Когда небо стало пеплом, а земля инеем. Часть 2

Сознание возвращалось к Тан Лань медленно, как прилив, несущий с собой не облегчение, а тяжёлый груз реальности. Первым к ней вернулось не зрение, а ощущение. Тупая, пульсирующая боль в ноге, ставшая теперь неотъемлемой частью её существа. И странное, чужеродное чувство внутри — та самая живительная прохлада, что сдерживала боль. Она чувствовала её теперь яснее: это была не её сила. Это была его сила. Энергия Цан Синя, вплетённая в неё, как стальная нить в разорванную ткань. Он не просто сломал её — он встроил часть себя в её плоть, сделав её своей меткой, своим имуществом. От этой мысли становилось хуже, чем от самой боли.

Она открыла глаза. Роскошные покои, дорогие ткани, чистый воздух. Всё это было знакомо до тошноты. Это были её старые комнаты. Но теперь они ощущались по-другому. Высокие потолки давили, резные узоры на стенах казались паутиной, а новые, прочные решётки на окнах окончательно превращали знакомое пространство в золотую клетку. Она была дома. В самом сердце своего самого страшного кошмара.

И тогда она увидела его.

Он сидел неподвижно, словно не человек, а страж, высеченный из тёмного камня. Его взгляд, встретившийся с её, был лишён всякого выражения — ни гнева, ни триумфа, ничего. Лишь пустота, более страшная, чем любая ярость. Его слова «Ты вернулась» прозвучали как приговор, констатация свершившегося факта, не оставляющая места надежде.

— Решил подлечить перед казнью» — Её собственная попытка язвы была последним криком отчаяния, попыткой хоть как-то уязвить его, вернуть себе крупицу контроля. Но его ответ добил её окончательно.

—  Будешь жить. Пока я не решу иначе.

В этих словах не было угрозы. Было нечто худшее — абсолютная, тотальная власть. Он был не просто тюремщиком. Он был её жизнью и её смертью. Он мог заставить её тело срастись, и он же мог в любой миг разорвать его на части. Эта двойственность сводила с ума. Он был и источником её мук, и единственным спасением от них. Его энергия внутри неё была постоянным напоминанием об этой ужасающей зависимости.

Когда он наклонился, его близость вызвала не страх, а леденящий ужас. Он пах не дворцом, а холодным ветром и той самой демонической силой, что сквозила в нём. Его шёпот был тихим, но каждое слово вбивалось в её сознание, как гвоздь: 

— Твоя жизнь теперь принадлежит мне.

И когда он ушёл, щелчок замка прозвучал громче любого грома. Он запер не дверь. Он запер её будущее.

Тан Лань осталась одна в гробовой тишине. Она медленно провела рукой по месту перелома, чувствуя под повязкой искалеченную плоть и чужую, холодную энергию, сдерживающую её. Слёз не было. Была лишь пустота, густая и чёрная, как смоль. Она была жива. Но её дикое «я» — та самая Лэн Шуан, что танцевала под барабаны и мечтала о свободе, — была мертва. Её место заняла тень, пленница в золотой клетке, чьё дыхание и сердцебиение отныне принадлежали не ей, а тому, кто смотрел на неё глазами, полными необъяснимой ненависти и столь же необъяснимой тяги. И самое страшное было в том, что она не знала, что ужаснее — когда он решит, что её жизнь должна закончиться, или когда эта чужая энергия внутри неё станет чем-то… привычным.

Тёмный лес поглотил беглянок. Они бежали, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни и хватая ртом колкий ночной воздух. Ветки хлестали их по лицам и рукам, как плётками, будто сама природа осуждала их побег. Адреналин, что нёс их вперёд, постепенно иссякал, и его место начинала заполнять леденящая душу тяжесть.

Сяофэн, бежавшая впереди и тащившая за собой запыхавшуюся Мэйлинь, споткнулась о скрытый мхом валун и рухнула вперемешку с сестрой на сырую землю. Мэйлинь отчаянно взвизгнула, но Сяофэн даже не почувствовала боли от падения. Она отползла к подножию старого кедра, его кора была шершавой и влажной под её ладонями.

Её тело начало сотрясать мелкая, неконтролируемая дрожь. Она сжала голову руками, впиваясь пальцами в волосы, пытаясь выдавить из себя жуткие картины, которые плясали у неё перед глазами. Но зажмурить внутренний взор было невозможно.

Перед ней стоял образ: Лань. Её Лань, с её вечно отстранённым взглядом, застывшая в парализующем ужасе. А над ней — он. Цан Синь. Но не тот стражник, которого она помнила, а искажённое демонической яростью существо. Его фигура, казалось, источала саму смерть, а взгляд, которым он смотрел на Лань, был полон такой ненависти, что по коже бежали мурашки.

— Мы оставили её... — её голос сорвался на надрывный, сдавленный шёпот, больше похожий на стон. Слёзы, которых она не могла сдержать, потекли по её лицу, смешиваясь с грязью и кровью. — Мы бросили её с ним... Он убьёт её! Он обязательно убьёт её!

Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.
— Он ненавидел её больше всех! Из-за кареты, из-за всего! Он её растерзает!

Её трясло не только от страха за сестру, но и от жгучего, разъедающего стыда. Это она, Сяофэн, уговорила их спрятаться в Шуя. Она  должна была защитить сестер. А вместо этого... вместо этого она схватила Мэйлинь и побежала, спасая свою шкуру. Она совершила то, что всегда считала уделом слабых и подлых — предательство.

В этот момент она почувствовала жгучую боль на щеке. Она подняла дрожащую руку и коснулась кожи. Пальцы наткнулись на что-то липкое и тёплое. Порез, оставленный веткой, был глубоким. Кровь сочилась по коже. И эта боль горела, как раскалённое клеймо. Клеймо трусости. Шрам, который будет всегда напоминать ей о том, что она сделала в эту ночь. О том, что она оставила свою сестру на растерзание демону.

Тёмный, холодный воздух леса казался густым и тяжёлым, как свинец. Под огромным кедром, в лунном свете, пробивавшемся сквозь хвою, сидели две фигуры, разбитые и потерянные. Дрожь Сяофэн постепенно перешла в озноб, а её тихие рыдания сменились гнетущим молчанием. Именно его и нарушила Мэйлинь, её голос прозвучал хрипло и устало:

— Возвращаться в Шую нельзя. Это первое, что должно быть ясно даже тебе. Бандиты, императорская стража… это место теперь мышеловка.

— Я и не предлагаю возвращаться в Шую, — тут же откликнулась Сяофэн, вытирая лицо грязным рукавом. Её глаза, полные слёз секунду назад, теперь горели лихорадочным огнём. — Мы должны вытащить Лань.

Мэйлинь смотрела на неё с плохо скрываемым ужасом.
— Ты спятила? Вытащить Лань? От него? Ты видела его глаза? Это уже не безымянный стражник, которому приказать можно! Это император! И он только что чуть не разорвал бандитов на куски голыми руками! Ты хочешь, чтобы он с нами сделал то же самое?

— Мы не можем просто оставить её! — голос Сяофэн снова сорвался на высокую, истеричную ноту. — Он её убьёт! Я знаю! Он ненавидит наш клан!

— А куда мы пойдём после этого, гений? — язвительно бросила Мэйлинь, её собственный страх выливался в сарказм. — На север? К кочевникам? Или, может, на восток, морем, на какие-нибудь неведомые острова? У нас нет денег, нет связей! Нас поймают через день!

— Мы вернёмся в столицу, — твёрдо заявила Сяофэн.

В лесу наступила такая тишина, что стало слышно, как где-то далеко ухает сова. Мэйлинь смотрела на сестру, как на сумасшедшую.

— В столицу, — без эмоций повторила она. — Прямиком в пасть к дракону. У тебя на лице не только порез, но и мозги вытекли?

— Мы знаем тайные ходы, — не сдавалась Сяофэн, её глаза лихорадочно блестели. — Те, что ведут из города прямо в старые покои гарема. Отец… наш отец, — она с трудом выговорила это слово, — показывал их нам, как диковинку. Новый император и его свита ещё не знают всех секретов дворца. Мы можем пробраться.

— Голос разума, — с холодной ясностью произнесла Мэйлинь, и её слова прозвучали как приговор. — В тот раз, после свадьбы и переворота, была неразбериха, паника. Сейчас всё иначе. Дворец на осадном положении, будь уверена. К каждому тайному ходу, о котором знаем мы, наверняка уже приставлен часовой. Даже если я использую все свои чары, все силы духов, чтобы затуманить их разум… этого не хватит. Нас обнаружат. И всё. Конец.

Сяофэн сжала кулаки. Она понимала, что Мэйлинь права. Но мысль о Лань, оставшейся с этим разъярённым демоном, была невыносима.

— А куда нам бежать, Мэй? — её голос вдруг стал тихим и безнадёжным. Она обвела рукой тёмный, враждебный лес. — Смотри. Голый лес, ночь, за нами, возможно, уже идут. У нас нет еды, нет воды. Мы — две принцессы в лохмотьях, с лицом, исполосованным ветками. Мы не протянем и дня. Совсем.

Она посмотрела на младшую сестру с мольбой, в которой было всё её отчаяние.
— Понимаешь? У нас нет выбора. Дворец — это ловушка. Но это единственное место, где у нас есть хоть какой-то шанс. Шанс спрятаться в самом страшном месте, потому что нас будут искать везде, кроме как под носом у императора. И… шанс узнать, что с Лань. Мы не можем просто смириться и бежать, зная, что она там.

Мэйлинь молчала, глядя в землю. Страх боролся в ней с холодной логикой и сестринской жалостью. И она понимала ужасную правду слов Сяофэн. Побег в никуда и без того был равен медленной смерти. Возвращение во дворец — смерти быстрой. Но по крайней мере, это был хоть какой-то путь. Отчаянный, безумный, но путь.

Дверь в тронный зал распахнулась с такой торжественностью, будто за ней скрывался сам Великий Нефритовый Император. Но вошёл Цан Синь. Вид у него был, мягко говоря, помятый: дорожная пыль на сапогах, тень усталости на лице и едва заметная хромота, которую он тщательно скрывал. Однако в глазах горел знакомый огонь — правда, теперь к нему добавилась тень чего-то нового, острого и тревожного.

Ван Широнг, Мо Юань, Цзинь Сэ и Лю Чжэн замерли в почтительных позах, напоминали то ли делегацию на приёме, то ли группу провинившихся школьников.

— Ну что, — голос Цан Синя прозвучал устало, но с привычной властной ноткой. — Докладывайте. Как справлялись с бременем власти, пока я отсутствовал?

Ван Широнг, пытавшийся придать себе вид мудрого временщика, выступил вперёд.
— Ваше Величество! Империя… держится! Доклады о налогах изучены, указы о закупке уток для провинции Цзянси подписаны… Хотя, — он понизил голос, — министр финансов плакал, узнав о сумме. Говорил, что это разорительно. Я предложил ему… э-э-э… самому поехать и объяснить это саранче.

Цан Синь медленно повернул голову к Мо Юаню. Демон-ворон стоял неподвижно, его тёмные перья на плечах слегка взъерошились.
— А ты? — спросил император. — Что слышно на границах? Не слетал, не посмотрел?

Мо Юань каркнул, что было его формой смущения.
— Слетал, Ваше Величество. Пару раз. Послы… их Хэванджэ… всё ещё ждут аудиенции. И привезли ещё женьшеня. Кажется, они поняли нас неправильно.

— Они поняли всё абсолютно правильно, — мрачно пробурчал Цан Синь и перевёл взгляд на Цзинь Сэ.

Лисья демонесса, обычно вся из себя грация и уверенность, сейчас нервно теребила кончик своего рыжего хвоста.
— А у меня всё хорошо! — запищала она. — Никаких заговоров не раскрыла, потому что их не было! Все придворные вели себя прилично… Ну, почти все. Канцлер Ли пытался протолкнуть указ о повышении налогов на шёлк, но я… э-э-э… навела на него порчу. Несильную! Просто у него три дня чесались усы. Он передумал.

Цан Синь поднял бровь. В воздухе повисло неловкое молчание. Наконец, его взгляд упал на Лю Чжэна, демона-змея, отвечавшего за… вообще всё остальное. Тот стоял, уставившись в пространство с таким отсутствующим видом, будто его душа витала где-то в облаках.

— Лю Чжэн? — цокая языком, позвал император.

Демон вздрогнул.
— А? О! Да! Всё в порядке. Абсолютно. Никаких проблем. — Он помолчал, задумался. — Хотя… сегодня утром в тронном зале протекала крыша. Прямо над вашим креслом. Но мы подставили тазик! Золотой! Очень достойно смотрится.

Воцарилась тишина, которую можно было резать на кусочки. Цан Синь медленно провёл рукой по лицу. Картина вырисовывалась ясная: империю за время его отсутствия не разграбили и не сожгли, но, судя по всему, плавно подвели к краю пропасти, причём с тазиком для сбора дождевой воды в качестве главного достижения.

— Итак, подведём итоги, — произнёс он с ледяным спокойствием. — Саранчу будут есть утки, которых мы не можем оплатить. Император Хэванджэ решил, что мы открыли филиал по приёму женьшеня. Канцлеры творят, что хотят, пока у них чешутся усы. А мой тронный зал превратился в лодку. Я правильно всё понял?

Тройка демонов и начальник стражи замерли в немой позе, красноречиво говорившей: «Да, Ваше Величество, именно так».

Цан Синь глубоко вздохнул. В его голове промелькнул образ Тан Лань, лежащей в покоях под замком. И он понял, что управление империей с помощью этой разношёрстной компании было задачей ненамного проще, чем усмирение сбежавшей принцессы с ледяной магией и склонностью ломать ноги при падении с второго этажа.

Цан Синь стоял у окна, глядя на залитый лунным светом сад, но не видел его. Его мысли были в соседней комнате, за той самой дверью, где под охраной и действием его собственной энергии спала или просто лежала с открытыми глазами его самая ценная пленница.

В дверь постучали. Тихий, почти несмелый стук.
— Войди, — отозвался Цан Синь, не оборачиваясь.

В покои вошёл Ван Широнг. Его лицо было бледным, походка — неуверенной. Он не смотрел на императора, его взгляд был устремлён в пол. Он дошёл до середины комнаты и опустился на колени, ударившись лбом о паркет.

— Ваше Величество, — его голос дрожал. — Прошу… прошу о милости. Пожалуйста, пощадите жизнь госпожи Тан Лань.

Цан Синь медленно обернулся. Его глаза, холодные и многослойные, как отполированный нефрит, без эмоций скользнули по согбенной спине бывшего стража. В памяти всплыли образы прошлого: они с Ван Широнгом, стояли на посту у покоев взбалмошной принцессы и пытались сдержать смех от вида как она бегает по саду.

— Встань, Ван Широнг, — голос императора прозвучал ровно, но без прежней суровости. — Мы не на официальной аудиенции.

Ван Широнг медленно поднялся, но взгляд его всё ещё был полон страха и мучительной нерешительности. Он разрывался между клятвой верности, данной новому императору, и старой преданностью принцессе, которую когда-то клялся защищать.

— Ваше Величество, я… я не смею указывать, но… — он сглотнул. — Госпожа Лань… она…

— Я ничего ей не сделаю, — перебил его Цан Синь, его взгляд снова устремился в окно, в сторону тех самых покоев. — Её жизнь в безопасности. Более того. Она останется здесь. В своем старом дворце.

Ван Широнг замер, пытаясь переварить эту информацию. Оставить высокородную пленницу в её бывших апартаментах? Это была не казнь и не темница. Это было… странно.

— Но… для чего? — рискнул спросить он.

Цан Синь повернулся к нему, и на его лице мелькнула тень чего-то сложного — не злобы, а скорее одержимости.
— Для порядка. Чтобы всё было на своих местах. Она — принцесса из клана Тан. Её место — во дворце. — Он сделал паузу, словно обдумывая следующую мысль. — Вот только статус ей нужен новый. Подходящий для нынешних реалий. Чтобы она была… под рукой.

Он медленно прошелся по комнате, его пальцы слегка постукивали по рукояти кинжала за поясом.
— Нужно найти ей какую-нибудь работу. Не обременительную. Чтобы время проводила с пользой. — Он остановился и посмотрел прямо на Ван Широнга. — Что скажешь? Может, определим её в императорские служанки?

Ван Широнг почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Он смотрел на императора с чистым, немым недоумением. Тан Лань. Императорская служанка. Эти два понятия отказывались складываться в его голове в одно целое. Это было настолько абсурдно, что даже страшным не казалось — казалось безумием.

— С-служанкой? — выдавил он. — Но… Ваше Величество… её происхождение… её воспитание… Она… она не умеет!

— Научится, — холодно парировал Цан Синь. — Подавать чай, поправлять занавески. Мелочи. Главное, чтобы она была здесь. В поле зрения.

И тут до Ван Широнга наконец дошёл истинный смысл. Это не было ни милосердием, ни унижением в чистом виде. Это была своеобразная клетка. Роскошная, золотая, но клетка. Император не мог отпустить её, но и уничтожить — тоже. Он хотел держать её близко. Наблюдать. Контролировать. Быть уверенным, что она никуда не денется. Идея сделать её служанкой была извращённой формой этой потребности — иметь её всегда рядом, но в подчинённом, безопасном положении.

— Я… я понял, Ваше Величество, — прошептал Ван Широнг, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Осознание было хуже, чем приказ о казни. Казнь была бы ужасна, но понятна. Это же было что-то новое, тёмное и тревожное.

— Хорошо, — Цан Синь снова повернулся к окну, давая понять, что аудиенция окончена. — Распорядись. И чтобы у неё было всё необходимое. Как полагается… служанке.

Ван Широнг поклонился и вышел, его разум лихорадочно пытался осмыслить происходящее. Император влюблён? Одержим? Мстителен? Возможно, всё вместе. И самой большой жертвой этой гремучей смеси становилась та, кого он когда-то клялся защищать. Теперь же ему предстояло самому превратить её в прислугу. Сердце его сжалось от тяжёлого предчувствия.

Роскошные покои, некогда бывшие пристанищем принцессы, теперь дышали тишиной дорогой тюрьмы. Воздух был густым от невысказанных слов. Войдя, Сяо Вэй — бывшая служанка, а ныне старшая при дворе, — чувствовала, как подкашиваются ноги. В руках она сжимала свёрток с простым серым платьем из грубой ткани. Оно казалось ей раскалённым железом.

— Госпожа… — начала она и тут же, с испугом глянув на дверь, поправилась, — То есть… Его Величество приказал. Вы будете… прислуживать в его личных покоях.

Сяо Вэй ждала всего. Она ждала взрыва ярости, горьких слёз унижения, ледяного молчания — той бури чувств, которую, без сомнения, и хотел вызвать император своим жестоким решением.

Но реакция Тан Лань оказалась совершенно иной.

Она сидела на краю кровати, её сломанная нога была аккуратно уложена на подушку. Её брови не гневно сдвинулись, а наоборот, слегка приподнялись в дуге самого искреннего и глубокого недоумения, будто ей только что сообщили, что луна сделана из сыра.

— Служанка? — переспросила она, и в её чистом, звонком голосе не было ни капли отвращения или страха. Звучала лишь неподдельная, почти детская растерянность. — Я?

Сяо Вэй, увидев такое выражение лица, решила, что её госпожа просто не поняла весь ужас происходящего. Она сделала шаг вперёд, готовая излить поток утешений.
— О, госпожа, не печальтесь! Я буду делать всю тяжёлую работу! Вам нужно будет только подавать чай, когда Его Величество… — она сглотнула, — …соизволит его пить. И, может быть, поправлять занавески… Я научу вас! Всё будет хорошо!

Но Тан Лань не заплакала. Она… рассмеялась. Это был не истерический смех отчаяния, а самый что ни на есть настоящий, лёгкий, почти весёлый смех. Он прозвучал так неожиданно в этой мрачной обстановке, что Сяо Вэй оторопела.

— Хорошо, хорошо, не волнуйся так, — успокоила её Тан Лань, всё ещё улыбаясь. И затем, к полному изумлению служанки, она протянула руки и обняла её! Обняла так же просто и тепло, как в те дни, когда они были просто госпожой и служанкой, делившими секреты в саду.

— Так выходит, — произнесла Тан Лань, отпуская её и глядя на Сяо Вэй с хитрой искоркой в глазах, — что ты теперь моя начальница? Старшая служанка Сяо Вэй? Отдавай приказы, госпожа начальница! С чего мне начать? Подмету пол? Или, может, сразу научишь меня, как правильно складывать императорские носовые платки? Говорят, это высшее искусство!

Сяо Вэй стояла с открытым ртом, сжимая в руках злополучное серое платье. Абсурдность ситуации достигла своего пика. Её госпожа, принцесса императорской крови, только что обласкала её, назвала «начальницей» и спросила о носовых платках с видом, полным искреннего любопытства.

И что-то в Сяо Вэй не выдержало.

Сначала её плечи задрожали. Потом из горла вырвался сдавленный звук, не то смешок, не то рыдание. А потом хлынули слёзы. Не тихие девичьи слёзы, а настоящие, градом, с всхлипами и потрясывающим всё её маленькое тело плачем. Она уронила платье на пол и прижала руки к лицу.

— Я… я не могу быть вашей начальницей! — выдохнула она сквозь рыдания. — Вы — госпожа! А я… я должна подавать вам чай и помогать одеваться, а не… не отдавать приказы! Это неправильно! Всё перевернулось с ног на голову!

Она плакала от нахлынувшей боли — за свою госпожу, за несправедливость мира, за этот страшный, нелепый приказ, который разрывал все привычные устои. Она плакала от страха перед императором и от облегчения, что Тан Лань жива. Все эти эмоции смешались в один клубок и выплеснулись наружу.

Тан Лань смотрела на неё, и её улыбка медленно угасла, сменившись тихой, понимающей грустью. Она не стала говорить пустых слов утешения. Она просто протянула руку и мягко потянула плачущую девушку к себе, усадив на край кровати рядом с собой.

— Тссс, — тихо прошептала она, гладя Сяо Вэй по спине. — Ничего. Всё нормально.

— Но как же «нормально»? — всхлипывала Сяо Вэй, утирая лицо рукавом. — Он… он хочет сделать из вас служанку! Это же ужасно!

— А что он мог сделать? — спокойно спросила Тан Лань. её взгляд был устремлён в пространство. — Казнить? Заточить в темницу? По-моему, служанка в собственных покоях — не самый плохой вариант. По крайней мере, полы тут мыть приятнее, чем в каменном мешке.

Сяо Вэй подняла на неё заплаканные глаза. В её взгляде читалось недоумение. Как можно быть настолько спокойной?

Тан Лань слабо улыбнулась.
— Милая моя Сяо Вэй. Мир сошёл с ума. Императоры становятся демонами, принцессы — служанками, а старшие служанки плачут от того, что не могут отдать приказ. — Она взяла с пола серое платье и положила его на колени. — Так что давай играть по новым правилам. Ты — моя начальница. А я — твоя нерадивая подчинённая, которая вечно всё путает. — В её глазах мелькнул знакомый огонёк, тот самый, что бывал у неё перед самой отчаянной проделкой. — Интересно, сколько чайников я могу разбить за один день, прежде чем Его Величество пожалеет о своём решении?

Сяо Вэй перестала плакать. Она смотрела на свою госпожу, и постепенно её страх стал отступать, сменяясь странной, новой надеждой. Возможно, они и правда сошли с ума. Но по крайней мере, они были вместе. И пока Тан Лань смотрела на мир с такой ясностью и даже иронией, Сяо Вэй понимала, что нить жизни, пусть и тонкая, всё ещё была в их руках. Даже если этой жизнью была роль служанки в самом сердце вражеского дворца.

Слёзы Сяо Вэй уже пошли на убыль, сменившись прерывистыми всхлипами. Она сидела на краю кровати, всё ещё прижимая к лицу платок, который ей молча протянула Тан Лань. Тишина в комнате была тёплой, почти уютной, несмотря на всю абсурдность ситуации.

— Вы не представляете, госпожа… — прошептала она наконец, её голос был осипшим от слёз. — Вы не представляете, как я за вас боялась все эти недели.

Она подняла на Тан Лань заплаканные, полные искренней боли глаза.
— Каждую ночь я просыпалась в холодном поту. Мне снилось, что вы замёрзли где-то в канаве… или что вас схватили разбойники… или что вы голодаете. Я представляла вас в лохмотьях, бредущей по пыльной дороге, и сердце моё разрывалось!

Сяо Вэй вытерла слёзы, но новые тут же накатили на её глаза.
— А потом… а потом пришёл приказ готовить эти покои. Сказали, что вас нашли. И я подумала, что всё… сейчас вас приведут в цепях, и император… — она сглотнула ком в горле, не в силах договорить. — А вместо этого вас принесли на руках, с переломом, бледную как смерть. И я не знала, радоваться мне, что вы живы, или плакать от того, в каком вы состоянии.

Она умолкла, её плечи снова затряслись. Все эти недели она носила в себе этот груз страха и беспомощности, не имея возможности поделиться ни с кем. И теперь всё это выплеснулось наружу перед той, о ком она так сильно переживала.

Тан Лань слушала её, не перебивая. Её собственное лицо стало серьёзным. Она положила руку на дрожащую ладонь Сяо Вэй.

— Прости, что заставила тебя так волноваться, — тихо сказала она. — Но видишь? Я жива. Всё обошлось. Нога срастётся. А всё остальное… — она обвела взглядом роскошные покои, — …как-нибудь переживём. Главное, что ты со мной. Моя верная Сяо Вэй. И моя новая начальница, — добавила она с лёгкой улыбкой, пытаясь разрядить обстановку.

В её словах не было ни капли высокомерия или снисхождения. Была лишь глубокая благодарность и понимание, что в этом сумасшедшем мире у неё всё ещё есть человек, которому она небезразлична.

Теория, как это часто бывает, разбилась о суровые скалы практики. Тан Лань, облачённая в уродливое серое платье, которое казалось ей мешком из-за картошки, стояла перед загадкой, сравнимой разве что с расшифровкой древних пророчеств. А именно — перед грудой императорских одеяний.

Шёлк, затмевающий своим блеском утреннюю росу, парча, вытканная золотыми драконами, сложные застёжки, похожие на хитроумные ловушки для духов, и множество слоёв, вызывавших вопрос: не проще ли было построить на императоре небольшую крепость? Всё это великолепие вызывало у неё не благоговение, а глухую панику. Поймать демона-оборотня было куда как проще, чем разобраться, какой конец куда заправлять.

Она попыталась расправить один из верхних халатов, но шелк оказался коварнее змеи. Он выскальзывал из её пальцев, цеплялся за край стола и, кажется, даже подмигнул ей своим золотым шитьём. Запах дорогих благовоний, исходивший от ткани — смесь сандала и чего-то цветочного, — который когда-то казался ей ароматом дома, теперь стойко ассоциировался с тошнотой и пленом.

Цан Синь, уже облачённый в нижние, простые слои, наблюдал за её беспомощной вознёй. Он не говорил ни слова, но его молчание было красноречивее любых насмешек. Оно источало холодное, безразличное презрение садовника, наблюдающего, как слон танцует в оранжерее: и противно, и немного жаль несчастное животное.

Но главный вызов ждал впереди. Пояс. Длинный, шёлковый, с тяжёлой нефритовой пряжкой.

Лань взяла его в руки, ощущая его вес. Она посмотрела на талию императора, потом на пояс, потом снова на талию. Её взгляд был сосредоточенным, каким бывал у учёных мужей, вычисляющих траекторию падения кометы. 

Сделав вид, что всё под контролем, она обхватила поясом его талию, перекрестила концы и… завязала их в пышный, даже можно сказать, жизнерадостный бантик.

Она отступила на шаг, чтобы полюбоваться своим творением. Бантик получился на удивление аккуратным и симметричным.

Цан Синь, почувствовав необычную лёгкость на талии, опустил взгляд. Его бровь медленно поползла вверх, выражая спектр эмоций от лёгкого недоумения до глубочайшего, почти философского изумления.

— Это что? — его голос прозвучал ровно, но в нём зазвенела стальная струна.

— Бантик, — с невозмутимой искренностью ответила Тан Лань, будто объясняла очевидные законы мироздания.

Наступила пауза, в которой, казалось, застыл сам воздух.

— Какой ещё… бантик? — он произнёс это слово с такой интонацией, будто это было название редкой и отвратительной болезни. — Сними. Сам повяжу.

Тан Лань пожала плечами, развязала свой шедевр и протянула ему пояс. На её лице не было ни смущения, ни страха — лишь лёгкая досада художника, чьё творение не оценили по достоинству.

Цан Синь ловко, одним движением, повязал пояс должным образом, его пальцы привычно застегнули пряжку. Но в уголке его глаза дёргался крошечный, неконтролируемый нерв. Он понял, что превращение принцессы в служанку сулит ему не только удовлетворение власти, но и множество подобных сюрпризов. И, возможно, его месть обернётся испытанием для его собственного душевного спокойствия.

Затем наступил черёд чайной церемонии. Казалось бы, что может быть проще для воспитанной аристократки? Но и тут теория разбивалась о суровую физику. Тело Тан Лань, измождённое побегом и падением, ещё не оправилось. Нога, хоть и заживала с неестественной скоростью благодаря демонической энергии, вплетённой в её плоть самим Цан Синем, всё ещё напоминала о себе тупой, навязчивой болью. Каждый шаг отзывался резким уколом, заставляя мышцы ныть.

Тяжёлый серебряный поднос с изысканным фарфоровым сервизом казался ей адским инструментом пытки. Она несла его, стараясь держать спину прямо и не хромать, но её походка напоминала движение краба, неожиданно решившего заняться балетом. Каждый шаг был маленькой победой над гравитацией и болью.

Наконец, она донесла этот проклятый поднос до низкого столика, за которым сидел император. Но финальный аккорд стал факапом. Вместо того чтобы плавно опустить ношу, она из последних сил поставила её с неловким толчком. Фарфоровая чашка с жалобным и оглушительно громким ЛЯЗГОМ подпрыгнула на блюдце, как напуганная птица. Изумрудная жидкость дорогого чая выплеснулась из неё, устроив на безупречной лаковой поверхности стола маленькое, но очень дерзкое болотце.

Цан Синь даже не взглянул на эту миниатюрную экологическую катастрофу. Его взгляд, тяжёлый и неотрывный, был прикован к её лицу. Он видел, как на её лбу, несмотря на прохладу в покоях, выступили мелкие капельки пота, вызванные болью и жгучей досадой. Видел, как она сжала губы, пытаясь скрыть дрожь в руках.

На его лице не дрогнул ни один мускул. Он просто вернулся к чтению свитка, который держал в руках, и бросил коротко, без эмоций:

— Убери.

В этом слове не было ни гнева, ни раздражения. Была констатация факта, как если бы он сказал «на улице идёт дождь». Но именно эта холодная обыденность ранила сильнее любой ярости. Он даже не удостоил её промах своим гневом. Она была настолько ничтожна в своих попытках, что не заслуживала и этого.

Тан Лань, покраснев, молча схватила поднос. На этот раз её движения были резкими. Она развернулась и, забыв о боли в ноге, заковыляла прочь, оставив за собой лужу чая и тяжёлую тишину, в которой читающий император казался каменным изваянием, совершенно неуязвимым для всех чайных потопов этого мира.

И наконец настал черёд уборки. Вот где её ждало самое сокрушительное крушение иллюзий. В её прежнем мире, мире Снежи, давно уже существовали умные роботы-пылесосы, жужжащие по квартире, ультразвуковые увлажнители-очистители и волшебные салфетки из микрофибры, в одно движение уничтожающие любые следы жизнедеятельности. Здесь же ей торжественно вручили два артефакта невероятной древности: метлу, связанную из каких-то колючих прутьев, и тряпку, похожую на обрывок савана.

Она стояла посреди покоев и смотрела на огромный ковёр с тончайшим ворсом, на котором за день осела невидимая глазу, но явно ощущаемая пыль. Её мозг, способный рассчитывать траектории магических снарядов, отказывался обрабатывать эту примитивную задачу. Как это убирать? Метлой? Это же всё равно что пытаться выгнать муху из комнаты кузнечным молотом — эффект будет обратным. Тряпкой? Пройтись по этому полотну размером с футбольное поле? Это заняло бы столько же времени, сколько и медитация бессмертного монаха!

Сделав глубокий вдох, она принялась за дело. Первый взмах метлой поднял в воздух облако пыли, которое с торжеством поднялось к потолку, а затем с чувством выполненного долга медленно и плавно осело обратно на ковёр, на лаковую мебель и на саму Тан Лань, покрывая её тонким серым налётом. Она закашлялась, её глаза начали слезиться. Это была не уборка, а симуляция песчаной бури в миниатюре.

Перейдя к полкам, она обнаружила, что резные драконы и фениксы, украшавшие дерево, были не просто произведениями искусства, а коварными ловушками для тряпки. Ткань цеплялась за каждый выступ, смахивая пыль ровно на половину завитка, а на второй половине — размазывая её в неприличные узоры. Вскоре драконы приобрели вид прокажённых, а фениксы — будто они только что вывалились в золе.

Цан Синь сидел за столом и работал со свитками, сохраняя каменное спокойствие. Он не издавал ни звука. Но Тан Лань чувствовала его молчаливое, уничтожающее насмешливое презрение каждой клеточкой своего пыльного существа. Он даже не удостаивал её провал упрёками. Её некомпетентность была настолько тотальной, так очевидно выходила за рамки добра и зла, что не требовала никаких комментариев. Это был приговор, вынесенный без суда.

К концу дня Тан Лань, покрытая слоем пыли, как мумия, с ноющей ногой и напрочь разбитым самомнением, сидела на табуретке в углу своей же бывшей комнаты. Уродливое серое платье казалось ей уже не символом позора, а точным отражением её внутреннего состояния — серого, бестолкового и абсолютно бесполезного.

Она была готова к пыткам, к битвам, к лишениям в сырых подземельях. Но она не была готова к тому, что окажется полным идиотом в самых простых, бытовых вещах. Цан Синь, сам того не ведая, нашёл её самое уязвимое место — её гордыню воина из будущего, разбившуюся о быт древней империи.

***

Цан Синь сидел за столом, погружённый в чтение доклада о поставках риса в северные провинции. Или делал вид, что погружён. На самом деле, краем глаза он наблюдал за самым уморительным и душераздирающим зрелищем за всю свою жизнь.

Когда Тан Лань вручили метлу, он изо всех сил сжал зубы, чтобы не выдать улыбки. Вид принцессы, взирающей на орудие крестьянского труда с таким же недоумением, как на магический артефакт, был неподражаем.

А потом она начала мести.

Первый взмах метлы, поднявший облако пыли, заставил его непроизвольно дёрнуть плечом. Он уткнулся носом в свиток, делая вид, что внимательно изучает цифры. На деле же он видел, как это облако медленно и величественно оседает обратно, покрывая её волосы и плечи серебристым налётом. 

Когда она перешла к полкам и начала свою битву с резными драконами, Цан Синю пришлось прикусить внутреннюю сторону щеки до боли. Он видел, как тряпка отчаянно цеплялась за крылья фениксов, а её лицо искажалось гримасой чистейшей досады. В этот момент он был вынужден сделать вид, что его невероятно заинтересовала влажность воздуха в амбарах Цзянси, и он подошёл к окну, чтобы скрыть предательскую дрожь в плечах.

Самым сложным испытанием стал момент, когда она, пытаясь стереть пыль со стола, неуклюже толкнула вазу с цветами. Ваза закачалась с угрожающим звоном. Сердце Цан Синя на мгновение остановилось — не из-за вазы, а из-за выражения её лица: панический ужас, смешанный с полным осознанием своей неуклюжести. Ему потребовалась вся его императорская выдержка, чтобы не вскочить и не подхватить вазу.

К концу дня, наблюдая, как она, вся в пыли, с поникшими плечами плетётся в свой дворец, он испытывал странную смесь чувств. Триумф? Да, её гордыня была посрамлена. Но было в этом зрелище и что-то… жалкое. Та самая Тан Лань, что когда-то смотрела на него свысока, теперь была побеждена не мечом, а бытом.

Он вышел из покоев, и как только дверь закрылась за его спиной, по его лицу пробежала судорога. Он прислонился к прохладной стене, и из его груди вырвался сдавленный, неузнаваемый звук — нечто среднее между кашлем и смехом. Слёзы выступили у него на глазах. Он, Император, только что едва не разрыдался от смеха, наблюдая, как бывшая принцесса проигрывает войну с пылью.

Вытерев лицо, он выпрямился, и его выражение снова стало непроницаемым. Но в уголках его губ таилась тень улыбки. Эта «месть» оказалась куда занимательнее, чем он предполагал. И он с нетерпением ждал, какие ещё комедийные сцены приготовит ему этот новый, «бытовой» этап их противостояния.

Своды тронного зала, обычно погружённые в почтительную тишину, сегодня гудели, как растревоженный улей. Воздух был густ от запаха воска, пота и скрытого напряжения. Цан Синь восседал на троне из чёрного дерева и золота, его лицо было непроницаемой маской, но пальцы, лежавшие на подлокотниках, слегка постукивали — единственный признак внутреннего беспокойства.

К нему один за другим подходили военачальники и чиновники министерства ритуалов, их лица были озабочены, а голоса сдержаны, но полны тревоги.

Первым выступил старый маршал Бай Чжэн, его лицо было испещрено шрамами, а доспехи звенели при каждом шаге. Он склонился в низком поклоне.

— Ваше Величество! С восточных границ, со стороны островного царства Такамагахара, приходят тревожные вести. Наши разведчики отмечают странную активность. В прибрежных бухтах, скрытых от глаз, скапливаются корабли. Не торговые джонки, а боевые корабли-драконы с позолоченными бортами. На перешейке, ведущем к нашим плодородным долинам, замечено движение больших отрядов пехоты. Они пока не пересекают границу, но… они явно к чему-то готовятся. Как тигры, припадающие к земле перед прыжком.

Следом выступил министр ритуалов, сухопарый старец с седой бородкой.
— Ваше Величество, — его голос был тонким, как шелест свитка. — Наш посол в Такамагахаре передаёт, что император Ямато-но Микото отказался от ежегодного обмена дарами, сославшись на «неспокойные времена». Его речи на приёмах становятся всё более воинственными. Он упоминает «историческую справедливость» и «невыполненные обещания».

Цан Синь медленно перевёл взгляд с маршала на министра.
— Какие обещания? — его голос прозвучал холодно и ровно.

Министр ритуалов сглотнул, нервно перебирая чётки в руках.
— Ваше Величество… это старая история. Десять лет назад, когда Ямато-но Микото только взошёл на трон, он уже тогда зарился на наши прибрежные земли. Покойный император Тан Цзяньюй… — министр сделал почтительную паузу, — …сумел остановить начавшуюся бурю. Он пообещал отдать Ямато-но Микото в жены принцессу Мэйлинь, когда та достигнет совершеннолетия. Этот брак должен был скрепить союз и успокоить аппетиты соседа.

В зале наступила тишина. Все присутствующие понимали всю глубину проблемы. Принцесса Мэйлинь, одна из дочерей свергнутого императора, теперь была не наследной принцессой, а беглянкой, местонахождение которой неизвестно. Брачный договор, и без того бывший лишь дипломатической уловкой, теперь и вовсе повисал в воздухе.

— Ямато-но Микото, — продолжил министр, — человек гордый и мстительный. Он воспринимает исчезновение принцессы не как трагедию, а как личное оскорбление и удобный предлог. Он заявляет, что наш двор проявил «неуважение к священным договорённостям». Его советники шепчут ему, что новая власть в Цаньхуа нестабильна… что сейчас самое время предъявить старые долги. И забрать силой то, что было обещано.

Цан Синь слушал, не двигаясь. Его взгляд был устремлён вдаль, будто он видел не стены тронного зала, а те самые боевые корабли у своих берегов. На его плечи ложилась новая тяжесть. Внутренние распри, беглые принцессы, заговоры — всё это меркло перед угрозой настоящей войны с хищным и амбициозным соседом. И враг этот выбрал момент с убийственной точностью.

— Так значит, — тихо произнёс Цан Синь, и его голос прозвучал зловеще в тишине зала, — император Такамагахары считает, что раз он не получил свою невесту… то может прийти и забрать её приданое вместе с нашими землями? Очень… практичный подход.

Он поднялся с трона. Его фигура, казалось, заполнила собой всё пространство.

— Маршал Бай Чжэн, усильте наблюдение за границей. Пусть гарнизоны в приграничных крепостях приводятся в полную боевую готовность. Министр ритуалов, подготовьте все свитки, связанные с тем старым «обещанием». Нам нужно изучить каждую букву. Остальные… — его взгляд скользнул по собравшимся, — готовьтесь. Буря, которую когда-то усмирили словом, может обрушиться на нас сталью и огнём. И на этот раз слов может быть недостаточно.

Тан Лань отложила свиток с таким чувством, будто это была не кипа просмоленной бумаги, а гиря для утопления. Её мозг, привыкший к четким армейским уставам, где всё было логично: «цель – задача – исполнение», сейчас напоминал кипящий котёл, в котором булькало одно-единственное слово: «Как?!»

«Не поднимать взгляд выше пояса господина...» – пронеслось в голове. Интересно, а если у господина на поясе висит меч, и я вижу, как он его обнажает, чтобы отрубить мне голову? Тоже не поднимать? 

«Отвечать только "да", "нет" или "не знаю"». А если спросят: «Почему ты такая нерасторопная?» Что говорить? «Не знаю»? Но я-то знаю! Потому что эти дурацкие юбки путаются в ногах, а корсет не дает дышать! Получается, надо солгать. Но в правилах про ложь ничего не сказано. Гениально. Молчание – золото, а вранье – серебро. Видимо, подразумевается.

«Стоять тихо и неподвижно...» – Тан Лань с тоской посмотрела на свою сломанную ногу, аккуратно перебинтованную. Ну, с моей-то ногой…

Она представила себя на аудиенции. Стоит, как истукан, три часа. Муха села на нос. Чесаться нельзя. Эмоции не проявлять. Значит, если муха заползет в ноздрю, надо сохранять каменное лицо. А если господин чихнет и я вздрогну? Телесное наказание. А если у меня сами собой слезы от напряжения выступят? Телесное наказание. А если я просто всем своим видом покажу, что я – живой человек? Судя по всему, здесь это приравнивается к государственной измене.

В этот момент дверь скрипнула, и в комнату заглянула Сяо Вэй. Её лицо светилось простой, искренней заботой, как самовар в крестьянской избе.
— Госпожа... Вы устали? Может, я принесу вам чаю? Вы должны восстановить силы.

Тан Лань посмотрела на неё и горько усмехнулась. Ирония ситуации была столь густой, что её, казалось, можно было резать ножом. Вот она, Снежа, охотница на демонов, сидит сломанная, а ею пытается ухаживать девочка, чьи главные жизненные проблемы – это подгоревшая каша и злая прачка.

— Сяо Вэй, у служанок не бывает слуг, — произнесла она, и в голосе звучала не насмешка, а чистейшей воды отчаяние от абсурдности. Не могу даже чай себе без нарушения субординации попросить.

Сяо Вэй застыла, её брови наивно поползли вверх, словно две гусеницы, удивленные внезапным потеплением.
— Почему? — искренне, из глубины своей незамутненной души, спросила она. — Вы же... плохо себя чувствуете. Нога болит. Я просто хочу помочь.

Эти простые слова, лишенные даже намека на подвох, тронули Тан Лань глубже, чем все параграфы свитка. В этом зверинце под названием «дворец», где каждый шаг – это ловушка, а каждое слово – шифр, Сяо Вэй была подобна щенку, который виляет хвостом просто потому, что ты есть.

— Потому что так устроен этот мир, Сяо Вэй, — тихо ответила Тан Лань, смиряясь с мыслью, что объяснять это – все равно что пытаться научить золотую рыбку квантовой физике. — Здесь у каждого есть своя клетка. И моя клетка теперь — быть служанкой. А у служанок... — она снова горько усмехнулась, представив себя в клетке с табличкой «Обслуживается Сяо Вэй», — ...не бывает слуг. Только обязанности и наказания.

Но глядя на верное, глупое личико Сяо Вэй, в её глазах зародилась новая решимость. Ладно. Не стану я бездушной марионеткой. Я буду... марионеткой с секретом. С винтом в голове и пружиной в заднице. Буду кивать, говорить «да» и «нет», а сама буду впитывать всё, как губка.

А пока... пока она просто кивнула Сяо Вэй, стараясь, чтобы на лице не проскользнула улыбка.
— Хорошо. Принеси чаю. Но только если тебе это не грозит наказанием. И... спасибо.

Начинается, – подумала она, слыша, как Сяо Вэй радостно затопала к выходу. Операция «Выжить, притворяясь мебелью». Главное – не заскрипеть.

Глава
Тронный зал императора напоминал не столько помещение, сколько воплощённую идею власти. Высоченные потолки терялись в полумраке, где притаились золочёные драконы. Струившийся из огромных окон свет падал на отполированный до зеркального блеска пол из чёрного нефрита, в котором, как в озере, отражались колонны, свитки шелка и застывшие в почтительных позах сановники.

Тан Лань стояла в тени одной из таких колонн, в ряду других таких же безмолвных и неподвижных служанок. В руке она сжимала длинный шест с опахалом из павлиньих перьев – тяжёлую, нелепую дубину, которой полагалось плавно и бесшумно обмахивать воздух вокруг Сына Неба. Её правая нога горела огнём, будто в кости вместо костного мозга был насыпан раскалённый песок. Она уже прошла стадию простой боли, сейчас начиналось что-то более интересное: мурашки, онемение и предательская дрожь в мышцах.

Идеальная неподвижно, – ядовито подумала она, чувствуя, как под тонкой тканью штанов пульсирует распухшая лодыжка. Стоять как статуя. Прекрасная идея для кого-то, у кого ноги не из плоти, а из мрамора.
Её взгляд, устремлённый в пол где-то в районе императорских поясных украшений – выше смотреть запрещено – ловил отражения. В чёрной глади нефрита она видела перевёрнутый, искажённый мир: грубые сапоги генералов, подолы расшитых халатов сановников и краешек трона, на котором восседал сам Цан Синь.
— Ваше Величество, донесения с восточных рубежей и… от Мо Юаня, — маршал Бай Чжэн слегка выделил имя, давая понять, что информация из самого надёжного источника, — подтверждаются. Обозы Империи Такамагахара идут сплошным потоком. Они свозят зерно, вяленое мясо, фураж к своим докам. Не для торговли. Для снабжения армии.

В отражении на полу Тан Лань увидела, как император медленно, с невозмутимым спокойствием, откинулся на спинку трона. Но его пальцы, лежавшие на подлокотниках, сжались.

— Значит, начинается, — тихо, но так, что слова прозвучали с громоподобной ясностью, произнёс император. В зале замерли даже дыхания.

Тан Лань почувствовала, как лёдок страха пробежал по её спине. Война. Не тренировочные манёвры, не пограничные стычки. Полномасштабная война. Та, что сжигает города, опустошает поля и оставляет после себя только горы трупов и пепел. Её сердце сжалось. Это был не страх за себя – страх за тех, кто окажется на пути этой машины.
— Генерал Хэ, — голос императора приобрёл стальные нотки.

Из рядов сановников вышел высокий, плечистый мужчина в латах, его лицо было испещрено шрамами, а взгляд твёрд, как гранит.
— Приказываю тебе немедленно выступить с Первой и Третьей армиями к перевалу Тайлан. Занять оборону. Не дать им прорваться на равнину.

— Слушаюсь, Ваше Величество!

— Лю Чжэн, — император повернул голову к огромной тени, колышущейся у дальней стены. Там, в полумраке, виднелись очертания чего-то огромного, чешуйчатого. Пара жёлтых, вертикальных зрачков мерцала, как два ядовитых светляка. Демон-воин, дух-змея, верный вассал императора Цан Синя. — Твои легионы займут позиции в Городе Мёртвых у подножия гор. Ударьте им в тыл.
Генерал Хэ командует людьми. Лю Чжэн– демонами, анализировала Тан Лань, автоматически взмахивая тяжёлым опахалом. Двойной удар. Классика. Но… Её внутренний голос, голос опытного сержанта, засомневался. Сводят продовольствие в одну точку? Слишком очевидно. Как будто хотят, чтобы мы это увидели.

Мысли путались. Боль в ноге становилась невыносимой. Она незаметно попыталась перенести вес на левую ногу, но та уже онемела от долгого стояния и предательски подкосилась. Тан Лань едва удержала равновесие, сделав микроскопическое движение, которое, однако, в абсолютной тишине зала показалось ей оглушительным грохотом. Ей показалось, что жёлтые зрачки демона-змея на мгновение скользнули в её сторону. Холодный пот выступил на спине.

«За малейшую оплошность – телесное наказание», немедленно напомнил ей внутренний цензор.

Император тем временем закончил совещание.
— Война неизбежна. Её надо выиграть. Все могут идти. Приготовления начать немедленно.

Зал взорвался гулом голосов, поклонами, шуршанием шёлков. Сановники и генералы поспешили выполнять приказы. Тан Лань же, как и другие служанки, осталась на своём посту. Её миссия ещё не закончена. Она должна была стоять здесь, обмахивать воздух, пока последний человек не покинет зал.

Церемониальная процессия двигалась бесшумно, как призраки на параде. Впереди, конечно же, он — Император Цан Сянь. Его тёмные одежды струились по мраморному полу с таким шиком, будто сам пол был безмерно польщён таким вниманием. На два шага позади, склонив голову так, что аж шея хрустела, плелась хромая Тан Лань.

Мысли Тан Лань были далеко от этого пафосного шествия. Её мозг, острый и стратегический, был единственным убежищем. Он лихорадочно анализировал услышанное в тронном зале.
«Свозят продовольствие в одну точку? Слишком уж очевидно. Как будто нарочно кричат: "Эй, мы тут войну начинаем, вот тут, смотрите!" Или они идиоты, или это гениальный ход, рассчитанный на то, что мы решим, что они идиоты...»
Она так увлеклась, что почти физически ощущала, как у неё в голове крутятся шестерёнки и летают бумажки с картами. Это было куда интереснее, чем считать трещинки в мраморном полу.

И вот, Цан Сянь внезапно остановился. Резко. Без предупреждения. Как лимузин с отказавшими тормозами. Какой-то придворный, похожий на испуганного хорька в богатых одеждах, начал что-то лопотать ему в ухо, и император замер, чтобы выслушать.

Тан Лань же, чьё тело работало на автопилоте покорности, а мозг парил в стратосфере военной тактики, продолжила движение. Её ноги, заскучавшие за час неподвижного стояния, с радостью сделали ещё пару шагов.

Раздался глухой, но отчётливый звук: «Бумц».

Её нос со всей дури встретился с его спиной, с той самой роскошной, плотной тканью, которая на ощупь оказалась мягкой, но под ней скрывалась спина, твёрдая, как сталь. Это было не столкновение. Это было полноценное дорожно-транспортное происшествие с участием одной служанки и одного императора.

Всё замерло.

Воздух в коридоре стал густым и ледяным. Свита и стража застыли, как персонажи плохой пьесы, когда актёр забыл текст. Глаза вылезали из орбит. Даже мухи, жужжавшие у окон, притихли в почтительном ужасе. Самый младший паж, который обычно только и делал, что чесал за ухом, понял всю катастрофу ситуации. Его лицо выразило немой вопрос: «Мама, я сейчас умру?»

Тан Лань отпрянула, как ошпаренная. Её лицо, обычно бледное, залилось таким густым румянцем, что могло бы осветить тёмный переулок. Она инстинктивно схватилась за нос, который теперь горел огнём унижения и неловкости. Её глаза, широко распахнутые от шока, уставились на императорскую спину. Она ждала, что сейчас разверзнется земля, или с потолка спустится огнедышащий дракон, чтобы испепелить её на месте.

Но… ничего.

Он не обернулся. Не издал ни звука. Не вздрогнул. Он просто стоял. Неподвижно. Абсолютно. Его спина была красноречивее любой тирады. Она говорила: «Я… даже не знаю, КАК на это реагировать».

Прошла вечность, длиной в несколько сердечных приступов всей свиты. Цан Сянь медленно, очень медленно повернул голову ровно настолько, чтобы увидеть её краем своего глаза. Его взгляд был не яростным. Он был… заинтересованным. Глубоко, до неприличия заинтересованным. В его глазах читалось не убийственное презрение, а чистое, неподдельное любопытство. Он смотрел на неё так, как смотрят на котёнка, который только что предпринял первую в жизни попытку поймать свой хвост и с грохотом свалился с дивана.

Он посмотрел на её пылающие щёки, на её испуганные глаза, на то, как она потирала свой бедный, пострадавший нос. И тогда в уголках его губ дрогнула та самая неуловимая тень улыбки. Это была не улыбка милосердия. Это была улыбка человека, который стал свидетелем самого нелепого и поэтому самого запоминающегося события за весь свой день.

Не говоря ни слова, он развернулся и продолжил путь, как ни в чём не бывало. Шёлковые полы его одеяния величаво зашуршали по полу.

Процессия, выдохнув коллективный стон облегчения и разочарования (все-таки зрелища лишились), поплелась за ним. Но напряжение не спало. Все понимали: это не прощение. Это — отсрочка. И теперь главным дворцовым развлечением стали гадания на бамбуковых палочках: «Что же он с ней сделает?».

Тан Лань же шла, чувствуя, как у неё горят не только щёки, но и всё тело. Её сердце колотилось, выбивая барабанную дробь позора. Это была не та ярость, к которой она готовилась. Это было что-то другое. Что-то смущающее, унизительное и до жути непонятное. Он снова посмотрел на неё не как на врага или слугу, а как на… забавную диковинку. И от этого осознания ей захотелось провалиться сквозь землю. Прямо здесь и сейчас.

Прошло несколько дней после инцидента в коридоре.  Ожидаемой кары не последовало, но её жизнь приобрела новое, странное измерение.

Император Цан Сянь, казалось, внезапно открыл для себя прелесть мелкого, сиюминутного сервиса. И его единственной поставщицей была назначена Тан Лань.

Она стояла у стены в его личных покоях, стараясь дышать тише пылинки на солнечном луче. Нога ныла нудно и постоянно, как занудный собеседник. Вдруг, не отрываясь от чтения доклада, император произнёс, обращаясь в пространство:

— Подай тот свиток. Справа.

Тан Лань вздрогнула. «Тот свиток» — это был один из двадцати, аккуратно разложенных на низком столике в пяти шагах от него. Какой именно «тот»? Левый? Правый? Верхний? Она, стараясь не хромать, но всё равно ковыляя, подошла к столику. Её взгляд метнулся по свиткам. Никаких пометок. «Отлично. Лотерея. Если подам не тот, это будет расценено как саботаж или тупость?»

Она наугад взяла тот, что лежал правее других. Поднесла его императору, протягивая на вытянутых руках, как того требовал этикет.

Цан Сянь даже не взглянул на свиток. Он кивком показал на край стола. Она положила. Он не стал его разворачивать. Прошло минуты три. Он снова, всё так же не глядя на неё:
— Поправь занавесь. Сквозит.

Тан Лань посмотрела на тяжелую шелковую портьеру у окна. Она висела идеально ровно. Никакого сквозняка она не чувствовала. «Сквозит? Или ему просто захотелось посмотреть, как я буду тянуться к шторе, поднимаясь на цыпочки на одной ноге, чтобы не нагружать больную?» Это задание было хуже первого. Ей пришлось дотянуться высоко, и острая боль в лодыжке заставила её на мгновение зажмуриться. Она изобразила вид девицы, старательно поправляющей складки, и отступила на место.

Тишина. Снова тягучая, наполненная только шелестом бумаги. Она вернулась к своей стене, снова превратившись в тень. Но стоило ей чуть перенести вес на здоровую ногу, как раздалось новое, лаконичное:

— Постой здесь.

Он указал пальцем на точку на полу прямо перед своим столом. В двух шагах от себя.

«Вот оно. Психическая пытка», — поняла Тан Лань. Она перешла на указанное место. Теперь она была не у стены, а в центре комнаты, на виду. Она чувствовала каждый его вздох, слышала, как скрипит его кисть по бумаге. Но самое главное — она чувствовала его внимание. Физически. Оно было тяжёлым, как тёплый бархатный плащ, наброшенный на неё. Он почти не смотрел на неё прямо, но всё её существо кричало о том, что она под микроскопом.

Он наблюдал. Она это знала. Он видел, как она, стараясь стоять смирно, непроизвольно переминается, как маскирует легкую дрожь в уставшей ноге. Он изучал, как её глаза, эти «окошки», в которые он, казалось, пытался заглянуть, бегали по комнате. Они не опускались смиренно в пол. Нет. 

Это были не задания. Это были тесты. Провокации. Он подкидывал ей мелкие, бессмысленные действия, чтобы посмотреть, как она будет реагировать. Чтобы увидеть ту самую силу, которую она так яростно пыталась спрятать под маской покорности.

Он давал ей команды, как дрессировщик даёт команды дикому зверю, пойманному в клетку, — не для пользы, а чтобы понять его норов, увидеть вспышку характера.

День тянулся бесконечно. Тан Лань уже успела:

Переставить вазу с цветами на три цуня влево.

Переложить стопку бумаг с правого угла стола на левый.

Поднести ему чашку чая, которую он отпил один раз и велел унести.

Каждое движение отзывалось болью в ноге. Каждое бессмысленное поручение заставляло её кровь закипать всё сильнее. Она чувствовала себя манекеном на невидимой ниточке, которую дёргает безжалостная рука. А самое противное — этот её неотрывный, тяжёлый взгляд, который она ощущала даже спиной.

И вот, когда она уже мысленно составляла план, как можно этим самым свитком аккуратно и незаметно его оглушить, раздалась новая команда. Цан Сянь, не отрывая взгляда от карты, над которой склонился, произнёс с лёгкой задумчивостью:

— Подуй на кисть.

Тан Лань замерла. Её мозг, на секунду отказался обрабатывать информацию.

«…Что?»

Она посмотрела на его письменный прибор. Рядом с тушью лежало несколько кистей. Все были идеально очищены. Ни пылинки.

— Подуй на кисть, — повторил он, наконец подняв на неё свой взгляд. В его глазах читалась всё та же отстранённая учёность. — Кажется, на него попала пыль.

Это была последняя капля. Та самая, что переполняет чашу терпения, доведённого до точки кипения. В её глазах вспыхнул тот самый огонь, который она так тщательно прятала. Маска покорности слетела в одно мгновение, обнажив лицо Тан Лань, которую какой-то щеголь в шёлковых одеждах заставлял дуть на кисти!

— А больше никуда тебе не дунуть?! — выпалила она, её голос прозвучал резко и громко, нарушив благоговейную тишину покоев. Она даже сделала полшага вперёд, забыв о боли.

Она замолчала, осознав, что наговорила. Но было поздно. Грудь вздымалась от гнева.

И тут она увидела это. Уголки его губ дрогнули. Потом поднялись. На его лице расцвела самая настоящая, безудержная улыбка. Она была ослепительной, как вспышка молнии в тёмной ночи, и от этого ещё более обескураживающей.

— Чего ты улыбаешься? — прошипела Тан Лань, забыв не только об учтивости, но и о базовых инстинктах самосохранения. — Тебе смешно?!

Это рассмешило Цан Синя ещё сильнее. Он откинулся на спинку трона и рассмеялся. Это был не тихий, придворный смешок, а настоящий, глубокий смех, который звучно разносился по залу. Он смеялся так, будто увидел самую остроумную шутку в своей жизни.

Тан Лань стояла, багровая от ярости и стыда, чувствуя себя полной идиоткой.
Наконец он успокоился, смахнул слезу и посмотрел на неё тем пронзительным взглядом, который, казалось, видел её насквозь.

— Вот, — произнёс он, и в его голосе всё ещё звучали смешинки. — Вот такая ты меня больше устраиваешь.

Он отложил кисть и сложил руки на столе.

— Эта вся твоя подобострастная мимикрия, эти потупленные взоры… Это не твоё, принцесса. Это как нарядить тигра в одежды овечки. Смешно и нелепо. — Его улыбка сменилась лёгкой усмешкой. — А вот когда ты злишься… когда в твоих глазах вспыхивает тот самый огонь… вот это правда. Это та самая Тан Лань, которую я знал.

Он сделал паузу, давая ей понять весь смысл своих слов.

Слова императора повисли в воздухе, острые и обнажающие, как скальпель. «Вот такая ты меня больше устраиваешь». Тан Лань стояла, всё ещё пылая от гнева, но теперь к нему примешивалось жгучее чувство разоблачения. Он не просто дразнил её. Он срывал с неё маску, слой за слоем, и, что самое ужасное, казалось, получал от этого удовольствие.

Её грудь вздымалась, кулаки были сжаты. Она готова была развернуться и уйти, хромая, но с достоинством, как вдруг его голос прозвучал снова, но уже совсем иным тоном — не насмешливым, а спокойным, почти приглашающим.

— Подойди. Сядь, — он указал на массивный стул рядом со своим рабочим столом. Не на табурет для слуг, а на настоящее кресло с резными подлокотниками и шёлковой обивкой.

Тан Лань остолбенела. Это была новая ловушка? Новая игра? Её взгляд метнулся от его лица к креслу и обратно. В его черных глазах не было ни насмешки, ни гнева. Была лишь усталая решимость.
— Я сказал, сядь, — повторил он, и в его голосе зазвучали нотки приказа, но на этот раз без издёвки. — Твоя нога тебя предательски выдаёт. Хоть ты и стараешься этого не показывать.

Нехотя, настороженно, как дикий зверь, подходящий к руке, она сделала несколько шагов и опустилась на край кресла. Сидеть после долгого стояния на больной ноге было невыразимым облегчением, почти болезненным. Она выпрямила повреждённую ногу, едва сдерживая стон.

Цан Сянь наблюдал за ней, его лицо стало серьёзным. Затем он протянул руку. Его пальцы не коснулись её ноги, они остановились в нескольких сантиметрах над перебинтованной лодыжкой. И тут Тан Лань почувствовала нечто странное.

От его ладони исходило лёгкое, почти неосязаемое тепло. Но это было не обычное тепло. Оно было… живым, пульсирующим. Оно напоминало едва слышное жужжание роя пчёл или статическое электричество перед грозой. В воздухе запахло озоном и чем-то древним, землистым — запахом демонической энергии.

Она хотела отдернуть ногу, испугаться, но не смогла. Потому что вместе с этим странным ощущением произошло невероятное — боль начала отступать. Не просто притупляться, а именно отступать, как отлив. Острая, сверлящая боль сменилась глухой, а затем и вовсе утихла, оставив после себя лишь приятное, согревающее онемение, будто ногу погрузили в целебную тёплую воду. Спазм в мышцах отпустил. Она даже непроизвольно вздохнула с облегчением, и это был первый по-настоящему расслабленный звук, который она издала за всё время в этом дворце.

Она подняла на него глаза, полные немого вопроса. Гнев испарился, уступив место потрясению и… странной благодарности.

Цан Сянь уловил её взгляд и… улыбнулся. На этот раз его улыбка была совсем другой. Никакой хитрой усмешки, никакого торжества. Она была тихой, почти что… нежной? В уголках его глаз легли лучики морщинок. В этот момент он выглядел не всемогущим императором, а просто человеком, который помог другому.

— Вот видишь, — тихо сказал он. — Гораздо лучше, чем топать ногой и кричать на императора.

Он убрал руку. Демоническая энергия перестала струиться, но целебное тепло оставалось внутри, как обещание скорого исцеления.

— Ладно, — он откинулся на спинку трона, и маска владыки снова легла на его лицо, но уже без прежней суровости. — Поздно уже. Иди в свой дворец и отдыхай. Завтра тебе снова придётся дуть на мои кисти. Или переставлять вазы. Я ещё не решил.

В его голосе снова прозвучала лёгкая насмешка, но теперь она была беззлобной, почти дружеской.

Тан Лань медленно поднялась. Она осторожно наступила на больную ногу и с изумлением обнаружила, что может опереться на неё без прежней острой боли. Она посмотрела на него, пытаясь найти слова — слова благодарности, слова протеста, что-то. Но в голове была пустота.

Вместо этого она просто коротко, по-солдатски кивнула. Это был кивок не служанки господину, а кивок равного — того, кто принял оказанную помощь и признал её.

Не говоря ни слова, она развернулась и вышла из покоев, её шаг был хоть и медленным, но уже твёрдым. А Цан Сянь смотрел ей вслед, и на его губах снова играла та самая, едва заметная улыбка.

Вечер в «Приюте Отшельника» был на удивление тёплым. Тан Лань, растянувшись на циновке с видом кошки, которая только что съела канарейку (императорскую, разумеется), наблюдала за Сяо Вэй. В воздухе витал не только запах чая, но и дух лёгкого заговора.

— Видела я, — начала Лань, лениво подперев щёку рукой, — как тебя сегодня провожал какой-то паренёк. До самых дверей. И походка у него какая-то… знакомо-виноватая.

Сяо Вэй вздрогнула, словно её поймали на краже печенья.
— Госпожа... Вы же узнали его? Это Ван Широнг...
— О, я узнала, — Тан Лань фыркнула, срывая воображаемую пылинку с рукава. — Как поживает ещё один мой бывший страж? Лу Синь-то просто замечательно живёт, командует всеми. А я вот сижу тут, как украшение для этого великолепного… сарая. Очень логичное перераспределение кадров.

— Его Величество, зная, что Широнг умеет читать и писать, назначил его учителем для нас, служанок! — поспешно вставила Сяо Вэй, пытаясь смягчить ситуацию. — Он очень строгий! Говорит, если я перепутаю черту, то мои пальцы познают тяжесть указки!
— Ну, хоть кто-то следует моим старым методам обучения, — мрачно пошутила Лань.

— Но... но мне нравится! — продолжала Сяо Вэй, сияя. — Он... он всегда тихо спрашивает о вас. Говорит, чтобы я хорошо о вас заботилась...

Тан Лань покатила глазами, но уголки её губ дрогнули.
— Ах, значит, мой бывший страж превратился в твоего репетитора и мою тайную службу опеки.

— Ладно, ладно, — махнула она рукой, видя, что Сяо Вэй вот-вот расплачется от смешения эмоций. — Рада, что он нашёл себе... применение. Похоже, быть учителем для служанок куда безопаснее, чем охранять опальных принцесс. Умная карьера. А тебе, Вэй, искренне рада. Учись. В нашем положении умение читать может пригодиться. Хотя бы для того, чтобы разбирать доносы на саму себя.

И тут дверь бесшумно открылась.

В проёме, как воплощённая насмешка судьбы, стоял Цан Синь. Он застыл на пороге, его взгляд скользнул по идиллической сцене: Тан Лань, развалящаяся на циновке с видом полновластной хозяйки, и Сяо Вэй, застывшая с чайником в руках.

Сяо Вэй с писком рухнула в поклон. Тан Лань медленно, с преувеличенной неспешностью, поднялась. Она не стала кланяться, а лишь подняла одну бровь, будто говоря: «О, смотрите, кто к нам пожаловал.»

Цан Синь молчал. Его глаза встретились с её взглядом, и в них читалось нескрываемое любопытство. Он явно слышал последнюю фразу.

Наконец, его губы тронула усмешка.
— Ну что ж, — произнёс он с лёгкой театральностью. — Подождём.

Он исчез так же бесшумно, как и появился.

Сяо Вэй подняла бледное лицо.
— Госпожа... а что от вас ждёт Император?

Тан Лань была в шоке. Её саркастичный щит, который она так уверенно выставила, дал трещину.  Цан Синь облокотился спиной о притолоку, скрестил на груди руки и устроился с видом человека, который приготовился наблюдать за самым интересным спектаклем в своей жизни. Его молчание было густым, тягучим и совершенно невыносимым.

Сяо Вэй, застывшая в поклоне, казалось, вообще перестала дышать. Тишина стояла такая, что было слышно, как за окном пролетает очередная муха, решившая, что здесь безопаснее, чем в тронном зале.

Тан Лань чувствовала, как её уверенность тает под этим спокойным, изучающим взглядом. Её остроумие, её колкости — всё это вдруг показалось детским лепетом. Он не играл по её правилам. Он просто ждал.

— Э-э-э, Цан Синь, — наконец выдавила она, нарушая тишину. Голос прозвучал чуть хриплее, чем она хотела. Она даже не использовала титул, что было неслыханной дерзостью. — А чего… чего мы ждем? — Она развела руками, демонстрируя свою пустую, но, по её мнению, безупречно убранную клетку. — Я свою работу выполнила. Пол подметен, пылинки сдуты… Или еще где-то притаилась особо коварная пылинка, требующая моего немедленного внимания? — добавила она, уже с трудом возвращаясь к сарказму, но он звучал немного вымученно.

Император не шелохнулся. Только его глаза, эти темные озера, сузились от едва заметной усмешки. Он медленно вскинул бровь, будто удивляясь её недогадливости.

— Сестёр твоих ждём, — произнёс он невозмутимо, как будто сообщал о погоде. — Опаздывают.

Эффект был мгновенным и мощнее любого удара церемониального меча.

Саркастичная улыбка застыла на лице Тан Лань, а затем медленно сползла, уступив место полному, абсолютному недоумению, за которым последовала волна леденящего ужаса.
«Сестёр?» — её мозг отказывался воспринимать это слово. «Каких ещё сестёр?»

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, пытаясь найти в его лице признаки шутки. Но их не было. Только холодная, неумолимая реальность.

— Моих… сестёр? — тихо, почти шёпотом переспросила она, и голос её подвёл.

Он лишь молча кивнул, наслаждаясь произведённым эффектом. Его поза у двери, его скрещённые руки — всё говорило о том, что это не вопрос, а утверждённый план. И он пришёл не просто так. Он пришёл быть зрителем. 
Тишина в комнате снова воцарилась, но теперь она была совсем иной. Она была тяжёлой, звенящей от невысказанных вопросов и страха. Даже Сяо Вэй рискнула поднять голову, её глаза были полны паники.

Тишина в комнате повисла густым, непроглядным пологом после слов императора. Тан Лань стояла, ощущая, как почва уходит из-под ног — и на этот раз не метафорически.

— Моих… сестёр? — её голос прозвучал слабо и сбито, словно у заблудившегося ребёнка. Она даже забыла про всякую учтивость. — Но… это невозможно. Они же… они сбежали. — В её голове пронеслись воспоминания о последних минутах хаоса в Шуя.

Цан Синь, всё так же непринуждённо прислонившись к косяку, лишь вскинул бровь. В его разноцветных глазах плясали весёлые чертята.

— Были бы умные — сбежали бы, — произнёс он с лёгкой, почти дружеской ухмылкой, словно обсуждал не стратегическую ошибку врага, а глупый поступок младших родственниц. — Но они, видимо, унаследовали твою прелестную черту — безрассудную храбрость. Пришли спасать тебя из моих цепких рук. Трогательно, не правда ли?

Тан Лань даже не успела переварить эти слова, как её мир перевернулся с ног на голову во второй раз за вечер.

Из огромного лакового шкафа, стоявшего в углу комнаты, раздался оглушительный грохот, словно внутри сцепились в драке несколько диких кошек. Дверцы шкафа с треском распахнулись, и оттуда, перепутавшись конечностями и отборной руганью, вывалилось два тела.

— Чтоб тебя молния поразила, Сяофэн, я же говорила, что он шатается!
— Сама ты шатаешься, Мэйлинь, это ты на меня наступила!

Пыльные, перепачканные, но невероятно живые, её младшие сёстры — вспыльчивая Мэйлинь и мечтательная Сяофэн — оказались на полу. Их взоры, полные отваги и ужаса, мгновенно нашли Тан Лань. Не заметив ни улыбающегося императора, ни застывшую в ступоре Сяо Вэй, они, как два шкодливых котёнка, кинулись к ней.

— Лань! Ты жива! Мы тебя спасём!
— Мы пробрались через старые катакомбы! Это было ужасно! Там пауки!
— Не слушай её, пауки были милые! А вот крысы...
— Мы не дадим этому тирану тебя в обиду!

Они уселись перед ней на колени, хватая за руки, щебеча наперебой. Тан Лань медленно, в полном и абсолютном шоке, перевела взгляд с своих сестёр на Цан Синя. Тот наблюдал за этой семейной идиллией с видом человека, который нашёл лучшее развлечение в своей жизни. Его улыбка стала ещё шире.

— А вот, — провозгласил он с лёгкой театральностью, — и новые служанки "тирана" пожаловали.

Слова императора, наконец, долетели до сознания сестёр. Щебетание смолкло. Мэйлинь и Сяофэн замерли, словно превратились в соляные столбы. Они медленно, очень медленно повернули головы и увидели того, кого пришли побеждать. Он стоял, скрестив руки, и смотрел на них с безмятежным любопытством, словно на редких бабочек, случайно залетевших в его кабинет.

Лица сестёр побелели, как мел. Сяофэн издала тихий писк, а Мэйлинь, кажется, перестала дышать. Весь их боевой пыл испарился.

Эффект от появления Цан Синя был сродни эффекту от обливания ледяной водой. Две храбрые спасительницы моментально превратились в двух перепуганных мышек. Мэйлинь и Сяофэн, не сводя с императора широких глаз, начали медленно, очень медленно пятиться к выходу, будто надеясь, что если двигаться достаточно плавно, он примет их за часть интерьера.

— Я же говорила, — зашептала Мэйлинь, тыча локтем в бок Сяофэн, — я же шептала тебе: «Сяофэн, не надо, там страшно!» Но нет, «мы принцессы, мы всё можем!»
— Это ты сказала: «Вперед, за сестрой!», когда мы пролезали через ту трубу с пауками! — прошипела в ответ Сяофэн, её взгляд был прикован к улыбающемуся Цан Синю. — Тебе лишь бы победить в споре...
— А то, что все потайные ходы его крысы давно проели и на карту нанесли, ты тоже считаешь победой? — огрызнулась Мэйлинь. — Мы не спасатели, мы... мы подарок ему в постель собственной персоной припрыгали!

Цан Синь всё так же стоял неподвижно, наслаждаясь зрелищем. Его улыбка казалась теперь ещё шире. Он напоминал кота, который случайно обнаружил, что в его амбар сами прибежали три особенно глупые, но очень шумные мыши.

А тем временем Тан Лань, чей разум отказывался принимать всю абсурдность ситуации, отползла к злополучному шкафу. Она отодвинула висевшие там одежды и заглянула внутрь. За пыльной задней стенкой зиял тёмный проём, от которого пахло сыростью и тайной. Небольшой коридорчик уходил в неизвестность.

И тут в её голове что-то щёлкнуло. Все её страдания, все унизительные попытки притвориться послушной служанкой, чтобы выйти из дворца, вся боль от чувства заточения здесь в качестве принцессы — всё это разом оказалось бессмысленным фарсом.

Она медленно повернулась к сёстрам, которые уже почти допятились до двери. Лицо её было красноречивее любых слов. На нём читалось не страх, не гнев, а чистейшей воды, неподдельное, апоплексическое возмущение.

— Так стоп-стоп-стоп-стоп! — её голос взвизгнул до неприличных для «Приюта Отшельника» тонов. — Хотите сказать, что в моих покоях все это время БЫЛ ПОТАЙНОЙ ХОД?!

— Не сейчас, Тан Лань! — сквозь стиснутые зубы выдавила Сяофэн, не отводя панического взгляда от императора. Ей казалось, что он вот-вот метнёт в них молнию или превратит в лягушек.

— НЕТ, СЕЙЧАС! — взревела Тан Лань, вскакивая на ноги и тряся указательным пальцем в сторону тёмного проёма. — То есть, я всё это время, извините за выражение, тупила здесь как мышь в западне?  Я чуть не свела себя с уда от скуки! А в двух шагах от моей кровати был вот этот... этот аттракцион в никуда?! Почему, скажите на милость, мне об этом великолепном факте никто не удосужился сообщить?!

Её вопрос, конечно, был риторическим и адресованным в большей степени несправедливому мирозданию, чем сёстрам. Но Цан Синь, кажется, воспринял его на свой счёт. Его плечи слегка задрожали от беззвучного смеха. Вся ситуая — отчаянные спасительницы, свихнувшаяся от новости о потайном ходе пленница и он, зритель этого балагана, — была до невозможности комичной.

Мэйлинь и Сяофэн, услышав истерику сестры, окончательно перестали понимать, чего им бояться больше: улыбающегося императора или разъярённой Тан Лань. Они замерли на полпути к выходу, словно два оленёнка, попавших в свет фар. А Тан Лань стояла посреди комнаты, вся красная от негодования, и её было совершенно не волновало, что думает по этому поводу повелитель всех земель. Её личная трагедия нелепого заточения затмила все остальные страхи.

Цан Синь, насладившись спектаклем вдоволь, наконец, выпрямился. Его улыбка сменилась обычной невозмутимостью.
— Старшая служанка Сяо Вэй, — произнёс он, кивнув в сторону девушки, которая всё это время старалась стать невидимкой, — разъяснит новым... работницам их обязанности. Тан Сяофэн и Тан Мэйлинь отныне — служанки при дворе. Как и их старшая сестра. Освоетесь.

С этими словами он развернулся и вышел, оставив за собой гробовую тишину, которая тут же взорвалась хаотичным шёпотом.

— Он... он нас не казнил? — прошептала Мэйлинь, глядя на захлопнувшуюся дверу с выражением человека, которого только что вытащили из пасти дракона, и он ещё не верит в своё спасение.
— Он сказал... «работницы»? — добавила Сяофэн, морща лоб. — Это лучше, чем «пленницы», да?

Потом их взоры устремились на Тан Лань, и их лица исказились новой волной шока.
— Лань! — кинулась к ней Сяофэн, хватая за руки. — Ты жива! Но как ты тут? Как ты вообще это пережила?

Тан Лань, всё ещё кипя от осознания истории с потайным ходом, тяжело вздохнула. Она сделала шаг, и лёгкая хромота, которую она обычно маскировала, стала заметна.

— Ой! — воскликнула Сяофэн, её глаза наполнились ужасом. Она опустила взгляд на ногу сестры. — Это... это он? — она кивнула в сторону двери, снова понизив голос до шёпота, полного ненависти и страха. — Он тебя так? Пытал?

Тан Лань мрачно фыркнула.
— Нет, не он. Я сама, по глупости, во время... одного неприятного инцидента. Длинная история. — Она отмахнулась, но её взгляд уловил тонкую белую линию на щеке Сяофэн, которую та старалась прикрыть прядью волос. — А это что у тебя? — спросила Лань, указывая на шрам.

Сяофэн инстинктивно прикрыла щеку ладонью и отвела глаза.
— Пустяки. Случайность.

— Ага, «случайность», — фыркнула Мэйлинь, подмигивая Лань. — Это она с деревом на «ты» решила поздороваться, когда мы от него бежали. Упала с ветки прямо в куст шиповника. Зато теперь шрамчик даже красивый, — добавила она с ехидной ухмылкой. — Отвлекает внимание от её носа. Теперь все на щёчку смотрят, а не на эту гордость нашего рода.

— Мэйлинь! — взвизгнула Сяофэн, хватая сестру за рукав, её смущение моментально сменилось яростью.

Тан Лань смотрела на них, и сердце её сжалось от странной смеси боли и нежности. Они были такими же — избитыми, испуганными, но не сломленными. И теперь они все втроём оказались в этой позолоченной клетке. С потайным ходом, который оказался ловушкой.

 Она смотрела на них — на этих двух несуразных, перепачканных пылью шкафа «спасительниц», и её сердце сжималось от любви и ужаса.

— Ладно, — тихо сказала Тан Лань, её голос внезапно утратил весь свой сарказм, став усталым и серьёзным. Она обвела взглядом их испуганные лица. — Шутки в сторону. Скажите мне честно. Зачем? Зачем вы так рисковали?

Мэйлинь и Сяофэн переглянулись. Весь их бравад испарился, обнажив ту самую, детскую растерянность, которую они носили в себе с того дня, когда их мир рухнул.

— Мы не могли оставить тебя, — первым нарушила тишину Сяофэн, её голос дрогнул. Она больше не прятала шрам на щеке, и теперь он выглядел не как отметина неудачницы, а как печать пережитого ужаса. — Но мы... мы не верили. Мы чувствовали, что ты жива.

— Да, — подхватила Мэйлинь, уже без своей ехидной ухмылки. Она обняла себя за плечи, будто ей было холодно. — Когда мы сбежали и спрятались в деревне у старой женщины... там было безопасно. Скучно и безопасно. Но каждую ночь... — её голос сорвался, — ... каждую ночь мне снилось, что ты зовёшь нас на помощь. Что ты одна в темноте.

Тан Лань слушала их, и ком подкатывал к горлу. Все её взрослые, циничные мысли о бессмысленности их поступка рассыпались в прах перед этой простой, детской логикой. Это была не стратегия. Это не было расчётом. Это была чистая, глупая, безрассудная любовь. Та самая, ради которой идут на верную смерть.

Она посмотрела на их испуганные, но полные решимости лица и поняла, что их появление — это не катастрофа. Это... подкрепление. Пусть глупое, неумелое и создающее кучу проблем. Но своё.

— Дурочки вы, — выдохнула она, но в её голосе не было ни капли злости. Была лишь бесконечная, усталая нежность. — Безнадёжные, глупые. — Она протянула руки и притянула их обеих к себе в объятия. — Мои дурочки.

Утро в «Приюте Отшельника» встретило бывших принцесс не ароматом цветущих садов, а резким запахом мыльного корня и пыли. Сяо Вэй, с важным видом, подобающим старшей служанке (пусть и в команде из трёх опальных аристократок), снесла в комнату аккуратную стопку ткани.

— Ваша... э-э-э... униформа, — объявила она, смущённо протягивая каждой по серому, грубому платью служанки.

Реакция была мгновенной и предсказуемой.

Сяофэн взяла своё платье двумя пальцами, будто оно было вываляно в чём-то неприятном. Её нос сморщился от отвращения.
— Оно... оно колючее, — прошептала она с трагическим видом, примеряя тряпку к плечу. — И пахнет... бедностью.

Но это было ничто по сравнению с реакцией Мэйлинь. Та лишь бросила взгляд на серый комок и скрестила руки на груди с видом неприступной крепости.
— Нет. Ни за что. Я скорее пойду и брошусь в Зеркальное озеро с парадного балкона! — объявила она. — Это недостойно! Это оскорбление памяти нашего рода!

Тан Лань, уже облачённая в своё идентичное платье и с наслаждением потягивающая утренний чай, наблюдала за этим спектаклем. Уголки её губ дрогнули, а затем она громко рассмеялась. Это был не саркастичный смешок, а настоящий, громкий хохот, который эхом разнёсся по комнате.

— Милые мои, — сказала она, вытирая слезу. — Ваш пафос восхитителен, но немного запоздал. Наш «род» сейчас — это вот эта комната и вон тот запах жареной лапши из дворцовой кухни.

Пока сёстры переваривали эту мысль, Сяо Вэй, краснея, развернула небольшой свиток и начала зачитывать список обязанностей голосом, в котором смешивались робость и попытка сохранить авторитет.

— Итак... ваши задачи на сегодня: вытряхнуть и аккуратно сложить все ковры в восточном крыле... протереть пыль с ваз в Зале Стоящих Фениксов... помочь на кухне с чисткой овощей...

— ЧИСТИТЬ ОВОЩИ?! — взвизгнула Мэйлинь, будто ей предложили заняться чёрной магией. — Мы — принцессы! Мы никогда не делали ничего подобного!

— А что вы делали, будучи принцессами? — парировала Тан Лань, поднимая бровь. — Полдня вам мастера делали причёски, способные поразить воображение вражеских полководцев. Оставшиеся полдня вы сидели в саду, изображая из себя прекрасные, но абсолютно бесполезные статуи. — Она сделала глоток чая. — А здесь, согласись, есть хоть какое-то разнообразие. Сегодня ты чистишь овощи, завтра трясёшь ковры. Жизнь кипит.

— Но это же унизительно! — не сдавалась Сяофэн, с тоской глядя на своё отражение в полированной поверхности вазы. В сером платье она выглядела как перепуганный воробышек.

Тан Лань поставила чашку со стуком. Её лицо стало серьёзным.
— Альтернатива, — сказала она тихо, но чётко, — называется «темница». Там не пахнет жареной лапшей. Там пахнет сыростью и отчаянием. И никаких обязанностей, кроме как ждать суда. Который, я уверена, будет очень коротким и не в нашу пользу. Так что выбирайте. Серое платье или каменный мешок.

Воцарилась тягостная пауза. Мэйлинь и Сяофэн переглянулись. В их глазах читалась внутренняя борьба между гордостью и инстинктом самосохранения. Инстинкт, подкреплённый суровой реальностью, оказался сильнее.

С горем пополам, с театральными вздохами и проклятиями, шёпотом посылаемыми в адорт императора, бывшие принцессы начали натягивать на себя грубые серые платья. Это было зрелище одновременно комичное и трагичное. Но Тан Лань смотрела на них с твёрдой уверенностью: лучше они будут живыми служанками, чем мёртвыми принцессами.
***

Первые лучи утреннего солнца только начали золотить загнутые крыши столицы, когда маленькая процессия серых фигурок потянулась от «Приюта Отшельника» к главным дворцовым покоям. Тан Лань шла впереди, отдаваясь во власть привычному маршруту, в то время как позади нее Мэйлинь и Сяофэн вели тихий, но ожесточенный спор о том, чья очередь нести тяжелую корзину с чистыми тряпками.

Именно в этот момент краем глаза Тан Лань уловила движение. Нечто огромное, скользкое и темное, мелькнуло в просвете между павильонами. Это была всего лишь тень, но тень, двигавшаяся с неестественной, змеиной плавностью. Она промелькнула и исчезла за углом, словно хвост исполинского пресмыкающегося.

Кровь в жилах Тан Лань застыла. Память нарисовала перед ней яркие, ужасающие кадры: ночь фестиваля, хаос, огонь и чешуйчатая громадина Сянлю, обрушивающаяся на толпу. Холодный пот выступил на ее спине.

«Не может быть... — промелькнула мысль. — Здесь? В самом сердце императорского дворца?»

Инстинкт солдата взял верх над долгом служанки. Шепнув Сяо Вэй, чтобы та шла с другими дальше, Тан Лань сделала вид, что поправляет завязку на туфеле, и отстала от группы. Сердце бешено колотилось. Она прижалась спиной к холодной стене, стараясь дышать тише. Ладонь ее скользнула за пояс, где был надежно спрятан небольшой, бумажный талисман.
Сосредоточившись, Тан Лань вызвала из глубин своего духа тонкую струйку ци — той самой энергии, что когда-то делала ее грозной воительницей. Энергия медленно, с трудом, будто сквозь ржавую трубу, потекла по ее меридианам и коснулась талисмана. Тот на мгновение вспыхнул тусклым голубым светом, готовый к бою.

Приготовившись к худшему, она аккуратно заглянула из-за угла.

Но вместо ожидаемого чудовища она увидела... человека. Высокого, стройного, одетого в простое, но качественное темное ханьфу. Он шел быстрым, целеустремленным шагом, но не к тронному залу, куда стекалась вся утренняя свита, а в сторону — вглубь лабиринта служебных построек и заброшенных павильонов. Его походка была бесшумной, а движения — слишком отточенными, чтобы быть движениями простого слуги или чиновника.

В памяти Тан Лань с болезненной ясностью всплыла миссия, ради которой артефакт отправил ее в эту жизнь. «Не дати возродиться Владыке Тьмы». Эти слова стали ее проклятием и ее целью. И этот человек... его одинокий, скрытный путь пробудил в ней давно забытое чутье охотника. Он был подозрением, воплощенным в плоти.

«Слишком рискованно... но проигнорировать — еще рискованнее», — молнией пронеслось в ее голове.

Приняв решение, Тан Лань отступила в тень. Она сделала глубокий вдох, подавив дрожь в коленях, и, как тень, ринулась вслед за таинственной фигурой, растворяясь в лабиринте переулков, оставив свои обязанности служанки далеко позади.

***

В это время в тронном зале император Цан Синь занимал свое место под звуки церемониальных гонгов. Его полихромный взгляд скользнул по рядам застывших в почтительных позах служанок, расставленных вдоль стен. Взгляд его был привычно острым, подмечающим каждую мелочь.

И сегодня он заметил несоответствие.

Ряд был неполным. На одном из привычных мест, у колонны слева от трона, зияла пустота. Место, где обычно стояла она — с каменным лицом, но с живыми, яростными глазами, которые он уже научился ловить краем зрения.

Тан Лань отсутствовала.

На лице Цан Синя не дрогнул ни один мускул, но пальцы, лежавшие на подлокотнике трона, сжались чуть сильнее. Где она? Сломанная нога дала о себе знать? Или... что-то другое? Тихая, холодная тревога, знакомая ему куда лучше, чем гнев, начала змеиться у него в груди. Утро только началось, а игра уже пошла не по плану.

Преследование напоминало Тан Лань старую, почти забытую игру в кошки-мышки. Только мышь была подозрительно проворной, а кошка — хромой и в неудобной серой робе. Она старалась держаться на почтительном расстоянии, прячась за колоннами и в арочных проёмах, но её сердце колотилось где-то в горле. Незнакомец скользил по пустынным дворикам с призрачной лёгкостью.

Вот он достиг старого, полуразрушенного корпуса бывшей императорской библиотеки. Здание выглядело мрачным и необитаемым, с забитыми досками окнами и облупившейся краской. Человек огляделся — Тан Лань успела отпрыгнуть в тень — и ловко юркнул внутрь через боковую дверь, которая, казалось, вот-вот развалится.

«Попался», — с торжеством подумала она, потирая руки (мысленно, ибо в реальности её ладони были влажными от волнения). Выждав пару мгновений, она подкралась к той же двери и, затаив дыхание, проскользнула внутрь.

Внутри царили пыль, полумрак и запах старой бумаги и тлена. Ни души.
— Э-э-э... — невольно выдавила Тан Лань, безнадёжно озираясь по сторонам. Гигантские стеллажи, заваленные свитками, образовывали настоящий лабиринт. — Куда же он...?

И тут её обдало волной энергии. Не тёплой и светлой, как её собственная ци, а прохладной, сладковатой и до жути соблазнительной. Энергией демона.

Из-за ближайшего стеллажа выплыла фигура. Это была женщина неземной, откровенно пугающей красоты. Длинные серебристые волосы, глаза цвета расплавленного золота и утончённые черты лица, которые, казалось, были выточены из фарфора. И... ну да, из-под роскошного ханьфу у плеч лениво шевелились несколько пушистых лисийих хвостов.

— Ну, ну, ну, — прозвучал бархатный, насмешливый голос. — Кого это мы тут потеряли? Серенькая мышка забрела не в ту норку?

Тан Лань замерла. 

Внутри всё сжалось. Но это был не страх. Это была холодная ярость охотницы Снежи. Демон. Перед ней стоял настоящий демон. Её старый, главный враг.

— Я... просто заблудилась, — блефовала она, одновременно ладонь её незаметно скользнула за пояс.

— Милая, «заблудиться» — это когда... — начала Цзинь Сэ снисходительно.

Но она не закончила. Тан Лань резким, отточенным движением метнула в неё бумажный талисман. Заряженный её ци, он вспыхнул алым светом и со свистом полетел прямо в центр груди демонессы.

Увы, Цзинь Сэ была не простым бесом. Она лишь изящно взмахнула рукавом, словно отгоняя надоедливого комара. Талисман отлетел отскочил в сторону, свет его погас.

— Охо-хо! — удивилась лисица, её золотые глаза расширились от любопытства, а не гнева. — А серенькая мышка-то с зубами! И не только зубами, но и с сюрпризами. Откуда у дворцовой служанки охотничьи артефакты?

Теперь её взгляд стал пристальным и изучающим. Хватка, когда она схватила Тан Лань, была уже не столько презрительной, сколько цепкой, как у учёного, поймавшего редкий экземпляр.

— А ну, пошли, — цокнула она языком, но теперь в её голосе слышалось оживление. — Это уже гораздо интереснее, чем шпионаж. Сам будет рад с тобой побеседовать. Очень рад.

И она потащила Тан Лань прочь.

— Отпусти! — рывком попыталась вырваться Тан Лань, но пальцы лисы были стальными.

— Успокойся, охотница, — усмехнулась Цзинь Сэ. — Если бы я хотела тебя съесть, ты бы уже была закуской. Твоя попытка нападения лишь сделала твоё дело в тысячу раз увлекательнее. Поздравляю: ты перешла из разряда «любопытная служанка» в категорию «потенциально опасный загадочный объект». Со всеми вытекающими... допросами.

Тан Лань стиснула зубы. Провал был полным. Но теперь она понимала: охота только начинается. И она сама, сама того не желая, только что стала дичью.

 ***

Воздух в покоях был густым. Тан Лань сидела на краю циновки, пальцы её судорожно сжимали холодный, потухший талисман — тот самый артефакт, с которого началось её путешествие в этом теле, в этой жизни. Каждая частица её существа трепетала от унижения после грубого задержания и ярости от собственной беспомощности. 

Дверь отворилась беззвучно, впустив в комнату высокую, тёмную фигуру. Цан Синь вошёл и замер на пороге, его взгляд  медленным, весомым лучом скользнул по ней, с головы до ног, выискивая малейшую трещину в её защите. Дверь мягко закрылась, оставив их в звенящей тишине, нарушаемой лишь прерывистым дыханием Тан Лань.

Он сделал несколько бесшумных шагов по простуженному полу и остановился, его тень накрыла её.
— Талисман рода Ланьюэ, — его голос прозвучал низко и ровно, без намёка на удивление, лишь констатируя факт. — Говорят, в ваших жилах течёт кровь древних светлых культиваторов, что стояли на страже от сил тьмы. Но та Тан Лань, которую я знал... — он слегка склонил голову, и в его взгляде мелькнуло что-то отдалённо похожее на насмешку, — ...предпочитала плети и язвительные насмешки любым талисманам. Она была груба, избалована и жестока до мозга костей. Объясни эту перемену.

Тан Лань с силой сжала талисман, ощущая шероховатость камня. Она подняла на него взгляд, и в её тёмных, почти чёрных глазах тлели угольки гнева, готовые разгореться от одной искры.
— Может, вы просто не так хорошо меня знали, Ваше Величество? — парировала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Неправда, — отрезал он мягко, но так, что по её коже пробежал холодок. Его спокойствие было страшнее крика. — Я наблюдал за тобой достаточно долго. Твоим истинным искусством были придворные интриги и тонкая жестокость. А теперь... теперь ты метаешь священные талисманы в моих подданных, как охотница за нечистью. Ты стала другой. Слишком другой.
— Кто ты? — прошептал он, и в этом шёпоте прозвучала не угроза, а жгучее, ненасытное любопытство.

В её сознании метнулась мысль-молния. Сказать ему? Раскрыть, что я — Снежа, душа из грядущего, посланная сюда, чтобы предотвратить катастрофу? Нет. Это знание — её единственный козырь, последний оплот силы в этом унизительном положении. Пусть он думает, что это пробудившаяся сила рода Ланьюэ. Эта легенда была её щитом.

Он пристально вглядывался в неё, не отпуская взгляда.
— Что пробудило в тебе древнюю кровь Ланьюэ? — продолжил он, его голос стал тише, но твёрже, каждый звук вбивался в сознание, как гвоздь. — Близость смерти? Горечь поражения и гибели рода? Отчаяние пленницы? Или... нечто иное, более древнее и страшное?

Отчаяние и злость, копившиеся неделями, подступили к горлу комом. Она резко вскочила на ноги, игнорируя пронзительную боль в сломанной лодыжке.
— А ты? — её голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Ты с таким пылом допрашиваешь меня о моём роде, чья светлая репутация была известна по всем девяти провинциям? А сам? — Она сделала шаг вперёд, её палец был направлен на него, как обвиняющий клинок. — Твой змей-воин, чья аура отравляет воздух? Твоя лисица-советница, что шепчет тебе на ухо сладкие речи из преисподней? Ты, что заключаешь союзы с самой тьмой! Кто ты, Цан Синь, чтобы судить нас, Ланьюэ, с высоты своего трона, окружённого демонами?

Она сделала ещё один шаг, сократив дистанцию до минимума.
— Ты ведёшь свою империю к свету или идешь по плану Владыки демонов, которым...

Ужас, леденящий и мгновенный, обжёг её изнутри. Она осеклась, слишком поздно поняв, что проронила непростительное, имя, которое не должна была знать. Рука сама потянулась ко рту, чтобы остановить предательские слова.

Но было поздно.

Цан Синь замер. Вся его показная ярость, всё напряжённое спокойствие испарились, сменившись абсолютно ледяным, сфокусированным вниманием. Он приблизился так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло, уловила тонкий, пряный аромат сандаловой древесины и чего-то ещё, металлического и холодного — неумолимый запах власти.

— Владыка демонов? — прошептал он, и в его шёпоте прозвучала не просто угроза, а нечто более глубокое — узнавание. 

Он наклонился, и его разноцветные глаза пылали странным, почти мистическим огнём — смесью шока, жгучего интереса и внезапно вспыхнувшей надежды.
— Ты не та грубая и взбалмошная принцесса, что была раньше, — тихо констатировал он. — В тебе говорит нечто... древнее. Знание, которое должно было кануть в лету. Что ты? Предостережение рода Ланьюэ... Или, быть может, его последнее орудие, обретшее голос?

Они стояли в сантиметрах друг от друга — император, чьи союзники были порождением древней тьмы, и последняя наследница светлого рода, несущая в себе знание о величайшей угрозе. Ни один не получил ответов на свои вопросы. Но в этой натянутой, как тетива, тишине они поняли нечто более важное. Тень гигантской, неведомой угрозы легла между ними, заставляя забыть о личных обидах и старых ранах. Их личная война оказалась лишь мелким эпизодом на фоне надвигающейся бури, имя которой они оба теперь знали.

Цан Синь ворвался в свои покои с таким стремительным порывом, что тяжелые двери с грохотом ударились о стены. Воздух в его личных покоях, обычно наполненный умиротворенной тишиной, вздрогнул и заколебался от его ярости. Он не сдерживал больше ни шага, ни дыхания. Его пальцы сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы.

Мысли в его голове метались, как стая перепуганных летучих мышей, сталкиваясь и разбиваясь о стены. Тан Лань. Её образ стоял перед ним, неотступный и ясный до боли. Не та надменная, жестокая принцесса из прошлого, чье лицо он едва помнил. А та, что сейчас — с глазами, полными скрытого огня, с гримасой боли, которую она пыталась скрыть, с этой невероятной, безумной смелостью, с которой она бросала ему вызов.

«Она лжёт». Эта мысль сверлила его мозг. Всё в ней было обманом. Её покорность — ложь. Её гнев — возможно, тоже ложь. Даже эта пробудившаяся сила Ланьюэ… была ли она настоящей? Она играла с ним, как кошка с мышью, и он, Император, перед которым трепетала вся империя, чувствовал себя этой самой мышью.

И сквозь этот хаос гнева и подозрений пробивалось другое, более жуткое и невыносимое чувство — тяга. Жажда. Физическое, почти животное желание быть рядом с ней, ощутить её запах, прикоснуться к коже, которая, как он знал, должна быть обжигающе горячей. Это было отвратительно и сладостно одновременно. Он ненавидел эту слабость в себе, эту уязвимость.

— Лгунья, — прошипел он в тишину покоев, обращаясь к пустоте.

И пустота ответила.

Воздух у его плеча сгустился, заколебался, и из него возникла едва уловимая тень. Она не имела четкой формы, просто клубящаяся мгла, в которой угадывались очертания то ли крыльев, то ли щупалец. Голос, донесшийся оттуда, был шепотом, скрипом старых ветвей, ядом, капающим прямо в сознание.

«Она лжёт тебе, Повелитель…» — прошептала тень, и слова обволакивали его разум, как липкая паутина. «Каждое её слово — ложь. Каждая слеза — притворство. Она носит маску, сплетенную из хитрости и лести. Она смеётся над тобой в глубине своей души. Ты для неё лишь ступенька, средство… Она использует тебя… использует твою… слабость…»

Цан Синь зажмурился, чувствуя, как холодная липкость наваждения просачивается в него, пытается отравить, выжечь всё светлое, что осталось. Образ Тан Лань в его сознании начал искажаться, превращаясь в уродливую карикатуру — хищную, насмешливую, с глазами, полными злого торжества.

Но затем… затем он вспомнил.

Он вспомнил не её гнев и не её вызовы. Он вспомнил другое. Как она, вся красная от смущения, тыкалась носом ему в спину в коридоре. Как она сидела в кресле, а он лечил её ногу, и на её лице было не притворство, а чистое, безоружное изумление, когда боль отступила. Как уголки её губ дрогнули в той самой неуловимой, нечаянной улыбке, которую она, казалось, тут же хотела спрятать.

Эти воспоминания стали щитом. Тёплым и прочным.

— Молчи, — резко, сквозь зубы, бросил он тени. Его голос прозвучал хрипло, но с непоколебимой волей.

Он резко выдохнул, и с этим выдохом будто выбросил из себя липкую мглу. Тень у его плеча отшатнулась, заколебалась и растаяла, не в силах противостоять силе его воли, подкрепленной этим нежным, хрупким образом.

Цан Синь открыл глаза. Он стоял один посреди своих роскошных покоев, грудь вздымалась от глубоких вдохов. Гнев никуда не ушёл. Подозрения остались. Но яд сомнения был на время изгнан.

«Кто бы ты ни была, — подумал он, глядя в пустоту туда, где только что была её фигура, — я докопаюсь до правды. Но не с помощью их яда. Сам».

И в глубине души он знал, что эта «правда» была ему нужна не только как императору. Она была нужна ему как человеку, попавшему в сети невыносимой, запретной тяги к той, что была его пленницей, его врагом и, возможно, единственной, кто понимал истинный масштаб надвигающейся бури.
***

В мире демонов не было ни солнца, ни луны. Вечный сумрак, пронизанный багровым заревом подземных огней, царил над изломанными скалами и реками из жидкой тени. Воздух был густым и тяжёлым, пахнущим серой, остывшей золой и древней пылью. Здесь, в самом сердце этой выжженной пустоши, в пещере, стены которой были выточены не водой, а визгами давно забытых страданий, сидел на троне из спрессованного мрака демон-старец.

К нему, бесшумно скользя по камню, словно пятно разлившейся ночи, приблизилась та самая тень, что нашептывала Цан Синю. Тень сгустилась, приняв неясные очертания, и замерла в почтительном ожидании.

— Его воля... всё ещё слишком крепка, — проскрипел бестелесный голос, и звук его был похож на шелест высохшей кожи. — Яд сомнений стекает с него, как вода с оперения нефритового феникса. Я не могу отравить его разум. Присутствие этой женщины... Тан Лань... лишь оттачивает его решимость.

На троне не шелохнулся Цзун Шу. Он был похож на высохшую мумию, облачённую в пышные, но истлевшие одежды. Его лицо, испещрённое глубокими морщинами, казалось высеченным из старого, потрескавшегося камня. Но самое жуткое были его глаза — два молочно-белых шарика, без зрачков, без признаков жизни. В них не отражалось багровое зарево; они были подобны слепым окнам, выходящим в иные измерения.

Цзун Шу не ответил. Его сознание ушло вовнутрь, в пучину возможных будущих. Он видел мириады нитей судьбы, сплетающихся и рвущихся. Он видел трон из костей и скорби, на котором должен был восседать Цан Синь — не император людей, а новый Владыка Тьмы, Повелитель Демонов. Это было предопределено. Это видели все оракулы Преисподней.

Но сейчас что-то было не так. Нити путались. Одна, самая тонкая и незначительная, которую он прежде едва замечал, вдруг не просто уцелела, а начала излучать странный, сбивающий с толку свет. Нить Тан Лань.

Цзун Шу вышел из транса. Молочно-белые глаза сузились, и в их глубинах, словно из небытия, проступили крошечные, как булавочные уколы, чёрные зрачки. Теперь его взгляд был живым, пронзительным и полным ледяного недоумения.

— Всё было предрешено, — его голос был сухим шепотом, похожим на скрип ветвей мёртвого дерева. — Но что-то... изменилось. Эта Тан Лань...

Он замолчал, его пальцы с длинными, жёлтыми ногтями сжали подлокотники трона.
— Я не могу увидеть её будущее. Оно окутано туманом, чуждым нашей реальности. В моих видениях... она должна была пасть от его меча в ночь переворота. Её кровь должна была омыть ступени трона и стать первой жертвой на пути к его истинному величию. Но она жива... — В его голосе прозвучала неподдельная, жуткая растерянность. — Почему она жива? Почему он не убил её, как было предопределено?

Он поднял свой ужасающий взгляд на тень.
— Его место — здесь. Он должен сбросить оковы человечности и принять свою суть — суть Владыки Демонов! Наша задача — помочь ему свергнуть последние оковы. Почему он сопротивляется? Почему эта... эта ошибка в полотне судьбы отвлекает его?

Тень заколебалась, ощущая гнев старца.
— Что же делать, учитель?

Цзун Шу медленно поднялся с трона. Его кости затрещали.
— Ты продолжишь свою работу, — прошипел он. — Капля за каплей, мгновение за мгновением. Отравляй его душу сомнениями. Говори ему о её лжи, о её коварстве. Рано или поздно щит его воли даст трещину.

Он сделал шаг вперёд, и багровый свет озарил его лицо, сделав его ещё более чудовищным.
— А от Тан Лань... нужно избавиться. Она — гвоздь в колеснице судьбы. Камень, о который спотыкается предопределение. Она не должна мешать.
Он повернулся, его взгляд устремился вглубь пещеры, в кромешную тьму.
— Мне нужно снова поговорить с Сянлю. Пришло время для более... прямых действий. Если тень не может убить сомнение, то коготь сможет убить тело.

Утро во дворце тан Лань началось с привычного стонущего звука. Мэйлинь, сидя на циновке перед бронзовым зеркальцем, с отчаянием взирала на свою причёску.

— Беспредел... — тягуче заныла она, пытаясь закрепить упрямую прядь нефритовой шпилькой — последним сокровищем, уцелевшим с прежних времён. — Каждый день одно и то же: серое тряпьё, вонючие тряпки и эти вечные ковры, в которых пыли больше, чем в гробницах предков! Да я в прошлой жизни ковра ногами не касалась!
Сяофэн, уже облачённая в своё унылое платье, лишь вздохнула, глядя в стену. Тан Лань, чьё лицо было спокойнее, а движения — быстрее, молча завязывала пояс. Её мысли были далеко. Она почти не спала после того разговора с Цань Синем.

Дверь скрипнула, и в комнату поспешно вошла Сяо Вэй. Но сегодня в её руках был не поднос с завтраком, а аккуратно сложенная стопка одежды. И это была не грубая серая ткань.

Девочка сияла, как фонарик в тёмную ночь. Она почти танцевала от возбуждения.

— Госпожа! Госпожа Лань! — выпалила она, обращаясь к Тан Лань. — Указ из дворца! От самого Его Величества!

Все три сестры замерли. Мэйлинь застыла с поднятой рукой, в которой зажата была шпилька.

— Его Величество назначил вас младшим архивариусом! — Сяо Вэй с торжеством протянула Тан Лань сложенную одежду. Это было строгое, но достойное чёрное ханьфу из хорошего хлопка, а сверху лежала белая шёлковая лента — знак учёной должности. — С сего дня вы будете работать в императорском архиве и вести протоколы собраний! Вам выделят отдельную комнату для работы!

Тан Лань взяла ханьфу. В её глазах вспыхнула искра — не радости, а скорее интереса. Архив! Это был ключ к информации, к тайнам, к пониманию того, что происходит в империи. Это была не свобода, но клетка побольше и с книгами.

— Спасибо, Сяо Вэй, — тихо сказала она, и в её голосе звучала искренняя благодарность.

Сяо Вэй радостно закивала, но её перебил новый, ещё более драматичный стон.

— А меня?! — воскликнула Мэйлинь, вскакивая с циновки. Её лицо исказила гримаса обиды и возмущения. Она ткнула пальцем в свою грудь. — Почему её повысили? Почему не меня? Я тоже принцесса! Я тоже из знатного рода! Я… я причёску умею делать лучше всех! — добавила она, как самый веский аргумент.

Сяофэн закатила глаза. Тан Лань сдержанно вздохнула.

— Мэйлинь, должность архивариуса требует умения читать и писать, а не делать причёски, — сухо заметила она, уже примеряя мысленно новое ханьфу.

— Это несправедливо! Она теперь будет сидеть в прохладе с книгами, а мы тут с коврами и пылью! Я тоже хочу белую ленточку!

Сяо Вэй смущённо переступила с ноги на ногу.
— Э-э-э… Может, и вас когда-нибудь повысят, госпожа Мэйлинь… — неуверенно пробормотала она. — Если очень постараетесь… выбивать пыль из ковров…

— Выбивать пыль! — фыркнула Мэйлинь с таким видом, будто ей предложили чистить отхожие места. — Велика честь! Нет, я требую аудиенции у императора! Я докажу ему, что достойна большего!

Тан Лань уже не слушала. Она сняла серое платье служанки и надела чёрное ханьфу. Оно сидело на ней идеально. Она повязала белую ленту. В отражении в зеркале она видела уже не пленницу, а чиновника. Маленького, но уже с доступом к знаниям.

— Хватит ныть, Мэйлинь, — сказала она, поправляя воротник. — Твоё время ещё придёт. А пока… не пропусти очередь на завтрак. Говорят, сегодня на кухне подают фрукты. Бывшим принцессам это должно быть важно.

— Госпожа Тан Лань, — произнёс он, и в его голосе не было ни капли подобострастия, лишь глубокое, неподдельное уважение.

Тан Лань невольно улыбнулась в ответ, поправляя свою новую, скромную белую ленту. Эта улыбка была лёгкой, почти счастливой — первой по-настоящему лёгкой улыбкой за долгие недели неволи.

— Какая же я теперь госпожа, уважаемый Ло, — покачала она головой, с лёгкой иронией оглядывая своё простое чёрное ханьфу. — Теперь я ваш младший коллега. Надеюсь, не слишком обременительный.

Старик Ло мягко махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мушки-недоразумения.

— Нет, нет. Для меня дочь Линь Мэй всегда будет госпожой, — сказал он твёрдо, и его мудрые, подслеповатые глаза смотрели куда-то сквозь неё, в прошлое.

Тан Лань замерла. Имя матери прозвучало так неожиданно и так тепло в этих холодных стенах.
— Точно, вы же знали мою маму... — тихо говорила она, делая шаг ближе.

— О, да, — кивнул старик. — Она была подобна цветущей сливе — хрупкой на вид, но не гнущейся под самыми лютыми ветрами. — Он помолчал, собирая мысли. — Это она когда-то, давным-давно, спасла юного принца Цан Синя от резни, устроенной вашим же кланом Тан. Спрятала его, рискуя всем. Император… нынешний император… помнил эту доброту. Именно потому он и оставил вас и ваших сестёр в живых, при дворе. Не ответил на кровь кровью. В его жестокости есть своя… странная справедливость.

Тан Лань стояла, не в силах вымолвить ни слова. В её сознании разрозненные кусочки пазла с грохотом встали на свои места. Вот оно что. Это не каприз, не случайная прихоть. Это долг. Сложный, извращённый, но долг чести. Гнетущее чувство несправедливости вдруг смягчилось, уступив место сложному, горькому пониманию.

— Ах… вот оно что, — протянула она тихо, и её взгляд стал отсутствующим.

— Расскажите мне о маме, — вдруг вырвалось у неё, голосом, в котором звучала давно забытая надежда маленькой девочки, тоскующей по матери.

Старик Ло улыбнулся ещё шире, но вдруг всплеснул руками, словно очнувшись.
— Позже, дитя моё, позже! Беги скорее в тронный зал! Совет министров начнётся с минуты на минуту, а тебе нужно вести протокол! Нельзя опаздывать в первый же день!

— Ой, точно! — Тан Лань всплеснула руками в точности как он, её учёная важность мгновенно испарилась, сменившись паникой стажёра. Она развернулась и пулей вылетела из кабинета.

Но через секунду дверь снова скрипнула. Из-за неё показалось её смущённое лицо с разлетевшимися от бега волосами.
— …Но когда я вернусь, вы обязательно расскажете! — крикнула она и, не дожидаясь ответа, снова скрылась, и её торопливые шаги затихли в коридоре.

Старый Ло покачал головой, но в его глазах теплилась нежность.
— Конечно, госпожа, — тихо сказал он пустому кабинету. — Конечно расскажу. Как же она на неё похожа… Та же стремительность. Та же жажда жизни.

И он снова погрузился в свои свитки, но теперь его старая душа была согрета мыслью, что тень его благородной госпожи Линь Мэй обрела наконец покой в лице её дочери, нашедшей своё место в этом хаотичном мире. Пусть даже место это пока — скромная скамья стенографистки.

***

Тронный зал снова оглашался гулкими, резкими голосами генералов, но для Тан Лань всё было иначе. Она сидела за небольшим столиком чуть в стороне от трона, с пером в руке и развёрнутым свитком перед собой. Её новая, чёрная одежда архивариуса делала её невидимой на фоне тёмного дерева колонн, и в этой невидимости была её сила.

Кончик её пера быстро скользил по бумаге, вырисовывая иероглиф за иероглифом. Но её разум работал куда быстрее. Она была не просто писец, записывающий слова. Она была аналитиком, расшифровывающим послание между строк.

«…флот Такамагахары построился в боевой порядок «Крылья журавля»…» — выкрикивал один из военачальников.

«Крылья журавля… — мысленно повторяла Тан Лань. — Наступательная формация. Значит, они не ждут, они планируют атаковать первыми. Их адмирал уверен в своём превосходстве.»

Её перо чётко фиксировало слова, а её внутренний голос, голос Снежи, тут же комментировал, дополнял, строил прогнозы. Это был странный, двойной поток сознания, где внешнее спокойствие контрастировало с внутренней бурей стратегических расчётов.

«…разведка донесла о концентрации их магов воды у правого фланга…»

«Правый фланг… Значит, главный удар будет на левый. Или это отвлекающий манёвр? Нужно проверить карты течений в районе Цаньхуа. Маги воды могут поднять волну, чтобы опрокинуть наши меньшие суда.»

И тогда её взгляд, против её воли, поднимался от свитка. Он находил его.

Цан Синь.

Он восседал на троне, неподвижный, как утёс в бушующем море отчётов и предложений. Его лицо было каменной маской невозмутимости. Но она видела. Видела, как его пальцы ритмично постукивают по подлокотнику — не от нетерпения, а словно отсчитывая такт невидимой битвы, уже идущей в его сознании. Видела, как его глаза, эти странные разноцветные озера, сужаются, когда генерал озвучивал особенно тревожные новости. В его взгляде не было страха. Была холодная, всепоглощающая концентрация.

И в этот момент её захлёстывала волна противоречивых чувств.

Ненависть? Да, она всё ещё горела в ней тлеющим угольком. Он — причина гибели её мира, её друзей, её семьи. Всего что у неё было. 

Страх? Присутствовал всегда. Перед его силой, перед той демонической сущностью, что угадывалась в нём всё отчётливее.

Но сейчас к ним примешивалось нечто новое, куда более опасное.

Профессиональное уважение. Она, как человек учивший военную стратегию, не могла не признать хладнокровный, почти гениальный расчёт в его коротких, лаконичных указаниях. Он не паниковал. Он не злился. Он обрабатывал информацию, как совершенный механизм, и выдавал решения, пусть и жёсткие, но предельно эффективные. Это восхищало её на сугубо интеллектуальном уровне, и это раздражало.

И самое пугающее — тяга.

Та самая, иррациональная, физическая тяга, которую она чувствовала и в себе. Сидеть здесь, в нескольких шагах от него, наблюдать за работой его могучего интеллекта, видеть, как свет играет на его профиле… это было мучительно и притягательно одновременно. Она ловила себя на том, что задерживает на нём взгляд на секунду дольше, чем нужно, и тут же яростно опускает глаза к свитку, как будто её уличили в преступлении.

«Соберись, дура! — ругала себя она мысленно. — Он — враг. Красивый, умный, проклято-привлекательный враг, но враг! Ты здесь не для того, чтобы любоваться им, а для того, чтобы найти его слабые места!»

Но знание, полученное утром от старого Ло, о поступке её матери, накладывалось на эту картину. Он был не просто бездушным тираном. В нём была какая-то своя, извращённая честь. Это знание не оправдывало его, но делало его… сложнее. Человечнее. А человека понять, а значит, и победить, было куда труднее, чем монстра.

И когда он внезапно поднимал взгляд и его глаза встречались с её пристальным, ещё не успевшим отвестись взглядом, её сердце замирало. В его взгляде не было гнева. Было то же самое изучающее любопытство, та же всевидящая ясность. Он знал, что она не просто пишет. Он знал, что она думает. И в этой безмолвной игре, в этом интеллектуальном поединке, который они вели посреди военного совета, было что-то глубоко интимное и пугающее.
Тан Лань снова опускала глаза, с силой сжимая перо, и с удвоенной энергией принималась за стенограмму, пытаясь загнать обратно все эти тёплые, опасные и совершенно неуместные чувства. Её миссия была важнее. Но она с ужасом понимала, что с каждым днём эта грань становится всё тоньше.

Воздух в тронном зале был густым от ладана и напряженного молчания. Цан Синь восседал на троне, подобный идолу из черного нефрита, в то время как министр обороны срывающимся голосом зачитывал донесения. Слова долетали до него, как отзвуки из другого мира.

«…передовые отряды Такамагахары форсировали реку Линьшуй…»

Она — хаос. Хаос в упорядоченном мире, который я выстроил из крови и стали. Хаос в моей собственной душе, которую я заключил в лёд.

Охотница.

Это слово вертится у меня в голове, как заноза. Цзинь Сэ не ошиблась. Я видел её бросок — не солдата, метящего в массу врагов, а охотника, бьющего точно в цель. Расчётливый, хладнокровный бросок существа, привыкшего убивать не на войне, а в тишине. Откуда это у неё? Принцесса Тан Лань, чьи руки знали только тяжесть веера или хлыста для наказания слуг? Нет. Это не пробуждение крови Ланьюэ. Это нечто иное. Чужое.

Она лжёт. Каждым своим вздохом. Но её ложь… она идеальна. Она не пытается казаться слабой или покорной. Её ложь в её силе. В этой ярости, что вспыхивает в её глазах, слишком чистой, слишком первозданной для избалованной аристократки. Она играет роль самой себя, но той, кем должна была стать, а не той, кем была. И эта игра сводит меня с ума. Я — мастер интриг, я читаю людей как раскрытые свитки. А её — не могу. Она — книга на забытом языке, и я одержим желанием её прочесть.

«…зафиксировано применение осадных магов…»

Это физическое чувство. Тяга. Как будто к моей демонической сущности приковали раскалённой цепью её свет. Я чувствую её присутствие в дворце, как чувствуют приближение грозы. Моя кожа знает, когда она рядом. Моя ярость утихает, когда я слышу её шаги за дверью. Это отвратительно. Это — слабость. Я должен был убить её в ту же ночь, когда пал её дворец. Убить и вырвать с корнем этот шип из своего сердца. Но я оставил её в живых. Почему? Чтобы наблюдать? Чтобы мучить? Или потому что в глубине души я знал — её смерть убьёт и последний клочок чего-то настоящего в этом мире лжи, который я создал?

Она — единственное существо, что не боится меня по-настоящему. Другие трепещут от страха или льстят, надеясь на милость. Она же… она ненавидит. И её ненависть честна. В её глазах я вижу не Императора, не будущего Владыку Тьмы. Я вижу врага. И в этой простоте есть порочная чистота. С ней я могу быть просто Цан Синем. Тем, кто за гранью всех титулов и пророчеств. И это пьянит сильнее, чем любая власть.

«…флот… наш разведывательный цзяньчан заметил их боевые корабли. Они выдвинулись в сторону Цаньхуа. Пятьдесят единиц, под знаменами клана Фудзивара…»

Цаньхуа. Ключевой порт. Если они возьмут его, дорога на столицу будет открыта. Нужно отдать приказ. Нужно поднять резервы. Нужно… Нужно понять, что она делает здесь, пока я решаю судьбу империи. Она сидит в своей клетке, эта охотница, и плетет паутину прямо у меня под носом. Её присутствие здесь опаснее, чем пятьдесят кораблей Фудзивара. Потому что корабли я могу уничтожить. А её… Иногда мне кажется, что она — не просто охотница на демонов. Она — охотница за мной. Её миссия — не убийство, а поимка. Она пришла вернуть мне что-то утраченное. Или отнять последнее, что осталось от меня настоящего?

Я не знаю, что делать с ней. Убить? Значит уничтожить единственную загадку, которая делает это существование хоть сколь-либо интересным. Оставить в живых? Значит обречь себя на вечную пытку этой невыносимой тягой.

Она — мой личный демон. Мое наваждение. И я с ужасом понимаю, что даже став Владыкой Тьмы, я всё равно буду искать её свет в вечной мгле. Потому что она стала моей единственной точкой отсчёта. И единственной болезнью, от которой я не хочу излечиваться.

Голос министра прервался, ожидая указаний. Цан Синь медленно перевел на него свой взгляд. Глаза его были остекленевшими, но голос прозвучал твердо и ясно, без единой ноты сомнения:
— Прикажи Лю Чжэну переместить его легионы к устью реки Цаньхуа. Пусть демоны встретят их в воде. А генералу Бай Чжэну выступить с арьергардом по суше. Окружить и не дать уйти.

Министр почтительно склонился, и доклад продолжился. Но мысли Императора уже уплыли прочь.

Лю Чжэн. Демон. Ещё одно чудовище в моем зверинце. Видит ли она во мне такое же чудовище? Считает ли меня дичью, которую нужно добыть?

«…предполагаемые потери среди мирного населения оцениваются в тысячи…»

Тысячи. Числа. Статистика. А она… она одна. Но её один взгляд волнует меня больше, чем гибель тысяч. Это слабость. Чудовища не должны иметь слабостей.

«…ожидаем подкрепления с северных рубежей через три дня…»

Три дня. У меня есть три дня, чтобы сломить наступление. И целая вечность, чтобы разгадать её. Что важнее? Спасение империи или спасение собственной души от этого наваждения?

Он сжал пальцы на подлокотнике трона, и черный нефрит под ними треснул с тихим, зловещим хрустом. Министр вздрогнул и замолчал.

— Все стратегические решения за мной, — отрезал Цан Синь, и его голос зазвучал как скрежет стали. — Продолжайте наблюдение. Доложите, когда флот подойдет на расстояние атаки.

Он откинулся на спинку трона, делая вид, что погружен в карты и донесения. Но внутри бушевала война, куда более страшная, чем та, что грозила с моря. Война между долгом правителя и одержимостью мужчины. Между судьбой Владыки Тьмы и притяжением к тому единственному свету, что обжигал его так сладко и так мучительно.

И он уже не знал, какую из этих битв будет проиграть страшнее.

Цан Синь медленно поднялся с трона. Его тень, удлинённая низким солнцем, пробивавшимся сквозь витражные окна, накрыла карту, лежащую перед чиновниками, словно предвещая грядущую тьму. Воздух в зале застыл, напряжённый, как тетива лука.

— Генерал Бай Чжэнь, — его голос, негромкий, резал тишину подобно лезвию. Все взоры устремились на него. — Твои лучшие части займут оборону на высотах вокруг Цаньхуа. Не вступай в генеральное сражение. Твоя задача — стать железной стеной. Изматывать их. Заставить их растрачивать силы на штурм бессмысленных высот.

Он провел пальцем по карте, его ноготь чертил линию по горам.
— Пусть каждый склон, каждое ущелье станет для них кровавой баней. Используй катапульты, арбалетчиков, камнепады. Я не хочу видеть их армию целой, когда они доберутся до равнины.

Бай Чжэнь, старый ветеран, покрытый шрамами, склонил голову в молчаливом понимании. Это была задача на уничтожение, а не на победу в честном бою.

— Адмирал Ли Фань, — император повернулся к командующему тем, что осталось от его флота. — Твои корабли не выйдут навстречу их армаде.

В зале пронесся удивленный ропот. Адмирал побледнел.
— Но, Ваше Величество…

— Твои корабли станут плавучими крепостями у входа в гавань Цаньхуа, — не позволил усомниться Цан Синь. Его взгляд был тяжелым и неоспоримым. — Забейте фарватер обломками, горящими плотами. Создайте им ад на воде, но не подставляйте флот под их главный удар. Ваша цель — замедлить, сжечь, утопить как можно больше на подходах.

Он уже видел это: не открытое морское сражение, которое он мог проиграть, а бойню в тесной гавани, где численность врага будет работать против него.

— Мастеру Гуншу, — продолжил он, обращаясь к старому инженеру. — Все запасы «призрачного огня», все яды, все самые гнусные и эффективные изобретения вашей мастерской — к гавани. Я хочу, чтобы вода в бухте Цаньхуа кипела от их криков.

Затем он обвел взглядом всех присутствующих, и в его  глазах вспыхнул тот самый красный, демонический огонь, который заставлял трепетать даже самых храбрых.

— Что касается их главных сил, их адмиральского флагмана и их лучших магов… — он сделал паузу, давая каждому осознать тяжесть своих следующих слов. — Ими займусь я лично.

В зале воцарилась гробовая тишина. Чиновники замерли в столбняке. Император лично вступает в бой? Это невиданно. Это отчаянно.

— Но, Ваше Величество! Риск слишком велик! — осмелился возразить один из сановников.

— Риск? — Цан Синь усмехнулся, и в его улыбке не было ни капли веселья. — Нет. Это не риск. Это обещание. Они приплыли сюда, думая, что имеют дело с обычным правителем. Они ошибаются. Они имеют дело с гневом, который они сами же и разбудили.

В его сознании промелькнул образ Тан Лань. Её упрямый взгляд. Её тихая сила. Вся ярость, вся невыносимая тяга, всё мучительное недоумение, что она в нём вызывала, нашли наконец выход. Враг у ворот стал тем кованом, на котором он мог выместить всю свою одержимость.

— Пусть увидят, — прошептал он так тихо, что услышали только те, кто стоял ближе всех. Но эти слова прозвучали громче любого крика. — Пусть все увидят, с кем они решили сразиться. Готовьте мой флагман. И мой меч.
Он повернулся и вышел из зала, оставив за собой молчание, полкое ужаса и предвкушения. Он шёл не на войну. Он шёл на охоту. И вражеская армада была лишь стаей волков, которую нужно уничтожить, чтобы расчистить путь к своей настоящей добыче — к разгадке, что звалась Тан Лань.

Три серых призрака жались в глубокой тени за грудой свежевыстиранного белья. Влажный пар ещё поднимался от грубого полотна, смешиваясь с резким запахом щёлока и сырой земли после дождя. В этом укромном уголке прачечного двора они могли позволить себе роскошь тихого разговора.

Тан Мэйлинь, ёжась от промозглого ветерка, с отвращением теребила рукав своего платья.
— Я не для этого рождена! — её шёпот был слышен отчётливо, несмотря на тишину, и полон был ядовитой, надменной горечи. — Таскать вёдра, выбивать пыль из этих дурацких ковров, сносить унизительные взгляды этих… этих... Это не наказание, это издевательство! Он специально держит нас здесь, на самом дне, чтобы растоптать последние остатки нашего достоинства!

Тан Лань, прислонившись спиной к прохладной каменной стене, смотрела на бледный серп луны, висевший в промозглом небе. Её лицо в лунном свете казалось высеченным из мрамора — усталым, но спокойным.
— Мы живы, Мэйлинь, — произнесла она ровно. — И ладно. Быть служанкой — не самое страшное, что могло случиться. Можно привыкнуть.

— Привыкнуть?! — Мэйлинь фыркнула с таким негодованием, будто ей предложили питаться объедками. — Ты окончательно лишилась рассудка? Ты, старшая дочь императорского рода, можешь привыкнуть к тому, что какая-то мыльщица белья тычет тебе пальцем в спину и кричит «шевелись быстрее»?!

Он отнял у нас всё! И он получает от этого садистское удовольствие!

— Может, хватит? — тихо, но твёрдо вмешалась Тан Сяофэн. Она сидела на корточках, обхватив колени, и казалась самым маленьким и несчастным серым комочком в мире. — Что толку ныть, как знатной даме, у которой украли фамильную жемчужину? Мы в клетке. Нам нужно думать, как выжить, а не о том, что «подобает» нашему статусу. Нам уже ничего не «подобает». Мы — никто. Поняла? Никто.

— Он мог бы нас убить, — продолжила Тан Лань, её голос звучал аналитично, словно она разбирала тактическую задачу. — Но не сделал этого. Унижение… в нём есть странная логика. Как будто… — она на мгновение задумалась, — …ему важно не просто наше страдание, а наше присутствие. Именно здесь. Рядом с ним.

— Ну конечно, важно! — язвительно выдохнула Мэйлинь. — Чтобы мы каждый день видели его величие на фоне нашего падения! Тебе-то хорошо, — ядовито перевела стрелки Мэйлинь, тыча пальцем в сторону Лань. — До мелкого чиновника вознеслась! С какой это стати он тебя выделил? Ты что, ему особенно усердно пятки мыла?
Тан Лань пожала плечами, не отрывая взгляда от луны.
— Не знаю. Я с ним сегодня не разговаривала. 

— В каком смысле «не разговаривала»? — пискнула Мэйлинь, её глаза расширились от подозрения. — Ты что, вообще периодически с ним беседуешь?

— Ну… бывает иногда, — отмахнулась Лань, искренне не понимая истерики сестры.

В этот момент раздался резкий вскрик.
— А-ай!

Сяофэн дёрнула руку, наткнувшись на что-то острое в темноте.
— Вот, напоролась на какой-то гвоздь. Ну вот, теперь кровь пошла, — она с обидой показала сестрам палец, с которого сочилась крошечная капелька крови. — Мэйлинь, твои духи-шаловливышки не могут кровь остановить?

Мэйлинь с достоинством покачала головой, поправляя несуществующие складки на своём платье.
— Мои способности к заклинанию низших сущностей, сестрица, несколько тоньше, чем работа деревенского знахаря. Они созданы пугать, а не перевязывать царапины.

— А ты, Лань? — с надеждой протянула Сяофэн свой травмированный палец с каплей крови размером с булавочную головку. — Ты же теперь учёная!

Тан Лань скептически посмотрела на «ранение».
— Во-первых, я — ДД, а не хил, Сяо. А во-вторых, — она добавила с убийственной логикой, — даже если бы и могла, я не стала бы тратить силы на такую ерунду. Сама затянется.

Мэйлинь уставилась на неё с таким глубоким, неподдельным недоумением, будто та внезапно заговорила на языке древних демонов.
— Постой… — медленно проговорила она, сужая глаза. — Твои странные словечки… Этот взгляд, когда ты оцениваешь всё вокруг, будто это поле боя, а не прачечный двор… — Она покачала головой, её нахмуренные брови почти сошлись на переносице. — Мне порою кажется, что ты не из нашего рода. Даже не из нашего мира. Словно ты с какой-то далёкой звезды свалилась. Всё, что ты говоришь, всё, что ты делаешь — сплошная загадка. Я прожила с тобой всю жизнь, а сейчас понимаю, что будто вижу тебя впервые.

Тан Лань вздохнула. Этот вздох был не просто усталым; он был тяжёлым, как камень, полным тысяч невысказанных историй и одной огромной, неподъёмной правды. Она посмотрела на луну, словно ища на ней ответа.
— Может, ты и не так уж далека от истины, сестра, — тихо произнесла она, и в её голосе прозвучала такая тоска, такая отстранённость, что Мэйлинь и Сяофэн на мгновение замерли. — Просто звёзды бывают разные. И падение с них бывает очень болезненным.

Она обвела взглядом их испуганные, озадаченные лица и снова натянула на себя маску старшей сестры — усталой, но практичной.
— Но сейчас я здесь. И моя задача — следить, чтобы мы все тут не перерезали себе пальцы до смерти. Так что давайте-ка лучше подумаем, как стащить с кухни немного вяленого мяса, а не копаться в том, откуда я взялась. Голод — куда более понятная проблема, чем моё происхождение.

— Две сестры с неординарными способностями, — с горькой иронией огрызнулась Сяофэн, облизывая палец, — а толку… Ни одна не может палец вылечить.

— Могу его заморозить, если хочешь, — деловито предложила Лань, и в её глазах сверкнула опасная искорка. — Правда, он, скорее всего, потом отвалится. Хочешь?

— Нет, спасибо! — поспешно отдернула руку Сяофэн. — Я как-нибудь сама. Обойдусь.

Наступило мгновенное молчание, а потом все три сестры, глядя на несчастный пальчик и на абсурдность всей ситуации, тихо, а затем всё громче рассмеялись. Их смех — горький, сломленный, но всё же смех — звенел в ночи, как маленький акт неповиновения против жестокости мира. В конце концов, пока они были вместе и могли смеяться над царапиной, не всё было потеряно.

Примечание
ДД (дэмэдж дилер, англ. damage dealer) — персонаж в компьютерных или настольных ролевых играх, который наносит основной урон противникам. 
Хил - Хилер (от англ. healer — целитель) — роль персонажа в некоторых компьютерных играх, который может лечить (хилить), усиливать игрока специальным заклинанием и воскрешать погибших персонажей в своей группе.

Тронный зал был душным от запаха ладана, пота и слов — бесконечных, тягучих слов, что текли с языка чиновников, как густой, сладкий сироп. Цан Синь сидел на своём нефритовом троне, и его поза была образцом императорского спокойствия. Но за этой маской скрывалось почти физическое напряжение. Его сознание было разделено надвое: одной половиной он улавливал суть докладов — неурожай здесь, разлив реки там, — а другой был полностью поглощён фигурой, сидевшей в тени массивной колонны.

Тан Лань.
Её чёрное платье архивариуса было глотком свежего воздуха в этом затхлом царстве церемоний. Простое, лишённое каких-либо украшений, оно облегало её стан с такой строгой элегантностью, что делало роскошные наряды придворных дам вульгарными и вычурными. Волосы, убранные в высокий хвост и стянутые белой лентой, открывали изящный изгиб шеи — линию такой хрупкой и совершенной формы, что у него перехватывало дыхание. В этой нарочитой простоте была уязвимость, которая ранила его острее любого клинка. Она не пыталась казаться кем-то. Она была. Учёный, пленник, воин — всё смешалось в ней в дивном, сводящем с ума коктейле.

Его взгляд, притворяясь рассеянным, скользил по её рукам. Тонкие пальцы с хваткой солдата уверенно выводили иероглифы на свитке. И он заметил — не мог не заметить — что она почти не хромает. Глупое, тёплое чувство удовлетворения разлилось по его груди. Его энергия, его приказы лекарям сделали это. Она заживала. Под его присмотром. Это было примитивное, почти животное чувство собственности, которое он презирал в себе, но не мог подавить.

И вот министр ирригации завёл свою заунывную песнь о каналах и шлюзах. Цан Синь увидел, как взгляд Тан Лань затуманился, стал отстранённым, стеклянным. Её веки отяжелели. Она пыталась бороться, моргая, но её тело, изнурённое ночными бдениями, взяло верх. Она поднесла руку ко рту, и из её губ вырвался тихий, непроизвольный зевок — совсем не уставной, а искренний, по-кошачьи беспомощный.

Пожилой сановник рядом с ней бросил на неё взгляд, полный немого возмущения. «Как эта опальная женщина смеет!» — кричало его всё существо.
Цан Синь поймал этот взгляд, и внутри него что-то оборвалось. Но не гнев. А волна такого мощного, такого неожиданного веселья, что ему потребовалось всё его самообладание, чтобы не рассмеяться вслух. Она. Та, что метала в демонов ледяные кинжалы и смотрела на него с вызовом, была побеждена… скукой оросительных систем! Это было до абсурда, до слёз смешно. И до безобразия мило. В этом зевке была такая обезоруживающая человечность, что все её попытки казаться грозной таяли, как дым.

Он знал причину её усталости. Не работа писца — он дозировал её нагрузку, как искусный аптекарь. Нет. Его ворон, его верные глаза и уши, докладывал ему о ночных бдениях. Когда дворец погружался в сон, она сидела в позе лотоса на холодном полу, её лицо было искажено усилием, а вокруг витал слабый ореол пытающейся возродиться энергии. А потом… потом она вставала и начинала двигаться. Совершала странные, отточенные па — незнакомые боевые стойки, резкие выпады, упражнения на гибкость, которые не принадлежали ни к одной известной ему школе. Она закаляла своё тело, готовила его. К чему? К побегу? К бою с ним?

Мысль, что она готовится ему противостоять, должна была вызывать ярость. Но вместо неё он чувствовал лишь острое, щемящее уважение. И — о, это было хуже всего — странную, отцовскую гордость. Даже сломленная, она не ломалась. Она оттачивала себя в тени, как клинок. И он, сам того не желая, стал её молчаливым покровителем, обеспечивая кров, пищу и — что самое парадоксальное — безопасное пространство для этих тренировок. Он охранял её даже от самой себя.

Он отдал распоряжение по ирригации, его голос был ровным и бесстрастным. Его взгляд снова метнулся к ней. Она уже опомнилась, щёки её горели румянцем смущения, и она с лихорадочным усердием водила пером по свитку, стараясь не поднимать глаз.

Цан Сянь отвел взгляд, вновь облачившись в непроницаемость властителя. Но глубоко внутри, в той части, что всё ещё помнила, что значит быть человеком, что-то ёкнуло. Тёплое, тревожное, совершенно неуместное. Он с ужасом поймал себя на том, что с нетерпением ждёт наступления ночи, чтобы через магическую связь с вороном снова наблюдать за её одинокой, упорной борьбой с её же слабостью. Это было опаснее любого заговора. Ибо это было не нападение извне, а тихая, неумолимая осада изнутри.

Воздух в тронном зале, только что наполненный скучным гулом рутинных докладов, внезапно застыл, стал тягучим и тяжёлым, как расплавленный свинец. Даже пылинки, танцующие в лучах солнца, казалось, замерли в тревожном ожидании. И в эту звенящую тишину ворвался оглушительный гром — не с небес, а с земли, в виде гонца, чьи доспехи были покрыты пылью и брызгами чужой крови.

Гонец рухнул на одно колено, его дыхание было хриплым, прерывистым.
— Ваше Величество! Срочная весть с границы!

Все взоры, как один, устремились на него. Чиновники замерли, затаив дыхание. Тан Лань, чьё перо только что выводило ровные строки об урожае риса, непроизвольно сжала пальцы. Деревянная ручка пера с треском сломалась пополам.

— Говори, — голос Цан Синя прозвучал негромко, но отчётливо, разрезая напряжённую тишину, как лезвие.

— Империя Такамагахара… Они напали! Без объявления войны! Их армия перешла границу у Цаньхуа! — слова гонца сыпались, как град. — В их рядах… не только маги воды и огня, Ваше Величество! С ними демоны! Целые легионы низших тварей и нечто… нечто большое, чудовищное! Оно ломает наши стены как ветки! Наши передовые отряды уничтожены! Генерал Ли отступает к горным перевалам, пытаясь занять оборону на более выгодных позициях! Но потери… потери ужасающие!

В зале повисло гробовое молчание, а затем его разорвал приглушённый ропот ужаса. Лица сановников побелели. Война, которую они так долго ждали, пришла не так, как ожидали. Война с демонами. Это был кошмар, ставший явью.

Тан Лань сидела, не двигаясь. Холодная волна паники подкатила к её горлу, сжимая его ледяным обручем. Демоны. Не просто солдаты, а те самые порождения тьмы. Они здесь, они наступают, неся смерть и разрушение. В ушах зазвенело, карта местности, которую она мысленно представляла, поплыла перед глазами. Она чувствовала тошнотворный привкус страха на языке. Это был не страх за себя, а всепоглощающий ужас перед масштабом катастрофы.

И тогда раздался голос Цан Синя. Спокойный. Размеренный. Без единой ноты тревоги.

— Всё понятно, — произнёс он, медленно поднимаясь с трона. Его движение было плавным, полным сокрушительной, хищной грации. Казалось, он не встал, а расправил крылья. — Передай генералу Ли: держаться любой ценой. Подкрепление уже выдвигается.

Он сделал паузу, его разноцветный взгляд обвёл зал, и этот взгляд усмирил ропот лучше любого крика. В его глазах не было ни страха, ни гнева. Была лишь абсолютная, леденящая душу уверенность.

— Что касается их демонов… — он чуть склонил голову, и в уголках его губ дрогнула тень чего-то, что было далеко от улыбки. Это было обещание. Обещание возмездия. — …ими займусь я лично.

Эти слова повисли в воздухе, наполненные такой мощью, что стены, казалось, содрогнулись. Он не просто отдавал приказ. Он объявлял о своём выходе на арену.

— Готовьте мой меч, — бросил он в пространство, и несколько военачальников бросились выполнять приказ. 

Цан Синь сошёл с возвышения трона. Его шаги по мраморному полу были твёрдыми и беззвучными. Он проходил мимо ряда окаменевших чиновников, и его взгляд на мгновение задержался на Тан Лань.

Она сидела, всё ещё сжимая в руке обломок пера, её лицо было бледным, а глаза — широко распахнутыми от ужаса. Но в их глубине, сквозь панику, он увидел нечто иное — вспышку осознания. Осознания того, кем он является на самом деле. Не просто императором. Не просто тираном. Но единственной силой, способной встретить этот ужас лицом к лицу.

Их взгляды встретились на одно-единственное мгновение. В его — была бездна, готовая поглотить наступающую тьму. В её — хаос страха, уважения и леденящего душу предчувствия.
Затем он прошёл мимо, и тяжёлые двери тронного зала закрылись за ним. А Тан Лань осталась сидеть в оглушительной тишине, понимая, что игра кончилась. Началась война. И её судьба, как и судьба всего мира, теперь зависела от человека-загадки, демона-императора, который только что вышел на тропу войны, и в чьих глазах она увидела не гибель, а страшное, неумолимое предназначение.