий, с развевающимися на ветру волосами. И этот смех. Чистый, звонкий, неогранённый, от которого у него в груди сжималось что-то тёмное и непонятное. Это было не чувство ненависти или презрения, которыми он привык ограждать себя от неё. Это был диссонанс. Резкий, режущий слух диссонанс. Этого не могло быть. Это не могла быть она.

Потом другая картина. Тан Лань, называющая Шэнь Юя «испуганным цыплёнком». Да, в её голосе звучала насмешка, но… иная. Без той едкой, ядовитой злобы, что разъедала её изнутри прежде. Без той притягательной страсти, с которой она обычно смотрела на него, словно на ценную игрушку, которую никому не отдаст. Та страсть пожирала её, делая взгляд лихорадочным, а улыбку — оскалом. Сейчас же насмешка была… почти что лёгкой. Отстранённой. Как будто она смотрела на него со стороны, а не была охвачена пламенем собственной одержимости.

И самый яркий, самый невозможный образ. Тан Лань в платье простой служанки. Грубый, немыслимо дешёвый холст вместо шёлка. Её глаза, в которых читался не гнев, а чистый, животный испуг, когда капюшон спал с её головы. И её руки… её руки на его плечах. Не удар, не плеть унижения, не царапающие когти — а прикосновения. Лёгкие, неуверенные, пытающиеся поднять его. Касания, в которых была не сила, а попытка помочь. Он почти физически чувствовал их призрачное тепло сквозь ткань рубахи и латы. Это было настолько чуждо всему, что он знал о ней, что его мозг отказывался это принимать.

Затем — голос. Тан Лань, предлагающая покалеченному стражнику не только жизнь, но и место. И в её голосе не было снисходительности или холодного расчёта. В нём звучала искренняя, неподдельная боль. Та самая, что заставляет человека морщиться, сопереживая чужой муке. Он слышал её отголосок даже сейчас, в тишине казармы, и этот звук был страшнее любого крика.

И венец всего абсурда. Тан Лань, не умеющая прочитать императорский указ. Принцесса, с пелёнок окружённая учёными мужами, сжимающая свиток с видом потерянного ребёнка, который нашёл непонятную инструкцию. Её наигранная небрежность, её жалкая отмазка про «головокружение»… Это была не Тан Лань. Это был кто-то другой. Чужой. Посторонний, надевший её маску и отчаянно пытающийся в ней выжить.

Лу Синь зажмурился, но картины не исчезали. Они жгли его изнутри. Его мир, выстроенный на строгих принципах долга, субординации и ясного понимания, кто друг, а кто враг, трещал по швам. Перед ним была или гениальная актриса, разыгрывающая невероятно сложную и бессмысленную комедию, или… или случилось нечто, не укладывающееся ни в какие рамки. И та, и другая мысль была пугающей.

Он лежал без сна, а над ним витал призрак принцессы, которая смеялась, помогала, сострадала и не умела читать. И этот призрак был куда страшнее любой реальной угрозы.

Он ворочался на жесткой койке, стараясь найти удобное положение, но покой не шёл к нему. Его грызло изнутри, терзало острее любого ножа. Его План, выстраданный за долгие годы бессонных ночей и дней, наполненных ледяной яростью, был идеален в своей жестокой простоте. Заработать доверие жестокой, но предсказуемой в своей жестокости принцессы. Приблизиться к самому сердцу дворца, стать тенью у трона. И тогда — нанести удар. Не просто убить Императора, а уничтожить его династию изнутри, превратить его наследие в пепел. И в конце… в конце насладиться местью. Показать Тан Лань, высокомерной и равнодушной, что именно она сделала, кого своим презрением обрекла на гибель. И лишь потом убить её. Медленно. Давая ей осознать всю глубину своего падения, всю тщетность её величия.

Но эта… эта новая Тан Лань была непредсказуема. Она, словно слепой разрушитель, рушила все его расчёты, все схемы, сводя с ума своей абсурдной, необъяснимой человечностью.

Его ум, заточенный под анализ угроз, лихорадочно перебирал версии, как узник перебирает звенья цепи в поисках слабого.

Вариант первый: потеря памяти. Самый логичный. Удар головой, ледяная вода озера. Могла стереть всё, как губка стирает надпись с грифельной доски. Это объясняло её незнание правил, её странные, детские вопросы, её эту дурацкую, «доброту» — может, это и есть её истинная натура, скрытая под годами наносной обиды и взращённой злобы? Но тогда… тогда она была невинна. Она не помнила ни его мать, загубленную по её прихоти, ни своего чёрствого прошлого. Как можно мстить тому, кто не помнит своего преступления? Это всё равно что сражаться с тенью, рубить туман. В этом не было ни капли удовлетворения, ни грамма той сладкой, горькой справедливости, ради которой он жил все эти годы.

Вариант второй: игра. Изысканная, садистская, изощрённая игра. Может, она всё знает? Может, она раскусила его с самого начала и теперь изощрённо издевается? Показывает ему проблеск чего-то светлого, другого, заставляет его сомневаться, чтобы потом, когда он дрогнет и начнёт верить, обрушить на него всю свою мощь и жестокость. Это было бы больше похоже на старую Тан Лань. Но… слишком сложно. Слишком абсурдно и рискованно даже для неё. Зачем принцессе крови надевать платье служанки и бегать по грязи, валяться в пыли, лишь чтобы подразнить одного-единственного стражника? Это был непозволительно дорогой спектакль для столь ничтожной аудитории.

Вариант третий: дух. Безумная, суеверная мысль, от которой по его спине, несмотря на всю его прагматичность, побежали ледяные мурашки. А что, если в неё вселилось что-то другое? Чужой дух. Дух той самой доброй, наивной девушки, которой она, возможно, могла бы стать в иной жизни. Или… или дух кого-то совсем из другого мира, из иной реальности. Эта безумная гипотеза объясняла бы всё: абсолютное незнание правил, другую манеру речи, эти странные словечки, даже шокирующее неумение читать. Она была не просто другой. Она была чужой в самом буквальном, мистическом смысле.

Лу Синь с силой, почти с яростью, провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть эти противоречивые образы. Все варианты были плохи. Каждый вёл в тупик. Каждый лишал его главного — твёрдой почвы под ногами и ясной, чёткой цели.

Он оставался один на один с самой неразрешимой загадкой в своей жизни. И отгадка грозила уничтожить либо его месть, либо его рассудок.

Три пути расходились перед его внутренним взором, и каждый из них был устлан шипами.

Если это игра — то он находится в смертельной опасности, куда более изощрённой, чем любая открытая угроза. Его План, выстраданный и отточенный, превращается в жалкий фарс, который его враги уже, наверное, с насмешкой читают, как плохую пьесу. Он становится пешкой в своей же собственной партии, и эта мысль была унизительна.

Если это дух — то он имеет дело с чем-то, лежащим за гранью его понимания. С силами, против которых бесполезны сталь и яд. Его месть, земная и приземлённая, теряет всякий смысл перед лицом потустороннего. Как можно наказать дух? Как можно заставить ответить призрак? Это всё равно что пытаться заключить в темницу туман.

Если это потеря памяти… Его месть теряет смысл точно так же, обретая привкус горькой несправедливости. Убийство невинной, пусть и в теле врага, — это не возмездие. Это низость, на которую он, как ему казалось, не был способен.

Он поднялся с койки с тихим стоном скрипнувших пружин и подошёл к узкому, похожему на бойницу окну. Лунный свет отливал холодным серебром на его неподвижном лице. Впереди, во тьме, высились тёмные крыши дворца — гигантского, спящего зверя, в чьём чреве таились все его боли и все его клятвы. Там, в одном из роскошных покоев, утопая в шёлках, спала Загадка. Ключ к его мести. Ключ, который он так яростно стремился повернуть, и который внезапно перестал подходить к замку.

Его конечная цель не изменилась. Не могла измениться. Императорская семья должна была ответить за всё. Кровь его семьи требовала отмщения. Но теперь путь к этой цели был окутан густым, непроглядным туманом, в котором таились незнакомые очертания и новые, неизвестные ловушки.

Он должен был быть осторожен. Осторожнее, чем когда-либо прежде. Он должен был отбросить ярость и дать волю холодному, безжалостному анализу. Наблюдать. Подмечать каждую мелочь, каждую интонацию, каждую тень в глазах. Изучать. Как учёный изучает странный, новый вид, пытаясь понять его повадки, его страхи, его слабости. Пытаться понять, кто или что теперь носит имя Тан Лань.

А потом… потом предстояло самое страшное. Решить. Можно ли мстить тому, кто не виновен? Можно ли пролить кровь, в которой нет памяти о преступлении? Или… Или нужно сначала заставить её вспомнить? Вернуть ей всё украденное амнезией прошлое, все её злодеяния, всю её чёрствую сущность. Заставить её вновь стать той самой монструозной принцессой, которую он ненавидел всеми фибрами души? Чтобы его месть, наконец, вновь обрела свой истинный, горький, ядовитый вкус.

Эта мысль была самой тёмной из всех. Она была изощреннее и жестокее любого прямого убийства. Она делала его не просто палачом, а мучителем, творцом страданий.

Он лёг обратно, уставившись в потолок. Сон бежал от него, как от прокажённого. Впереди была аудиенция у Императора. И он, как тень, должен был неотступно следовать за своей новой, непознанной, пугающе непредсказуемой госпожой. Игра изменилась до неузнаваемости. А он всё ещё не знал новых правил. Он даже не знал, кто теперь его противник. И впервые за долгие годы его железная уверенность дрогнула, уступив место ледяной, всепроникающей неуверенности.

Сон отступил от Тан Лань неохотно, как назойливый гость. Сознание возвращалось обрывками: сначала — ощущение невероятно мягкой перины, утопая в которой, казалось, можно забыть обо всех бедах мира. Потом — пробивающийся сквозь тяжёлые шторы солнечный луч, золотой и наглый. И наконец — тихое, почти неслышное присутствие у кровати.

Она приоткрыла один глаз, потом второй. Над ней склонилась встревоженная физиономия Сяо Вэй, держащая в руках маленькую фарфоровую чашу, расписанную изящными голубыми цветами. В чаше плескалась мутноватая жидкость цвета слабого чая.

— Доброе утро, госпожа, — прошептала служанка, почтительно протягивая сосуд. — Освежитесь.

Тан Лань, всё ещё находясь во власти утренней задумчивости и груза вчерашних тревог, машинально приняла чашу. Мозг, ещё не до конца проснувшийся, лихорадочно пытался сопоставить увиденное с известными данными. Чашка утром? Чай! Конечно, утренний чай. Как мило. Как цивилизованно. В её мире кофе машина делала противный громкий звук, а здесь — тихий, элегантный ритуал.

Она кивнула Сяо Вэй с видом знатока, оценивающего редкий сорт, и, задумчиво глядя куда-то в пространство, поднесла чашу к губам и сделала полноценный, большой глоток.

Мир остановился.

На её язык хлынула волна такой адской, такой неописуемо горькой, вяжущей и откровенно странной жидкости, что сознание протрезвело мгновенно и безоговорочно. Это не был чай. Это было похоже на попытку прополоскать рот жидкостью из болота, в котором вымачивали старые сапоги и целебные травы с ярко выраженным антисептическим эффектом.

— Пфффууу! —

Звук был сдавленным и крайне неэстетичным. Тан Лань, не в силах сдержать рвотный позыв, выплюнула злосчастную жидкость обратно, прямо на шелковое покрывало, широко раскрыв глаза от ужаса и недоумения.

Сяо Вэй застыла с идеально круглыми, как блюдечки, глазами. Её лицо выражало такую степень чистого, неподдельного ужаса, будто она только что увидела, как госпожа спокойно съела живого паука.

— Госпожа! — выдохнула она, и в её голосе звучал лепет полнейшей катастрофы. — Зачем… зачем вы это выпили?!

Тан Лань, всё ещё давясь и пытаясь протереть язык о край покрывала, могла только хрипеть и показывать пальцем на чашу, полную немого обвинения.

Сяо Вэй, дрожащей рукой, протянула ей… вторую, точно такую же, но пустую чашу. Она держала её всё это время в другой руке.

— Это… это отвар полыни и гвоздики для полоскания рта, — запинаясь, объяснила служанка, её щёки пылали от смущения. — Вы должны были набрать в рот, прополоскать… и выплюнуть. Сюда.

Она покачала пустой чашей, звучавшей как элегический колокольчик по утонувшему достоинству Тан Лань.

Наступила тягостная пауза. Тан Лань смотрела то на пустую чашу, то на мокрое пятно на своём покрывале, то на всё ещё полную горьких остатков первую чашу. В голове медленно складывалась картина чудовищного, идиотского недоразумения.

— А… — выдавила она наконец, чувствуя, как жарко краснеет. — Я… я просто задумалась.

Эти слова повисли в воздухе, звуча самым жалким и неубедительным оправданием в истории утренних гигиенических процедур. «Задумалась» и выпила зубной эликсир. Логично.

Сяо Вэй молчала, но в её глазах читалась целая гамма чувств: от панического страха за свою судьбу до едва сдерживаемой истерики. Тан Лань вздохнула, с тоской глядя на горькое пятно на роскошной ткани. Первый день её новой жизни начался с того, что она едва не отравилась средством для гигиены полости рта. Это явно было дурным предзнаменованием. Особенно учитывая, что днём её ждала аудиенция у Императора.

Воздух в покоях всё ещё вибрировал от последствий «чайного» инцидента. На роскошном покрывале красовалось немое, мокрое укоризненное пятно, а на лицах обеих девушек лежала печать крайней степени смущения. Тан Лань чувствовала себя идиоткой вселенского масштаба, а Сяо Вэй — как сапёр, только что обезврежмвающий бомбу, которая внезапно чихнула.

Пытаясь восстановить хрупкий ритм утра, Сяо Вэй с видом заговорщика, передающего государственную тайну, приблизилась к умывальнику. На этот раз её движения были предельно осторожными и выразительными. Она взяла очередную фарфоровую чашу, на этот раз побольше, наполненную мутноватой белесой жидкостью, и, прежде чем что-либо сделать, подняла её на уровень глаз Тан Лань и чётко, с лёгким оттенком паники в голосе, произнесла:

— Госпожа. Это — рисовая вода. Для умывания. Лица. Наносится на кожу руками. Наружно. Вытирается полотенцем. Внутрь… — она сделала выразительную паузу, многозначительно глядя на свою госпожу, — не принимать. Ни при каких обстоятельствах.

Она произнесла это с такой обстоятельностью, с какой врач объясняет правила приёма сильнодействующего яда младенцу.

Тан Лань почувствовала, как её щёки снова заливает малиновый румянец. Она кивнула с преувеличенной, показной уверенностью, пытаясь спасти остатки своего авторитета.

— Конечно, конечно, Сяо Вэй, — сказала она, принимая чашу с таким видом, будто всю жизнь только и делала, что умывалась рисовой водой. — Я знаю. Спасибо. Хотя, она хотя бы не горькая.

Она сунула руки в прохладную мутную жидкость. Но, поймав на себе пристальный, полный гипербдительности взгляд служанки, не выдержала. Уголки её губ дрогнули.

— Ладно, — тихо, с поражённым видом призналась она, опуская глаза в чашу. — Не выпью.

Сяо Вэй издала звук, средний между вздохом облегчения и сдавленным смешком. Напряжение в комнате немного спало, сменившись на странное, взаимное понимание абсурдности ситуации.

— Я рада, госпожа, — с почти невозмутимой серьёзностью ответила служанка, протягивая ей мягкое полотенце. — Всё для бархатистости кожи.

Тан Лань вытерла лицо, на ощупь кожа и правда стала удивительно мягкой. «Ну хоть что-то сегодня идет по плану», — подумала она, с надеждой глядя на ряд ещё не опознанных баночек и флакончиков на туалетном столике. Предстоящее утро вдруг показалось полным новых, неизведанных опасностей.

После ритуального умывания, успешно завершённого без попыток выпить какие-либо наружные средства, настал черёд следующего испытания — превращение простоволосой Тан Лань в ослепительную принцессу.

Сяо Вэй принялась за дело с сосредоточенным видом алхимика, смешивающего особо сложный эликсир. Она усадила госпожу перед огромным зеркалом в резной раме и принялась творить. Её пальцы, ловкие и быстрые, порхали в волосах Тан Лань, заплетая, скручивая и подкалывая прядь за прядью.

Сначала процесс был почти приятным. Лёгкое потягивание, успокаивающее расчёсывание. Но очень скоро Тан Лань начала ощущать себя не участницей преображения, а строительной площадкой.

Сяо Вэй, казалось, руководствовалась принципом «чем больше, тем лучше, по императорски». Из недр шкатулки, похожей на ларец с сокровищами, поочерёдно извлекались:

Деревянные шпильки, резные и прочные, вбиваемые в основание причёски, словно сваи для фундамента.

Заколки из нефрита и серебра, холодные и увесистые, каждая со своим собственным весом и чувством собственного достоинства.

Золотые подвески в виде цветов и птиц, которые с нежным, но постоянным позвякиванием свешивались с висков.

Гребни, инкрустированные перламутром, которые должны были не столько поддерживать волосы, сколько демонстрировать богатство владелицы.

Каждый новый предмет с тихим щелчком или мягким стуком занимал своё место на её голове. И с каждым щелчком голова Тан Лань становилась всё тяжелее и монументальнее. Лёгкое покалывание в коже головы сменилось отчётливым давлением, а затем и полновесной, недвусмысленной тяжестью.

Она осторожно, чтобы не разрушить титанический труд служанки, повертела головой из стороны в сторону. В зеркале на неё смотрела изысканная, невероятно сложная конструкция из волос и драгоценностей. Это было красиво, величественно и абсолютно непрактично.

— Сяо Вэй, — тихо, почти с благоговейным ужасом произнесла Тан Лань, ощущая, как подвески на висках покачиваются при каждом её слове. — Ты уверена, что на моей голове не забыли воздвигнуть маленький павильон для отдыха пролетающих птиц? Мне кажется, я чувствую его вес.

Сяо Вэй, закончив водружать последнюю шпильку с жемчужиной, с гордостью окинула взглядом свою работу.
— Это традиционная причёска для аудиенции у Императора, госпожа, — ответила она, слегка поправляя одну из подвесок. — Она должна демонстрировать ваше положение. Вы ведь первородная принцесса, первая госпожа императорского двора Тан. Чем сложнее и тяжелее причёска, тем большее почтение вы оказываете своему отцу.

— Почтение я, может, и оказываю, — пробормотала Тан Лань, пытаясь сделать шаг и чувствуя, как всё сооружение на её голове кренится с легким позвякиванием, — но также я оказываю сильное давление на свой позвоночник. Уверена, что Его Величество оценит мою жертву.

Она медленно поднялась с табурета, двигаясь с неестественной плавностью, будто неся на плечах невидимую корону весом в пуд. Голова её была гордо поднята, но не от высокомерия, а от простой физической необходимости — боязни, что малейший наклон приведёт к необратимому смешению центра тяжести и грандиозному обвалу нефрита, серебра и её собственного достоинства.

Быть принцессой, как выяснилось, было не только сложно, но и очень, очень тяжело. В прямом смысле этого слова.

Зал Весеннего Цветения был огромным, холодным и безжалостно подавляющим. Его размеры казались не просто архитектурным решением, а намеренным унижением всякого, кто осмеливался войти сюда. Высоченные колонны из тёмного, отполированного до зеркального блеска дерева, увитые резными золотыми драконами, уходили ввысь, теряясь в сумраке подкупольного пространства. Казалось, эти мифические существа изгибались и извивались в полумраке, наблюдая сверху за смертными холодными, недобрыми глазами-самоцветами. Воздух был неподвижным и густым, пропахшим вековой пылью, сладковатым ароматом старого сандала и едва уловимым, металлическим запахом власти — холодной и абсолютной.

На возвышении, к которому вела дюжина ступеней из белого мрамора, восседал Император Тан Цзяньюй. Его трон из чёрного дерева, инкрустированный пластинами тёмно-зелёного нефрита, напоминал не место для сидения, а грозную крепость, высеченную из ночи и льда. Сам он сидел неподвижно, словно ещё одна, самая главная колонна в этом зале. Его лицо, обрамлённое сединой висков, было бесстрастной маской, высеченной из желтоватого мрамора. Лишь глаза, холодные и пронзительные, как шило, внимательно, без тени отеческой нежности, рассматривали приближающуюся дочь.

Рядом, на несколько менее массивном, но не менее внушительном троне из красного сандала с золотой инкрустацией, сидела Императрица, мать Тан Мэйлинь. Её осанка была безупречна, а лицо — идеально составленной картиной спокойного величия. Но в уголках её губ таилась лёгкая, едва заметная складочка неудовольствия, а взгляд, скользнувший по Снеже, был быстрым и оценивающим, как у торговца, прикидывающего стоимость некачественного товара.

Снежа, облачённая в невероятно тяжёлые, многослойные одежды первой госпожи — шёлк, парча, вышивка золотыми нитями, — чувствовала себя крошечной, потерянной букашкой под стеклом микроскопа. Каждый её шаг по глянцевому, отполированному до ослепительного блеска полу отдавался гулким, предательским эхом, разносившимся под сводами и, казалось, кричавшим о её неуверенности на весь зал. Сердце колотилось где-то в горле, бешеным, неистовым ритмом, заглушая всё вокруг. Она старалась дышать глубже, по памяти вызывая в себе дыхательные техники, которые когда-то помогали ей перед важными заданиями или битвами. Но здесь они не помогали. Здесь воздух был другим — густым, как сироп, и таким же сладковато-удушающим.
И единственной знакомой, хоть и ненадёжной точкой опоры в этом море враждебной, давящей роскоши было молчаливое присутствие Лу Синя. Закованный в свои тёмные, бездушные латы, он шёл на почтительном расстоянии позади, его шаги были неслышны на гулком полу. Он был тенью, стражем, напоминанием о том, что за стенами этого ледяного великолепия существует другой мир. Но в его молчаливой фигуре сейчас она читала не защиту, а лишь ещё одного свидетеля её неминуемого провала. Он был частью этой системы, и сейчас он наблюдал, как винтик в ней пытается провернуться не в ту сторону.

— Дочь наша, Тан Лань.

Голос императора прорвал тяжёлую тишину зала, словно удар гонга. Он был не просто громким — он был величавым, низким, отшлифованным годами власти, каждое слово отчеканено и поставлено на своё место. Звук его голоса, казалось, вибрировал в самом воздухе, отражаясь от холодных колонн и позолоченных драконов.

— Мы были… обеспокоены твоим нездоровьем.

Слова были безупречно правильными, выверенными до мелочей придворным этикетом. Но они были лишены чего-то главного — искреннего тепла. Они звучали как заученная формула, как официальное соболезнование от лица государства. Его взгляд, холодный и пронзительный, скользил по её фигуре быстрыми, оценивающими рывками, словно он проверял дорогую, но слегка пострадавшую при транспортировке вазу на предмет сколов и трещин. Ищет, не осталось ли изъянов.

Императрица же и не пыталась ничего скрывать. Её прекрасное, будто выточенное из слоновой кости лицо, оставалось абсолютно неподвижным. На нём читались лишь две эмоции: скука, происходящая от глубокой, врождённой уверенности в своём превосходстве, и лёгкое, брезгливое отвращение, будто она смотрела на что-то неприятное, что вот-вот придётся убрать. Она смотрела на Тан Лань сверху вниз — и буквально, из-за возвышения трона, и физически, всем своим существом. Её взгляд, тяжёлый и безразличный, говорил яснее любых слов: «Твоё присутствие здесь — не более чем досадная, утомительная формальность, которую приходится терпеть».

Снежа почувствовала, как под этим двойным взглядом — холодным и брезгливым — её спина покрывается ледяным потом. Сердце, только что колотившееся в горле, теперь, казалось, замерло. Она сделала низкий, заученный до автоматизма за вчерашний вечер поклон, надеясь отчаянной надеждой, что её руки сложены правильно, а угол наклона достаточно почтителен, но не раболепен.

— Благодарю отца-императора и матушку-императрицу за их… отеческую заботу, — выдавила она, и её собственный голос показался ей тонким и чужим, слабым писком в этом огромном, гулком зале. Она лишь молилась, чтобы он не дрогнул и не выдал тот ужасающий страх, что сковывал всё её тело. Каждое слово давалось с трудом, будто она вытаскивала его из ледяной воды. 

Наступила тягостная, неловкая пауза, нарушаемая лишь эхом собственного дыхания Снежи. Император что-то пробормотал сквозь зубы — дежурные, заученные фразы о необходимости беречь себя, о важности её здоровья для династии. Это был сплошной, бессодержательный поток слов, лишённый всякого смысла и тепла, словно чтение устава на похоронах.

А потом он перешёл к главному. Откашлялся — сухой, официальный звук, от которого вздрогнуло эхо под сводами. Его взгляд, до этого блуждавший где-то поверх её головы, стал собранным, острым, безжалостно официальным.

— Поскольку твоё здоровье… шатко, — начал он, произнося слово «шатко» с лёгкой гримасой, будто пробуя на вкус что-то неприятное, — а будущее империи требует несокрушимой стабильности и силы, мы приняли решение.

Он сделал драматическую паузу, позволяя каждому слову обрести свой собственный вес в гробовой тишине зала.

— Титул наследной принцессы и право наследования Нефритового престола отныне будут переданы твоей младшей сестре, Тан Мэйлинь. Её добродетель и ум сияют ярче, и она более… подходит для этой великой роли.

Он произнёс это, слегка напрягшись, будто ожидая ответного удара. Его взгляд на мгновение, коротко и предательски, скользнул в сторону императрицы. Та выпрямилась на своём троне, словно её коснулась волшебная палочка. Маска холодного безразличия треснула, и на её идеально очерченных губах появилась едва заметная, но безошибочно торжествующая улыбка- вспышка. Два монарха, объединённые общим ожиданием, смотрели на Тан Лань, как зрители в амфитеатре, ждущие кровавого зрелища. Они ждали взрыва. Ждали истерики, гневных обвинений, ядовитых намёков, битья посуды — всего того театрального набора, что всегда сопровождал любую, даже самую мелкую обиду старшей дочери.

Снежа посмотрела на них. На отца, чья неприязнь висела между ними тяжёлым, незримым занавесом. На мачеху, в глазах которой читалось чистое, ничем не разбавленное презрение. На этот гигантский, давящий, ледяной зал, где решались судьбы целых народов, и где её собственная судьба только что была перечёркнута одним росчерком пера, как ненужная, испорченная бумажка.

И внутри неё ничто не дрогнуло. Не вспыхнула ярость, не кольнула обида. Не было даже тени разочарования. Лишь одно — огромное, всепоглощающее, пьянящее облегчение.

Наследство? Престол? Императорские интриги до конца дней? Да нафиг мне это всё сдалось! — пронеслось у неё в голове с такой ясностью, что она едва не рассмеялась. У меня своих проблем выше крыши: демоны из прошлого, чья-то месть, собственная попытка убийства и необходимость разобраться в этой бесконечной мысленной мыльной опере, в которую я попала!

Она просто стояла несколько секунд, переваривая эту новость, ощущая, как с её плеч сваливается невидимая, давившая на них годами тяжесть — тяжесть ожиданий, обязанностей и ненависти, которая ей никогда не принадлежала.

А потом её плечи действительно слегка опустились, расслабившись. Она даже не заметила, как это произошло.

— Понятно, — сказала она тихо, но её голос, ровный и абсолютно спокойный, без единой трещинки или нотки протеста, прозвучал в зале с звенящей ясностью.—  Вы как вседа, очень мудры, Ваше Величество.
В Зале Весеннего Цветения воцарилась абсолютная, оглушительная, немыслимая тишина. Даже придворные, превратившиеся в украшения у стен, перестали дышать. Казалось, сам воздух застыл от неожиданности. Император и Императрица замерли в немом, полном недоумения ступоре, их приготовленные к отпору лица обмякли от полнейшей растерянности. Их главное оружие — ожидание яда — не сработало. Оно утонуло в безразличном, почти благодарном спокойствии.

Император и Императрица замерли, словно два изваяния, внезапно поражённых одним и тем же парализующим заклятьем. На их лицах, обычно столь разных — одно холодное и надменное, другое высокомерное и язвительное — застыло абсолютно одинаковое выражение полнейшего, немого, глубокого недоумения. Они приготовились к урагану. Они ожидали шквала яда, битья веерами об пол, истошных обвинений в предательстве. Они мысленно уже отточили клинки сарказма и приготовили щиты из ледяных аргументов.

А получили… тихий, ровный, абсолютно безмятежный штиль. Это было настолько неожиданно, так радикально выбивалось из всех известных им схем мироздания, что выбило их из колеи целиком. Их разум, отточенный годами интриг, лихорадочно пытался перезагрузиться и найти подвох. И не находил.

Император даже приоткрыл рот — величественный, обычно изрекающий только указы, — чтобы что-то сказать, вероятно, что-нибудь вроде «Как ты посмела не возмущаться?!». Но слова, не найдя привычной эмоциональной волны, застряли у него в горле комом недоумения.

Императрица перестала улыбаться. Её торжество испарилось, сменившись хмурой, щемящей подозрительностью. Её глаза, узкие и острые, как иглы, сузились ещё больше, выискивая на лице дочери малейший признак скрытой насмешки, тайного плана, дьявольского коварства. Они могли бы понять яд. Они могли бы парировать гнев. Но это… это спокойное принятие? Это было за гранью их понимания. А значит, это было опаснее. Неизвестная переменная всегда страшнее известной угрозы.

Снежа, наблюдая за их идеальной синхронной растерянностью, едва сдержала улыбку. Снова склонилась в низком, безупречном поклоне, чувствуя, как на душе становится легко и пусто.

— Если позволите, я удалюсь, — произнесла она своим новым, ровным, «принцессным» голосом. — Всё ещё чувствую слабость после… всего.

Не дожидаясь ответа — да кто там, впрочем, мог ответить? Два монархических изваяния всё ещё перезагружались — она развернулась и пошла прочь. Её шаги, отдававшиеся гулким эхом, теперь звучали не как робкие шаги жертвы, а как уверенные шаги человека, внезапно сбросившего с плеч гирю. Она оставила за спиной гробовую, оглушительную тишину и двух самых могущественных людей империи, которые впервые за долгую карьеру власти не имели ни малейшего понятия, что же, чёрт возьми, только что произошло.

Лу Синь, шедший за ней тенью, видел её спину — прямую, высокую, не сломленную этим решением, которое должно было стать сокрушительным ударом. Она не сутулилась, не плакала, не дрожала от ярости. Она просто шла. И его собственная ненависть, чёрная и клокочущая, снова с грохотом ударилась о непреодолимую стену тотального недоумения.

Кто эта женщина? — вновь застучало у него в висках. Что за дух вселился в это тело? И что, в конце концов, мне теперь со всем этим делать?

Месть внезапно стала невероятно сложной, когда твоя жертва с облегчением соглашается с наказанием. Это было как пытаться задушить человека, который радостно подставляет шею.

Тихий сад, утопающий в нежном аромате слив, внезапно наполнился звуком, который резанул слух своей фальшивой сладостью, словно кто-то пролил на ковёр патоку.

— Сестрица! Не хочешь ли разделить со мной чашечку чая? — пропел неестественно-медовый голос.

Снежа медленно обернулась, как героиня в замедленной съёмке, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Перед ней стояла молодая женщина, похожая на конфетку в пастельной обёртке. Всё в ней было нежным: цвета платья, шелка, даже тени на веках. Всё, кроме выражения лица. И носа. Нос был солидным, выдающимся, архитектурным сооружением, явно претендующим на звание главного украшения лица. Глаза, напротив, были маленькими и острыми, как у бурундука, подсматривающего за чужими запасами.

Она говорила почти сквозь зубы, с явной, плохо скрываемой неприязнью, но в уголках её губ плясала капелька радостного, коварного злорадства, будто она только что подложила сестре лягушку в постель и теперь ждёт скандала. Она старательно вытягивала шею и расправляла плечики, пытаясь казаться выше и величественнее, но Тан Лань, к её явному разочарованию, всё равно возвышалась над ней на целые полголовы.

Снежа смотрела на эту изысканную куклу с лёгким недоумением, мысленно перебирая каталог лиц из своих обрывочных воспоминаний. Пока рядом с пастельной дамой не возникла тень служанки, которая что-то быстро и подобострастно прошептала ей на ухо. И Снежа уловила ключевое слово: «вторая госпожа».

А, вот она, — громыхнуло в голове Снежи. Вторая сестра. Средняя. Тан... как её? А, да, Сяофэн. Та самая, чей женишок-красавчик, начальник бюро, так испугался моего прикосновения, будто я не принцесса, а прокажённая.

Мысли в её голове замелькали быстрее, чем осыпающиеся лепестки сливы.
Так, стоп. Я была уверена, что это она меня и толкнула! Всё сходилось: её бойфренд — начальник, он и отвлёк моего телохранителя... идеальное алиби. Но... но Ван Широнг сказал, что я разговаривала с сестрой перед тем, как свалиться в воду. А с кем же тогда я ругалась в своих видениях? Я явно видела ссору, чьё-то злое, перекошенное лицо... Неужели с третьей, младшей? Чёрт побери, удариться бы головой ещё раз, да посильнее, чтобы память вернулась побыстрее и яснее... А то чувствую себя детективом в театре абсурда, где все подозреваемые — мои родственницы, а единственная улика — моя собственная раздробленная память.
На её лице, однако, не дрогнул ни один мускул. Она лишь слегка склонила голову, изображая вежливый интерес.
— Чай? — переспросила она, и в её голосе звучала лёгкая, наигранная задумчивость. — А он, чай, случайно, не из той же коллекции, что и полынный ополаскиватель для рта? Просто хочется быть уверенной в конечном пункте назначения напитка.
Сяофэн лишь хлопнула глазами.

Тем временем Тан Сяофэн щебетала о чём-то незначительном: о дуновении ветерка, о новой музыкантше при дворе, чья игра, по её мнению, напоминала звуки удушаемой кошки, о дурацких сплетнях про какую-то придворную даму. Её слова были лёгкими и пустыми, как пушинки, и так же быстро уносились ветром. Снежа почти не слушала, лишь кивала с видом глубокой задумчивости, погружённая в анализ куда более интересных вещей: мотивов, способов убийства и того, как эта женщина умудряется говорить, не двигая своим величественным носом.

Она машинально взяла изящную фарфоровую чашку, поднесённую служанкой, и отпила большой глоток, не прикрывая рукавом рот, как это с жеманной, отработанной до автоматизма грацией делала её сестра. Тан Сяофэн тут же заметила оплошность. Её маленькие, бурундучьи глазки сузились, а взгляд стал колючим, как иголки кактуса. Для неё это был не просто промах в этикете — это был признак чужеродности, слабости, над которой можно было посмеяться.

— Как тебе решение отца? — вдруг спросила Сяофэн, делая вид, что случайно переводит разговор на другую тему, будто бы просто заметила интересную бабочку. Но это был не вопрос, а запуск механизма. Это и было то, ради чего она затеяла этот чайный фарс. Ей страстно хотелось видеть на лице старшей сестры гримасу ярости, слёзы обиды, сдержанную дрожь унижения. Она уже мысленно потирала ручки, готовясь насладиться зрелищем истерики, которую потом будет смаковать в своих покоях.

А Тан Лань… пожала плечами. Совершенно спокойно, так, как будто её спросили не о лишении величайшей власти в империи, а о том, не холодно ли ей в этом платье.

— Да мне же лучше, — ответила она своим новым, ровным голосом, делая ещё один глоток чая. — Зачем мне этот трон? Спасибо отцу, что избавил от головной боли. В прямом и переносном смысле. Эти короны, я слышала, невероятно тяжёлые.

Тан Сяофэн словно вскипела изнутри. Её идеально подведенные глазки расширились до невероятных размеров, а на щеки выступили нелепые розовые пятна. Она была похожа на чайник, который вот-вот сорвёт крышку от переизбытка пара. Где? Где все те эмоции, над которыми она так мечтала посмеяться и насладиться? Где яд? Где слёзы? Где крики о несправедливости? Вместо этого — это… это дурацкое, благостное, идиотское спокойствие! Это было хуже любого оскорбления. Это было полным игнорированием всего сценария, который она так тщательно выстроила в своей голове.

Её маленький ротик приоткрылся, но вместо едкой колкости из него вырвался лишь тихий, недоуменный хрип. Её великий триумф превращался в комедию абсурда, где она была единственной зрительницей, не понимающей шутки.

Тан Лань же задумалась о своём. Её взгляд скользнул по лицу сестры, и в голове, словно маленькая весёлая молния, мелькнула мысль: «И в эту... девочку влюблён тот робкий мальчик из бюро?»

Она внимательнее, уже без притворства, посмотрела на Тан Сяофэн. Нет, объективно, Тан Лань была в разы симпатичнее. Выше, статнее, черты лица — выразительные, запоминающиеся... Её взгляд невольно упёрся в нос сестры. О, этот нос! Он не был уродливым, нет. Он был... очень заметным. Выдающимся. Архитектурным. Он буквально доминировал над всем её личиком, придавая ему не умное и утончённое выражение, а скорее... надменное и немного глуповатое, как у птицы, которая только что обнаружила, что её червяка украли.

На этот самый нос тот бледный парнишка променял такую женщину, как я? — мысленно ахнула Снежа, и ей стало так дико смешно и нелепо, что внутри всё перевернулось. Это была та самая абсурдная логика мыльной оперы, которую она так обожала — но только со стороны, а не в качестве главной героини!

Её тело, движимое старой, забытой привычкой из дней в клане боевых искусств, среагировало само. Когда на бесконечных, нудных советах становилось невыносимо скучно, она начинала незаметно раскачиваться на стуле, рискуя получить замечание от старшего мастера, но зато не заснуть.

Она забыла, где находится. Совсем. Её мысли витали где-то между заговором и комедией положений, а тело, повинуясь мышечной памяти, раскачалось сильнее, перенеся вес назад...

И следующее, что она поняла — мир опрокинулся. Стул с глухим, оглушительно нелепым стуком шлёпнулся на спину, а она сама, описав в воздухе короткую дугу, мягко приземлилась на газон, уставившись в чистое, безмятежное небо, по которому плыли смешливые облака.

На секунду воцарилась мёртвая, абсолютная тишина, нарушаемая лишь щебетом птиц, которые, казалось, тоже замолкли в изумлении. Потом раздался общий, приглушённый вздох ужаса, подобный шуму отступающего прилива. Слуги замерли в ступоре, превратившись в садовые статуи с выпученными глазами. Один из евнухов так громко ахнул, что, казалось, вобрал в себя весь воздух в саду и теперь не мог выдохнуть, рискуя умереть от апоплексии.

Первым, как и положено единственному профессионалу в этом цирке, пришёл в себя Лу Синь. Его лицо, обычно непроницаемое, выражало полнейшее, тотальное крушение реальности. Он ринулся вперёд так стремительно, что, казалось, оставил после себя дымный шлейф, и, рухнув на колени с громким лязгом лат, и протянул ей руку, чтобы помочь подняться.

— Ваше высочество! Простите этого ничтожного! — его голос снова сорвался на хриплый шёпот, полный неподдельного, животного ужаса. — Я не доглядел! Это моя вина! Накажите меня!

Но Снежа не рассердилась. Она, всё ещё лёжа на траве и чувствуя, как стебельки щекочут шею, всего лишь поправила сбившуюся прядь волос и... рассмеялась. Звонко, искренне, от всего сердца. Этот смех прозвучал в ошарашенной тишине сада громче любого крика.

— Прости, сестрица, — сказала она, принимая руку Лу Синя и легко поднимаясь на ноги, отряхивая с дорогих одежд прилипшие травинки. — Голова до сих пор кружится после того падения. Видимо, последствия. С твоего позволения, я удалюсь в свой дворец и прилягу. На этот раз — на кровать. Она кажется безопаснее.

Тан Сяофэн сидела с абсолютно ошарашенным видом, с чашкой, застывшей на полпути ко рту. Она привыкла к холодной, язвительной, надменной старшей сестре. К той, что устраивала истерики из-за криво поставленной вазы. А эта... эта, что падает со стульев как неловкий подросток и смеётся над этим... это было пугающе, непредсказуемо и совершенно непонятно. 

Она не нашлась что ответить, лишь молча, с глупым видом, кивнула, всё ещё не в силах прийти в себя от зрелища крушащейся на её глазах картины мироздания. Её триумф окончательно обернулся фарсом.

Снежа, всё ещё улыбаясь своей новой, лёгкой и абсолютно беззаботной улыбкой, двинулась прочь. Она отряхивала дорогое платье с видом человека, случайно испачкавшего рукав в пыли, а не принцессы, только что совершившей немыслимый акт публичного унижения. Каждая травинка, отлетавшая от шелка, казалось, звенела насмешкой над чопорной серьезностью этого места.

Она оставила позади себя онемевшую от изумления свиту, застывшую в самых причудливых позах: служанки с открытыми ртами, евнухи, застывшие в полусогнутых поклонах, будто парализованные. И, конечно, сестру, Тан Сяофэн, которая сидела с идеально круглыми глазами и застывшей в воздухе чашкой, словно её встроенный механизм злорадства дал окончательный сбой и навсегда завис в режиме ожидания.

А рядом, в двух шагах, замер её тенью Лу Синь. Его железная дисциплина заставила его последовать за ней, но его душа осталась на том самом месте, где опрокинулся стул. Его знаменитая ненависть, та самая, что годами горела в нём ровным, негасимым пламенем, теперь клокотала и шипела, замешиваясь на опасном коктейле из чистого шока и самого страшного для мстителя чувства — растущего, неукротимого, всепоглощающего любопытства.

Он смотрел на её спину, на эту непринуждённо расправленную спину человека, которого только что публично лишили всего, а затем ещё и опозорили, и не видел ни злобы, ни стыда. Он видел лишь лёгкость. И это пугало его куда больше, чем любая жестокость прежней Тан Лань. Жестокость была предсказуема. А эта... эта новая версия его заклятого врага была похожа на хаотичный вихрь, который сметал все его планы и вместо ответов подкидывал всё новые, немыслимые загадки.

И самым невыносимым было то, что он отчаянно хотел эти загадки разгадать.

Титул наследницы. Отдали младшей. Мэйлинь. Дочь императрицы-любовницы, вознесённая на самый верх. Логично. Предсказуемо. Ход, который он сам бы, наверное, сделал на их месте.

Лу Синь стоял навытяжку в тронном зале, впитывая ненавистью каждый вздох, каждую позолоченную ложь, что звучала под этими высокими, лживыми сводами. Он жаждал взрыва. Он ждал, как манны небесной, того момента, когда Тан Лань вскипит ядом, обнажит свои отточенные клыки, изрыгнет поток ядовитых обвинений. Её ярость, её неконтролируемая злоба были бы идеальным топливом для его мести. Оправданием для той чёрной работы, что ждала его впереди.

А она… «Понятно».
Всего одно слово. Произнесённое тихо, ровно, без единой трещинки. Спокойное. Почти… облегчённое. Словно с её плеч свалили мешок с камнями, а не лишили величайшей привилегии в империи.

Это било больнее, чем любая, самая виртуозная истерика. Его гнев, годами оттачиваемый до бритвенной остроты, ударил в пустоту. Он готовился сражаться с демоном во плоти, а демон… испарился. Оставив после себя лишь лёгкое, всеобщее недоумение на лице императора и холодную, щемящую ярость в глазах императрицы. Они не понимали. И он — чёрт возьми, он тоже перестал понимать. Кто она? Если это игра, то ради какой, коварной цели? Унизить их своим показным равнодушием? Слишком утончённо. Слишком странно для той, кто всегда предпочитала прямой удар.

А потом этот сад. Эта… девочка с птичьим мозгом и носом, который, клянусь, было видно из соседней провинции. Щебечет о погоде, о сплетнях, о чём-то столь же мелком и незначительном. А Тан Лань… не слушает. Её взгляд стекленеет, она смотрит куда-то внутрь себя. Или пристально изучает тот самый, злополучный нос, словно пытаясь разгадать его тайну.

Он видел, как её сознание уплывает. Как она, забывшись, совершенно по-детски раскачивается на стуле. Как взрослая, властная женщина, привыкшая к совершенству в каждом жесте, вдруг ведёт себя как неуклюжий, невоспитанный подросток. И он, как и все остальные онемевшие слуги, не успел среагировать. Его тело, всегда готовое к броску, к защите, оказалось сковано параличом непонимания.

Падение. Глухой, унизительно громкий стук о землю. Гробовая тишина, в которой был слышен лишь шелест опадающих листов деревьев.
И потом… её смех. Искренний. Смущённый. Беззлобный. Звук, который резанул слух своей неестественностью в этом месте.

Он бросился вперёд, на колени, по привычке, выдрессированной годами страха и ненависти к этой женщине. Ждал удара. Плетья оскорблений, обвинений в нерадивости. А получил… смех. И лёгкое, почти дружеское «прости, сестрица». От той, кто никогда ни у кого не просила прощения.

Кто ты? — этот вопрос, тихий и навязчивый, выжигал ему изнутри всё чаще, чем сама мысль о мести. — Что ты?

Его план, выстроенный с ювелирной точностью, трещал по швам. Он хотел использовать её высокомерие, её жадность до власти, её вечную, неутолённую обиду на отца. Он хотел стать её тенью, её самым верным и незаметным псом, чтобы в самый нужный момент вонзить отравленный нож в горло ей и всему её проклятому роду.

Но как использовать ту, кому стало безразлично её наследие? Ту, кто смеётся, падая на траву перед лицом врага? Ту, кто, кажется, искренне не помнит своих прошлых злодеяний?
Они все должны заплатить. Император. Императрица. Их дочь. И она. Особенно она.
Но… мстить кому? Той, что была? Но той больше нет. Этой… новой, странной, непредсказуемой? Но она не виновата. Она не помнит. Она — чистый лист, на котором ещё не написано ни одного злого слова.

В голове зародилась новая, безумная мысль, от которой кровь стыла в жилах: а что, если заставить её вспомнить? Вернуть ту, прежнюю, надменную и жестокую Тан Лань? Чтобы его месть наконец обрела вкус, смысл? Чтобы она поняла, осознала, за что именно умирает? Чтобы в её глазах, перед самым концом, мелькнул не страх, а осознание всей глубины её падения?

Но как? Угрозами? Пытками? Напомнить ей о его матери, растоптанной под колёсами её каприза? Выцарапать память из её мозга силой?

Он шёл за ней по садовой дорожке назад, в её покои, и чувствовал, как твёрдая почва уходит у него из-под ног. Его ненависть никуда не делась. Она пылала в груди, как и раньше, раскалённым шаром ярости. Но теперь она металась в клетке из собственного недоумения, не находя выхода, не видя цели.

Он хотел уничтожить глиняного дракона — гордого, надменного, покрытого позолотой лжи. А перед ним оказалось… что-то другое. Хрупкое. Непредсказуемое. Странное. И от этого — в тысячу раз опасное. Не для империи. Нет. Для него. Для его рассудка. Для его мести. Она рушила всё, даже не пытаясь. Просто… будучи собой. Кем бы она ни была.

Покои императрицы Линьфэй — были не просто комнатами. Они были воплощением утончённой, душной, почти театральной роскоши. Воздух здесь был густым и приторно-сладким от аромата дорогих, экзотических благовоний, дымящих в золотых курильницах. Но этот запах был не для услады. Он был ширмой, тяжёлым занавесом, призванным маскировать другие, более острые и знакомые запахи — всепроникающий запах власти, едкий смрад страха и терпкий дух готовящихся интриг.
Сама императрица восседала на низком, изысканном ложе из тёмного сандала, инкрустированного пластинами прохладного нефрита. Её пальцы с длинными, острыми золотыми накладками — не украшение, а оружие — лениво, почти скучающе перебирали чётки из идеально отполированного чёрного жемчуга. Каждое движение было отточенным, медлительным, полным сознания собственного неоспоримого превосходства.
Цуй Хуа стояла на коленях в нескольких шагах от неё, прижавшись лбом к прохладному, отполированному полу из чёрного мрамора. Она дрожала, как осиновый лист на ветру, прекрасно понимая, что её вызвали в самое сердце змеиного гнезда отнюдь не для пустой болтовни или комплиментов. Каждая секунда в этой комнате казалась вечностью под взглядом хищной птицы.

— Ну что же, моя маленькая птичка, — голос Линьфэй прозвучал тихо, обволакивающе. Он был мягким, как самый дорогой шёлк, и в то же время острым, как отточенное лезвие, готовое вонзиться в самое горло. — Говори. Что за странный ветер подул в покоях моей… старшей дочери? До меня доходят такие… занимательные слухи.

Цуй Хуа вздрогнула и, не поднимая головы, затараторила, торопясь выложить всё, словно от скорости её речи зависела её жизнь. Что, возможно, было недалеко от истины.

— Ваше величество! Она… она совсем не та! — её голос сорвался на визгливый шёпот. — После пробуждения будто бес в неё вселился! То смеётся без причины, как малое дитя, то бегает по саду, поднимая подол! Она… она не помнит правил, путает иероглифы, разговаривает со служанками как с подружками! Сегодня… сегодня она и вовсе упала со стула во время чаепития с принцессой Сяофэн! Прямо на траву! И… и рассмеялась! Ваше величество, представьте! Не закричала от ярости, не унизила служак за оплошность, а рассмеялась! 
Цуй Хуа замолчала, тяжело дыша, её спина вздымалась от волнения. Она не осмеливалась поднять взгляд, чтобы увидеть, какое выражение застыло на прекрасном, безжалостном лице её госпожи.

Линьфэй не моргнула. Казалось, даже воздух в покоях застыл, затаив дыхание. Но её пальцы с золотыми накладками, лениво перебиравшие чётки, замерли на одной-единственной бусине, сжав её так, что, казалось, идеально отполированный чёрный жемчуг вот-вот треснет под давлением.

— Упала. И рассмеялась, — повторила она голосом, абсолютно лишённым каких-либо эмоций. В нём не было ни удивления, ни насмешки — лишь холодная констатация факта, как если бы она говорила о погоде. — А на аудиенции? Я видела её… неестественное спокойствие. Будто бы её лишили не короны, а предложили чашку остывшего чая.

— Именно так, ваше величество! — Цуй Хуа, воодушевлённая вниманием, закивала, чуть не стукнувшись лбом о пол. — Его величество объявил о своём решении, а она… Ни единой слезинки! Ни намёка на гнев! Будто её это ни капли не задело! Будто ей… всё равно!

Цуй Хуа сделала драматическую паузу, набрав воздуха для главного, на её взгляд, преступления.

— А ещё… — она понизила голос до конспиративного шёпота, — она почти не зовёт меня! Всё время с той глупой овечкой, Сяо Вэй! Та теперь вертится вокруг неё, как привязанная тень, и они постоянно шепчутся о чём-то с такими довольными лицами! Будто у них свой, особый секрет!

На сей раз на безупречном, как маска, лице императрицы появилась едва заметная, но безошибочная тень раздражения. Легкая складка тронула идеально подведённый лоб. Сяо Вэй. Простоватая, наивная служанка, известная своей до глупости, до абсурда преданностью своей госпоже. Она была неподкупна, как скала, и выудить из неё какую-либо информацию было невозможно — она скорее бы проглотила собственный язык, чем проговорилась.

— Сяо Вэй… — протянула Линьфэй, и в её бархатном, как шёлк, голосе внезапно послышался лёгкий, опасный холодок, похожий на тонкий слой инея, внезапно покрывший прекрасный цветок. — Она становится помехой. Глаза и уши при дворе должны быть зрячими и слышащими, а не слепо преданными. Слепая преданность — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Особенно сейчас.

Её пальцы снова пришли в движение, медленно, почти ласково перебирая чётки, но в этом движении теперь чувствовалась не расслабленность, а сосредоточенная, хищная энергия. Она уже не просто слушала сплетни. Она анализировала угрозу. И находила её в лице самой незначительной, на первый взгляд, служанки.

Её пронзительный, как отточенный стилет, взгляд будто прощупывал саму суть проблемы, ища в ней слабые места. В воздухе повисла тяжёлая, разряжённая тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием углей в жаровне.

— Эта… перемена, — наконец произнесла она, растягивая слова. — Ты уверена, что это не наигранно? Не какой-то хитрый, изощрённый план?

— О, нет, ваше величество! — Цуй Хуа замотала головой с такой энергией, что чуть не потеряла равновесие. — Это выглядит слишком… естественно! Слишком глупо и нелепо, чтобы быть притворством! Она будто забыла все правила,  всё благородство, все основы, на которых зиждется их мир! Это не игра, ваше величество, это… это какое-то безумие!

— Забыла, — императрица произнесла это слово задумчиво, поворачивая его в свете, как драгоценный, но подозрительный камень. — Или… никогда не знала?.. Нет, не может быть. — Она резко отбросила эту мысль, словно отстраняя нечто неприличное. — Хорошо. Твоя задача — стать нужной. Подлови момент, прояви инициативу. Если та дура Сяо Вэй споткнётся или внезапно заболеет, ты должна быть рядом, чтобы первая поднести чашку воды или передать срочное послание. Всё, что она скажет, каждое слово, каждая фраза, которая покажется тебе хоть сколько-нибудь странной, — ты принесёшь прямиком ко мне. Ясно?

— Так точно, ваше величество! — Цуй Хуа почти просияв от важности поручения и внезапно свалившейся на неё миссии, чуть не подпрыгнула на коленях.

— И насчёт Сяо Вэй… — императрица сделала паузу, её взгляд стал отстранённым, будто она решала, какую именно заколку выбрать для волос — из нефрита или из золота. — Её слепая преданность, конечно, мила в своём простодушии, но сейчас она абсолютно бесполезна. Более того, вредна. Она закрывает нам обзор, как слишком густая листва. От такой преданности… нужно избавиться. Аккуратно. Чисто. Так, чтобы это выглядело как несчастный случай. Или… — её губы тронула едва заметная, холодная улыбка, — чтобы виноватой оказалась сама Тан Лань. Её странное поведение только сыграет нам на руку. Ты поняла меня?

Цуй Хуа побледнела, на её лбу выступили капельки пота, но она кивнула с жадной, почти собачьей готовностью. Убрать конкурента и выслужиться перед самой императрицей? Это было куда понятнее и ближе её разумению, чем все странности госпожи Тан Лань, вместе взятые.

— Теперь ступай. И помни, я не терплю бесполезных пауков в своей паутине. Они либо приносят добычу, либо становятся ею.

Когда дверь беззвучно закрылась за служанкой, императрица осталась одна в центре своего благоухающего, роскошного логова. Она медленно подошла к изящному треножнику с курящейся жаровней и бросила в неё щепотку тёмного, почти чёрного порошка. Пламя вспыхнуло на мгновение зловещим, ядовито-фиолетовым светом, озарив её бесстрастное, прекрасное лицо.

— Кто бы ты ни был, призрак или безумец, вселившийся в тело моей падчерицы, — прошептала она в горьковатый, клубящийся дым, — я вытащу тебя на свет. Я выжгу твою тайну дотла. Или же я просто сломаю тебя, как надоевшую игрушку. Ничто не угрожает будущему моей дочери. Ничто.

Воздух в саду был густ, как патока, и сладок от аромата деревьев. По нему струились нежные, печальные звуки циня — идеальный саундтрек для меланхоличной драмы. Музыкант, вложивший в свой инструмент всю скорбь мира, выводил замысловатую мелодию, от которой у слуг, застывших поодаль, наворачивались на глаза слезы. Они, затаив дыхание, превратились в живой сад каменных изваяний, боясь чихнуть или кашлянуть и нарушить умиротворяющую, хоть и натянутую, как струна циня, атмосферу.

Но главная героиня сего представления, госпожа Тан Лань, упрямо отказывалась играть по нотам. Пока музыкант источал артистическую тоску, в её голове бушевал настоящий мысленный тайфун. Обрывки воспоминаний, логические цепочки и подозрения носились вихрем, словно осенние листья в ураган. Молодая. Красивая. Ссора. Мотив. Помеха… Мысли метались, сталкивались и, наконец, с щелчком, который был почти слышен физически, сложились в идеальный пазл.
"Я была уверена, что это Сяофэн... Всё сходится: её жених из бюро, он отвлек стражника... У неё мотив — я первородная, дочь императрицы, а она — дочь наложницы. Я — помеха на её пути... Но теперь помеха — Мэйлинь... я больше не угроза. Но я спорила у озера не с Сяофэй, с молодой красивой девушкой. С кем?"
Тан Лань, потерла переносицу у бровей, она так устала от этих всех мыслей.
"Если не Сяофэн, то кто?"

— Так! — воскликнула Тан Лань, и её нога с силой шлепнулась о каменную плиту.

Звук циня оборвался на самой высокой, трогательной ноте, словно музыканту внезапно сели на горло. Бедняга замер в позе «ой, щас будет скандал», испуганно вжав голову в плечи, словно пытаясь спрятаться в собственный воротник. Хор каменных изваяний-слуг разом повернул головы в её сторону, а их взоры, полные неподдельного ужаса и немого вопроса «Чем мы это заслужили?», устремились на госпожу.

Наступила тишина, более громкая, чем любая музыка. Было ясно, что садовая драма с элементами меланхолии только что перешла в детективный триллер с элементами внезапного озарения и топота ногами.

Прозвучавшее «Так!» повисло в воздухе, такое же неуместное и оглушительное, как гром среди ясного садового неба. Тан Лань очнулась, будто вынырнув из бурных вод собственного сознания, и с лёгким смущением махнула рукой, словно отгоняя назойливую муху, оказавшуюся её же внезапным озарением.

— Ничего, ничего... Продолжайте, — её голос прозвучал рассеянно, словно доносясь из другой комнаты, абсолютно не соответствуя грохоту, который секунду назад учинила её нога.

Музыкант, чья душа, казалось, уже успела на полпути вознестись к небесам от испуга, робко опустился обратно на землю. Он тронул струны, и музыка возобновилась, но прежней магии уже не было. Это была уже не печальная поэзия, а просто набор звуков, механическое треньканье, лишённое души. Заколдованный круг тишины и созерцания был безвозвратно разорван грубым вторжением реальности.

Тан Лань сидела с видом светской дамы, исполняющей свой долг, но её разум более не мог сосредоточиться. Мысли, подхлёстываемые внезапной догадкой, вновь понеслись вскачь. Значит, после разговора со второй сестрой ко мне подошла кто-то ещё... Третья госпожа? Но зачем? Или... кто-то совсем другой? Придворная дама? Наложница? Каждый вопрос был острым, как клинок, но монотонная, унылая музыка затуманивала их лезвия, обволакивая чувством безысходности и сладкой, удушающей тоски.

Ей стало невыносимо скучно. В клане всегда кипела жизнь: лязг оружия на тренировочном плацу, долгие патрули, во время которых можно было болтать о чём угодно, уютное утомление после починки снаряжения, дурацкие шутки и потасовки с другими учениками... А здесь... Здесь нужно было просто сидеть. Сидеть и делать вид, что получаешь наслаждение от того, что какой-то несчастный человек часами выщипывает одну и ту же тоскливую мелодию, пока твой собственный ум разрывается от куда более важных загадок. Это была пытка утончённостью, и Тан Лань готова была вновь топнуть ногой — уже от скуки.

Её взгляд, томный и полный неизбывной тоски, скользнул по свиткам, аккуратно разложенным на лаковом столике из красного дерева. Каждый сверток манил её обещанием побега — в мир знаний, интригующих загадок или, на худой конец, просто в иную реальность, где не приходилось часами слушать унылое треньканье. О, как бы она сейчас читала! Погрузившись в текст с головой, забыв о притворстве и условностях... Но нет. Она не могла. Эта простая, банальная свобода была для нее запретным плодом.

И это осознание своей добровольной пленности, этой тотальной беспомощности, которую приходилось тщательно скрывать под маской почтительности, жгло её изнутри сильнее, чем любая физическая рана. Это была пытка томительной праздностью, утонченной и оттого ещё более невыносимой.

Не в силах сдержать наплыва досады, Тан Лань с силой поморщилась и принялась тереть виски кончиками пальцев, будто пытаясь втереть в себя крупицы здравого смысла или же выдавить из головы навязчивую мелодию. А затем громко, на весь сад, выдохнула — звук, в котором смешались разочарование и бессилие.

Этого оказалось достаточно. Музыка опять оборвалась, на сей раз с жалобным дребезжанием струны. Музыкант замер, безуспешно пытаясь стать частью пейзажа. Хор слуг вновь обратился в каменные изваяния, на их лицах застыл немой и панический вопрос: «В чём на сей раз наши немые провинности?»

Эти вечно испуганные взгляды, эта гробовая тишина, нарушаемая лишь шепотом листьев, эта подавляющая, давящая роскошь и вынужденное безделье — всё это, словно тиски, сжимало её сердце. Она была птицей в золотой клетке, где даже взмах крыльев воспринимался как угроза устоявшемуся порядку вещей.

Внезапно, словно пружина, долго сжимавшаяся в тисках условностей, Тан Лань резко встала. Шелковые подушки, верные спутницы её вынужденного безделья, были отброшены с таким пренебрежением, словно это были не предметы роскоши, а оковы. Движение её было порывистым, резким, донельзя несвойственным той чопорной и сдержанной госпоже, какой её знали обитатели дворца. Ошеломленный евнух позади неё инстинктивно отпрянул, будто перед ним возникло неожиданное и опасное явление природы.

— Надоело! — провозгласила она громко и четко, отсекая одним махом все хитросплетения придворного этикета. Её голос, прозвучавший как удар хлыста, разрезал умиротворённую атмосферу сада. — Я хочу гулять по городу! Сейчас же!

Эти слова повисли в воздухе, густыми и невообразимыми, словно свинцовые облака. Они повергли всё окружение в состояние, близкое к кататонии. Гулять? По городу? Первая госпожа? Без торжественного выезда, без освящённой традицией причины? Просто так, по велению скуки? Это было настолько немыслимо, так радикально выбивалось из всех сводов правил, что даже всепоглощающий страх на мгновение отступил, смытый волной чистого, беспримесного изумления.

А Тан Лань, не дав им опомниться, уже повернулась к своему верному теневому, Лу Синю. Стражник стоял, у входа в беседку, его поза была воплощением готовности и дисциплины.
— Готовься, стражник, — бросила она, и в её голосе звенела сталь, не терпящая возражений. — Мы выходим.

И в этих простых словах звучал не приказ, а глоток долгожданной свободы, сметающий на своём пути все преграды этикета.

Выход первой госпожи в город напоминал небольшой, но до крайности чопорный кортеж, движущийся сквозь шумную вольницу улиц подобно холодной, молчаливой ладье, плывущей по бурной реке. Две служанки, включая бдительную Цуй Хуа, чей взгляд метался как стражничий меч, пара бесстрастных евнухов и неотступная тень Лу Синя — все они окружали Тан Лань, создавая вокруг неё невидимую, но ощутимую стену отчуждения, отгораживающую её от живой, пульсирующей жизни рынка.

Внутри же этой стены бушевала тихая буря. Снеже приходилось сжимать себя изнутри, заковывая природное любопытство в ледяные доспехи чужого высокомерия. Её так и тянуло — остановиться у каждого второго лотка, потрогать пальцами грубую ткань, вдохнуть полной грудью пьянящий коктейль из ароматов пряностей, рассмотреть замысловатые игрушки, вырезанные руками мастеров. Но она помнила: она — Тан Лань. Хмурая, высокомерная, презирающая толпу принцесса. Её удел — лишь изредка позволять себе короткий, равнодушный взгляд на что-то особенно яркое, в то время как внутри всё её естество кричало от неподдельного интереса.

Это было мучительно. Как надеть на себя тесные, неудобные доспехи, сквозь которые почти ничего не чувствуешь, кроме тяжести собственной маски. В её душе поселилась тихая, ноющая грусть от этого добровольного заточения в чужом, чопорном образе.

И тут она их увидела. В плетёной корзине у пожилой торговки, чье лицо было испещрено морщинами, как картой прожитых лет, лежали странные, мохнатые, красновато-коричневые фрукты, до смешного похожие на свернувшихся клубком спящих ежиков. Снежа никогда таких не видела. Её любопытство, словно натянутая тетива, вдруг пересилило всю осторожность. Сделав пару небрежных шагов к лотку и стараясь придать лицу выражение снисходительной заинтересованности, она указала на диковинку кончиком веера.

— Что это за плоды? — спросила она, и её голос, к собственному ужасу, прозвучал чуть менее ледяно и чуть более заинтересованно, чем диктовала роль хмурой аристократки.

В этот самый миг, когда её маска на мгновение дала трещину, обнажив живой интерес, пространство вокруг исказилось. Мимо, рассекая толпу с напором барбизонского кабана, движимого важностью собственной персоны, прошёл грузный мужчина в дорогих, но лишённых изящного флёра дворцовых одеждах — типичный чиновник средней руки или разбогатевший торговец, имеющий дела с казной. Он явно куда-то спешил и, не удостаивая окружающих взглядом, грубо толкнул торговку плечом, как отодвигают надоевшую ветку на тропинке.

— Ай! — вскрикнула женщина, и её вопль, короткий и полный боли, был похож на треск сухой ветки. Плетёная корзина выскользнула из её ослабевших пальцев. Диковинные мохнатые фрукты, эти смешные ежики, покатились по грязной мостовой, превращаясь в жалкий, пыльный мусор.

На лице торговки застыл немой ужас. Она уже мысленно прощалась не только с товаром, но и с надеждой на пропитание, с крохами заработка, которые должны были стать наградой за долгий день.

И в груди Тан Лань что-то щёлкнуло. Терпеливо собиравшаяся неделями подавленная тоска, вся горечь фальши, вся ярость от несправедливости этого невыносимого мира, где сильные безнаказанно обижают слабых, вырвалась наружу одним яростным, очищающим порывом. Лёд высокомерия растрескался, обнажив стальную волю.

— Эй, болван! — её голос, обычно томный и низкий, прозвучал резко и властно, как удар бича, заставляя всех окружающих вздрогнуть и инстинктивно замолкнуть. — Куда прешь, не видя ничего вокруг? Вернись и извинись перед ней! Немедленно!

Мужчина, уже было растворившийся в толпе, обернулся, готовый огрызнуться на дерзкую незнакомку. Но его взгляд скользнул по дорогим, безупречного кроя одеждам, оценил свиту, замер на мрачной, как грозовая туча, фигуре стража за её спиной. Наглая самоуверенность в его глазах мгновенно утонула, сменившись растерянным, а затем и откровенно испуганным пониманием. Он замер в нерешительности, словно букашка, внезапно оказавшаяся под сапогом.

А Тан Лань, не дожидаясь его реакции, уже склонилась над грязной мостовой. Её движения, лишённые привычной изнеженной грации, были резкими, угловатыми, полными возмущения — благородного гнева, пожиравшего все условности. Она, не глядя ни на кого, принялась собирать рассыпанные мохнатые плоды, один за другим возвращая их в плетёную корзину.

Зрелище это было настолько немыслимым, что повергло всё окружение в состояние, близкое к катарсису. Слуги и евнухи застыли с каменными, ничего не выражающими лицами; их сознание, воспитанное в строгих иерархиях, отказывалось воспринимать происходящее: Первая госпожа. На коленях. Поднимает фрукты с земли. Собственными руками. Это был апокалипсис в миниатюре, крушение всех основ мироздания.

Но настоящая драма разворачивалась в душе Лу Синя. Его мир, выстроенный на фундаменте ненависти и долга, рушился окончательно и бесповоротно. Его рука инстинктивно легла на рукоять меча, когда её властный крик прорезал воздух — старый рефлекс, выточенный годами службы. Но что ему было делать? Защищать её от… её собственного, пусть и шокирующего, порыва? Он видел, как тонкая ткань её дорогих, расшитых рукавов безжалостно пачкается в уличной пыли. Внутри него бушевала немая буря. Это унижение её собственного достоинства! Её статуса! Почему она это делает?

Разум лихорадочно искал привычные оправдания в ядовитых категориях: Это новый, изощрённый способ показать своё презрение к окружающим? Унизить их, демонстративно унизив себя? Но нет. Его взгляд, заточенный на малейшие оттенки лжи, снова уловил ту же искренность, что и в тот день, когда она упала со стула. Ту же прямоту, лишённую расчёта. И это пугало. Его ненависть, привыкшая к определённой цели, металась в клетке, не находя выхода, потому что не могла найти себе привычную жертву. Он ненавидел её — но кого он ненавидел сейчас? Принцессу, пачкающую руки ради старухи? Или тот внезапный луч света, что слепил его, привыкшего к темноте?

Торговец же, окончательно сражённый её гневом и собственным страхом, не нашёл иного выхода, кроме как рухнуть на колени. Мостовая отозвалась глухим стуком. Его тучное тело сжалось в комок унижения и ужаса.

— Простите, ваша светлость! Я не заметил! Не видел вас! — его голос дрожал, сливаясь с гулом толпы.

— Не передо мной! — рявкнула Тан Лань, поднимаясь во весь рост и смахивая пыль с пальцев с видом разгневанной богини, лишь слегка запачкавшей руки в мире смертных. Её жест был отточен и полон презрения. — Перед этой женщиной! Она же тебе не дорогу перешла!

Чиновник, будто марионетка, повинуясь её властному тону, резко развернулся к ошеломлённой торговке, чьё лицо выражало полную прострацию от происходящего.

— П-прости, старуха! — залепетал он, тычась лбом в её сторону.

— И теперь заплати ей за испорченное! — отчеканила Тан Лань, и её слова повисли в воздухе неоспоримым приговором.
Мужчина поспешно, почти истерично, сунул торговке в огрубевшие ладони пригоршню монет — сумму, явно превышающую стоимость всех её «ежиков» вместе взятых. И, не поднимая головы, пятясь, как побитая собака, он пулей вылетел из эпицентра разгорающегося скандала, жадно глотая воздух и растворяясь в спасительной толпе.

Тяжелое дыхание Тан Лань постепенно утихало, но внутри всё ещё бушевали остатки благородного гнева. Взгляд её упал на корзину со злополучными плодами, которые, казалось, и стали причиной всего этого мелкого апокалипсиса.

— Я покупаю это всё, — объявила она торговке уже более спокойным, но не допускающим возражений тоном. — Что это за фрукты?

— Э-это личжи, ваша светлость, — прошептала старуха, всё ещё не веря своему внезапному финансовому счастью и тому, что знатная дама интересуется столь простой вещью.

Тан Лань кивнула с видом эксперта, оценивающего редкие драгоценности. Один из евнухов, наконец очнувшись от ступора, поспешил расплатиться, производя с монетами такой шум, будто откупоривал шампанское после долгой осады.

Она двинулась дальше, держа в руках веточку с причудливыми мохнатыми шариками, с искренним любопытством разглядывая диковинный плод. Позади же её свита передвигалась в гробовом молчании, будто переваривая не обед, а только что случившийся акт гражданской доблести, совершенно не вписывающийся в должностные инструкции.

А Лу Синь шёл за ней, и его взгляд, обычно полный кристально чистой ненависти, теперь был наполнен самой что ни на есть бездонной, экзистенциальной тревогой. Он был готов ко лжи, к жестокости, к интригам. Он был вооружен против кинжалов и ядов. Но он совершенно не был готов к… внезапной справедливости. Это ломало всю его боевую стратегию. И заставляло смотреть на спину своей госпожи не только с привычной злобой, но и с щемящим, крайне неудобным интересом.

И тут Тан Лань, всё ещё увлечённо изучая личжи, резко развернулась к нему.
— Как это кушать? — спросила она с непосредственностью ребёнка, найдшего странного жука.

Взгляд Лу Синя, и без того полный смятения, стал похож на взгляд человека, внезапно увидевшего, как его лошадь заговорила. Его глаза расширились до размера тех самых личжи. Видя эту панику на обычно каменном лице стража, Тан Лань вдруг осознала: «А ведь принцесса, наверное, должна знать такие элементарные вещи!».

— Эээ… потом поем, — пробормотала она, с внезапным жаром делая вид, что просто проверяла его бдительность вопросом о потенциальном яде. И, развернувшись на каблуках, поспешила идти дальше, стараясь придать своей спине как можно больше надменной величественности, в то время как её уши предательски алели.

Тан Лань замедлила шаг, её взгляд скользнул по скромной, потёртой вывеске с иероглифами «Лекарня Либо». В памяти, словно из глубин озера, всплыло бледное, исхудавшее лицо Ван Широнга — призрак былой боли и милосердия. Интересно, как он сегодня? — мелькнула беглая, почти невесомая мысль. Но с целым кортежем слуг и евнухов, превращающим любое её появление в государственное событие, зайти было невозможно. Придётся снова переодеться служанкой через пару дней, — с лёгкой, едва заметной улыбкой решила про себя Снежа, уже предвкушая вкус свободы и простора.

В этот самый миг, когда её мысли витали в планах тайных вылазок, из-за дверей лекарни донёсся звук, врезавшийся в тишину улицы, как кинжал. Это был не крик боли, не стон отчаяния. Это был оглушительный, леденящий душу вопль чистого, животного, первобытного ужаса. Звук, от которого кровь стынет в жилах, а по коже бегут мурашки.

Дверь с грохотом распахнулась, будто её выбили изнутри. Из тёмного проёма, спотыкаясь, давя друг друга, выплеснулось несколько человек — перепуганные пациенты и бледный как полотно подмастерье. Их лица, искажённые гримасой абсолютного страха, были обращены назад, в чёрную пасть двери.

— Демон! Демон внутри! — завопил один из них, его голос сорвался на визгливую, безумную ноту. Он, не помня себя, тыкал дрожащим пальцем в зияющий тёмный проём, откуда, казалось, веяло ледяным дыханием потустороннего ужаса.

Для Снежи этот вопль сработал точь-в-точь как звук боевой трубы, призывающей её родной клан на поле брани. Древний рефлекс воина, отточенный в сражениях с порождениями тьмы на руинах её дома, сработал куда быстрее, чем томные манеры светской дамы. Она не раздумывала. Она рванула вперёд, вглубь лекарни, забыв о своём новом хрупком теле, о вопиющем отсутствии физической силы и о целом кортеже слуг, чьи рты разом открылись в немом ужасе.

Она влетела внутрь, и её взору открылась картина, достойная кисти безумного художника, одержимого кошмарами. В центре комнаты клубилось нечто, напоминавшее плотный, маслянистый дым с кровавыми прожилками. Оно пульсировало, издавая низкое, противное гудение, от которого зубы начинали ныть. И в самом его эпицентре, беспомощно брыкаясь, словно марионетка, завис в воздухе бедолага Ван Широнг. Его лицо приобрело цвет перезревшей сливы, а глаза закатились, демонстрируя миру лишь жуткие белки.

Тан Лань, на автомате забывшись, потянулась к поясу, чтобы достать меч. Какой меч? — едва не спросила она вслух саму себя. Ты же не в клане, а нежная дама, носящая вместо клинка веера!

И тут же, словно её собственная, материализовавшаяся тень, в проёме двери возник Лу Синь. Его меч был уже обнажён, и клинок холодно сверкал в полумраке, словно говоря: «А вот и я, и у меня с собой есть именно то, что нужно». Тан Лань, мгновенно сориентировавшись, подскочила и ловко укрылась за его широкой спиной, вцепившись в его плечо с выражением лица, идеально сочетавшим ужас и полную уверенность в своём телехранителе.

Но что поразило Тан Лань больше всего — так это его реакция. На его лице, видном из-под шлема, не было ни тени страха, ни даже обычного человеческого удивления. Был лишь холодный, собранный, до боли знакомая ярость. Его глаза сузились, глядя на демоническую сущность с таким видом, будто он видел это безобразие уже тысячу раз и ему страшно надоело убирать за кем-то мистический беспорядок.

Он не боится. Он знает, что это такое, — промелькнуло в голове у Снежи, но было не до философских размышлений.

Лу Синь не стал кричать героические лозунги и не бросился в безрассудную атаку. Вместо этого он сделал чёткий, выверенный выпад, и его меч описал в воздухе сложную дугу. Это было не столько атакующее движение, сколько элегантное, почти педантичное «рассеивание» — словно он вносил ясность в хаотичную композицию из тёмного ци.

Тёмное ци взревело — беззвучным, раздирающим душу вибрацией, явно не ожидая встретить кого-то, кто не поддаётся панике и действует с убийственной эффективностью. Оно метнулось в сторону, и его «хватка» ослабла. Ван Широнг с глухим стуком, больше похожим на шлепок мокрой тряпки, рухнул на пол, где и принялся закашливаться и судорожно хватать ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег.

Сущность, напоминавшая гигантскую летучую мышь, слепленную из теней и дурного настроения, на мгновение замерла, оценивая нового противника с явным неудовольствием. Лу Синь встал между ней и Тан Лань, его поза была неприступной крепостью, излучающей вежливую, но недвусмысленную угрозу. Он не атаковал дальше, лишь издал низкий, предупреждающий ворчащий звук, больше звериный, чем человеческий, явно означавший: «Убирайся, пока не поздно».
И демон, словно признавая, что сегодня он явно ошибся локацией и противником, резко рванул к дальней стене. Он не прошёл сквозь неё с грохотом, а просто растворился в тенях, будто его и не было, оставив после себя лишь лёгкий запах озона и всеобщее ощущение полнейшей сюрреалистичности произошедшего.

В лекарне воцарилась гробовая тишина, густая и тяжёлая, как похоронный саван. Её нарушали лишь два звука: низкое, сдерживаемое дыхание Лу Синя, выходившее из его груди глухими раскатами, да и хриплые, прерывистые всхлипывания раненого стража, распластавшегося на полу.

Тан Лань всё ещё стояла, прислонившись к спине Лу Синя, как к скале посреди бушующего моря. Сердце её колотилось где-то в горле, отдаваясь звоном в ушах. Она смотрела на его широкую спину, на напряжённые мышцы под тканью, на клинок, всё ещё замерший в готовности к бою и холодно поблёскивавший в полумгле. Вопросы вихрем крутились в её голове, сталкиваясь и разбиваясь друг о друга. Откуда простой стражник знает, как сражаться с демонами? Почему в его глазах не было страха, а лишь холодная ярость, знакомая мне, воину клана? Что это за тварь вообще делала здесь, в самом сердце города, атакуя именно Ван Широнга?

Лу Синь же, ощущая её взгляд на своей спине, медленно обернулся. Его собственный взгляд упал на её лицо, и он увидел в её широких глазах неподдельный испуг и растерянность — те эмоции, которых он никогда не видел у надменной принцессы. И в тот же миг он ощутил на своей спине лёгкое давление её пальцев, всё ещё вцепившихся в его плечо. По его спине пробежала волна тепла — странного, непривычного, от которого стало не по себе. Не от неприязни, а от чего-то более глубокого и тревожного, от смущения, граничащего со страхом перед этой внезапной близостью.

Но Тан Лань уже опомнилась. Сбросив оцепенение, она резко рванулась прочь от него, бросившись к Вану и опускаясь на колени на пыльный пол рядом с ним.
— Жив? Дышишь? — её голос звучал резко, по-командирски, без намёка на томные нотки светской дамы.

Тот, всё ещё не в силах говорить, лишь слабо кивнул, закашлявшись. В его глазах, полных слёз от напряжения, читался не прошедший ужас — животный, всепоглощающий страх перед лицом необъяснимого зла.

Лу Синь медленно, почти нехотя, вложил меч в ножны. Звук скользящей стали поставил точку в короткой, но яростной схватке. Он обернулся, и его взгляд, тяжёлый и нечитаемый, как свинцовое небо перед грозой, упал на Тан Лань, склонившуюся над покалеченным стражником. В его глазах не было ответов, лишь отражение немых вопросов, бушевавших в её душе. Была лишь новая, ещё более глубокая и непреодолимая пропасть между ними, внезапно пролегшая сквозь привычную ненависть. И тень чего-то гораздо более древнего и опасного, чем мелкие дворцовые интриги, нависла над ними обоими, сжимая пространство вокруг.

— Забрать его! Немедленно! — голос Тан Лань прозвучал резко и властно, словно удар хлыста, разрезая ошеломлённую тишину. — В мой дворец. Найдите лучших лекарей. Он будет под моей защитой.

Слуги и евнухи заморгали, не веря своим ушам. Их мозги, воспитанные в строгих законах иерархии, отказывались воспринимать этот приказ. Забрать в дворец? Обесчещенного, покалеченного простого стража? Лечить за счёт первой госпожи? Это было настолько немыслимо, что даже страх перед её гневом на мгновение отступил перед всепоглощающим изумлением. Цуй Хуа смотрела на Тан Лань с таким выражением, будто та объявила о намерении впрячься в телегу и лететь на луну.

Лишь Сяо Вэй, вбежавшая внутрь следом за всеми, не удивилась. Её доброе, круглое лицо исказилось от немой жалости к несчастному Вану, и она, не дожидаясь повторения приказа, тут же бросилась организовывать носилки, растормошив и толкая остолбеневших слуг.

— Шевелитесь! — рявкнула Тан Лань, и в её голосе зазвенела закалённая сталь, та самая, что режет без раздумий. Это заставило всех вздрогнуть и броситься выполнять приказ с лихорадочной поспешностью.

Когда Ван Широнга унесли на импровизированных носилках, а суета немного улеглась, взгляд Тан Лань снова упал на Лу Синя. Он стоял неподвижно, вживаясь в свою роль безмолвной, невидимой тени, отстранённо наблюдая за происходящим. Но её цепкий взгляд, привыкший подмечать детали, сразу же выхватил крошечное, но зловещее тёмное пятно, проступающее на его латном наплечнике. Оно медленно расползалось, густея на холодном металле.

Кровь.

Её вопросы к нему множились с каждой секундой, нарастая, как снежный ком, но сейчас требовалось нечто иное — действие, простое и ясное.

— Сяо Вэй, проследи, чтобы с Широнгом всё было хорошо, — отдала она короткое распоряжение, и служанка, молча кивнув, тут же выскочила наружу, уводя за собой последних ошарашенных слуг, словно утят. В опустевшей лекарне, среди разгрома и густого, терпкого воздуха, сплетённого из ароматов целебных трав и страха, остались лишь они двое.

— Садись, — тихо, но не терпяще возражений, сказала Тан Лань, указывая на грубый обрубок дерева, служивший здесь табуретом. — Сними шлем и наплечник.

Лу Синь замер. Его взгляд из-под нависшего козырька шлема был тяжёлым и непроницаемым, словно щит. Он колебался секунду, и в этой паузе витал немой, но яростный внутренний протест. Он кричал против этой вынужденной близости, против унизительной необходимости быть обязанным ей, принимать помощь от того, кого он презирал.

— Это приказ, — добавила она, и в её голосе не было ни злобы, ни высокомерия — лишь усталая, но непоколебимая настойчивость.

Медленно, почти механически, словно каждое движение давалось с огромным усилием воли, он подчинился. Пальцы в грубых перчатках расстегнули застёжки, сняли шлем. Его лицо, обычно скрытое сталью, предстало перед ней — бледное от напряжения, с резко очерченными скулами и влажными от пота висками. Он снял наплечник, обнажив прорезанный рукав поддоспешника и неглубокую, но кровавую рану на плече, откуда сочилась алая нить.

Тан Лань, не говоря ни слова, отыскала на полках чистую льняную ткань и чашу с водой. Она подошла к нему, и её пальцы, движения которых были удивительно нежными, точными и уверенными для изнеженной знатной барышни, принялись за работу, которую, казалось, она проделывала тысячу раз.

Внутри Лу Синя бушевал хаотичный вихрь, каждый виток которого рвал на части привычную броню его ненависти.

Он ненавидел каждое её прикосновение. Лёгкие, точные касания её пальцев обжигали его кожу, словно раскалённое железо. Он, мститель, стоический воин, чья воля была закалена в огне страданий, сидел теперь, покорно склонив голову, пока та, кого он поклялся уничтожить, перевязывала его рану. Это было пыткой, куда более изощрённой, чем любая физическая боль — пыткой милосердием, от которого не было защиты.

Его разум, ожидавший неловких, дрожащих рук изнеженной аристократки, которая лишь испачкает всё вокруг, столкнулся с чем-то необъяснимым. Её движения были чёткими, быстрыми, выверенными до мелочей. Она промыла рану, наложила повязку с холодной, безошибочной уверенностью полевого лекаря, делавшего это сотни раз на краю гибели. Это было так же неестественно и пугающе, как и всё остальное в её новом поведении. Откуда? — бился в истерике его внутренний голос. Откуда у тебя эти навыки?

Он чувствовал исходящее от неё тепло, слышал её ровное, спокойное дыхание, так контрастирующее с его собственным сдавленным ритмом. Он уловил лёгкий, чуждый удушливому воздуху дворца запах — не тяжёлых парфюмов, а чего-то чистого и свежего, легкого ветра, приносящего аромат далёких полей и горных трав. Этот запах шёл от её кожи, сбивал с толку, нарушал его концентрацию, заставляя ненависть спотыкаться и терять опору.

И над всем этим царило глубокое, всепоглощающее недоумение. Оно было главным фоном, на котором метались все остальные чувства. Зачем ты это делаешь?— этот немой вопрос грохотал у него в голове, заглушая всё.  Это новая, утончённая игра? Унизить меня, проявив милосердие, чтобы потом с наслаждением наблюдать за моим смятением? Или... И здесь его разум, цепляясь за самое пугающее и невозможное, натыкался на мысль: А что, если это искренне? Что если эта забота — настоящая? Эта мысль разрушала все основы его мира, выбивала почву из-под ног. Ненавидеть можно только зло. А что если перед тобой — не зло?..

Он сидел, напряжённый как струна, готовая лопнуть. Его кулаки были до белизны сжаты на коленях. Он не смотрел на неё, уставившись в потрескавшуюся стену, но каждым нервом, каждой порой чувствовал её присутствие, её лёгкие, жгущие сильнее любой раны прикосновения.

Тан Лань затянула последний узел, и её пальцы, столь ловкие секунду назад, разомкнулись. Она отступила на шаг, будто отходя от законченного полотна.

— Готово, — тихо сказала она, и в уголках её губ дрогнула лёгкая, уставшая улыбка, лишённая всякого высокомерия. — Спасибо, — добавила она просто, без придыханий и театральности. — Если бы не ты… ему бы не выжить.

Она не стала задавать вопросы. Не стала допрашивать его о демонах, о его странном умении, о той тени, что мелькнула в его глазах. Она не потребовала отчёта и не бросила обвиняющий взгляд. Она просто поблагодарила. Искренне, по-человечески. И это стало той последней каплей, что переполнила чашу его смятения.

Лу Синь молча встал. Его движения были скованными, механическими. Он не поднял на неё взгляд, не кивнул в ответ. Вместо этого он с привычным, отработанным жестом снова надел шлем. Холодная сталь скрыла его лицо — лицо человека, чья железная уверенность в собственной правоте, в чётких границах добра и зла, дала глубокую, куда более опасную трещину, чем любая рана на плече. Под забралом остался лишь хаос, в котором ярость бессильно билась о стену непонимания, а твёрдая почва ненависти уходила из-под ног, уступая место зыбкому песку сомнений.

Покои Тан Лань погрузились в бархатную ночную тишину, нарушаемую лишь нежным треском свечи, упорно желавшей сжечь себя до рассвета. Мысли же в её голове метались, словно перепуганные воробьи, пойманные в золочёную клетку и отчаянно бившиеся о её прутья.

Демон. Почему именно Ван Широнг? Случайность? Нет, не верю. Значит, приказ. Кто-то во дворце приказывает демонам. Императрица? Её жрецы, пахнущие ладаном и тайнами? Кто-то ещё, прячущийся за ширмой этикета?

Она сжала виски, чувствуя, как голова раскалывается от напряжения, будто в неё заложили заряд динамита вместо мозгов. Раньше я могла бы дать отпор. А теперь... это тело слабое. Изнеженное. Без ци. Одно лишь громкое имя — «первая госпожа» — не остановит кинжал в темноте или когти демона. Это как пытаться остановить лавину грозным взглядом.

Её взгляд мысленно обратился к Лу Синю. Он... он не испугался. Бросился в бой с видом человека, ругающегося с соседом из-за забора. Кто ты? Отчаянный глупец? Или... ты знаешь о них больше, чем я? Мысль о том, что её личный страж может быть экспертом по демонологии, была одновременно обнадёживающей и крайне удручающей.
Кажется ему не сильно то нравится на меня работать... Может можно будет с ним как-то сблизиться и распросить о всём что он знает?

Цель, с которой она была отправлена в прошлое — исправить роковую ошибку — теперь казалась размытой и невыразимо сложной, как инструкция по сборке мебели из Поднебесной. Какие ошибки? Я даже не знаю, что натворила эта Тан Лань! Или что должна натворить? Бессилие охватило её горькой волной, напоминая о том, что она всего лишь актёр, брошенный на сцену без текста и режиссёра.

— О, проклятый артефакт! — прошептала она в тишину, обращаясь к невидимому «Сердцу Ледяного Феникса» с упрёком обиженного клиента. — Не мог ты дать хоть какую-то инструкцию? Брошюрку «Исправление ошибок за 7 дней»? Намекнуть? Научить читать, в конце концов, эти дурацкие иероглифы! Хоть бы воспоминания подкинул, а не только красивую обёртку и кучу проблем!

Она вдруг осеклась, и её взгляд, полный отчаяния, застыл на пламени свечи. Воспоминания... Они и вправду приходили. Обрывочные, хаотичные, как вспышки молнии в ночном небе. И всё это — после того самого элегантного и не слишком тактичного знакомства её лба с резной колонной.

Нелепая, отчаянная мысль, рождённая беспомощностью и полным отсутствием вменяемых идей, пронзила её сознание, словно шпага авантюриста.

А что, если... ещё разок?

Она медленно, почти с опаской, перевела взгляд на злополучную резную колонну, поддерживающую балдахин её роскошной кровати. Та самая, что уже подарила ей одну шишку достойных размеров и несколько бесценных, хоть и отрывочных, клоков памяти.

— Ох... — она невольно потрогала уже заживающую шишку на лбу, которая теперь казалась не следом травмы, а неким мистическим порталом в прошлое. — Глупость. Чистейшее безумие. Но... что, если сработает?

Здравый смысл в её голове кричал, что это бессмысленно, опасно и ниже достоинства даже самой отчаянной героини. Но щемящее чувство загнанной в угол беличьей клетки, жгучая необходимость хоть как-то действовать, перевешивали все доводы разума.
«Ладно, была не была!» — решила она с той самой отчаянной решимостью, с какой когда-то бросалась в свои последние бои, где главным было не победить, а сделать это с максимальным стилем. И, отмерив нужное расстояние, она прицелилась в ненавистную колонну с видом человека, собирающегося совершить либо великое открытие, либо огромную ошибку.

Она, наученная горьким опытом, на сей раз подошла к делу с некой долой стратегии. Отмерила несколько шагов назад, чтобы обеспечить себе пространство для разбега. Мысленно настроилась, закрыв глаза, представив, как в её сознание хлынет долгожданный, кристально чистый поток забытых знаний, а не обрывки и намёки. Она даже несколько раз размашисто помахала руками, как делала перед схваткой в прошлой жизни, чтобы разогнать кровь и придать себе уверенности, и пару раз подпрыгнула на месте — жест, абсолютно немыслимый для изнеженной Тан Лань и совершенно естественный для бойкой Снежи.

И... ринулась вперёд.
Небольшой, но решительный рывок. Последний шаг, толчок — и удар.

Глухой, выразительный стук лба о твёрдое, непреклонное дерево прозвучал в ночной тишине покоев куда громче и сокрушительнее, чем ей хотелось бы. Казалось, сама комната ахнула от такой наглости.
На этот раз боль была острее, ярче, осознаннее. В висках застучали молоточки, а перед глазами посыпались не искры, а целые фейерверки. Она отшатнулась, пошатнулась, потеряв равновесие, и грузно, совсем не изящно, опустилась на пол, схватившись за голову обеими руками. Золотые звёзды плясали в её глазах, перемешиваясь с сомнениями в целесообразности выбранного метода познания.

В ушах оглушительно зазвенело, будто в них ударили в колокол. Сознание поплыло, уходя в мучительный туман. Но сквозь боль и нарастающую тошноту что-то щёлкнуло — не громко, но с той самой роковой окончательностью, с какой срабатывает ловушка.

Это был не образ. Не чёткое воспоминание. А... ощущение, физическое и пугающе реальное.

Холодная, влажная каменная стена под кончиками пальцев. Голос, низкий, полный сдержанной ненависти и ледяного презрения, доносящийся из темноты: «...и тогда твой отец познает настоящее горе. Начнём с его не любимой игрушки...» Лу Синь? "Умереть слишком простое наказание для тебя..."

...И тут картина сменилась. Она, Тан Лань, стоит в том же саду, но деревья одеты в сочную летнюю зелень. Перед ней — не страж Лу Синь. Перед ней уже её средняя сестра, Тан Сяофэн.

Но это не та робкая, жеманная девочка, что обычно щебетала о погоде и нарядах. Лицо Сяофэн искажено не детской обидой, а взрослой, ядовитой, выдержанной злобой. Её глаза, обычно притворно-невинные, сужены в щёлочки, а губы изогнуты в жестокой, торжествующей усмешке.

— Ты всегда так думала, да, сестрица? — голос Сяофэн шипящий, пропитанный презрением, как ядом. — Что ты лучше только потому, что твоя мать носила корону, а моя была всего лишь наложницей? Что ты имеешь право на всё, а я должна довольствоваться твоими объедками?
Тан Лань в воспоминании холодна и непробиваемо надменна, её лицо — безупречная маска высокомерия.

— Это не мнение, сестра, это факт. Ты — напоминание о слабости нашего отца. Пятно на репутации династии. И не забывай своего места.

Сяофэн закипает ещё сильнее. В её руке — изящный нефритовый веер, и она сжимает его так, что тонкие пластинки угрожающе трещат.
— Моё место? Моё место будет там, куда я его поставлю! Ты — старая, нежеланная никем дева. Ты кончишь свою жалкую жизнь в одиночестве в этих позолоченных стенах, в то время как я... я заберу всё, что ты когда-либо могла бы иметь. Всё! И начну с твоего жалкого титула наследницы. Он будет моим. Я сделаю так, что отец сам отдаст его мне. А потом... потом мы посмотрим.
Она делает шаг вперёд, и её шёпот становится ледяным и обжигающим, как удар хлыста.
— Я сделаю так, что ты будешь ползать у моих ног и молить о пощаде. И я не подам тебе её. Никогда.

Воспоминание обрывается резко, не оставляя ясности в том, что ответила Тан Лань. Остаётся лишь выжженный сетчатку образ — полное чистой, незамутнённой ненависти лицо Сяовэй и давящее чувство ледяного, пророческого зла, исходящего от неё.
И новое воспоминание, не образ.... запах. Слабый, но узнаваемый, пробивающийся сквозь сырость. Запах дорогих, экзотических духов, которые она уловила сегодня в тронном зале.  Лязг меча и удар в грудь, вставшей на пути оружия Сяо Вэй.

Снежа сидела на холодном полу, прислонившись спиной к кровати, сжимая раскалывающуюся голову. Боль была адской, пульсирующей. Но сквозь слёзы, выступившие от боли, в её глазах горел новый, ясный и холодный огонь понимания.
Мне не показалось, Лу Синь меня не выносит, сестра так люто ненавидит.

Она узнала, к кому обращались те угрозы в темноте. И этого одного осознания было достаточно, чтобы леденящий, всепоглощающий ужас окончательно сменил прежнюю растерянность.

Ошибка прошлой Тан Лань была не в том, что она была жестокой, высокомерной и одинокой. Ошибка была в том, что она во что-то ввязалась. Во что-то очень опасное, во что-то, во что ей не следовало совать свой надменный нос. И кто-то очень могущественный, чей запах духов был знаком ей лучше любого яда, связанный с самой Императрицей, решил, что с нею покончено. Раз и навсегда.

Снежа сидела на холодном полу, прислонившись спиной к резным ножкам кровати, сжимая раскалывающуюся голову. Боль была жуткой, словно внутри черепа кузнец оттачивал новый клинок. Но сквозь туман страданий в её глазах горел новый, ясный и холодный огонь — огонь прозрения, куда более жгучий.

Она увидела не просто девичью ссору. Она узрела истинное лицо Тан Сяофэн. Не глупую, завистливую девочку, а расчётливую, жестокую и невероятно амбициозную женщину, за маской сладкой невинности скрывающую поистине бездонную пропасть ненависти. Запах духов императрицы, витавший в воздухе перед роковым ударом меча… И Лу Синя, чей голос звучал как приговор. Пазлы, ужасные и невероятные, начинали складываться в пугающую картину.

Сяофэн… Значит, не только из-за ревности к Шэнь Юю, — пронеслось в голове у Снежи. Она хочет власти. По-настоящему. И я была её первой целью. А теперь... теперь её цель — Мэйлинь? Или... она уже добилась своего, и теперь просто наслаждается спектаклем, наблюдая, как я барахтаюсь?

С Императрицей всё было ясно как божий день. Это даже не требовало анализа — классический злодей в роскошных одеждах. А вот Лу Синь… За что он так? Смесь обрывочных воспоминаний из прошлого и «будущего» Тан Лань была похожа на страшный, отвратительный коктейль. Ещё страшнее было осознавать, что человек, явно желающий ей зла, всегда находится в двух шагах, дыша ей в спину. Очень брутальная и молчаливая тень.

Ошибка прошлой Тан Лань была не только в её скверном характере. Её роковая оплошность, возможно, заключалась в том, что она недооценила свою сестру. Посчитала её просто надоедливой мухой, а не ядовитой змеёй, способной не только ужалить, но и выследить, подкараулить и проглотить целиком.

И демон, напавший на Ван Широнга, пытались его заткнуть... Если Сяофэн была способна на такую ледяную ярость и такие амбиции, могла ли она быть связана с чем-то столь тёмным? Или это было просто зловещим совпадением?

Головная боль медленно отступала, сменяясь леденящим холодом в душе. Снежа понимала, что игра здесь шла не на жизнь, а на смерть. И её невольная соперница оказалась куда опаснее, чем она могла предположить. Мачеха-интриганка, сестра-социопат, страж-убийца... Слишком много врагов для одной хрупкой девушки. Прямо целый абонемент в загробный мир.

У Императрицы не спросишь: «Эй, тёть, че за дела, зачем тебе моя смерть? Принесла пирожков, давай поговорим по-хорошему». Мысль о таком диалоге вызвала у Снежи нервную ухмылку. А вот у Лу Синя ещё можно что-нибудь выпытать. Он же всегда рядом, как собственный нос. Только вот как заставить его разговориться? Угрожать веером? Предложить чаю с ядом? Снова стукнуться головой о колонну и надеяться, что он сжалится над идиоткой?

План, конечно, был так себе. Но иного пока не имелось.

Спальня Лу Синя в казарме дворцовой стражи была воплощением аскезы: голые каменные стены, жёсткая койка, грубый табурет да небольшой сундук с немногими пожитками, умещавшими всю его жизнь. Но главное её достоинство заключалось не в уюте, а в окне. Крошечном, с мутным, волнистым стеклом, но выходящем прямиком в запущенный внутренний садик покоев первой госпожи.

Он не спал. Стоял в кромешной тьме, прислонившись плечом к холодной стене у окна, и смотрел. Рана на плече туго ныла, напоминая о каждом странном, немыслимом моменте прошедшего вечера. О её прикосновениях — точных, профессиональных, — которые жгли его теперь куда сильнее, чем демонические когти.

В её покоях ещё горела свеча, отбрасывая на бумажную ширму беспокойный, мечущийся силуэт. Он видел, как она ходит взад-вперёд, словно загнанная тигрица в клетке, как её руки взмывают вверх, будто она говорит с невидимым собеседником. Видел, как она схватилась за голову, будто пытаясь физически выдавить из себя ответы на неведомые ему вопросы.

Безумие, — холодно констатировал он про себя, но уже без прежней слепой уверенности. Слишком много в её «безумии» за последние дни проступило странной, пугающей и оттого ещё более опасной логики.

И тут её движения внезапно стали... целенаправленными. Она отошла от окна, встала в центр комнаты, замерла. Приняла какую-то глупую, нелепую позу, размахивая руками, будто готовилась не к изящному танцу, а к прыжку через пропасть.

Лу Синь нахмурился, всматриваясь сквозь мутное стекло, стараясь разгадать новый ребус её поведения. Что, чёрт возьми, она теперь задумала?

Он увидел, как она сделала короткий, но решительный разбег и... с размаху врезалась головой в ту самую злополучную колонну. Намеренно. С явным расчётом и силой.

В немой тишине его камеры он почти физически услышал глухой, отчётливый стук. Её силуэт дёрнулся и грузно осел на пол, скрывшись из виду за ширмой.

Лу Синь замер. Его собственное дыхание застряло в горле. Все теории, все подозрения и ненависть смешались в один немой, ошеломляющий вопрос, повисший в тёмном воздухе его кельи. Что за невообразимый спектакль он только что лицезрел? И ради чего?

Тело его напряглось инстинктивно, мускулы спины и плеч сжались в тугой узел, словно он сам почувствовал тот оглушительный удар. Он замер у окна, не в силах поверить в увиденное. Его мозг, отточенный годами для распутывания сложнейших дворцовых интриг, для расчёта и холодной мести, отказался обрабатывать это зрелище. Логика дала сбой.

Она... она только что... добровольно...

Это было за гранью любого притворства, любой хитроумной уловки, которые он мог себе представить. Никто, даже самый изощрённый актёр, не станет наносить себе такие травмы, с такой силой, ради игры. Это было что-то иное. Чистое, животное, неконтролируемое отчаяние. Или... настоящая, клиническая безумство, сметающая все границы.

Он видел, как её силуэт отшатнулся и грузно осел на пол, скорчившись от боли в неестественной позе. И в этот миг в его душе что-то перевернулось и разбилось вдребезги.

Вся его ненависть, всё его презрение, вся его железная уверенность в том, что он имеет дело с исчадием зла, — всё это дало глубокую, неизбежную трещину. Перед ним была не монстр. Не холодная и коварная интриганка.

Перед ним была загнанная в ловушку, отчаявшаяся душа. Это было одновременно жалко и ужасно.

Он затаил дыхание, ожидая, что она позовёт на помощь. Зарыдает. Сделает что-то, что вернёт его к привычной картине мира, где она — зло, а он — мститель.
Но она просто сидела на полу, сжав голову руками, безмолвная. А потом... её поза изменилась. Напряжение, вызванное болью, казалось, отступило, сменившись... ошеломлённым шоком. Она замерла, выпрямив спину, уставившись в одну точку перед собой, будто увидела призрака. В её застывшей фигуре читалось уже не физическое страдание, а леденящее, всепоглощающее осознание. Она что-то видела. Что-то ужасное. И этот безмолвный ужас, увиденный через мутное стекло, ударил по Лу Синю.

Что-то она там, в своём повреждённом, отчаявшемся сознании, увидела. И этот безмолвный, леденящий шок, застывший в её силуэте, был страшнее её истерики. Он говорил о встрече с истиной, от которой не убежать.

Лу Синь отшатнулся от окна. Его собственное дыхание, обычно ровное и сдержанное, стало срываться, становясь учащённым и прерывистым в гнетущей тишине.

Лу Синь стоял, вжавшись в холодную стену, и образы начинали складываться в чудовищную мозаику. Его ум, заточенный на вычисление угроз, теперь работал против него самого, выстраивая пугающую логическую цепь.

Добровольный удар головой о колонну. С размаху. С отчаянием в глазах.
Это был не жест театрального безумия. Это было... саморазрушение.

И словно вспышка молнии в сознании, его мысль рванулась к другому недавнему событию — к тому, с чего началась вся эта перемена. К озеру.

«Падение» в озеро.

Все тогда говорили: несчастный случай, скользко, оступилась. Он и сам поверил. Почти.

Но что, если... это было не падение?

Ледяная волна прокатилась по его спине. Он представил её не шатающейся на скользком камне, а стоящей на берегу. Неподвижной. Смотрящей в тёмную, холодную воду. И делающей... шаг. Добровольный шаг.

Она пыталась убить себя тогда.
А сегодня, она пытается сделать это снова. Другим способом. Более отчаянным и прямым.

Его дыхание перехватило. Вся её странность, её метания, её «безумие» — всё это обретало новый, ужасающий смысл. Это была не игра. Это был крик. Крик такой громкий, что он был слышен только в тишине её покоев и в грохоте удара о дерево.

Он смотрел на свет в её окне, и ему вдруг стало физически плохо. Он был её тюремщиком, её вечным соглядатаем, её палачом по обету. А она... она была пленником, приговорённым к жизни, от которой сама же и пыталась сбежать. И он, слепо следующий за своей ненавистью, даже не видел этого.

Его план, его кропотливая месть, вся его чёрно-белая картина мира, выстроенная на фундаменте ненависти, рассыпалась в прах, словно карточный домик. Он не мог мстить безумию. Не мог наносить удар отчаянию. Это было бы так же бессмысленно, как пытаться заколоть тень.

Он по-прежнему не знал, кто она. Призрак, вселившийся в тело? Дух, пришедший из иного мира? Или просто безумие, надевшее маску его врага?
Но он теперь знал одно с железной, неопровержимой уверенностью: та, за кем он наблюдал, была не той Тан Лань, что холодно отдала приказ выкинуть с дороги его мать. Та женщина никогда бы не стала биться головой о стену и наносить себе увечья. Она бы сожгла весь дворец дотла из чистой, ядовитой ярости, не сомневаясь ни на миг.

Он закрыл глаза, пытаясь заглушить хаос, бушевавший у него в голове. Но под веками чётко стоял один и тот же образ: она, сидящая на полу в пучине собственного отчаяния, маленькая и сломленная. И он, смотрящий на неё из темноты, как вор, как подглядывающий за чужой болью.

И впервые за долгие годы его сердце, закованное в лёд, сжалось не от привычной, спасительной ненависти. Оно сжалось от чего-то другого, гораздо более опасного, непонятного и разоружающего.

От разрывающего щемящего, незнакомого сострадания.

Сяо Вэй была на грани полномасштабной истерики. Она металась вокруг Тан Лань в саду, словно юркий, сильно встревоженный колибри, пытаясь то приложить к свежей, впечатляющей шишке на лбу госпожи прохладный компресс, то расплакаться от неподдельной жалости, то снова запричитать о несправедливости судьбы, обрушившей такие тяжкие испытания на её бедную хозяйку.

— Ой, госпожа, да как же так вышло-то опять? — её голос взлетал до фальцета. — Вон какой фонарь, просто страшно смотреть! Может, злых духов в покои напустили? Или сглазил кто недобрый? Надо бы шамана позвать, обряды провести, благовониями окурить...

Снеже, у которой и без того голова раскалывалась на части, этот непрерывный поток сознания действовал на нервы сильнее, чем недавнее нападение демона. Сначала она пыталась терпеливо слушать, потом ей стало даже абсурдно смешно — она, закалённый воин, сидит на скамейке с мокрым компрессом на лбу, а юная служанка всерьёз предлагает ей услуги шамана против злых духов. Но вскоре лёгкое веселье сменилось нарастающим раздражением.

— Сяо Вэй, — перебила она её на полуслове, стараясь говорить мягко, но вкладывая в голос стальную твёрдость. — Успокойся. Всё хорошо. Всё уже прошло. Иди, пожалуйста, в покои. Принеси мне... что-нибудь.

Сяо Вэй замерла, хлопая длинными ресницами. Она ждала логичного продолжения, конкретного указания. «Принеси мне зелёного чаю», «принеси мою шкатулку» или хотя бы «принеси тот самый платок». Но не расплывчатого, загадочного «что-нибудь»!

Она смотрела на госпожу с немым вопросом, но та уже снова погрузилась в свои мысли, уставившись в пространство. В воздухе повисла неловкая пауза. И тут лицо Сяо Вэй озарилось догадкой.

— Может... ваш любимый любовный роман? — вдруг неожиданно выпалила она с такой искренней надеждой, что Тан Лань дёрнулась, будто её слегка ударили током. Любовный роман? В её нынешнем состоянии мыслей о высоких страстях были так же уместны, как веер в битве с демоном.

— Да, да, — поспешно отмахнулась Тан Лань, едва сдерживая вздох облегчения. — Именно его. Неси. Её единственной целью было спровадить верную, но утомительную служанку и наконец-то обрести драгоценные минуты тишины, чтобы разобраться в хаосе собственной жизни, которая всё больше напоминала дурной роман, но отнюдь не любовный.
Наконец-то наступила благословенная тишина, нарушаемая лишь шепотом листьев и отдалённым гулом дворцовой жизни. Снежа вышла из беседки в сад, вдыхая полной грудью прохладный утренний воздух. Голова гудела, как улей, но мысли, наконец, начали выстраиваться в подобие логической цепи, пусть и собранной из обрывков, выбитых ценой шишки на лбу.

Императрица... её явная, лютующая неприязнь — это, скорее всего, будущее. Пока что она ещё не решалась так открыто на меня коситься. А Сяофэн... да, это было. И скорее всего, прямо перед моим «падением» в озеро. Она прикидывалась милой овечкой при встрече, потому что слухи о моей «потере памяти» уже дошли до неё. Надеется, что я не помню её истинного, ядовитого лица.

А Лу Синь... думаю, будущее. Иначе он тут бы сейчас не стоял, а уже точил бы свой меч о мою шею.

Тан Лань посмотрела на своего стража дольше, чем следовало бы по протоколу. И, к её удивлению, он тоже повернул голову и посмотрел в ответ. Его взгляд  был тяжёлым и нечитаемым. Тан Лань резко отвела глаза, будто обожглась.

Страшно мне от него, — пронеслось в её голове с новой силой. Тан Лань уже сделала ему какую-то конкретную гадость или только собирается? Надо как-то его умаслить, чтобы он не зыркал так, словно составляет в уме список моих прегрешений. В конце концов, сейчас-то я — Тан Лань, и я ему ничего плохого не сделала... А если уже сделала? О, проклятие! Мысль о том, что на неё возложен долг за чужие грехи, была невыносима.

Надо как-то с ним сблизиться и аккуратно выяснить. Но как? Тан Лань снова медленно, почти с вызовом, повернула голову в сторону стража. Предложить ему печенье? Спросить, как погода? Сделать комплимент его... э-э-э... блестящим латам? Все варианты казались одинаково нелепыми и обречёнными на провал. Он  как на дичь, на которую вот-вот откроют сезон. А она чувствовала себя мышкой, пытающейся подружиться с совой, которая явно рассматривает её в качестве ужина.

Мысли текли мрачным, нескончаемым потоком, окрашивая мир в оттенки чёрной комедии. Отец меня ненавидит. Мачеха откровенно презирает. Сестра, похоже, мечтает уничтожить и пустить на украшения для волос. Прекрасная семейка. Просто загляденье. Прямо образец конфуцианских добродетелей и семейной гармонии.

И тут, саркастически подводя итог своим невесёлым размышлениям, она громко, сама того не желая и не следя за словами, выдохнула в тишину сада:
— Тан, гребаная семейка, жрут друг друга не глотая.

Фраза прозвучала грубо, сочно, по-солдатски, именно так, как могли бы рявкнуть между собой воины её родного клана, обсуждая за кружкой дешёвого вина какую-нибудь особенно склочную семью из соседней деревни. Это была фраза Снежи, вырвавшаяся на свободу вместе с раздражением, а не утончённой, изысканно язвительной принцессы Тан Лань.

Воздух замёр. Даже ночные сверчки, казалось, на мгновение притихли от такой неслыханной дерзости. Тан Лань застыла, широко раскрыв глаза, и медленно поднесла руку ко рту, будто пытаясь поймать и загнать обратно эти дикие, неподобающие слова. Где-то в глубине души, под слоем ужаса, шевельнулось смутное чувство глубокого, почти кощунственного удовлетворения. Наконец-то кто-то назвал вещи своими именами.

Она сама не сразу осознала сокрушительную мощь произнесённого, пока её взгляд не упал на лицо Лу Синя.

Он стоял на своём посту в нескольких шагах, и сегодня, по какой-то невероятной причине, его шлем был снят и небрежно зажат под мышкой. И его лицо, обычно представлявшее собой идеальную каменную маску непробиваемого спокойствия, сейчас было... разительно иным.

И дело было не только в выражении. Само по себе его лицо, лишённое привычной стальной защиты, оказалось на удивление... прекрасным. Резкие, словно высеченные резцом мастера черты: высокие скулы, прямой нос, упрямый подбородок. И глаза — тёмные, глубокие, под густыми, удивительно длинными для мужчины ресницами, которые отбрасывали лёгкие тени на кожу. Это была та самая аристократическая, строгая красота, что воспевалась в древних поэмах.
Но сейчас все эти прекрасные черты застыли в немом, абсолютном, почти комическом изумлении. Глаза, обычно суженные от подозрительности, были широко раскрыты, а его густые чёрные брови почти ушли под линию волос. Его губы, обычно плотно сжатые, чуть приоткрылись, будто он собирался произнести что-то величественное, но все слова разом застряли где-то в горле. В его потрясённом взгляде не читалось ни привычной ненависти, ни ледяного подозрения. Была лишь чистая, неподдельная, оглушительная неловкость и потрясение.

Казалось, он мысленно перебирал все своды правил и кодексы дворцового этикета в поисках параграфа, как реагировать, когда твоя высокородная госпожа внезапно изрекает нечто, достойное заборной надписи в портовом кабаке. И не находил ответа.

Эта фраза, столь грубая, солёная и до боли меткая, прозвучала так естественно из уст какого-нибудь пропахшего потом и вином купца на рыночной площади или обветренного старого ветерана, вспоминающего сослуживцев у костра. Но она резала слух, исходя из уст первой госпожи, чьи уста по всем канонам должны были изрекать лишь изящные, отточенные намёки и ядовитые, приправленные поэзией эпиграммы.

Снежа встретилась с ним взглядом — этим широко раскрытым, потрясённым взглядом с густыми ресницами — и осознание содеянного обрушилось на неё с весом гири. Жаркая, алая волна смущения ударила ей в лицо, сожгла щёки и шею. Она резко, почти судорожно, отвела глаза, сделав вид, что её внезапно поглотило созерцание ближайшей ветки сливы, и прочистила горло, пытаясь вернуть себе ускользающее величие и натянуть на себя обратно маску холодной аристократки.
— То есть... — она попыталась поправиться, подбирая слова, достойные её статуса, но голос прозвучал неестественно тонко и высоко, выдав всё её замешательство. — ...В семье Императора, несомненно, царит... сложная  атмосфера.
Звучало жалко, фальшиво и до смешного неубедительно после того сочного вердикта, что повис в воздухе секунду назад. Она почувствовала, как горит не только её лицо, но и самые кончики ушей, предательски выдавая всю глубину её краха. Казалось, даже листья сливы смотрели на неё с немым укором.

Лу Синь медленно, очень медленно, с некоторой даже осторожностью закрыл рот, будто опасаясь, что из него вырвется нечто неподобающее. Он опустил взгляд, уставившись в каменную плиту под ногами, но было отчётливо видно, как напряглись его скулы, выдав внутреннюю борьбу. Он сражался с чем-то внутри — с диким, стихийным смехом, рвущимся наружу? С новым, ещё более глубоким витком недоумения? Или с постепенным, пугающим осознанием, что разгадка этой женщины может оказаться куда причудливее и страннее, чем все его самые смелые предположения о коварстве или безумии.
Не говоря ни слова, он поднял шлем и надел его с привычным, отработанным движением, вновь скрыв своё выразительное лицо за холодной сталью. Но несколько секунд напряжённого, густого, взаимно смущённого молчания, повисшего между ними, сказали куда больше, чем любая словесная перепалка. Очередная тщательно выстроенная маска Тан Лань дала глубокую трещину, и сквозь неё на свет божий на мгновение выглянул кто-то совсем иной — грубоватый, прямой и отчаянно искренний. И Лу Синь, к своему вечному изумлению, это увидел.

Цуй Хуа наблюдала из-за резного угла галереи, притаившись в тени, словно змея. Её цепкий взгляд следил за тем, как её недалёкая, наивная соперница, Сяо Вэй, с озабоченным видом скользнула в покои госпожи. Перед этим служанка даже обменялась вежливым, ничего не значащим поклоном с безразличным евнухом, стоявшим на посту у дверей. Какая трогательная, дурацкая простота, — ядовито подумала Цуй Хуа, и на её тонких губах изогнулась улычка, холодная и острая, как лезвие.

И тут, словно вспышка молнии в летнем небе, в её голове созрел план. Идеальный, изящный в своей простоте и безжалостно жестокий.

Евнух видел, как Сяо Вэй в одиночку вошла в покои госпожи. Что, если после её визита что-то вдруг пропадет? Не какая-то заурядная шпилька, а нечто большее, нечто дорогое сердцу первой госпожи... Например, тот самый нефритовый кулон в форме феникса, с которым госпожа не расставалась ни на мгновение. 

И что, если эта драгоценность... чудесным образом найдётся? Найдётся в соломе её простого тюфяка или на дне скромного сундучка в крошечной каморке Сяо Вэй.

Даже новая, странно-снисходительная и мягкая Тан Лань не потерпит воровства. Особенно от той, кому она, казалось бы, так слепо доверяла. Такого предательства не прощают. Сяо Вэй выпорют бамбуковыми палками до полусмерти, а затем вышвырнут с позором за пределы дворца, как выметают сор. Исчезнет её глупая, преданная мордашка, её надоедливая суета. А место ближайшей служанки, того, кто подаёт утренний чай и слышит ночные признания, займёт она, Цуй Хуа. Она станет глазами и ушами императрицы прямо в сердце логова загадочной принцессы, вознесясь на самый верх дворцовой иерархии.
Мысль была так сладка, что Цуй Хуа чуть не рассмеялась вслух, едва сдержав порыв. Она огляделась, убедившись, что никто не следит за ней, что лишь стены были немыми свидетелями её замысла. Затем она сделала глубокий вдох и быстрыми, крадущимися, бесшумными шагами, словно тень, направилась к покоям госпожи. Она знала, что Тан Лань сейчас в саду, размышляет о чём-то своём, а Сяо Вэй, посланная за какой-то ерундой, будет копаться в спальне. У неё есть несколько драгоценных, решающих минут. Несколько минут, чтобы подбросить семя раздора и пожать плоды чужих страданий.

Как только неуклюжая тень Сяо Вэй скрылась за поворотом галереи, обменявшись на прощание тем же дурацким, церемониальным поклоном с бесстрастным евнухом, Цуй Хуа поняла — время пришло. Сердце её колотилось в груди не от страха разоблачения, а от сладкого, опьяняющего предвкушения. Адреналин ударил в кровь, острый и желанный, словно глоток ледяного вина.

Она, словно призрак, растворившись в густеющих сумерках, проскользнула в покои не через парадную дверь, а через потайной ход — узкую щель за свитком с изображением горного пейзажа, известную лишь посвящённым из числа старой прислуги. Пыльная, пахнущая старой древесиной и тайнами лазейка привела её прямиком в гардеробную.

Воздух в покоях был густым и неподвижным, напоенным знакомым, дорогим ароматом увядающих пионов и сандала — запахом самой госпожи Тан Лань. Цуй Хуа знала здесь каждую вещь, каждый уголок. Её цепкий, жадный взгляд, привыкший подмечать малейшие детали, мгновенно провёл инвентаризацию комнаты и упал на низкий лаковый столик из красного дерева, стоявший у самой кровати.

И там, на тёмной, отполированной до зеркального блеска поверхности, лежал ОН. Тот самый кулон.
Нефритовая птица феникса, вырезанная рукой великого мастера. Казалось, она парила на столе, а не лежала на нём. Каждый изгиб крыла, каждая перышко были проработаны с ювелирной точностью. Камень, прохладный и полупрозрачный, отливал в свете заходящего солнца мягким молочно-зелёным светом, а вкрапления золота в оправе мерцали тусклым огнём. Он был не просто украшением. Он был символом. И он был здесь, брошенный на милость любой проходящей мимо служанке. Какая беспечность, — с презрительным удивлением подумала Цуй Хуа.

Она не стала сразу хватать его. Сначала она замерла, прислушиваясь к тишине. Лишь отдалённый гул дворца и собственное учащённое дыхание нарушали покой. Затем, движением отточенным и быстрым, она подошла к столику. Её пальцы, тонкие и цепкие, зависли над камнем на мгновение, словно совершая некий ритуал, а затем сомкнулись вокруг кулона. Нефрит был удивительно тёплым, будто вобравшим в себя солнечное тепло. Он лежал на её ладони, тяжёлый, реальный, воплощение её растущей власти.

Она сжала его в кулаке, ощущая твёрдые грани. План сработал. Осталось самое простое и самое изящное — сделать так, чтобы этот феникс «вспорхнул» в скромные владения Сяо Вэй.
Она  сжала его в кулаке, ощущая твёрдые грани. Теперь нужно было превратить сокровище в улику. Цуй Хуа с ловкостью фокусника достала из складок своего платья крошечную, потрёпанную шелковую сумочку для ароматных трав — простенькую, безыскусную, точно такую, какие носили все служанки её ранга. Без малейшей дрожи в руках, с хирургической точностью, она опустила кулон на дно сумочки. Драгоценный камень бесшумно утонул в жалких остатках засохших лепестков. Она туго затянула шнурок, и драгоценность исчезла, превратившись в ничем не примечательный девичий аксессуар.
Затем, прислушиваясь к малейшему шороху, она крадучись выскользнула обратно в пустынный коридор. Тень от её фигуры скользила по стенам, удлиняясь и искажаясь в утреннем солнце. Убедившись, что путь свободен, она, подхватив подол, помчалась в сторону комнат прислуги — не бегом, что могло бы вызвать подозрения, а быстрыми, семенящими, почти бесшумными шажками, которым её научили годы жизни в этих стенах.

Сердце её колотилось уже не только от предвкушения, но и от азартной гонки со временем. Ей нужно было успеть подбросить эту роковую сумочку в самый тёмный угол скромной каморки Сяо Вэй до того, как та вернётся с бессмысленным поручением. А потом... потом останется лишь самая приятная часть. Спустя некоторое время, с видом озабоченной и преданной служанки, намекнуть госпоже, что она видела, как Сяо Вэй что-то прятала с виноватым видом, и «из лучших побуждений», с дрожью в голосе, предложить провести обыск, дабы развеять все гнусные подозрения.

Ядовитая, торжествующая улыбка не сходила с её застывшего лица. Сложная, многоходовая игра, которую она затеяла, начиналась. И на этот раз, парируя в воздухе шелковый мешочек с уликой, Цуй Хуа была абсолютно уверена, что держит все козыри на руках и выиграет с разгромным счётом.