Когда ворон зовет. Невеста Кощея Бессмертного

Глубоко под землей в сыром и низком подвале, где каменные стены сочились влагой, сгорбилась над котлом дряхлая старуха. Ее морщинистое, бледное лицо почти касалось жерла, откуда поднимался густой пар и резкий кислый запах. Варево в котле булькало вразнобой: то лениво поднимались пузыри, лопаясь с тихим шлепком, то внезапно взрывались вспышками тускло-зеленого света, отбрасывая отблески на стены. Один глаз старухи был мертвенно белым, а другой – живым, проницательным, с выцветшей голубой радужкой. Цепкий взгляд неотрывно скользил по поверхности зелья, словно видел не просто странную кипящую жижу, а нечто большее.

Подвал был заставлен разномастным скарбом, каждый предмет хранил в себе запах времени и след прикосновения нездешнего. За спиной старухи стояло несколько массивных сундуков с потемневшими крышками. Над ними нависали полки, заставленные глиняными банками, связками кореньев и сухих трав. В углу теснился хлипкий, покосившийся стол, на котором валялись спутанные ветки, грязные тряпки, ножи, деревянные ложки и ступка с пестиком, припорошенная желтой пылью. Из земли пробивался холод, который обдувал лодыжки и скользил под одежду. Обычно здесь пахло пеплом, корой и горькой полынью, но не сегодня.

Старуха не отрывала взгляда от котла. Сухие губы ее шевелились в беззвучном шёпоте, она словно читала невидимые строки, сложенные из пара. Рядом потрескивали дрова, то и дело отбрасывая искры в тень. Сверху на иссохшую лестницу ложились редкие полоски света, но ведьма не поднимала взгляда. Она была поглощена своим варевом, которое вдруг забурлило с глубоким гулом, будто с самого дна котла пришел ответ.

Темная поверхность засияла неожиданным светом – резким, серебристым. Старуха не отпрянула. Только губы ее изогнулись в еле заметной, напряженной улыбке. Она осторожно погрузила руку в струи горячего пара. Вода расступилась перед ее шершавыми пальцами, словно боялась прикосновения ведьмы. Дно котла тихонько царапнуло что-то. Когда она вытащила руку, на ладони покоился серебряный перстень с камнем удивительного синего цвета. Старуха долго и сосредоточенно смотрела на находку, разглядывая каждый блик благородного металла. Кольцо чуть дрожало в ее пальцах. Все звуки стихли. Даже поленья, которые совсем недавно потрескивали, вдруг потухли. Темный дымок вяло поднимался вверх, смешиваясь с вонью горячего зелья.

*************************************************

Она шла по заснеженному лесу, опираясь на клюку и прихрамывая. Под ногами скрипел пушистый снег, а крепкий мороз щипал нос и щеки. Ветер шуршал в верхушках зеленых елей, поднимая сверкающую на солнце снежную пыль. Путница остановилась у скользкой, раскатанной повозками дороги. Она ждала неподвижно, как часть зимнего пейзажа, пока не услышала скрип полозьев вдали. Тогда старуха вышла из укрытия и медленно поплелась вдоль обочины, словно уставшая странница. Теперь в ее облике не было ничего пугающего, ведь она совсем не походила на ведьму. Обыкновенная сгорбленная старушка.

Повозка поравнялась с ней и остановилась. Лошадь нетерпеливо фыркнула, копнув снег. Мужик, сидящий на облучке, повернул голову:

- Далеко ли путь держишь, бабушка?

Старуха остановилась, повернулась медленно, будто с трудом.

- В стольный град касатик… Далече ли?

- Далече, - ответил он, поправляя теплую меховую шапку. – Садись, подвезу.

- Благодарствую, - кивнула она и со вздохом вцепилась в край повозки.

Скрипнув коленями и рывком подтянув ноги, она вскарабкалась наверх, и устроилась рядом. Повозка тронулась с места. Лошадь переступила, полозья заскрипели по снегу в унисон с суетливым ветром.

- Спасибо тебе добрый человек, - прокряхтела она, устроившись поудобнее. – Ноги уж не те, да и снег старость не жалует. А мне к дочери надобно. По весне она замуж вышла за человека важного, богатого. Теперь меня к себе жить зовет.

- Это дело хорошее, - кивнул возница, - все легче, чем одной.

На старухином лице будто обозначилась тень улыбки.

- А ты чем по свету маешься, купец?

Мужик даже приосанился от вопроса.

- Вижу, глаз у тебя наметан. Торгую я кольцами, серьгами да всякой драгоценной мелочью.

Старуха ухмыльнулась украдкой, потирая сухие ладони в шерстяных рукавицах. Однако мужику и дела не было до алчного блеска ее глаз. Повозка ехала не торопясь по заснеженному лесу. Яркое солнце порой слепило, а между высоких стволов берез мелькали зайцы: они петляли, оставляя винтовые следы, и настороженно замирали, прежде чем юркнуть под еловые лапы.

Время пролетело быстро. Солнце еще не успело опуститься, когда повозка, наконец, въехала в стольный град. Багрян жил своей жизнью: шумной, пестрой, веселой. Люди щурились от яркого снежного блеска, дети визжали, катались на санках с гор и лепили кривых снеговиков. Купец остановил лошадь у поворота. Старуха поднялась с облучка, неспешно соскользнула ногами на снег и выпрямилась, насколько позволяла спина. Из глубоко кармана она достала скомканный белый платок, развернула его и протянула на ладони серебряный перстень. Синий камень холодно поблескивал, будто вбирал в себя весь свет зимнего дня.

- Возьми, - сказала она. – Это плата за то, что подвез и не дал замерзнуть.

Купец было вскинул руки:

- Да что ты, бабушка? Не надо, - заверил он, но глаза его невольно блеснули.

Старуха чуть склонила голову.

- Мне он без надобности, у дочки таких теперь пруд пруди. А тебе пригодится. Кто купит его у тебя, тому он удачу принесет.

Слово «удача» зацепило особенно прочно. Купец помедлил еще миг, но, словно оправдываясь даже перед самим собой, вздохнул и протянул руку:

- Ну… раз на удачу – значит, возьму. Благодарствую.

Он спрятал кольцо в карман, и вновь взялся за вожжи. Старуха же отошла на пару шагов, но перед тем, как уйти, оглянулась. Она вдруг недобро прищурилась и тихонько, но наставительно промолвила:

- Только не вздумай кольцо себе прибрать. Оставишь - век счастья тебе не видать.

Мороз просочился под кафтан купца, едва касаясь кожи ледяными пальцами. Он вздрогнул. На миг ему показалось, что один глаз старухи стал белым – точно затянутым инеем. Он не стал ничего говорить, лишь кивнул коротко и угрюмо. Губы старухи растянулись в кривой улыбке. Она развернулась, зашагала прочь, и фигура ее вскоре растворилась в морозной дымке, рассыпаясь в толпе.

- Эй, смотри куда прешь, окаянный! – мужик в съехавшей набекрень шапке погрозил грязным кулаком зазевавшемуся молодцу.

Всю седмицу  по Багряну сновали рассеянные люди: девицы, прибывшие на отбор со всего Лукоморья, их многочисленные родственники, которые отправились сопровождать их в дальнем пути и в случае чего проститься, а еще обыкновенные зеваки, глазеющие на сие невероятное событие. Не прошло и дня, чтобы какая-нибудь тетушка не попыталась выяснить у меня дорогу к кузнице или шустрый мальчишка не выскочил под ноги. Люди на улицах спорили, бранились, толкали друг друга, и только некоторые молодые девицы ходили ни живы, ни мертвы, с заплаканными глазами и трясущимися от страха руками. Во всей этой суматохе утешало лишь одно: сегодня наступит Воронья ночь, и она положит конец этой жуткой седмице. Одна из девиц станет кощеевой невестой, и, к счастью, меня эта скорбная участь миновала.

- С дороги! – пробасил извозчик, когда ему преградили путь две краснощекие бабы с большими плетеными корзинами.

Заднее колесо тележки со скрипом соскользнуло грязную лужу, окатив подолы пестрых юбок буро-черными брызгами.

- Ах ты, гадина плешивая! – рявкнула одна из баб и, не боясь запачкать руки, наклонилась да подняла с земли камушек. А потом замахнулась посильнее и со злости бросила его в извозчика.

Камень со свистом пролетел над самым его ухом. Мужичок обернулся через левое плечо, грозно потряс кулаком на прощанье и щелкнул вожжами, понимая, что снарядов на дороге еще много.

Со стороны палаток за моей спиной раздался заливистый девичий смех. Я невольно улыбнулась: с небольшого склона наблюдали за происходящим мои подружки. Они хохотали и веселились, ведь им, как и мне повезло миновать отбор невест.

Заметив меня, девицы всполошились и замахали руками.

- Злата, сюда, - кричали они, ни на миг не смущаясь сердитых взглядов прохожих.

Я подхватила подол сарафана и побежала вверх по пологому склону. От оглушительных криков торговцев уже звенело в ушах. В обычные дни самые прыткие хватают прохожих за рукава и силком тянут к своим лоткам, но сегодня покупателям конца и края не было. Звонкие монеты бесконечной рекой лились в толстые кошельки купцов.

- Сколько тебя можно ждать? – всплеснула руками Чернава. - Скоро все самое красивое раскупят, а тебе и нитки не останется!

- Ага, - усмехнулась Ждана, - девки как ошалелые к Кощею на поклон наряжаются.

- Не говори так, - одернула ее я. – Родись я днем раньше, смеялась бы и надо мной?

Ждана насупилась, обиженно вытянула пухлые губки.

- Полно вам, девоньки, - примирительно взмахнула ладонью Чернава. – Гляньте лучше, какую прелесть продает вон тот милый молодец.

Чернава подбоченилась, перекинула длинную темную косу через плечо и одарила купчонка таким томным взглядом, что его щеки вмиг вспыхнули. На прилавке перед ним лежали венцы, обручи, кольца, вышитые платки – словом, все, чему радуется девичье сердце. Ждана хихикнула, пихнула меня локтем, и кивнула на растерявшегося молодца: дескать, он и бровью не поведет, если мы сейчас распахнем мешок да сметем весь его товар.

- Любо-о-овь голубки бело-о-ой, - протянула она нараспев.

- Скорее уж вороны черной, - парировала я, глядя на черные, как смоль волосы подруги.

Чернава цокнула языком:

- Вот услышит чародей, как ты ворон поминаешь, и заберет тебя, Златка.

Она прекрасно знала о моем главном страхе и частенько поддразнивала, особенно в Воронью седмицу. Я появилась на свет в самый исход Воронца, на заре, а потому не могла считаться невестой Кощея. А все-таки сердце вот уж несколько дней не находило себе места. Я всегда чувствовала себя неспокойно в это время года, но сейчас все иначе. Впервые за тридцать три года в Багрян явится сама Яга и зажжет колдовской огонь. Одна только мысль об этом гнала по коже ледяные мурашки. Я невольно содрогнулась.

- Смотрите-ка, ветер поднялся, - пожаловалась Ждана, отворачиваясь от резкого порыва. – Давайте уже чего-нибудь купим да пойдем ко мне - выпьем горячего морса, согреемся.

Уголки губ Чернавы тут же поползли вниз: покинуть златокудрого торговца ей вовсе не улыбалось. А я обратила рассеянный взгляд к прилавку. Каждый год матушка посылала меня на базар выбрать себе красивый убор для празднования. Ларцы в моей светлице ломились от янтарных, жемчужных и агатовых бус, драгоценны колец и подвесок – наследства, доставшегося от бабушки с дедушкой да моего покойного батюшки-боярина.

Когда матушка носила меня под сердцем, он, выполняя царское поручение, уехал в заморские края, и умер там еще до моего рождения. Но, будучи человеком рачительным, он успел оставить вдове и будущей дочери немалые сундуки золота. Со временем прелестные безделушки приелись привередливому девичьему сердцу, и каждый год я искала украшение особенное, непохожее на все прежние. Вот и сейчас наморщила лоб, придирчиво оглядывая лавку в поисках той самой, единственной драгоценности.

Мое внимание привлек тяжелый серебряный перстень с камнем глубокого синего цвета. Я взяла его, примерила на большой палец – чуть великоват, свободно болтается, но держится. Такое массивное кольцо куда краше смотрелось бы на мужской руке, однако отчего-то именно его мне захотелось купить.

- Сколько? – спросила я у купчонка, чувствуя на себе изумленные взгляды подруг.

 - П... пять золотых, - пролепетал он, едва оторвавшись от созерцания ясного лика Чернавы. – Ты первая, кому он приглянулся.

Я развязала кожаный кошель на поясе, отсчитала пять сверкающих, звонких монет и вложила их в протянутую ладонь. Молодец расплылся в улыбке, порылся под прилавком и протянул узкую зеленую ленту в тон моего кафтана.

- Это еще зачем? – я отдернула руку, будто он сунул мне горящую головешку. – Не нужно.

- Хозяин приказал, - пожал плечами он. – Колечко без торга взяла - лента в придачу. Подарок, барышня.

- Себе оставь, - буркнула я, развернулась и, нахлобучив платок поглубже, зашагала вдоль палаточных рядов.

Подружки догнали быстро. Вместе мы спустились с холма, пересекли шумный базар, по пути прикупили свежих баранок да горячих пирожков и добрались до терема Жданы. Там заботливая кухарка разлила по кружкам обещанный клюквенный морс, а сдоба пришлась как нельзя кстати. Согревшись и слегка разомлев, мы поднялись в светлицу подруги. Едва за нами захлопнулась дверь, Чернава перехватила меня за руку и усадила на лавку у окна, а Жданка заговорщически хихикнула.

- Что это вы задумали? – прищурилась я, когда та взялась за гребень.

- Коса у тебя распушилась, - важничая, заявила она и запустила пальцы в мои русые волосы.

- Под платком все равно не видно, - попробовала возразить я, но шустрая плутовка уже разделила пряди.

Пока она плела новую косу, Чернава без умолку засыпала меня вопросами.

- Чем завтра угощать нас будешь? – щебетала она. - А Радима позовешь?

- Которого? – уточнила я, хотя и так знала.

Чернава раздражено цокнула языком:

- Сына боярина Пискуна, конечно!

Не знаю, прельщала ли Чернаву личность самого Радима или, скорее, его высокое положение. В городе давно поговаривали: после смерти царя Ратибора именно Радиму прочат престол – у государя не осталось наследников, а отец юноши был не только богатым боярином, но и главным царским советником. Выше Пискуна в Лукоморье стоял лишь сам царь.

Эти разговоры тревожили меня. Лишь немногие имели удовольствие познакомиться с истинной сущностью Радима. За сладкими речами и приятной наружностью скрывалось черствое сердце, полное злобы и амбиций. Ради желаемого он был готов пожертвовать кем угодно. Поэтому я буркнула что-то невнятное и поспешила сменить тему.

За беседой и время пролетело незаметно. Я напрочь забыла и о странностях подруг, и о выбившихся из косы прядях. Мы смеялись, вспоминали беззаботные детские годы - мне отчаянно хотелось задержаться в этих теплых воспоминаниях и не думать о ближайшем будущем. Девичья пора таяла на глазах: до замужества оставались считанные месяцы. Чернаву и Ждану эта перспектива радовала, а меня – пугала. Я ни разу в жизни по-настоящему не влюблялась, а связывать судьбу с нелюбимым человеком казалось сущим ужасом. Но выбор, впрочем, невелик: либо выйти за того, кого матушка сочтет достойным, либо смириться с участью старой девы.

- Тихо, девоньки, - внезапно одернула нас Чернава шепотом.

Мы смолкли и прислушались. Из-за окон тянулись едва слышные нити чарующей мелодии. Мы прильнули к стеклу и увидели во дворе музыканта: он сидел под высокой березкой, прикрыв глаза, и тонкими пальцами перебирал струны гуслей, вполголоса напевая себе под нос.

- Эх, слов не разобрать, - вздохнула Ждана, встав на цыпочки и вытянув шею, будто так можно было услышать лучше.

- Так давайте спустимся, - предложила я и ринулась к двери.

Смеясь, мы наперегонки побежали к лестнице, торопливо спустились по ступеням, в сенях на ходу накинули кафтаны, втиснулись в сапожки и выскочили на крыльцо. Там я резко затормозила, Чернава влетела в мою спину и едва не опрокинула меня через перила. Она уже раскрыла рот, чтобы излить свое негодование, но Ждана строго шикнула, и мы дружно умолкли.

Музыкант, казалось, вовсе не замечал стайку шумных девиц. Он продолжал петь, извлекая из туго натянутых струн прозрачные, звенящие звуки. Песнь рассказывала о беззаботной бабочке, заблудившейся и попавшей в сети коварного паука. Сначала мелодия текла тихо, печально и ровно, но стоило появиться хищнику, как звуки стали тревожными, ломкими, будто пропитанными страхом. Сердце сжималось от жалости к беспомощному созданию – и как раз в тот миг, когда паук настиг добычу, меня вырвал из оцепенения шепот Чернавы:

- Гляньте, солнце вот-вот спрячется за горизонт...

Я тревожно всмотрелась вдаль: небо окрасилось густым розовым цветом, а солнце неумолимо клонилось к западному лесу – до Вороньей ночи оставались считанные мгновения.

- Пора мне, а не то матушка осерчает, - вздохнула я, обнимая подруг.

- Встретимся на площади! - крикнули они вслед, когда я уже перескакивала через ступени крыльца.

На бегу застегнула кафтан до последней пуговицы и помчалась по узкой тропке меж стройных берез. В этом году на ветвях еще не набухло ни одной почки, хоть цветень давно пришел. Поговаривали, тридцать три года назад было точно так же. А еще судачили, мол, как только Кощей заберет свою невесту, природа тут же оживет. Но пока вокруг царила серость и уныние. Я оглянулась на солнце, которое почти коснулось земли, и прибавила ходу. Благо, сегодня хотя бы дождь не лил.

Когда за изгибом дороги показался стройный ряд частокола, я наконец перевела дух. Матушка еще не вышла во двор – добрый знак. Но, подойдя ближе, я буквально ощутила на себе ее тяжелый взгляд. Подняла голову - точно, стоит у окна, сердится. А бежать уже поздно, да и сил не осталось. Придется принять свою судьбу мужественно, то есть выслушать матушкину выволочку до последнего слова.

В сенях я с неохотой скинула сапоги, помялась на пороге и шагнула в горницу. Матушка стояла, скрестив руки под теплой вязанной шалью, и смотрела пристально, сурово. Сдвинутые на переносице брови не сулили ничего хорошего. Я шутливо поклонилась пояс, надеясь смягчить ее сердитое настроение, задобрить и рассмешить своим дурачеством. Но матушка не только не улыбнулась – лицо ее вытянулось от изумления. Тонкие губы разом приоткрылись, а дрожащая рука медленно потянулась ко мне.

- Что это у тебя в косе? – прошептала она, прикрывая рот ладонью.

Я ответила ей растерянным взглядом и перекинула косу вперед. Вот уж удружили подруженьки! Вплели мне в волосы изумрудную ленту – ту самую, что молодой  купчонок всучил к серебряному перстню.

- Знаешь ли ты, как я молила Ладу продержаться до рассвета, лишь бы не родить тебя в Воронью ночь? – тихим, но жестким голосом спросила матушка.

Я стыдливо потупила взор. Моя оплошность. Чуяла ведь, что девоньки задумали проказу, да проморгала.

- Я корчилась в муках не затем, чтобы отдать тебя чародею, - продолжала она. – Просила только об одном: не навлекай на себя беду! А ты…

Она махнула рукой, словно смирилась с моей беспечностью и устало прикрыла веки. А я состроила самую жалостливую мину, на которую только была способна и проскулила:

- Ну прости меня, глупую.

Поспешно расплела косу, сорвала злосчастную ленту и швырнула ее на пол, после чего снова заплела волосы. Кто ж виноват, что ленту вплетают девицы на выданье. Чернава и Ждана давно ходят так, но первая родилась летом, а вторая – зимой. И лишь я появилась на рассвете, ознаменовавшем конец Вороньей седмицы. Их Кощей и за уши не притянет в невесты, а вот меня – другое дело.

Матушка вздохнула и обняла меня.

- Ладно уж, - смягчилась она. – Покажи лучше, что на базаре купила.

Я подняла руку, на которой красовался новый перстень. Косой луч уходящего солнца вспыхнул в глубине синего камня, словно разбудив в нем морскую пучину. Я завороженно вздохнула, любуясь игрой света.

- И все? – удивилась матушка. - А где же убор для праздника?

Я уныло махнула рукой:

- Выберу что-нибудь из своих. В моих ларцах уже чего только нет, у торговцев лучше не нашлось.

Матушка вновь нахмурила брови.

- Сам царь батюшка завтра к нам пожалует. Как же предстанешь перед ним в старом? Нет, так не годится. Завтра с утра пораньше вместе пойдем на базар.

А наступит ли это «завтра»? – промелькнуло в голове, но вслух я сказать не решилась. Меж тем теплый закат угас, уступив место фиолетовым сумеркам. Чернавки зажгли лучины, накрыли на стол в трапезной. Сегодня мы ужинали поздно, ведь царь велел к полуночи всем молодым девицам – даже тем, кто не участвует в отборе, явиться на главную площадь. Будто нам всем хватит места среди любопытных зевак. Я с трудом проглотила кусочек печеной рыбы: аппетита не было. Чем сильнее сгущались тени за окнами, тем яростнее закипало во мне возмущение этим проклятым договором. Промолчала при матушке, но лицезреть царя в нашем тереме, а уж тем более сидеть с ним за одним столом - я не желала. Ни он, ни его предшественники не потрудились разорвать договоренность с чародеем. Им легче каждые тридцать три года приносить в жертву невинных девушек, чем самим бороться с невзгодами. Зачем заботиться об урожае, когда есть благосклонность Кощея? Тем более, у Ярогневичей рождаются лишь сыновья. Им расставаться с детьми никогда не приходилось и вовек не придется. А до простого люда царям нет дела.

Я так сильно стиснула ложку, что она до боли впилась ладонь. Бессильная ярость жгла изнутри. Эх, раздобыть бы меч-кладенец… Говорят, перед его клинком и сам темный чародей не устоит. Уж я бы ему показала!

Однако пока мои мечты оставались блеклыми и неосязаемыми, Воронья ночь полностью вступила в свои права. Незадолго до полуночи мы с матушкой, окруженные молодыми чернавками, выбрались из терема. Среди наших служанок оказалась и та, что угодила в царский список невест. На нее было страшно взглянуть: губы дрожали, будто вот-вот расплачется, а глаза - огромные от страха. У ворот я приобняла бедняжку за плечи, надеясь утешить. Но напрасно, ее это совсем не ободрило. Еще бы, ведь она, возможно, станет Кощеевой суженой. Участи хуже не придумаешь.

Ночь стояла звездная, ясная. Луна так ярко заливала дорогу, что виден был каждый камушек. Не иначе чародей постарался, чтобы ни одна девица не сумела затеряться во тьме – жадный, расчётливый старик.

На площади уже полыхали первые костры. Молодцы подбрасывали в них смоляные головешки, и оранжевые языки плясали на лицах, превращая толпу в клубящееся море огненных бликов. Сердце забилось в бешеной пляске. Я огляделась вокруг в поиске подруг, но разве приметишь знакомое лицо в эдаком гудящем вихре? Люди теснились, толкались, кто-то выкрикивал имена, кто-то ругался. Хорошо хоть я знала площадь как свои пять пальцев.

- Злата, куда ты? – забеспокоилась матушка, когда я стала отдаляться от нее, пробираясь сквозь толпу.

- Скоро вернусь, - крикнула я через плечо, едва перекрывая гул толпы, и нырнула вперед, словно в бурлящую реку огня и лунного света.

Я пробралась к серому валуну, ловко взобралась на него и снова огляделась. Царь восседал на низком престоле, расположенном на помосте, в окружении стражи и бояр. Рядом теснились и советник с сыном. Вот уж кому народная толчея не досаждала.

Старик с короткой седой бородой и тяжелым золотым венцом на голове задумчиво глядел в сторону темного леса. После смерти младшего царевича он сильно осунулся. По превратности судьбы все его сыновья рождались хилыми – кроме первенца Озара. Тот рос здоровым, крепким молодцем, в народе его даже прозвали богатырем. Но однажды Озару внезапно стало худо: он слег и через три дня умер. С тех пор каждый новый наследник являлся на свет слабым, а царица не вынесла горя и угасла в самом рассвете лет после кончины младшенького. Так царь Ратибор остался совсем один, если не считать назойливых бояр.

И тут, будто ощутив мой пристальный взгляд – словно никто кроме меня не разглядывал государя, он повернул голову и встретился со мной глазами. Уголки его губ едва заметно дрогнули. От неожиданности я пошатнулась, соскользнула с валуна и непременно приложилась бы затылком о землю, если бы не упала в чьи-то заботливые руки.

- Ох ты, горе мое луковое, - матушка помогла мне встать и тут же принялась поправлять съехавший венец на моей голове, стряхивая с кафтана грязь.

- Мы с подружками договорились встретиться до начала отбора, - объяснила я, поднимаясь на цыпочки и отмахиваясь от матушкиных попыток привести меня в порядок.

- Поздно уж, не успеешь, – вздохнула она, разводя руками.

Я снова вскарабкалась на камень. В самом центре площади вспыхнула последняя, самая высокая вязанка. Пламя жадно лизало сухие поленья, взвилось к темному небу, а от собравшихся потянулись длинные, крючковатые тени в сторону нашего терема.

- Все, кто участвует в отборе - ближе к костру! Остальным – расступиться! – прогремел зычный голос царского бирюча.

Толпа ожила, зашевелилась, словно огромная, многоногая гусеница. Я мысленно благодарила Долю за то, что мы стоим в стороне. С одного края площади вскрикивали, с другого – бранились, а где-то даже вспыхнула драка - туда уже спешил дружинник. Неожиданно налетел сильный ветер, и все звуки потонули в чарующей, но жуткой мелодии свирели. Холодок пробежал по коже: вокруг не было ни одного музыканта. А мелодия в точности повторяла ту, что днем исполнял гусляр возле терема Чернавы. Интересно, подружки это тоже заметили?

К свирели присоединился глухой мерный стук – будто кто-то подпирал землю кособокой колодкой. Звук доносился сверху, издали и из каждого уголка площади одновременно. И вот у самого костра из колышущегося марева вышла Яга: сгорбленная, вся в лохмотьях, она топала костяной ногой, опираясь на сучковатую клюку. Огненные языки облизывали ее тень, превращая старуху в  живое черное пламя ночного кошмара.

- Вот так древность, - пробормотала я. Матушка тут же в испуге дернула меня за рукав.

По толпе прокатились сотни нервных шепотков, маленькие дети захныкали. Среди народа давно ходят байки, якобы Яга заманивает ребят в свою избушку, а там оборачивает их волчатам, чтобы служили ей верой-правдой. Сказки, конечно, но будь у меня дитя – я бы не повела его сюда ни за какие коврижки.

- Здрава будь, Ягинюшка, - царь Ратибор поднялся со своего трона и поклонился старухе в пояс.

- Где еще эдакую диковинку увидеть? – прошептала я. - Не зря пришли.

Яга хрипло что-то проскрипела в ответ и обвела толпу глазами. На мгновение показалось, будто цепкий взгляд старухи безошибочно выхватил меня. Один ее глаз был черным, живым, а второй заволокла белесая пелена слепоты.

- Ровно тридцать три года минуло с тех пор, как колдовской огонь отметил девицу. – Неожиданно громко провозгласила она. - Пришел черед отыскать новую избранницу Кощея!

- Интересно, куда делась прежняя, - не удержалась я.

Матушка ахнула и, не выдержав, стянула меня за руку с валуна.

Теперь передо мной маячили одни затылки. Ну вот, все самое интересное пройдет мимо. Костер хрустнул так, будто ломались кости. Матушка вздрогнула. Я, воспользовавшись ее замешательством, снова взобралась повыше и, как оказалось, вовремя.

- О, великий Чернобог! Укажи на суженую сына твоего Кощея! Опали ее колдовским огнем! - Яга воздела иссохшие руки к темному небу, лишившегося лунного и звездного сияния одновременно.

Ночь пронзил душераздирающий крик ворона. Вслед за ним небосвод оглушил гром. Пламя вспыхнуло ядовито-зеленым. Клубы ярких искр сорвались вверх и вихрем устремились к девицам, окружавшим костер. Огненные зерна ложились им на волосы и ладони, но не обжигали. Всеобщее внимание было приковано к широкому кругу обречённых, а потому никто не заметил, как одна единственная искорка оторвалась от общего роения и метнула к зевакам. Я почувствовала ее, когда запястье пронзило жгучей болью. Со сдавленным стоном подняла руку и ужаснулась - на коже чернел свежевыжженный Навник, знак Чернобога.

- Как… как это возможно? – сбивчиво прошептала я, глядя изумленными, испуганными глазами на матушку.

Она крепко схватила меня за руку и потянула прочь. Мир замедлился: воздух стал густым, словно мы продирались сквозь толщу воды.

- Не так быстро! – взревел скрипучий голос Яги.

Старуха ударила клюкой о землю, и матушка окаменела, будто пустила корни. Я растерянно обернулась. Люди в страхе расступились, открывая Яге прямую тропинку к нам.

- Думали обмануть Кощея, глупые? – шипела она, стремительно приближаясь. - Когда родилась, девка?

- На рассвете после Воронца, - язык одеревенел, но я заставила себя говорить ровно.

Яга шумно втянула ноздрями пропитанный костром воздух. Ее единственный зрячий глаз недобро блеснул, отражая свет колдовского огня.

- Не врешь, - удовлетворенно кивнула она. - Да только сама не ведаешь, что матушка твоя всех вокруг пальца обвела. Ровно в полночь ты появилась на свет, а стало быть - Кощею принадлежишь. Быть тебе, девка, его невестой.

Земля задрожала от топота копыт. Люди с криками бросились врассыпную, толкая и тесня друг друга. Царская стража сомкнулась плотным кольцом вокруг трона. Из темного леса мчалась тройка вороных. Кони не замедлялись, не сбивались с пути. Это поразило меня настолько, что я позабыла о страхе и во все глаза уставилась на лошадок, ведь они скакали сами, без ямщика. Мгновение – и тройка уже скользнула на площадь, остановившись, как по команде: копыта в линию, головы высоко подняты. Повозка, которую они тянули за собой, оказалась настолько дивной, что все зеваки вновь стянулись поближе, чтобы поглазеть на нее. Даже царь не передвигался по Лукоморью с такой помпезностью. Вместо привычных, самых простых сидений и тканевой крыши, которая пропускала воду в сильный дождь, я видела настоящее чудо. Будто маленькую, богато убранную горницу водрузили на колеса: легкая дверца, большие окошки, изнутри прикрытые темными занавесями. Сама повозка была черной как сама ночь, оплетенная вязью золотых узоров.

- Вижу, пришлась тебе по сердцу Кощеева любезность, - ухмыльнулась Яга, и глубокая складка на дряблой щеке втянулась еще сильнее.

Я сомкнула приоткрытые от удивления губы и одарила старуху таким взглядом, чтобы стало ясно: ни она, ни темный чародей мне не страшны. Раз уж выпала такая доля, то плакать, кричать или просить о пощаде – глупо. Я не стану унижать себя. Пусть в груди рвется сердце на жалкие клочки, но я не добавлю боли матушке, и без того побелевшей, как смерть.

- Я хочу попрощаться, - сухо заявила я и, не дождавшись разрешения, обернулась к матери.

Старуха за моей спиной удовлетворенно хмыкнула и вновь стукнула клюкой – воздух звякнул, как кость о камень. Матушка тут же обвила меня руками, по ее щекам хлынули горячие слезы.

- Прости… что не уберегла, - с трудом выдавила она, сдерживая громкие всхлипы.

Она слегка покачивалась из стороны в сторону, словно убаюкивая младенца, а ее теплая ладонь скользила по моим волосам.

- Обещай, что не станешь долго горевать, - тихо попросила я, не слишком надеясь на согласие.

Она молчала, только голова едва заметно качнулась из стороны в сторону.

- Полно, - хриплый старушечий голос разрушил миг умиротворяющего безмолвия. - Кощей ждать не любит.

Я чуть отступила и лишь теперь заметила подруг, протиснувшихся сквозь толпу. Они стояли рядом и молча наблюдали за нашим прощанием.

- Прости, что вплела тебе ленту в косу, - шепнула Ждана, и ее голос дрогнул.

Им было стыдно смотреть на меня, будто вина за злосчастную искру лежала на их плечах. Я слабо улыбнулась и распахнула руки для последнего объятия.

- Пустое, - ободряюще похлопала обеих по плечам. – Ягу все равно не проведешь.

Материнский взгляд, потемневший от бездонной печали, скользнул в сторону леса - туда, где мне предстояло исчезнуть навсегда. Но, долгие проводы – лишние слезы: матушка всегда так говорила, хотя теперь вряд ли бы согласилась с этим.

Я решительно подошла к повозке и взялась за холодную металлическую ручку. Позади раздались порывистые, торопливые шаги. Мать еще раз поцеловала меня в макушку, сжала мою руку своими ледяными пальцами.

- Береги себя... – выдохнула она.

Я ступила на низкую подножку, нехотя выпустив ее ладонь. Дверца захлопнулась с глухим стуком, словно крышка шкатулки, в которую прячут ненужное кольцо. Я отдернула тяжелую занавесь – в последний раз увидеть родные лица, запечатлеть этот миг в памяти.

Губы матушки дрожали, Чернава и Ждана поддерживали ее под руки. Вороные громко заржали, колеса тронулись с места, и я, пошатнувшись, опустилась на мягкую спинку сидения. К счастью, кони пока не спешили, вышагивали медленно. Матушка с подружками шли следом, будто за гробом, обливаясь слезами. Даже царь поднялся с трона и теперь стоя провожал повозку потускневшим взором ореховых глаз. Долго, впрочем, он горевать не станет. Как и все его предки одарит золотом семью кощеевой невесты, которое, конечно, не вернет домой любимое дитя. И пусть матушка не нуждается в богатстве, зато так старик усмирит и без того слабый голос своей совести. А через тридцать три года уже кто-то другой велит готовиться к новому отбору.

Лишь когда колеса повозки выкатились за пределы площади, и знакомые лица растаяли за окном, я дала волю слезам. Страх перед грядущим и отчаяние по украденному прошлому сжимали сердце в тиски. Я рыдала, порой даже выла, проклиная Кощея, Ягу и весь род Ярогневичей. Однако всему приходит конец, в том числе и слезам. В глаза будто насыпали песка, веки саднило.

То ли обезумев от горя, то ли из-за бешеной скачки, я уже не могла зацепить взглядом ни деревьев, ни изб, мелькавших за окном сплошным черным полотном. Вспыхнула нелепая мысль выпрыгнуть из повозки и затеряться в первой попавшейся деревушке. Да куда там! Может, лошади и несутся так быстро, потому что какая-нибудь из прежних невест уже пыталась сбежать.

Неизвестно, насколько далеко Навье царство лежит от Лукоморья – никого из наших там сроду не бывало. В темный лес, где хозяйничает Яга, люди и то ступать боятся, а дворец Кощея – еще дальше, за самыми мрачными дебрями. Сохранились летописи, где упоминают славных богатырей, сумевших проложить туда дорогу. Былинники поют, как шли они сквозь лес, где Яга каждому назначала по три испытания, а из костей павших плела себе частокол. Кому-то удавалось переправиться через быструю реку, перехитрив ее владыку – Водяного; а самым неустрашимым – перевалить через горы, где рыщет ужасное, вечно голодное чудовище по прозвищу Лихо.

Тут меня кольнула жуткая мысль: а не потому ли Кощей беспрерывно велит выбирать новых невест, что ни одна из девиц так и не доходит до его чертогов? Яга, понятно, меня не задержит - сама отправила. Но остаются Водяной и Лихо. Не знаю, кем приходится старуха Кощею – верной подругой или простой посыльной, но только хозяин вод никому не служит, равно как и Лешему никакой закон не писан. А уж Лихо… у того и разума нет, одно лишь ненасытное брюхо. Может, темному чародею и вовсе не жена нужна: посадит девицу в повозку, а дальше глядит – выдержит ли. Душегубская потеха.

Вдруг резко стемнело. Я вытянула руку и не смогла разглядеть даже кончиков пальцев. Прижалась лбом к холодному стеклу: ни лунного сияния, ни искры звезд, ни розового перышка рассвета – один лишь беспросветный мрак. Я еще долго продолжала всматриваться в темноту. Сон не шел. Вязкое, липкое предчувствие сжимало горло. Не знаю, как долго это продолжалось, но ровно в тот миг, когда мои уставшие глаза заслезились, а веки налились свинцом, темнота начала отступать. Будто клубы плотного, густого дыма разогнал резкий порыв ветра. Вороные бежали уже не так быстро, словно нарочно позволяя гостье оглядеться.

Яркое утреннее солнце пробивалось меж кроны, и повозка катилась по узкой дороге в глубине леса, самого обыкновенного на первый взгляд. Лес, правда, был очень красивым, не чета лукоморским рощицам. На стройных, белоствольных березках уже не просто набухли почти – на ветвях дрожали маленькие, сочные, ярко-зеленые листочки. Моя любимая пора – первая, самая яркая зелень. Я восторженно улыбнулась, залюбовавшись, но уголки губ быстро поползли вниз от щемящего сожаления. В родном Лукоморье этой весной холода не позволяют земле очнуться от зимней спячки. Однако теперь, вероятно, и там защебечут скворцы: Кощей получит обещанную невесту, и зима отступит.

Меж деревьев блеснула речка – узкая голубая лента, сверкающая, как самый прекрасный драгоценный камень. Я подалась вперед, соскучившись по такому зрелищу, и тут в воде промелькнуло что-то темно-зеленое, гибкое, как... большой рыбий хвост! Я прилипла к окну, и когда повозка подъехала ближе, дернула ручку – заперто. Впредь лазурная гладь воды оставалась ровной, но я готова была поспорить на что угодно: в реках Навьего царства водятся русалки.

Я раздвинула занавеси с другой стороны, а там – один лишь лес, даже без следов человеческого жилья. Однако мной овладела уверенность, что скоро вновь случится нечто особенное. Долго ждать не пришлось: из густой тени ели на меня уставилась пара огромных желтых глаз. Они не принадлежали человеку, зверю или птице. Дальше, пока мы ехали, мне встретился еще десяток таких глаз: вспыхнут в сумраке и гаснут.

Я металась от одного окна к другому, пока мерный перестук копыт не изменился: проселочная дорога сменилась каменной, выложенной из гладких булыжников. Вороные сбавили ход, повозка замедлилась. Впереди распахнулись железные ворота, приглашая меня в обитель зла – дворец Кощея Бессмертного.

На этот раз я и пальцем не успела коснуться ручки: дверца сама тихонько распахнулась. Так я думала, пока не вылезла из повозки. А шагнула наружу – и похолодела. Передо мной, опершись на кривую клюку, стояла Яга. Вид у старухи был такой, будто она сторожила меня с прошлой седмицы. На  мгновение я решила, что повозка и вовсе не пересекала границу Навьего царства, и сейчас начнутся те самые три испытания.

- Добро пожаловать во дворец Кощея, девка, - она криво усмехнулась, словно ждала, что я впаду от этих слов в ужас.

- Я - Злата, - раздраженно буркнула я, расстегивая петлицы на кафтане: солнце в здешних краях припекало по-летнему жарко.

И тут я вспомнила, что не взяла с собой совсем никакой одежды. Девицы, рожденные на Вороньей седмице, обычно прибывают на отбор с узелками, платяными мешками, а за иными и вовсе холопы волокут целые сундуки вещей - так рассказывала мне матушка. Однако я о собственном участии не ведала, вот и не запаслась.

- Зла-та-а… - протянула старуха, словно смакуя слоги. – Это хорошо. Кощей до золота охоч.

Смех ее заскрипел, точно ржавая петля. По спине пробежали мурашки, а стайка синичек, будто разделяя мое отвращение, взметнулась в небо, активно работая маленькими крылышками.

- Ну, пойдем, - махнула она рукой, вдоволь навеселившись, - проведу тебя в покои.

Я не сдвинулась с места.

- В чьи покои? – спросила настороженно, лелея надежду продержаться как можно дольше вдали от Кощея.

По усталому и раздраженному лицу Яги не трудно было прочесть: этот вопрос она слышит в десятый, а точнее – в тринадцатый раз. Бедная старуха: каждые тридцать три года талдычит один и тот же припев неразумным девицам, а потом выслушивает их протесты, мольбы, проклятия… Служба – не позавидуешь.

- Трусишь, значит? – Яга насмешливо сощурилась. – Зря. До свадьбы еще дожить надо. Глядишь, она и вовсе не случится.

- Это как же? – удивилась я, бросив взгляд на тройку вороных, все еще стоявших на месте. Авось увезут обратно.

- А так. Вдруг ты нашему Кощеюшке не приглянешься, - она смерила меня придирчивым взглядом: мол видали невест и краше, и, постукивая клюкой по камням зашаркала дальше.

Я презрительно фыркнула. В Лукоморье все, как один, твердят, будто Кощей – иссохший старик, страшный да костлявый. А этот сморчок, оказывается, еще и нос воротить изволит.

- Он у нас и чародей могучий, - нахваливала Яга, перехватив мои мысли, - и царь, каких свет не видывал. - Она обвела окрестности размашистым жестом. – Вон какие владения.

Двор и впрямь поражал. Трава – ровная, густая, будто зачесана гребнем; березки – тонкие, в два ряда, отбрасывали прохладные тени, где можно укрыться от палящего солнца. Но за этой зеленью скрывалось настоящее чудо – дворец Кощея. Каменная громадина возвышалась впереди настоящей горой, а белоснежные стены слепили глаза так, что я невольно сощурилась и приложила ладонь ко лбу. Вероятно, под вечер, когда свет станет мягче, дворец покажется сказочным, но сейчас на него было больно смотреть. Сквозь мерцание я различила высокие, стрельчатые окна и острые шпили, что словно копья, вонзались в безоблачное голубое небо.

Пока мы добирались до тяжелых, окованных железом врат, солнце разогрелось пуще прежнего. Я уже скинула кафтан и несла его на сгибе локтя. С каждым шагом становилось теплее – будто весна враз перескочила в середину лета.

- Радуйся, девка, - хмыкнула Яга, заметив, как я напряглась, стоило ей коснуться кованного дверного кольца. – Повезло тебе.

Я закатила глаза: упрямо не желает признать, что у «девки» есть имя. Что ж, может и сам Кощей не спросит? У него уже было двенадцать избранниц, и если каждая из них превращалась в жену, не стану ли я просто Тринадцатой? Я тряхнула головой, отгоняя нелепую мысль. Пока я всего лишь невеста, и, судя по словам Яги, еще неизвестно, дотяну ли до свадьбы. От неожиданной догадки уголки губ сами собой поползли вверх: значит, от бремени можно избавиться.

- Ягулечка, - я невинно похлопала длинными ресничками, - скажи на милость, какие девицы Кощею по сердцу?

Она искоса зыркнула на меня своим жутким белесым глазом, будто он был зрячим. Проглотив испуг, я натянула добродушную улыбку и скромно опустила взгляд на сапожки, словно смущаясь собственного любопытства.

Дверь распахнулась без малейшего скрипа, и из глубины дворца повеяло прохладой. Мы перешагнули порог. Стук ее клюки отдавался в пустых сводах гулким эхом. Я съежилась – вдруг сам хозяин вынырнет из-за колонны? Но коридоры пустовали, ни чернавок, ни привратников. Лишь гладкие стены из белого камня и вспыхивающие то тут, то там солнечные зайчики. Похоже, Кощей действительно держит при себе только нечисть. У нас шепчут, будто служат ему упыри, оборотни, кикиморы да иные твари. Днем дремлют, а сгустятся сумерки – выползают из уголков.

Я боязливо озиралась по сторонам в ожидании хоть чего-нибудь пугающего, но здесь было светло, просторно и… почти уютно. Каменный дворец я воображала серым, мрачным, студеным, словно подземный каземат. А тут – высокие своды и лестницы, залитые утренним блеском.

Мы ступили на широкую маршевую лестницу. Яга ухватилась за резные перила. Я протянула ладонь, но старуха лишь фыркнула и отмахнулась.

Минуту мы поднимались молча, и я уже решила, что ответа не будет, как вдруг она заговорила:

- Хочешь знать, как жениху приглянуться? – прошамкала старуха, облизывая сухие губы, будто на вкус пробовала мои намерения. – Так и быть, помогу, чем смогу, посоветую.

Я навострила уши.

- Кощей, как-никак, мужик, - продолжала она. - А мужику подавай красоту, чтобы глаз радовался. Но с этим у тебя, гляжу, порядок.

Я задумалась, насколько притягательно могу выглядеть после бессонной ночи: темные круги под глазами, сбытые в кудель волосы, вспотевшая из-за слишком теплой одежды. Ну еще бы «порядок».

- Он помнит, что жена его царицей станет, - рассуждала Яга дальше. А хорошая царица, она какая?

- Та, что царя в ежовых рукавицах держит? – рискнула я.

Она мигом остановилась и сердито шарахнула клюкой по каменной ступени.

- Ты это брось, девка! Разозлишь Кощея – худо будет.

Наивная бабулечка не догадывается, что именно этого я и добиваюсь. Пусть лучше прогонит домой или, на худой конец, разжалует в чернавки, чем сделает очередной своей женой. Язык чесался расспросить о предшественницах, но Яга тотчас учует подвох - тогда план пойдет прахом.

Мы поднялись на второй ярус и свернули в просторный коридор. Стены украшали полотна в широких золоченых рамах. Я скользила взглядом по каждой: здесь – сосновый бор, залитый утренним светом; рядом – серебристая река, петляющая меж холмов; дальше – луг, усыпанный цветами; на следующем, и вовсе, рыжие белочки грызут орешки. Но ни одного изображения человека или самого Кощея – лишь природа, тихая да безмятежная.

- Будь умной и не перечь царю, - напоследок напутствовала Яга. – Отдохни пока, а ночью Кощей пир в честь новой невесты справит.

Услышав про ночной пир, я даже не удивилась – чего еще ожидать от владыки Навьего царства? Старуха ткнула клюкой в ближайшую дверь, назначив мою светлицу, и зашаркала прочь, даже не попрощавшись. Я выждала, пока глухой стук клюки растворится в глубине коридора, и тогда лишь потянула ручку.

Сперва заглянула в приоткрывшийся узкий проем, а когда поняла, что никакой опасности внутри нет - широко распахнула дверь и ступила на порог. В конце концов, кто знает этого Кощея, вдруг ловушек понаставил. Но светлица оказалась самой обычной. Не то, чтобы она была простенькой, вовсе нет: три широких окна, плотные занавески в цвет голубого, подернутого легкой облачной пеленой, неба; под подоконником резная лавочка; у стены – дубовый стол; рядом – два потемневших от времени сундука; а напротив – просторная кровать, застеленная вышитым покрывалом. Ни цепей на стенах, ни подозрительных пятен, ни дремлющей нечисти.

При виде мягких пуховых подушек меня одолела зевота. Наверное, следовало обшарить светлицу в поисках потайного хода, но усталость обрушилась на меня, как огромный снежный ком. Я задвинула тяжелые занавески, скинула сапоги и завалилась на кровать прямо в одежде. Других нарядов, в том числе и ночных рубашек у меня не было, а открывать сундуки не хватало сил. Веки налились свинцом, тело быстро расслабилось, и я погрузилась в глубокий сон без сновидений.

Меня разбудил глубокий, красивый женский голос. Сначала я не разобрала ни слова и толком не поняла, где нахожусь. С усилием разлепила веки и на миг решила, что все пережитое – лишь дурной сон; потом надеялась, что Кощей все-таки отослал меня обратно. Но вокруг та же светлица. А рядом с кроватью стоит женщина - не кикимора, а самая настоящая, из плоти и крови. Лет пятидесяти, рослая, широкоплечая, с двумя тяжелыми рыжими косами.

- Здравствуй, красна девица, - сказала она и расплылась в широкой улыбке, отчего веснушки заиграли на ее бледных щеках. – Я Любава, твоя помощница.

Не знаю даже, чему удивилась больше: живому человеку в Навьем царстве, задорному блеску ее глаз или этому простому, совсем земному имени.

- Ты… человек? – на всякий случай уточнила я, поднимаясь с постели.

Любава оказалась не просто высокой, а на целых три головы выше меня. богатырша, что ли? Мое замешательство не укрылось от нее. Помощница рассмеялась так звонко и весело, что на мгновение мне показалось, будто мы находимся не во дворце Кощея – сердце Навьего царства, а в Лукоморье.

- Человек, человек, - заверила она, вытирая слезинки смеха. – Самый настоящий.

- Я Злата, - представилась я, ожидая, что хоть кто-нибудь в этом дворце станет звать меня по имени.

- Знаю, - кивнула Любава.

Она окинула меня взглядом сверху вниз, как портной, размышлявший, с чего начать перекройку.

- Одета ты не по погоде. Ну, ничего, сейчас в баньке попаримся да принарядим тебя к пиру.

В голове гудел целый рой вопросов. Я раскрыла рот, чтобы выпустить хотя бы один, но помощница уже всучила мне мои же сапоги.

- Обувайся. После будем разговоры разговаривать. Времени у нас в обрез,  солнце уж садится.

Я проследила за ее взглядом, устремленным к окну. Занавески она уже раздвинула, пока будила меня. Я босиком подошла ближе, ступая по холодному полу. Из моей светлицы открывался чудесный вид на закат. Никогда бы не подумала раньше, но Навье царство оказалось ослепительно прекрасным – багряное небо, темные шапки елей, искорки длинной реки. Пожалуй, и Лукоморье в самом расцвете природы не сравнится. Нечестно, что все это досталось темному чародею, который, верно, и не ценит, и не любуется своими землями так, как я сейчас.

Как только сапоги оказались на ногах, Любава схватила меня под руку и почти волоком потащила в коридор. Мы сбежали по лестнице, миновали пустой зал и вышли наружу. Стражи у ворот, как и прежде, не было. Оно и понятно, напрасная трата золота. Кто по доброй воле сунется в кощеев дворец? Раз в столетие объявится смельчак-богатырь, но и того ждет неизбежная кончина.

Когда мы отошли на добрый десяток сажен, я обернулась. В закатном свете дворец и вправду выглядел восхитительно. Но прекрасное, увы, редко выбирает достойного хозяина.

В бане я словно заново родилась: казалось, здешняя вода обладала целебной силой. Никогда прежде не чувствовала подобной легкости и бодрости. Я черпала воду из ушата и ковш за ковшом выливала на себя, смакуя всепроникающее ощущение чистоты, пока вдруг не заметила за печкой нечто странное.

Я протерла глаза от воды и взвизгнула. В клубах густого пара меня разглядывало тощее существо, похожее на дряхлого старичка с длинными спутанными волосами и такой же седой бородой. Вот тебе и Кощей: не успел жениться, а уже подглядывает! Даром что царь. Я замахнулась ковшом и метнула его в прелюбодея, а сама вылетела из мыльни в чем мать родила.

В предбаннике я врезалась в растерянную Любаву. Она пыталась успокоить меня и добиться хотя бы единого внятного слова, но я лишь возмущенно мычала.

- Т-там… Кощей, - выдавила я, обхватив себя руками.

Помощница нахмурилась, сунула мне сухое полотенце и тихонько приоткрыла дверь в мыльню. Я наспех укуталась. С волос тонкими струйками стекала вода. Сердце ухнуло в пятки, когда Любава бесстрашно шагнула вперед и заглянула за печку. Я поискала хоть какое-нибудь оружие и, не придумав ничего лучше, схватила свой сапог, сжала голенище и приготовилась к атаке. И тут раздался оглушающий хохот моей соратницы.

- Ко-о-ощ...Кощей! – Любава согнулась пополам от хохота, едва переводя дыхание. – Наш банник теперь, поди, царем себя возомнит!

Я нахмурилась и, встав на цыпочки, попыталась заглянуть в мыльню через ее плечо: за печкой никого не было – исчез, словно растворился в клубах пара.

- Солнце к закату клонится, вот он и выполз, - все еще хихикала она. – Теперь хвалиться будет: саму цареву невесту до визга довел.

Я плотнее завернулась в полотенце, обиженно скрестив руки на груди. Откуда мне было знать, что это всего лишь банник? Вживую их никогда не видела. Думала, сказки - непослушных детишек стращать.

- Ох и забавная ты, - вытирая слезы, радовалась Любава. - Стоило ради такого тридцать три года жд…

Она резко прикусила язык, осознав, что болтнула лишнего.

- Ты видела предыдущую невесту? – тут же подхватила я. – Где она? Жива? Стала женой Кощея?

Любава скривилась, будто горькую редьку откусила, схватила с лавки сверток одежды и всунула мне в руки. Мне пришлось отпустить полотенце, и оно тут же соскользнуло на пол, вновь оставив меня нагой.

- Ты одевайся пока, а я снаружи подожду. Душно здесь, - затараторила она и выскользнула из бани.

Значит, не велено здесь болтать о прежних невестах. Я развернула непривычный, хоть и нарядный сарафан нежно-сиреневого оттенка и легкий плащ.

- Даже рубахи не дали, - проворчала я, натягивая ткань прямо на влажное тело.

Когда я вышла на улицу, солнце уже висело над острыми верхушками елей. Разыгрался по-весеннему резкий ветер. Он теребил мокрые пряди моих волос, запуская по коже россыпь мурашек. Подол плаща мягко скользнул по ногам, обнажая светлую кожу.

Любава ни словом больше не обмолвилась о двенадцати невестах. Она сама перешла в наступление, стала засыпать меня вопросами о том, из каких краев я родом, хороший ли в Лукоморье урожай, добр ли наш царь к простому народу. Я едва успевала отвечать на вопрос, как она пускала новую стрелу любопытства. Так мы и добрались до моей светлицы.

- Обсохни да отдышись, - велела она на прощание. – Как вернусь, начнем собираться.

Про сам пир узнать ничего не удалось, Любава вовремя улизнула за дверь. А я снова осталась одна. Поначалу сумерки не тревожили, я прекрасно различала даже узоры на коврах. Но ночь сгущалась, тьма становилась осязаемой. Хороший же достался жених: насильно притащил в свое царство, сам не объявился, так еще и бросил одну в кромешной темени.

- Хоть бы лучину зажгли! – проворчала я и тут же ахнула.

Под самым потолком вспыхнули десятки огоньков – теплых, янтарных, словно рой ручных светлячков. А потолки были очень высоки. Я встала на кровать, вытянула руку - не достать. В это мгновение распахнулась дверь, и вернулась Любава.

- Ты что удумала? – нахмурилась она. – Вешаться что ли? Слезай немедля!

- Что это такое? – спросила я, не замечая ее крика.

Любава окинула комнату быстрым взглядом, прищурилась, а затем облегченно выдохнула: видно сообразила, что петли я не ищу – головой, должно быть, за новую невесту отвечает.

- Колдовской свет, - объявила она с оттенком гордости. – Царь наш выдумал: светло как днем. Это тебе не лучина! Правда, странный он какой-то здесь, слишком желтый.

- Вот же… выдумщик, - процедила я сквозь натянутую улыбку.

Какое чудесное совпадение: стоило мне пожелать огня, как потолок осветился. Подслушивает, сморчок. Но каким образом? Может, Любава все это время стояла под дверью? Я проследила за ее плавными, удивительно ловкими движениями – странно видеть такую кошачью грацию в крепком, на первый взгляд неповоротливом теле. Говорят, будто нечисть умеет наводить морок. И кто знает, не чудится ли мне сейчас ее человеческий облик.

- Садись, заплетем твои волосы, - сказала Любава и протянула руку.

Я невольно отступила.

- Сама справлюсь, - попыталась возразить, но она, мягко, хоть и настойчиво, взяла меня под локоть и усадила на лавку.

Ладонь ее оказалась теплой – совсем как у живых людей. Я выдохнула: по жилам нечистых кровь не бежит, потому и кожа их холодна, словно лед. Такого тепла никаким мороком не воссоздашь.

- Опоздаешь - Кощей в гневе будет, да и мне достанется, - тихо напомнила Любава.

Я ощущала, как бережные пальцы Любавы перебирают мои пряди, свивая их в тугую косу. Уклониться от невестиной ленты не получилось: широкая полоса насыщенно-синего атласа - в тон юбке и короткой, до неприличия обтягивающей рубахи, подготовленной к пиру, легла поверх волос. Ткань мягко струилась, переливаясь в колдовском свете, и я завороженно наблюдала, пока дело не дошло до примерки.

Тут я тихонько взвыла, вспоминая широкие, удобные лукоморские сарафаны. Пышная юбка путала ноги, шнуры на спине сжимали ребра так, что каждый вздох давался вполсилы, а откровенно распахнутый верх отчаянно хотелось прикрыть ладонями.

- Твоя семья… очень бедна? – неожиданно спросила Любава, сочувственно склонив голову.

Я с трудом повернулась, преодолевая сопротивление тяжелого наряда.

- С чего ты взяла?

- Несложно догадаться, - мягко улыбнулась она. – В богатой одежде ты словно на иголках.

Я насупилась и попыталась скрестить руки на груди, но шнуры тотчас впились еще сильнее. Чего доброго, еще подумают, будто милосердный царь приютил оборванку. Пришлось объяснять, что у нас в Лукоморье такое не носят, и что даже у царицы никогда не было таких нелепых «платьев». Но больше всего меня возмутило искреннее изумление Любавы: на ней-то был самый обычный лукоморский сарафан! Не иначе, эти странные юбки да рубахи – очередная кощеева забава, новая пытка для невест.

Спускаться по лестнице оказалось сущим мучением. Любава все время причитала, подталкивала меня под локоть. Я крепко стискивала перила, чтобы не наступить на чересчур длинный подол. Каменные ступени скользили под ногами, и мысль о падении заставляла сердце грохотать в ушах. Наконец мы достигли низа. Я хотела набрать полную грудь воздуха и облегченно выдохнуть, но вздох застрял на полпути. Лучше бы Кощей угостил меня ядом, чем так издеваться!

Мы остановились перед высокой дубовой дверью, ведущей в главные палаты. Из-за створок, точно ручеек, лилась нежная мелодия свирели. Я вздрогнула: именно свирель звучала вчерашней ночью. Музыка вновь показалась дурным знамением, предвестником неминуемой беды.

Любава окинула меня быстрым, придирчивым взглядом – с туфель до ленты, и коротко кивнула.

- Пора, - заключила она, уперлась ладонями в дубовые доски и распахнула их. Перед тем, как я шагнула на порог, она наклонилась к самому моему уху. - Не верь всему, что увидишь.

Я не успела даже моргнуть, как в мою сторону устремились многочисленные взгляды. Легкий, но настойчивый толчок в спину заставил сделать два шага вперед. По затылку скользнул прохладный воздух – створки за спиной захлопнулись.

На удивление, зал полнился не чудищами, а обычными людьми. Похоже, в богатых палатах с высокими сводами собралась вся знать Навьего царства. Мужчины и женщины в богатых нарядах, совершенно таких же, как носят в Лукоморье, изучали меня с любопытством… и, кажется, с жалостью. Видно, Кощей и вправду решил позабавиться за мой счет, а его подданные не такие уж и бездушные.

Посреди зала тянулся длинный стол под алой парчовой скатертью, он ломился от нетронутых яств. Большинство гостей, впрочем, вовсе не сидело: одни танцевали под свирель, другие с улыбками беседовали в сторонке. Трон Кощея пустовал – вероятно, сам хозяин прятался в толпе. Как жених и хозяин он должен был встретить невесту у двери, но ко мне никто не подошел. Лишь у противоположного конца стола ждало кресло – не столь громоздкое, как царский трон, но столь же вычурное. Очевидно, предназначалось оно мне.

Я не могла вечно торчать у дверей, выжидая, пока великий навий царь соизволит снизойти до собственной невесты. Сделала осторожный шаг вперед  - и сразу ощутила, как взгляды гостей меняются: любопытство уступает место настороженности, будто я могу им навредить. С каждым последующим шагом их тревога усиливалась, а темп мелодии ускорялся. Когда до самого центра оставалось не больше пяти шагов, пары, кружащие в танце, словно намеренно стали оттеснять меня назад. Предупреждающие взгляды скользили по мне, точно холодные лезвия. Терпение лопнуло. Они боятся возмездия? Да если кому и страшно здесь, так мне, загнанной в логово темного чародея!

Но я поддалась, сделала шаг назад, второй. Плечи гостей расслабились, гул голосов потек свободнее. Вот он, миг. Резко вильнув вправо, я сорвалась с места и ринулась вперед.

- Стой! – властно прогремел над залом надрывный мужской голос.

Я успела шагнуть внутрь узкого каменного круга, из которого веером расходились резные «лепестки». Холодный колдовской свет вдруг замерцал, словно на него подул резкий поры ветра, и без того напряженный воздух сгустился до ломоты в висках. Я почувствовала перемену раньше, чем успела понять, что именно изменилось. Все случилось в одно мгновение.

Обернувшись на голос, я увидела, как ко мне несется чудовище. Тело его было почти человеческим, не считая заостренных ушей и длинных, как у хищника когтей, а вот глаза… они полыхали алым огнем ненависти. Его руки тянулись вперед, готовые сомкнуться на моей шее.

Я попятилась назад и спиной налетела на одного из гостей.

- Прос… - привычное «простите» застыло на губах: передо мной стоял человек-ворон.

Блестящие черные глазки-бусинки, острый лакированный клюв вместо носа и рта... Из горла вырвался пронзительный крик. Со всех сторон вспыхнуло скрипучее карканье – стая оборотней будто смеялась надо мной. Проталкиваясь к двери и стараясь не сводить глаз с выхода, я то и дело натыкалась на перьевые плечи, заостренные клювы. В одну-единственную секунду самый обычный царский пир превратился в полное безумие. В ушах стоял оглушительный звон, а глаза жгла пелена слез. Сердце молотило так яростно, что, казалось, вырвется наружу раньше, чем я окажусь в безопасности.

Наконец пальцы нащупали холодную бронзовую ручку. Я дернула ее – и в лицо ударил ночной ветер. Лишь выбежав за порог, я позволила себе перевести дух. За спиной, по коридорам дворца гулко гремели шаги: чудовище пустилось в погоню. Луна, полная и жутко яркая, высвечивала каждый куст, каждый камушек. Я сорвалась бежать. Пышная юбка путалась под ногами, подол ставил подножки. Времени оставалось все меньше, и я приняла решение: одним рывком сдернула тяжелую верхнюю юбку и, оставшись в тонкой, белой, помчалась дальше.

На мое счастье, ворота оказались открыты. Каменная кладка сменилась просёлочной дорогой. Не раздумывая, я свернула с нее и ринулась по сырой траве – туда, где в лунном свете блестела извилистая лента реки. Пусть чудище собьется со следа. На пологом склоне избавилась от тесной шнуровки. Теперь белое одеяние светилось в лунном сиянии, зато грудь наполнил воздух, а ноги обрели долгожданную свободу. Если преследователь помчится по дороге, то не заметит меня в низине. А ежели учует - речные воды собьют его со следа.

До берега я добралась на последнем издыхании и остановилась лишь перед самой кромкой воды. Огляделась по сторонам: никого. Серебряная луна дрожала в черном стекле воды, а дальше, за изгибом русла, тонул в тумане темный бор. Моста поблизости не нашлось – лишь мелководный брод, где течение, казалось, блестело особенно коварно.

Я втянула воздух, стиснула зубы и шагнула. Влага быстро пропитала плотную ткань туфель, пальцы на ногах сковало холодом. Второй шаг – и ледяные струи уже лизнули лодыжки, поднялись к коленям. Зубы застучали. Когда вода дошла до пояса, ноги свело судорогой. Попробовала идти дальше, но не смогла. Решила, что оставшуюся половину переплыву, двигая одними руками. Но стоило только опустить ладони в черную гладь, как в тот же миг чьи-то цепкие пальцы сомкнулись на запястьях. Я вскрикнула. Меня держали за руки и за ноги, не позволяя шелохнуться. Холод перестал иметь значение: в крови закипел животный ужас. Я вопила во все горло и отбивалась, но все было тщетно.

- Не дери понапрасну горло, красавица, - раздался справа мягкий, мелодичный голос.

Меня перестали тянуть вниз, но все еще крепко держали. Я обернулась. Из воды, высунувшись по грудь, глядела молодая девица. Ее распущенные темные волосы, отливали зеленым в лунном свете, а кожа казалась такой бледной, словно была прозрачной.

- Полюбуйся, какую красоту тебе сулит наш властитель, - сказала она.

На раскрытых ладонях лежала жемчужина величиной с куриное яйцо, мерцающая всеми оттенками синего. Такой драгоценности даже в моих ларцах не сыскалось бы.

Губы словно срослись от страха. Собрав последние крупицы сил, я выдернула руки, отклонилась назад и упала. Прежде, чем голова полностью погрузилась в воду, я успела сделать последний глоток воздуха. Паника заставила распахнуть глаза. Я едва удержалась, чтобы не выпустить этот воздух из легких, увидев, сколько пар рук удерживало меня в навьей реке. Пятеро девиц, помимо той утопленницы, что показалась на поверхности, впивались в лицо жадными глазами. Русалки... О них в Лукоморье ходило немало леденящих историй: одни клялись, будто своими глазами видели дивных красавиц в ближайшем озере, а другие – что слышали их медовые песни и, очарованные, едва не шагнули в опасные воды. Здесь, в Навьем царстве, жуткие байки ожили.

Я сопротивлялась, пока легкие не вспыхнули огнем. Воздух, который я так берегла, превратился в яд. И я выпустила его. Выдернула правую руку из скользких пальцев русалки, чьи некогда золотые волосы едва покрылись зеленью, и ударила ее кулаком в лицо. Удар вышел слабым, совсем незначительным, ведь мы находились под водой. Однако девица рассвирепела. Оскалила мелкие, острые зубы, взвыла так противно, что захотелось закрыть уши, и со злорадной усмешкой стиснула пальцами мою шею. Боль заставила судорожно втянуть речную воду. Русалка отпрянула, наслаждаясь тем, как я захлебываюсь. В глазах потемнело, но сквозь муть я успела разглядеть, как победная улыбка сменяется гримасой ужаса на ее бледном лице.

Тьма и тишина сомкнулись надо мной, как мне показалось, лишь на мгновение. Сквозь плотную пелену всплывали отрывочные видения: мужской голос, ругающий русалок, багровые глаза чудовища, сильные руки, вырывающие меня из ледяной воды. Я пришла в себя, когда за восточным краем неба уже алела предрассветная полоска. Мое лицо внимательно изучали ярко-зеленые глаза. Глаза мужчины. Я вдруг поняла, что моя голова покоится у него на коленях. Резко села и отползла. Я по-прежнему находилась на берегу, только теперь ее гладь была ровной – ни малейшего следа недавнего кошмара.

- Ты кто таков? – спросила я, не скрывая своего недоверия.

Незнакомец в белой полотняной рубахе и темных штанах моргнул, словно мой вопрос его озадачил. Странно: что может быть понятнее?

- Ты… водяной? – вырвалось у меня.

Я пошарила рукой по влажной траве, и, нащупав влажную корягу, сжала ее в пальцах. От прикосновения к склизкому мху нос невольно сморщился. Темные брови мужчины поползли вверх, но после встречи с русалками я не куплюсь на наигранное удивление местной нечисти. Лучше держаться от него подальше.

- С чего ты взяла? - красивые глаза незнакомца округлились.

Я вновь незаметно отползла подальше. Но не слишком далеко, чтобы не приближаться к реке.

- Твои глаза зеленые, как речная тина, - брякнула первое, что пришло на ум.

Мужчина нахмурился.

- Я не водяной.

- Ага, так я и поверила, - я угрожающе выставила перед собой дряхлую палку. - Ну-ка сгинь, нечистый!

А у меня ведь при себе не было ни одного оберега. Эх, если б знала, что в Навье царство занесет - обязательно прихватила бы что-нибудь для защиты.

- Смотри - он закатал рукава, показывая загорелые, жилистые предплечья. – Чешуи нет. Я может и не самый лучший, но человек.

Я упрямо продолжала сидеть с «оружием» наготове. Незнакомец устало вздохнул, сложил руки на груди и, повернувшись к реке, окликнул:

- Эй, владыка вод! Покажись на поверхности да осчастливь нас своим присутствием.

Поначалу водная гладь молчала, но вскоре по ней побежали пузырьки воздуха. Незнакомец наблюдал за рекой с легкой скукой. Кажется, он и не думал преклоняться перед зеленым, пупырчатым существом с выпученными желтыми глазами, которое в следующее мгновение вылезло из реки по пояс, обнажая толстое пузо. Его мокрая, перепончатая рука потянулась в мою сторону.

- Неужто подношение принес? - его огромный рот растянулся в плотоядной улыбке.

Я метнула испуганный взгляд на своего спасителя, а тот, похоже, наслаждался моим смятением.

- Не сегодня, - протянул он лениво, смакуя каждое слово. – Это новая невеста. Пока еще.

Глаза мои округлились. Так, стало быть, русалки – прежние кощеевы невесты?

Пристыженный водяной торопливо перебирал грязную седую бороду, вытаскивая из спутанных прядей комочки ила.

- Ты уж не гневайся, - лилейным голосом залебезил он. - Она разоделась, понимаешь, как утопленница, вот девоньки мои и спутали…

Я машинально опустила взгляд и вспомнила, как сбросила тяжелый наряд по дороге сюда и осталась в одной нижней юбке да рубахе. Хорошо еще, что исподнее прикрывало все нужные места, а то со стыда бы сгорела. Однако щеки все же вспыхнули.

Лицо мужчины посуровело. Нахмурив темные брови, он вновь обратился к властителю рек:

- Декам своим передай, чтоб нападать на людей не смели. Если кому вздумается утопиться, пусть делает это без чужой помощи.

- Ты не переживай, уж я-то им задам, бесстыжим! – водяной шлепнул перепончатой лапой по воде. – Позабудут, как на берег вылезать.

- Довольно, - оборвал его незнакомец, вскинув ладонь. – Нам пора возвращаться во дворец.

Пузатый облегченно выдохнул. Хорошо хоть, не предложил водорослей в качестве угощения.

- Ну бывай, красавица. Заглядывай, ежели что, – причмокнул он пухлыми, водянистыми губами.

Я скривилась от отвращения, но водяной, казалось, этого не заметил. С мечтательной улыбкой он скрылся в реке, напоследок шлепнув хвостом.

Незнакомец протянул руку, но я медлила, перед тем, как принять помощь. Он все еще не назвал своего имени и не рассказал, как нашел меня. Ясно одно: Кощей отправил его в погоню.

- Ты кощеев холоп? – спросила я.

Лицо мужчины оставалось непроницаемым. Однако для холопа он был слишком статен. Широкие плечи и крепкие руки говорили о частых тренировках, ему бы очень подошел богатырский меч.

- Стражник? – продолжала гадать я.

Он качнул головой и наконец подал голос:

- Я тот, кто должен привести тебя назад.

Похоже, терпение его кончилось.

- Стало быть, царский сыщик, - догадалась я.

В ответ он лишь развернулся и неторопливо побрел в сторону дворца, зная, что я не рискну остаться в одиночестве рядом с проклятой рекой. Взяв корягу-оружие под мышку, я поднялась и несколькими шагами догнала его.

- А как звать тебя?

Стоило мне поравняться с мужчиной, как он прибавил ходу. Пришлось и самой ускориться. Со стороны я наверняка выглядела нелепо, ведь один его шаг равнялся к двум моим.

- Владимир, - буркнул мой угрюмый провожатый, не оборачиваясь.

- Владимир, - важно передразнила я, придав голосу бронзовые нотки - хоть поиздеваюсь над ним в отместку. – И какова нынче награда за поимку царской невесты? Пара серебряников? Или Кощей расщедрится на целый златник? Говорят, жаден он, как волк зимой.

Он искоса глянул на меня и тихонько хмыкнул.

- Что еще ты слышала о навьем царе?

По тому, как он спросил, я поняла: ответ ему известен лучше моего. Немудрено. Он видит хозяина ежедневно и знает, как тот страшен, куда лучше любого лукоморца. Мне достаточно было один раз встретиться с огненно-красными глазами Кощея, чтобы запомнить их на всю оставшуюся жизнь. И все-таки хотелось либо развеять самые страшные слухи, либо… подтвердить их.

- Поговаривают, Кощей своих невест днем в темнице держит, а ночью работать в своем дворце заставляет. А еще ходит молва, будто он одним взглядом погубить может, - выпалила я на одном дыхании, опасаясь, что незнакомец окажется слишком преданным своему хозяину и свернет мне шею за нелестные слова о нем.

- А заодно он младенцев по ночам ворует и кровь их пьет, - ровным голосом добавил Владимир.

По ледяному тону сложно было догадаться, шутит он или говорит всерьез. Я нервно сглотнула. Желание расспрашивать о Кощее испарилось как по щелчку пальцев.

Мы поднялись на зеленый холм, и с его высоты я вновь обернулась на реку. Из-под ряски на воде с трусливым любопытством нас провожали шесть пар глаз. Зеленоватые макушки скрылись под водой, стоило мне грозно сдвинуть брови. Видать, Кощея здесь даже нечисть страшится.

Вскоре тропка вывела нас на дорогу, с которой я свернула, спасаясь от погони. Тогда я не обладала возможностью, да и желанием глазеть по сторонам. Я даже позабыла о странных существах, что наблюдали из кустов за повозкой вчера, но вспомнила теперь, услышав шорох. Они снова объявились. Я остановилась как вкопанная. Ярко-желтые, янтарные глаза сверкнули в густой тени. Я сделала неосторожный шаг вперед, а зверек отступил назад. Пришлось присесть на корточки.

Владимир остановился и теперь с ленивым интересом наблюдал за мной. Я ждала, что когда моя голова окажется на одном уровне с глазами неведомого существа, то оно осмелеет и выйдет на свет. Внутренне чутье подсказывало, что опасности от него ждать не приходилось - странная зверюшка сама опасалась быть пойманной.

- У тебя есть что-нибудь? – я нетерпеливо потрясла раскрытой ладонью. – Ягоды там или орехи?

Мужчина усмехнулся. Впервые за время нашей беседы в его глазах мелькнула теплая искра.

- Этим ты лесовика не приманишь.

- Кого? – не поняла я.

- Лесовики – помощники лешего, - терпеливо пояснил он. - Следят за порядком, доносят хозяину о незваных гостях да вредителях. Спой что-нибудь, они любят красивые голоса.

Я с долей сомнения оглянулась на Владимира. Уж не дурит ли он меня? Что, если на красивую песню придет не только лесовик, но и мой нежеланный жених? Но что поделать? Не проверишь – не узнаешь. Уж очень мне хотелось увидеть маленькое существо своими глазами.

Я тихонько замычала, подбирая любимый мотив – едва слышный, неуверенный. Любопытные янтарные глазки вновь выдали себя. Выходит, не соврал Владимир.

- Ох, ты мой соло-о-овушка! – затянула я уже громче.

Кусты встрепенулись: зверек испугался и юркнул глубже в тень. Если раньше я и представляла какой-то интерес для лесовичка, то теперь он был безвозвратно утрачен.

- В чем дело? – я подскочила на ноги, грозно уперла руки в бока и сердито сдвинула брови в полной уверенности, что коварный Владимир все ж таки меня обманул.

На его губах мелькнула дразнящая улыбка:

- Ты поешь так, словно ворона каркает. Такое по доброй воле никто слушать не станет.

- Ну знаешь ли, в каждом есть изъяны, - вспыхнула я. – Твой хозяин - чародей, каких свет не видывал? Вот пусть и наворожит мне голос как у соловья.

Я плюхнулась на широкий пень от некогда могучего дуба, скрестила руки на груди и обиженно надула губы. И без чужих подсказок знала: голосом природа обделила. Из-за этого надо мной подтрунивали при каждом удобном случае. А когда девки хором петь собирались, обо мне «случайно» забывали.

- Лесовика можно задобрить иначе, - заметив, как я сникла, предложил Владимир.

Я не обернулась, лишь украдкой глянула в его сторону: он подошел ближе и облокотился о белый ствол березы. Медлил, явно дожидаясь, когда я первая заговорю. Я упорно молчала, но чаща оставалась беззвучной, лесовики прятались, а скука точила терпение.

- И чем же? – наконец спросила я, грозно сверкнув глазами из-под ресниц.

Ответ оказался прост:

- Расскажи сказку.

Чуяло мое сердце: что-то тут нечисто. Он, верно, снова забавляется, водит меня за нос. Ладно, ему же хуже.

- Хорошо, - ехидно улыбнувшись, я вскарабкалась на широкий пень, будто на помост для представления, прокашлялась в кулак и начала. – Жила-была девица-красавица. Жила она себе счастливо-припеваючи в боярском тереме.

Неподалеку хрустнула веточка, но я и глазом не повела, чтобы не спугнуть невидимого слушателя.

- Однажды приглянулась та девица лихому чародею, и решил он ее украсть. Разлучил с матушкой да с подруженьками и умчал на тройке вороных коней в далекие дали.

В тени снова вспыхнули янтарные искорки – я насчитала целых семь пар. Владимир одобрительно хмыкнул, заметив, что лесовикам моя сказка пришлась по вкусу. С каждым словом они подбирались все ближе, и  наконец их можно было разглядеть как следует. Лесовики очень походили на медвежат, только очень необычных, с большими круглыми ушами и ручками-веточками, а ростом - меньше одного локтя. На голове и по всей поверхности тела из густой бурой шерстки пробивались зеленые березовые листочки. В отличие от животных, они передвигались на двух задних лапках, напоминающих заячьи.

На мгновение я потеряла дар речи, восхищенно уставившись на чудных существ. Однако они не разбежались во все стороны, а стали терпеливо ждать. Для удобства я вновь присела на пенек, а лесовики собрались подле полукругом, словно малые детишки у очага. Восторженная улыбка озарила мое лицо. Даже хмурый Владимир, казалось, разделял мое ликование. Хоть он и не улыбался так же широко, но его в зеленых глазах блестели искорки любопытства - странно, ведь он наверняка видел их не раз.

Под конец сказки один лесовичок осторожно взобрался ко мне на колени, а еще двое уютно примостились на пне по обе стороны от меня.

- И когда злой чародей пожелал обратить молодую невесту в прах, она схватила скалку, замахнулась посильнее да огрела его по лбу так, что из красных глаз искры посыпались. Чародей взвыл от боли и, поджав хвост, убежал прочь в дремучий лес. С той поры он девиц-красавиц не трогал, и новых невест себе не искал. А про отбор в Лукоморье все и думать забыли. Вот и сказке конец, а кто слушал – молодец.

Когда я замолкла, все лесные помощники дружно повыскакивали со своих мест, возбужденно зашелестели листиками и закружились в веселом хороводе. Я недоуменно взглянула на Владимира, который все так же стоял возле березы, слушая мою местами приукрашенную историю вместе со всеми.

- По сердцу им твоя сказка пришлась, - без сомнения заверил он. - Отныне ты в лесу – желанный гость.

Он снова подал мне руку, намекая, что засиделись мы в лесу. Улыбка мгновенно испарилась с моего лица. Во дворце ждал тот самый чародей – жених, которому мысленно я от всей души отвесила удар скалкой.

- Жаль, что в жизни все не так просто, - вырвалось у меня вслух.

- И то верно, - пожал плечами мужчина. - Но кто знает, может, сбудется твое желание.

Взгляд зацепился за серебристую веточку полыни, белеющую в зарослях крапивы. Я наклонилась, протянула руку, стараясь не обжагалиться, осторожно оторвала кусочек и сунула в рукав. Говорят, будто полынь нечисть отпугивает. Кто знает, может и Кощея от меня отвадит. Попытка - не пытка.

Я в последний раз набрала полную грудь свежего, лесного воздуха и шагнула вперед, следуя за кощеевым приспешником. Но что-то удержало меня. Обернувшись, я увидела, как тонкие, крючковатые ручки-веточки вцепились в подол юбки.

- Я бы с радостью осталась и рассказала вам еще сотню сказок, но вряд ли мы еще свидимся, - честно призналась я.

- Почему же? – искренне удивился Владимир. – Приходи хоть каждый день, царь не запретит.

Конечно, как только он отдаст меня Водяному, мне действительно ничто не будет мешать навещать лесовичков каждый день. Я ведь буду жить совсем неподалеку – прямо в соседней речке. Эти мысли я благоразумно оставила при себе. В сердце еще теплела надежда на чудо и скорое возвращение домой. Не стоило больше играть с судьбой и злить Владимира, его терпению рано или поздно настал бы конец.

Слезы уже подступали к глазам, но из омута горечи меня вырвало забавное зрелище: несколько лесовичков тащили лукошко из широких листьев, доверху наполненное душистой земляникой. Я с благодарностью приняла его, ласково улыбнулась каждому маленькому помощнику и простилась с ними, в сердце тая надежду, что вижу их не в последний раз.

По дороге обратно я уплетала одну сладкую ягоду за другой, воображая, будто иду не на встречу с чародеем, а в родной терем к матушке. Солнце палило так ярко, что слепило глаза, а когда на горизонте вырос белоснежный дворец, мне снова пришлось щуриться.

- Похоже, завтрак мы пропустили… - заметил Владимир.

Я наконец опомнилась, протянула ему лукошко с земляникой, предлагая угоститься, но он отмахнулся.

- Что так? – язвительно бросила я. - Суровому помощнику чародея не по чину земляничкой лакомиться?

Я прикусила язык, но было поздно - слова уже сорвались. Однако вопреки моим опасениям, он не рассердился, только укоризненно покачал головой:

- И где тебя только с людьми разговаривать учили?

Я набила полные щеки ягод и, с трудом шевеля языком, промямлила:

- В бояшком чееме.

- А кажется, будто в хлеву, - усмехнулся он.

Возмутиться я не успела, Владимир уже распахнул тяжелую дверь. Я надеялась хоть сегодня застать людей, но залы вновь встретили меня оглушающей тишиной. Спелые ягоды камнем встали в горле, и я с трудом протолкнула их.

Дверь в палаты, откуда я вчера выбежала, будто спасаясь от пожара, была приоткрыта. Казалось, под яркими лучами солнца все чудовища дремали на своих прежних местах. Я попятилась к стене, опасаясь, что Владимир толкнет меня прямо в их логово.

И тут громогласный голос Яги, как сквозняк, прокатился по высоким сводам тех самых палат и просочился в дверную щель:

- Ко-о-ощей!

Я вздрогнула. Неужели Навий царь и правда дожидается меня там, за этой дверью?

- Помнишь, где твоя светлица? – быстро зашептал Владимир.

Я кивнула.

– Ступай скорее. Любава о тебе позаботится.

Не дожидаясь моего ответа, он скрылся за тяжелой створкой. Страх приказывал последовать его совету, но любопытство тянуло ближе, к самой щели, чтобы подслушать. Так я и поступила: подобралась на цыпочках и приложила ухо к дубовой доске.

- Мы с тобой как договаривались? – судя по голосу, старуха явно сердилась. – Зачем пустил девку в самую середину?

Владимир оправдывался:

- Если бы морок окутал палаты целиком…

- Не сработало бы! – рявкнула Яга. - Впервые за тебя все продумала, и насмарку!

Кощей молчал. Казалось, он и вовсе не умеет говорить. За него снова вступился верный помощник:

- Все с самого начала было напрасно, - огрызнулся он. - Кто в здравом уме захочет поладить с чудищем?

Его дерзость настолько поразила меня, что рука сама потянулась к лукошку. Тем временем ярость Яги угасла, старуха потеряла запал. Голос ее стал ужасно усталым, будто этот спор длится так долго, сколько она себя помнит:

- Столько лет одно и то же, - хрипло пробормотала ведьма. - Не тебе решать, кого и как боги должны наказывать.

Упрямый Владимир замолчал, и тогда Яга вновь обратилась к Кощею:

- Эта девка не похожа на прежних. Чую: она и есть равная.

Когда пальцы в очередной раз опустились в лукошко, то не нащупали ни одной ягоды. Я и не заметила, как слопала всю землянику. Пора убираться, пока не застукали… но не тут-то было.

- Злата? – прозвучал за спиной слишком громкий голос Любавы.

От неожиданности я дернулась, толкнув дверь, и тем самым выдала себя с потрохами.

Дверь распахнулась, и я едва не рухнула на колени, но все-таки устояла. Сквозь высокие окна лился яркий солнечный свет. Палаты, сохранившиеся в моей памяти, как мрачное логово, теперь казались просторными и приветливыми. Взгляд тут же метнулся по сторонам - Яга и Владимир ошарашенно смотрели на меня, но больше никого не было. Непонятно, куда делось чудовище с пылающим алым взглядом, но его исчезновению я ничуть не расстроилась.

- Подслушивала, девка? – прошипела старуха, сузив глаза.

Владимир выглядел слишком уж удивленным. Он никак не ожидал, что новоявленная кощеева невеста ослушается приказа. Возможно, раньше ему приходилось иметь дело с девицами робкими да покорными, но все меняется.

- Почему ты не вернулась в светлицу? – спросил он таким резким тоном, будто не просто интересовался, а требовал ответа.

Тревога мигом растаяла, уступив место злости. Он и впрямь возомнил себя хозяином в этом дворце? Пусть Яга терпит его дерзость, а меня так просто не загнать в угол. Я выпрямилась и гордо вскинула подбородок.

- Меня привезли сюда как невесту, а не как пленницу. Я здесь не в заточении и вольна ходить, куда пожелаю.

На этой ноте я резко развернулась и направилась в сторону выхода, пока Владимир не успел еще что-нибудь ляпнуть.

- Пойдем, Любава, - бросила я помощнице, застывшей на лестнице, словно каменное изваяние. - Я устала и хочу отдохнуть перед обедом.

Владимир, оставшийся переваривать мое непокорство в обществе Яги, громко хмыкнул – то ли удивленно, то ли сердито.

- То ли еще будет, - тихо проскрипела Яга, отвечая на его безмолвный вывод.

Поднимаясь по лестнице, я беспрестанно зевала: вот уже вторую ночь подряд не могла сомкнуть глаз. Перспектива вновь оказаться на полночном пиршестве среди оборотней и Кощея - не прельщала. Поэтому теперь я твердо решила: буду бороться с дремой и ночью усну таким крепким сном, что никакие чудища не разбудят. А с первыми рассветными лучами все зло испарится, как это произошло сегодня, когда дневной свет разогнал всю нечисть из дворца. Быть может, они становятся невидимыми или слабеют до такой степени, что неспособны и слова вымолвить. Потому-то я и не заметила Кощея в палатах, хотя Яга обращалась к нему несколько раз. Она все-таки не простая знахарка, а настоящая ведьма и способна видеть то, что скрыто от глаз обычных людей.

Любава ступала за мной бесшумно, но я затылком чувствовала ее распирающее любопытство. Дала бы руку на отсечение:  как только за нами закроется дверь светлицы, она накинется на меня с вопросами.

Чем ближе мы подходили к моему пристанищу, тем медленнее я шла. Интерес в голубых глазах помощницы сменился жгучим нетерпением. В коридоре Любава обогнала меня. Она бодро стучала каблуками, надеясь, что я последую ее примеру и ускорюсь. Меня это лишь забавляло. Она боялась быть услышанной, если посмеем обсуждать Кощея, не убедившись, что рядом никого нет. Я с трудом подавила смешок, когда ее пальцы, неловко ухватившись за дверную ручку, соскользнули вниз, а дверь даже не дрогнула.

Когда мы наконец вошли, я сделала вид, будто вовсе не жду расспросов и, словно не замечая недоумения Любавы, направилась к большому сундуку у стены. Едва я успела приподнять крышку, как она оказалась рядом. Она колебалась лишь мгновение, выбирая, с чего бы начать.

- Где ты была вчера? – выпалила она наконец. – Я звала тебя, пыталась остановить, но ты будто и не слышала.

Все, что я вчера слышала, убегая – лишь далекое карканье оборотней. Теперь, разглядывая лицо Любавы, я искала в нем тени звериных черт. Прошлой ночью и Любава вполне могла затеряться среди ужасных кощеевых гостей. А вдруг она – из тех ночных тварей, что прячутся под личиной человека? Сейчас она выглядела самой что ни на есть живой. Но ведь и оборотни поначалу казались мне самыми настоящими людьми. А если все обитатели замка, включая рыжеволосую помощницу, меняются по ночам - не сделают ли они и меня себе подобной?

Я незаметно выудила веточку полыни из рукава и сунула ее прямо под нос Любаве. Она отшатнулась. По моему телу пробежала ледяная дрожь. Она пару секунд смотрела на меня расширенными глазами, а потом вдруг звонко расхохоталась - не зловеще, а весело и заливисто, как в нашу первую встречу. Она сделала шаг вперед, ловко вытащила из моих зажатых пальцев стебелек и поднесла его к носу, глубоко вдохнув горький аромат.

- Думала, я – нечисть? – спросила она, озорно прищурившись.

Я смущенно кивнула:

- Как те, что были на пиру.

Любава глубоко вздохнула, словно собираясь с силами перед непростым разговором.

- Я не могу рассказать всего, - с сожалением произнесла она. – Но поверь, во дворце тебе ничто не угрожает.

Это звучало так глупо, что я едва не расхохоталась.

- Даже Кощей? – бровь скептически изогнулась.

- Тем более Кощей, - без раздумий ответила она.

Зачем навий царь каждые тридцать три года требует себе новую невесту и куда потом исчезают эти девицы – для меня остается загадкой. Но и помимо этого во дворце происходят странные вещи. Любава явно что-то скрывает, но зачем? То ли боится, то ли играет отведенную ей роль в замыслах Кощея. Сердце шепчет, что опасаться ее не стоит, а вот разум настойчиво спорит.

Почувствовав, что мне нужно время на размышления, помощница отошла в сторонку: взяла подушку с кровати, к которой мне так и не удалось приложить голову, и принялась усердно ее взбивать.

Я обеими руками ухватилась за железное кольцо, пытаясь приподнять резную крышку сундука, но она не поддалась. Налегла на нее сильнее – без толку. Я разозлилась, топнула ногой, и… крышка с глухим скрипом распахнулась сама. Я отпрянула и бросила взгляд на Любаву. Неужели в Навьем царстве каждый умеет колдовать? Но она даже не повернула головы, продолжая методично взбивать пуховые подушки.

В памяти всплыл недавний случай, когда свет зажегся сам по себе. Тогда мне почудилось, будто Кощей наблюдает за мной. Но способен ли он на подобные вещи в самом деле?

Я подошла к двери, прислушалась к тишине, а затем резко распахнула створку. Коридор был пуст. Любава украдкой поглядывала на меня, но не вмешивалась. А я вернулась к сундуку, намереваясь выбрать одежду поудобней. Под крышкой прятались настоящие сокровища - стопки аккуратно сложенных лукоморских сарафанов. Я радостно улыбнулась, хватая небесно-голубой, расшитый белыми нитями и жемчугом. В нашем царстве такие наряды стоят дорого, позволить себе их могут лишь боярские или купеческие дочери. А столь великолепных жемчужин в Лукоморье и вовсе не сыскать. Перламутровые шарики напоминали ту самую жемчужину, которую мне предлагала русалка.

- Пойдем в баню, - позвала я Любаву, которая уже взбила все подушки и теперь разглаживала невидимые складки покрывала. – Веником березовым меня попаришь. Чувствую, будто хворь в горле засела.

Я приложила руку к шее для пущей убедительности, но помощница лишь усмехнулась.

- Что, банника боишься?

Я стыдливо отвела взгляд.

- А как же твоя полынь? – лукаво добавила она. - Неужто не прогонит его?

Я насупилась. Может Любаву и задело, что я приняла ее за нечисть, но ведь и меня понять можно.

- Ладно уж, - примирительно кивнула она. - Научу тебя с местными тварями управляться. А полынь для русалок прибереги. Банника она не напугает, а вот разозлить может.

Я немного помедлила, но все-таки последовала совету и оставила веточку полыни на окошке. Любава одобрительно хмыкнула, и веснушки оживленно заиграли на ее бледных щеках. Вслед за ней я покинула светлицу, еще не подозревая, что сегодня встречусь лицом к лицу не с одним только банником, но и с другими потусторонними обитателями кощеева царства.

Пока мы шли, я молила всех богов лишь об одном - не столкнуться снова с Ягой и Владимиром. К счастью, двери тех палат, где мы виделись в последний раз, оказались плотно закрыты. Уже в сенях Любава вспомнила, что забыла взять с собой вещи и повернула назад, а я вышла на крыльцо без нее.

Ступив на каменную дорожку, я подставила лицо яркому солнцу в попытке разогнать дрему. Зевота не отступала, зато я умудрилась так оглушительно чихнуть, что всполошила пташку, которая мирно прохаживалась по лавочке.

Я отошла подальше и задрала голову к самым верхушкам белоснежных башен. Интересно, где же находятся царские покои? Как далеко от моей светлицы прячется это чудовище? Дворец по-настоящему огромный, но что если навий царь гораздо ближе, чем кажется? Глаза скользили от окна к окну, выискивая хоть какой-нибудь признак жизни, но тщетно. А может и хорошо, что я ничего не заметила. Все же пустота – это лучше, чем ужасающие красные глаза или, например, вороний клюв.

Когда взгляд перепрыгнул со второго яруса на первый, за одним из окон легкие занавески едва заметно колыхнулись. Страх и любопытство схлестнулись в моей душе в неравном бою. Я не могла отвести глаз от окна, жадно ловила каждое шевеление и вдруг увидела силуэт. Между складок мелькнуло улыбающееся лицо Любавы. Она весело махнула мне и, забавно двигая руками, показала, что спешит изо всех сил.

Любава вернулась раньше, чем я успела досчитать до двадцати. В одной руке она несла чистую рубаху, а в другой – два свертка, из большого торчали сухие березовые листочки. Пока мы шагали по тропинке и болтали, я была спокойна, но стоило приблизиться к бане, и сердце пустилось вскачь. Сон как рукой сняло.

Дверь, поскрипывая ржавым гвоздем в петле, распахнулась, и я поняла, что лучшее средство от дремоты – это страх. В предбаннике Любава щелкнула огнивом, зажгла лучину, и дрожащий огонек выдернул из темноты углы и паутинные нити. Я обвела взглядом каждую щель, прежде чем скинуть сарафан. Мысли о том, что мы здесь не одни, кружили голову.

Помощница развернула первый сверток и вложила в мои руки новый березовый веник.

- Это баннику, - пояснила она.

Затем трижды постучала в дверь мыльни и приоткрыла ее. Горячий пар с запахом смолы и мыла обжег кожу. Следуя за Любавой, я боялась, что банник нападет сзади или наглухо захлопнет дверь, отрезав единственный путь к отступлению.

- И что мне делать с веником? – прошептала я, прижимая к оголенному телу веточки, которые служили последней защитой от бесстыжего взгляда хозяина бани. Отдать их – означало остаться без прикрытия, но разозлить его, отобрав подарок, было куда страшнее.

- Поставь его туда, - велела Любава, кивнув на темный угол у печи.

Я послушно пристроила веник к стене и отступила. Казалось, что местный хозяин тотчас выскочит из-за печки да заберет подношение. Но помощница, не обращая никакого внимания на мой ритуал, сняла с гвоздика пустой таз, взяла ковш с длинной деревянной ручкой и зачерпнула им кипятка из одного ведра, а из другого – холодной. С полки она взяла брусок мыла с застывшими лепестками цветов и жесткую мочалку, после чего уселась на лавку. Густые рыжие волосы намокли и потемнели, когда она вылила себе на голову первый ковш теплой воды. Банник по-прежнему не показывался.

Я последовала примеру Любавы и смешала в своем тазу воду для мытья, намылила кожу. Аромат васильков и колокольчиков поднялся легким облаком. Я закрыла глаза и на миг перенеслась на залитый солнцем луг. Любава зажгла вторую лучину. Вскоре пар стянул помещение белой пеленой, скрыл углы и потолок. Где-то среди этой влажной дымки потерялся мой березовый веник.

- А теперь самое интересное, - задорно предупредила Любава, поднимаясь с лавки.

Ее кожа порозовела от жара и трения мочалки. Сняв один из сухих веников с общей вязанки, она положила его в опустевший таз и щедро окатила кипятком. Листочки зашелестели, наполняя баню горько-смолистым духом.

- Видишь, - сказала она, встряхивая пышную зелень, - баннику твой подарок пришелся по сердцу. Значит сегодня хорошенько попариться нужно.

Любава приподняла ветви, придирчиво осмотрела листочки и плеснула еще один ковш. Я шагнула ближе к тому месту, где оставила веник, и похолодела: угол был совершенно пуст. Лишь мокрые следы вереницей тянулись к печи – как будто кто-то босой проковылял здесь совсем недавно. Заглянуть за каменную кладку я не решилась.

- Хотя ты ему и без веника приглянулась, - заметила Любава, аккуратно стряхивая воду с размякших листочков.

- С чего бы это? – удивилась я, вспомнив, как в прошлый раз от страха запустила в банника ковшом. Странно, что он тогда не рассердился.

– Ты ж его с самим царем перепутала, - хихикнула она и махнула рукой на лавку: мол, устраивайся.

Дерево оказалось таким горячим, что я едва не обожгла живот. Подскочила, схватила свой ковш с остатками тепленькой водицы и плеснула на лавку. Любава легонько хлестнула веником первый раз, и в голове тут же созрел вопрос.

- Разве приятно, когда тебя сравнивают с Кощеем?

Удары стали чуть резче.

- А чего ж не радоваться? – искренне удивилась помощница. – Владыка ведь, да еще какой! Нет на свете царства богаче Навьего.

Я уложила голову на скрещенные руки, повернувшись к жаркой печи. Мышцы постепенно расплывались в сладкой немочи.

- Кощей, конечно, царь и колдун каких поискать, - неохотно согласилась я, - но страшен до дрожи.

- Кому страшен, а кому и нет, - пожала плечами Любава. - Но здесь его никто не боится. Скорее, чтят да уважают.

Эти слова будто что-то надломили внутри. Гнев горячей волной ударил к вискам. Я поднялась на локтях и обернулась:

- Пока навьи жители радуются да веселятся, в Лукоморье молодым девицам житья нет! У нас каждая баба боится разродиться на вороньей седмице: а вдруг дочка? Думаю о матушке – и сердце кровью обливается. Никто ведь не знает, что стало с прежними невестами... А их было двенадцать.

Пока я говорила, Любава нервно вертела в руках веник. А когда я села и взглянула на нее в ожидании ответа, пальцы ее дернулись было поотрывать все листочки, но вовремя застыли в воздухе - баннику такое расточительство ох как не по нраву придется.

- И рада бы все рассказать, да пока не могу, пойми, - взмолилась она. - Придет время - сама все узнаешь.

Я поднялась, стряхивая с распаренной кожи прилипшие листочки. Сколько можно слушать одни отговорки? Что ж, раз во дворце правды не сыщешь, придется искать за его стенами.

- Ты ведь не в обиде на меня? – неуверенно уточнила Любава, раскладывая по местам банную утварь.

Ее непривычно робкий голос вмиг развеял обиду. Хоть Любава и похожа на богатыршу, а все ж таки она – простая служанка. Нечестно вытягивать из нее тайны, которые Кощей рассказывать строго-настрого запретил.

Мы быстро прибрали мыльню и поставили у печи таз чистой воды – так, по словам помощницы, можно задобрить банника, и в следующий раз я приду париться уже без сопровождения. В предбанник я вышла спокойно, не оглядываясь. Небесно-голубой сарафан пришелся точно впору, словно был сшит на заказ.

- Открой, - кивнула Любава на небольшой сверток, лежащий на лавке.

- Еще один дар для банника? – удивилась я, поражаясь ненасытности здешней нечисти.

- Дар, - подтвердила она, - но не для баннику, а тебе. Царь велел передать.

Я осторожно развернула шуршащую бересту. Выходит, пока я глазела на кощеев дворец снизу, он наблюдал за мной из окна. Вот и верь после этого собственным глазам. Что же мог пожаловать мне навий владыка? Воронье перо из хвоста оборотня? С другой стороны, было бы неплохо. Глядишь, получится послание для матушки написать…

Но сверток хранил не перо и вовсе не что-нибудь жуткое или зловещее, а прекрасный венец под стать моему сарафану, расшитый жемчугом и лазуритом.

- Знаю, ты много рассказать не в силах, - выдохнула я, - но объясни одно: Кощей следит за мной?

Любава, которая только что закончила обуваться, подняла голову. Брови ее сошлись в задумчивую складку, но увидев венец в моих руках, она просияла:

- Вовсе нет, - она мягко улыбнулась и поднялась на ноги. – Это украшение из царской сокровищницы. Он случайно увидел тебя сегодня в голубом сарафане и вспомнил о венце.

Мысль о том, что раньше и этот венец, и сарафан могли принадлежать прежним невестам, отозвалась в теле холодящей дрожью. Уже на улице я задала новый вопрос:

- Откуда в сундуке вдруг взялись наши, лукоморские сарафаны?

Щеки Любавы вспыхнули. Я уже приготовилась к очередному «не могу сказать», к неразборчивому бормотанию или попытке заговорить зубы, но неожиданно она призналась:

- На самом деле, здешние девицы носят то же, что и лукоморские. Ты ведь и сама видела мой сарафан в первый день. А тот нелепый наряд Яга притащила, да еще уверяла, будто в Лукоморье теперь все богатые девицы одеваются только так.

Все встало на свои места, и даже странные домысли Любавы о моем бедственном положении. На старуху, насколько я успела ее узнать, это было похоже: поставила меня в неловкое положение и посмеялась от души. Что ж, ее свадебным затеям было суждено рассыпаться в прах – совестью я больше не стеснена.

В зале пахло терпкими сушеными травами - аромат, совсем не свойственный этому времени года.

- Легка на помине, - буркнула я, увидев Ягу.

Наперекор моим надеждам, старуха повернула к нам. Деревянная клюка стучала гулко, будто мерила шаги. Заметив венец на моей голове, она криво ухмыльнулась. Один колючий взгляд в сторону Любавы, и помощница ушла прочь, безошибочно отгадав желание старухи.

- Вижу, царь тебе благоволит, - тонкие, сморщенные губы Яги растянулись в довольной улыбке.

Она подхватила меня под руку и увлекла в широкий коридор с натертыми до зеркального блеска полами. Уж не в кощеевы ли палаты задумала затащить меня хитрая старуха? Если моя утренняя догадка верна, осязаемость приходит к царю лишь с наступлением ночи – лишь эта мысль придавала смелости и помогала сохранить гордую осанку. Здесь стены тоже украшали картины, только куда вычурнее. Полотна в человеческий рост пестрели сложными сюжетами: в основном – яростными битвами, реже – величавыми пейзажами. На одном из них я узнала реку, где мне довелось угодить в загребущие руки русалок.

Пока я разглядывала живопись, Яга, не унимаясь, тянула свои нравоучения:

- Ты царя за дар щедрый поблагодари. Поласковей с ним будь: может, песню какую споешь или станцуешь… А лучше - все разом.

Я бездумно кивала, желая лишь одного - чтобы Яга, наконец, отцепилась. Мне только перед чудищем плясать не хватало. Старуха еще не знает, что мои песни – это скорее наказание, чем хорошая благодарность.

Нос уловил аромат свежеиспеченного хлеба, и живот протяжно заурчал. Вчера на пиру мне так и не довелось насладиться поздним ужином. Хоть лесовички и побаловали ягодами утром, но одной только земляникой сыт не будешь. В конце коридора мы уперлись в высокие дубовые двери. Яга отпустила мою руку и кривыми, костлявыми пальцами обхватила кованную ручку.

- Иди, отобедай, - проскрежетала она. - И помни мой наказ.

Дверь распахнулась, и она настойчиво подтолкнула меня внутрь. Сопротивляться я и не собиралась, ведь именно отсюда тянулись аппетитные ароматы. Горница оказалась светлой, просторной, но без лишней роскоши. По стенам вились расписные завитки, чуть выше над тонкими веточками порхали искусно нарисованные птицы, а пол устилала мягкая ковровая дорожка, ведущая к столу. Небольшой дубовый стол с белой, расшитой золотыми нитями скатертью и лавки по обеим сторонам от него. На одной из них сидел Владимир. Ложка с дымящимся супом застыла на полпути ко рту, едва я переступила порог.

- Приятного аппетита, - пожелала я, с тайным удовольствием отметив его удивление. Все же застать врасплох вечно собранного и спокойного царского советника – особое лакомство.

Владимир опустил ложку, наспех промокнул губы полотенцем и поднялся, словно одновременно приветствуя и приглашая к столу. По крайней мере, для себя я истолковала его молчаливый жест как приглашение, ибо куриный суп в плошке пах изумительно, а есть хотелось нестерпимо. Впрочем, он точно не ждал меня, ведь свободной посуды на столе не было.

- Я хотел попросить Любаву отнести обед в твою светлицу… - смущенно проговорил он и развел руками.

Честно говоря, в ту минуту я была готова даже есть с ним из одной тарелки. И похоже, Владимир прочел это в моих голодных глазах.

- Чего бы тебе хотелось отведать? – спросил он, будто сию минуту был готов сорваться с места и приготовить для меня что угодно.

Я усмехнулась, желая поддеть столь предупредительного советника:

- Ухи из окуня.

И тут же передо мной прямо из воздуха возникла плошка с горячей ухой, а справа от нее призывно качнулась чистая ложка. Я подняла изумленные глаза на Владимира, которого мое замешательство изрядно забавляло. Обнажив белые зубы в веселой улыбке, он с интересом следил за тем, с какой осторожностью я зачерпываю ложку ухи. Я всерьез опасалась, что не смогу ощутить уху на языке, ведь она растает, словно жестокий морок, исчезнув так же внезапно, как и появилась. Но этого не случилось. Вкус оказался вполне себе настоящим: наваристым, пряным, с легкой ноткой дыма. Первая ложка провалилась в живот за короткое мгновение, за ней вторая и третья. Лишь опустошив половину, я вспомнила про чудеса, благодаря которым появился этот обед.

- Как тебе это удалось? Ты тоже колдун, как Кощей?

- Я здесь не при чем. Это все она - скатерть-самобранка. - Владимир ласково провел ладонью по золотому узору, напоминающему сказочную птицу.

Я, не жуя, проглотила кусочек нежной рыбы.

- Значит, она подает все, чего душа пожелает?

- Любое яство, - уточнил он.

И без того было ясно, что золотом да изумрудами чудесная скатерть меня не осыплет. Я задрала голову, прикидывая, чем бы еще полакомиться, но Владимир оборвал мои нетерпеливые мечты:

- Сначала уха. Не доешь – скатерть обидится.

Без лишних слов я вернулась к ложке, теперь уже с двойным усердием. Бульон заметно убывал, а Владимир ел не спеша и, кажется, старательно скрывал улыбку.

- К слову… венец тебе очень идет, - внезапно выдал он.

Я едва не поперхнулась от нежданной похвалы. На мгновение мне показалось, будто в его зеленых глазах промелькнула… нежность. Страшно представить, как Кощей расправится с ним, если узнает, что прислужник воспылал любовью к его невесте. Я вдруг поймала себя на мысли, что смотрю слишком пристально. Опустила взгляд в тарелку, где плескались яркие кружочки моркови, и прилежно доела уху.

- Благодарю за обед! – воскликнула я когда на дне плошки блеснул узор.

Владимир поморщился:

- Не обязательно так вопить, она не глухая.

Мои глаза сердито сверкнули из-под густых ресниц. Смотрит на меня, словно на дурочку, а сам-то, поди, в первый раз куда сильнее опозорился. Эту обиду могло загладить лишь что-нибудь сладенькое.

- Милая скатерка, угости меня, пожалуйста, пастилой из яблок… и медовым пряником.

Пустая плошка исчезла вместе ложкой. На их месте возникло целых два подноса: на одном аккуратной горкой высилась пастила, на другом – груда румяных, душистых пряников. Сладкий запах меда вперемешку с кислым, яблочным, кружил голову. Я схватила самый золотистый пряник и надкусила, зажмурившись от наслаждения.

- Видно понравилась ты нашей скатерти, - присвистнул Владимир, глядя на угощения, которых явно было многовато для меня одной.

Я самодовольно улыбнулась. Перед ним все еще стоял наполовину остывший суп и краюшка хлеба. Однако жалость взяла свое, и я протянула ему другой пряник:

- Попробуй. Может сладкое прогонит твою сварливость, и ты наконец повеселеешь.

Владимир коротко качнул головой.

- От сахара зубы ноют, - буркнул он, отводя взгляд в сторону, подальше от стола.

Меня эта отговорка не устроила. Я приподнялась и поднесла румяный пряник прямо к его губам.

- Кусай. Если заболит, Кощей вылечит твои зубы. Он же чародей.

Он встретил мой взгляд и, не отводя глаз, все-таки разомкнул губы. По телу словно пробежала молния, когда Владимир принял пряник из моей руки, на мгновение коснувшись пальцев своими. Я поспешно отдернула руку, уселась обратно и, будто ничего не случилось, удовлетворенно хмыкнула. Странно, но и он, похоже, смутился: часто заморгал, а затем потер глаза. Между нами повисло неловкое молчание.

- Что будешь делать с остальным? – вдруг поинтересовался он, натянув свою обычную, скучающую мину. – Сама столько не одолеешь, а в меня впихнуть и подавно не выйдет.

Я призадумалась. А ведь и правда, подобной щедрости от скатерти-самобранки я не ожидала. Думала, получу один пряник да немножко пастилы, а оно вон как вышло.

- Угощу Любаву…

Но ее одной было мало. Любава хоть и крепка, как молодая медведица, но даже ей не под силу умять столько сладостей. Еще во дворце обитает Яга, но порадует ли ее пряник? Баннику пастила тоже без надобности. Вдруг меня осенило:

- Лесовички!

Может, пряники им не по вкусу, а вот яблочную пастилу наверняка с радостью примут. А если нет… то Лешего угостят.

- Они не… - начал было Владимир, но я не собиралась слушать его занудные возражения.

- Дай мне какой-нибудь платочек или…

Я огляделась. Вдоль стен теснились сундуки, в которых наверняка хранилось что-нибудь подходящее. Чутье не подвело. Уже откинув первую крышку, я отыскала внутри чистые скатерти и полотенца. Владимир настороженно следил за тем, как я хозяйничаю: связываю узелок, складываю туда пастилу для лесных жителей и пару пряников для себя.

- Угости Любаву и Ягу, - последнее напутствие – и я уже спешу к выходу, представляя, как обрадуются лесовички новой сказке и угощению.

- Обязательно вернись до заката, - неожиданно спохватился Владимир, вскакивая со скамьи, - иначе…

Я не стала дослушивать. Дверь захлопнулась за моей спиной, и я почти бегом устремилась к выходу из дворца.