Когда оседает пепел

Когда отчаяние достигает критической точки, ему на смену приходит безразличие. Хотя, может, просто начал действовать назначенный врачом антидепрессант. Вот бы и обезболивающее было столь же эффективным...

Я хмыкнула, наблюдая за кипящей вокруг жизнью. Август уже вступил в свои права, и горожане спешили насладиться последними теплыми – да что там, даже жаркими – деньками лета. Вот и этим вечером раскинувшийся перед больничным комплексом парк напоминал оживленный муравейник.

Я сидела на скамейке с тающим мороженым в руке, смотрела на проходящих мимо людей – смеющихся, болтающих, катящих перед собой коляски с детьми, строящих планы на будущее или обсуждающих прошедший день – и мне казалось, что нас разделяет невидимая стена. Там, по ту ее сторону, жизнь шла своим чередом, а здесь... здесь она застыла, точно вязкая смола из боли и безысходности, в которой я трепыхалась беспомощной букашкой.

Сторонним наблюдателем – вот кем я себя ощущала. Бродягой, подглядывающим за чужим счастьем в незашторенное окно.

Неужели и я когда-то была такой же счастливой и беззаботной? Молодой, полной сил и желаний, а главное – здоровой... А еще – любимой.

Снова стало невыносимо жалко себя и своей так по-дурацки прожитой жизни, и я торопливо куснула мороженое, пытаясь отвлечься от тягостных мыслей. Выходит, мне еще не все равно, душа еще болит... как и все остальное в этом чертовом теле.

И, словно желая окончательно меня добить, капля подтаявшего мороженого скатилась по вафельному рожку и сочно шмякнулась на мои новенькие спортивные штаны.

– Вот зараза!

Порывшись в кармане, я выудила мятый носовой платок и принялась возить им по пятну, чем, конечно же, сделала только хуже. А когда, плюнув на это бесполезное занятие, подняла голову, увидела застывшую напротив меня собаку.

Собака была роскошная: крупная, но при этом изящно сложенная, с шелковистой черной шерстью, остроконечными, стоящими торчком ушами и длинной умной мордой. Но самой яркой деталью ее внешности были глаза цвета красного янтаря, взгляд которых поражал своей почти человеческой осмысленностью.

«Бельгийская овчарка», – неуверенно предположила я, боясь шевельнуться под этим пристальным взглядом. – «Где же хозяин?»

Не то, чтобы я боялась собак, но мне определенно было бы спокойнее, гуляй эта прекрасная зверюга на поводке. Ошейник-то у нее имелся... да какой необычный! Потрепанную полоску кожи украшали круглые, испещренные причудливыми символами бляхи из светлого металла, наводящего на мысли о серебре. А может, это оно и было; мало ли какие причуды у богачей.

Пес – а рассмотрев животное внимательнее, я решила, что оно все же мужского пола – нетерпеливо переступил лапами и облизнулся, глядя на останки мороженого в моей руке.

– Хочешь мороженое? – догадалась я. – А тебе можно?

Не хватало еще объясняться с его хозяином, наверняка кормившим своего питомца лучшими кормами премиум-класса. Ладно, если что, скажу, что он его у меня отнял.

Пес совсем по-человечески кивнул и сделал шаг вперед, когда я завороженно протянула ему размякший вафельный рожок. Аккуратно взял мороженое из моей руки, закинул в пасть и умял за считаные секунды, после чего издал полный сожаления вздох и с надеждой уставился на меня.

– Больше нет, извини, – сказала я так, словно он мог меня понять. Впрочем, пес, кажется, понял; еще раз облизнулся, блаженно прищурившись, и ткнулся влажным носом в мою ладонь, будто благодаря за угощение.

Робко, несмело, одними кончиками пальцев я коснулась густой шерсти на его загривке – и отдернула руку, услышав донесшийся с аллеи резкий окрик.

– Кан!

 Пес повернул морду и вильнул пушистым хвостом, приветствуя решительно идущего к нам мужчину – высокого, худощавого, одетого, несмотря на жару, в элегантный светло-серый костюм.

– Вот ты где, – буркнул незнакомец, остановившись перед скамейкой. – Что ты здесь делаешь?

Вопрос был задан таким тоном, словно он всерьез рассчитывал получить ответ. Я прищурилась, пытаясь рассмотреть лицо мужчины, но в глаза мне внезапно ударило солнце, и все, что я смогла различить – это копна густых волос темно-медного цвета, золотящихся на свету.

А еще, судя по голосу, он был довольно молод.

– Чего это тебя понесло к людям? – продолжил мужчина, по-прежнему игнорируя меня.

Странный у него акцент. Едва уловимый, но отчетливый. Неужели иностранец? Что ж, туристов в нашем городе всегда хватало. Но туристов с собаками?..

Кан – необычная кличка, подумала я отстраненно – склонил голову набок и вывалил красный язык, всем своим существом излучая довольство и благодушие.

– Он попросил у меня мороженое, – зачем-то призналась я. – Наверное, ему жарко.

– Мороженое? – черт, да почему я никак не могу разглядеть его лицо? – Вот оно что. Купить вам другое?

– Что? А, нет, не стоит. Я была рада его угостить.

Мужчина кивнул и отвернулся, небрежно поманив пса рукой.

– Идем, Кан.

Пес послушно затрусил за хозяином, быстрым шагом двинувшимся к выходу из парка, и, глядя им вслед, я неожиданно для себя самой крикнула:

– Постойте! Скажите, что это за порода?

– Адский пес, – насмешливо ответил мужчина, даже не соизволив оглянуться. Спустя несколько секунд странная парочка затерялась среди прохожих, оставив меня растерянно таращиться на залитую вечерним солнцем аллею.

Адский пес? Это что, неудачная попытка пошутить или дословный перевод названия породы? А что, ему подходит – черная шерсть, глаза с красным оттенком, жутковато-разумный взгляд. И этот ошейник, выглядящий, как музейный экспонат...

Но кто в таком случае его безликий хозяин?

Несмотря на нисколько не спавшую жару, мне вдруг стало зябко. Передернув плечами, я с трудом встала, опираясь рукой о скамейку, и, немного постояв, побрела в сторону своего корпуса. До вечернего обхода оставалось не так уж много времени, а я еще хотела позвонить Саше и узнать, как она устроилась у бабушки. Планировала сделать это из парка, но тут было так шумно, что нормально поговорить бы вряд ли получилось. Конечно, мы списывались в мессенджере, но я так соскучилась по голосу дочери, словно с момента нашей разлуки прошел не день, а как минимум неделя...

Не знаю, как бы я жила, останься она со своим отцом после нашего развода.

Больничные стены встретили меня блаженной прохладой и уже привычным запахом антисептиков, лекарств и бренных человеческих тел. Центр неврологии и нейрохирургии, в который мне «посчастливилось» попасть, построили совсем недавно, и оборудован он был по последнему слову техники, что слегка – совсем немного – примиряло его пациентов с печальной действительностью. Вот и сейчас, натянув на свои кеды бахилы, я почти с облегчением вошла в просторный, чистый и светлый лифт и уже через пару минут оказалась в комфортной палате на пятом этаже, которую делила еще с тремя разновозрастными женщинами.

Кивнув соседкам, я проковыляла к своей койке у окна, села и, кряхтя, как старушка, переобулась в больничные тапки. Зря я, наверное, отправилась гулять по парку – в последнее время даже такие незначительные нагрузки ухудшали мое состояние. Сначала я просто чувствовала сильную слабость во всех мышцах, но затем все чаще стала приходить боль, ноющая и изнуряющая. Иногда она гнездилась в голове и глазах, иногда блуждала по рукам и ногам, не давая и минуты покоя и грозя свести меня с ума. Возможно, врачи правы и стресс, в котором я жила с момента развода, все усугубил...

Симптомы миастении возникали у меня и раньше, то внезапно накатывая, то стихая, как морские волны, но сейчас она достигла той стадии, когда без медицинского вмешательства было не обойтись. И вот я здесь – нет, не в общей палате больницы, а в той точке своего существования, где у меня нет ни здоровья, ни мужа, ни работы, ни каких-либо ясных перспектив. Из близких – только дочь-подросток, понять которую день ото дня становилось все сложнее и которая неотвратимо отдалялась от меня, из нажитого – жалкие сбережения и крохотная квартира на окраине города, да и та доставшаяся от мамы.

Мама всегда учила меня искать плюсы даже в самой, казалось бы, безвыходной ситуации, и я честно старалась следовать ее совету. Например, благодарила небо за здоровье своего единственного ребенка, пыталась радоваться стремительной потере массы тела из-за стойкого отвращения к еде. Мой лечащий врач уверял, что через несколько недель приема антидепрессанта аппетит ко мне вернется, но пока что одна мысль о необходимости что-то съесть вызывала приступ тошноты. Да и не очень-то приятно есть, когда все буквально вываливается у тебя изо рта...

А ведь когда-то я даже завидовала людям, которые худели от стресса. Вот уж воистину – бойся своих желаний.

В общем, в свои сорок с лишним я вдруг оказалась в полном... тупике. Хотя почему – «вдруг»? Очевидно же, что в этот тупик я загоняла себя на протяжении многих лет. Закрывала глаза на проблемы в браке, предпочитая обманываться иллюзиями и ложными надеждами, игнорировала ухудшающееся состояние своего здоровья, как физического, так и ментального, цеплялась за нелюбимую работу и с головой тонула в одиночестве, от которого порой хотелось выть. Единственным светом во мраке этой жизни была Саша, моя дочь. Именно благодаря ей я все еще пыталась держаться на плаву, хотя просыпаться по утрам становилось все тяжелее. Мой ребенок нуждался во мне, даже когда демонстрировал обратное, и я не имела права бросить его так же, как меня бросил муж.

Я должна выкарабкаться из этой темной, полной боли и беспросветной тоски ямы. Ради нее, ради моей Саши, единственного человека, которого любила по-настоящему. Где бы только сил взять...

Пожалуй, тут могло помочь только чудо.

– Да, мам, – как обычно недовольным тоном ответила на мой звонок дочь.

– Привет, Саш. Как ты там? Все нормально?

– Все супер. Бабуля напекла тазик пирожков, уже не могу есть.

– Ну, здорово же! Хоть немного поправишься, худоба.

– Да я же жирная!

– Неправда, одни ребра торчат.

– Ма, мы ужинать сели. Потом гулять пойду.

– Ладно, поняла, не буду отвлекать. С кем пойдешь гулять? С подружками?

– Ага.

– Только недолго, уже поздно...

– Да мам, ну знаю я! Все, давай.

– Пока...

«Я тоже в порядке, дочь».

Не желая рассказывать Саше о предстоящем мне лечении, я отправила ее погостить к бабушке, моей уже бывшей свекрови, накануне своей госпитализации. Незачем дочери переживать еще и из-за меня, к тому же, перед самым началом учебы. Впереди седьмой класс, новые заботы, хлопоты... А я к тому моменту должна немного прийти в себя и стать для Саши надежной опорой, заменив ушедшего из семьи отца.

Но пока что я стремительно разваливалась, как старое трухлявое дерево.

Вздохнув, я отложила телефон, осторожно вытянулась на жесткой больничной кровати и принялась ждать вечернего обхода.