Когда ящер касасется

— Ты там? — спросил Максим, не открывая глаз.

Афелия лежала рядом, смотрела в потолок и считала трещины. Одна напоминала кленовый лист. Другая — будто бы оскал. Она хмыкнула себе под нос, не ответила. Телом она, да, была рядом. Но духом — уже где-то на соседней планете, где никто не дышит ей в ухо мятным «ну как тебе, малыш».

Максим двигался в привычном ритме, слегка постанывая — не от страсти, от усилия. Его рука лежала у неё под лопаткой, как уставший барьер. Всё происходило не больно, не стыдно, не плохо. Просто — никак.

Он ещё пару раз толкнулся, задержал дыхание и шумно выдохнул.

— Фуф, — сказал он. — Ну вот. А ты говоришь, страсти нет.

Афелия улыбнулась автоматически. Она умела — «улыбка по вызову». Как чаевые за хорошую работу. Ей даже было немного стыдно, что она заранее знала, в какой момент эта сцена закончится. Всё было как обычно. Максим — хороший. У него есть машина, джемпер с оленем, ипотека. Он всегда говорит «будь здорова» даже при чихе по телефону.

И он был рядом. Просто не там, где хотелось бы.

Она встала с постели, укуталась в халат, прошла на кухню. Борька — кот неопределённого цвета и возраста — лениво взирал на неё с подоконника.

— Ну что, милый, — сказала она ему. — Один ящер в доме, и тот на лапах.

Она включила чайник, достала кружку с облупившейся надписью «#лучшаяучилка» и ткнула на телефоне новостную ленту.

«В Алупке найдено тело мужчины. Третья смерть за месяц. Полиция не исключает насильственный характер»

Афелия замерла. Пролистала дальше.

«Источник в следственных органах сообщил, что на теле обнаружены странные ожоги и следы — предположительно от когтей».

Вот теперь — холод по спине. Не от ужаса. От… пробуждения? Так бывает, когда долго спишь и вдруг слышишь чужой голос на кухне.

Максим появился в проёме, почесывая грудь.

— Утренние ужасы читаешь?

— Местные. Третье убийство.

— Наверное, маньяк. Или бродяги какие.

Он поцеловал её в висок и пошёл в ванную. Через минуту послышалось бульканье зубной щётки и его фальшивое «с добрым утром» в сторону зеркала. Афелия выключила телефон, села за стол и уставилась в окно.

В Алупке было спокойно. Листья кипарисов еле шевелились, чайки скрипели в небе, как старые качели. Но воздух был другим. Не осенним. Настороженным. Как перед бурей. Или после убийства.

***

Она шла на работу по привычному маршруту. Узкие улочки, запах влажного камня, утренние туристы с кофе и громкими голосами. Короткое платье и кеды. Рука с книгой. Всё в ней выглядело как всегда — и ничего не чувствовалось.

Школа была белой, старой и вычищенной. Как бы замирала перед рабочим днём. Афелия вошла в класс, провела пальцами по доске. Надпись с прошлой недели: «Осень — время перемен».

— Очень остроумно, — пробормотала она и стерла тряпкой.

Ученики начали стекаться. Первоклашки со смеющимися глазами, запах мелков, шорох пеналов, позвякивание термосов. Один мальчик подошёл и молча протянул ей яблоко. Она приняла его с благодарностью, потому что только дети в этом мире не притворяются.

На перемене она вышла в коридор и увидела его.

Святозар.

Он стоял у входа, облокотившись о перила. В чёрной куртке, с волосами, собранными в небрежный хвост. Как всегда — будто не из этого города. Или вообще не из этого века.

Он поднял глаза и посмотрел прямо на неё. Внутри — короткий толчок. Не страх, не возбуждение, не смущение. Что-то, чего у неё не было давно.

Живость.

— Доброе утро, Афелия Петровна, — сказал он своим низким, ленивым голосом.

— Доброе, — ответила она. — Вы из-за Лады?

— Забыла пенал. Торопилась.

Он прошёл мимо, пахнув чем-то кожаным и тёплым. Не духами. Кожей, ветром, чем-то звериным. Она проводила его взглядом.

И подумала: если в городе завёлся маньяк — может, он просто устал быть человеком?

***

Вечером, лёжа в ванне, Афелия думала о Святозаре. Не как о мужчине. Как об ответе. Неизвестно на какой вопрос. Но он точно не был джемпером с оленем.

Она вышла, вытерлась и посмотрела на себя в зеркало. Голая, уставшая, сухая кожа. Лёгкая припухлость под глазами. Ничего особенного. Но где-то под всем этим — что-то жило. Как будто внутри что-то скреблось. Хотело выйти наружу.

Она подошла к кровати, где уже спал Борька, свернувшись клубком. Села, вздохнула и прошептала:

— Я всё ещё здесь. Но это не значит, что я жива.

С улицы донёсся рёв байка.

Она не пошла к окну. Просто улыбнулась.

Контрольные лежали на столе, как бумажные истуканы: неподвижные, молчаливые, напоминающие о безнадежности ее жизни. Афелия держала в руке ручку с зелёными чернилами — маленький бунт против красного учительского ада — и пыталась не думать о времени.

— «Мама мыла раму», — прочитала она вслух. — Ну хоть не «папа пьёт пиво».

Она хмыкнула, поставила галочку и отложила тетрадь. За окном шевелился кипарис, у соседей кто-то хлопнул дверью, кот Борька зевнул и сменил бок на подоконнике. Всё текло как обычно. Даже слишком.

Афелия взяла следующую тетрадь, но рука замерла на полпути: телефон завибрировал. Экран мигнул.

Максим.

Она не открыла сразу. Просто смотрела на имя. Будто это был не человек, а диагноз. Или закладка в книге, которую давно не хочется дочитывать.

В конце концов, она нажала. Сообщение было коротким:

«Филька, не могу тебя выкинуть из головы. Как ты?»

Это «Филька» раздражало. Он знал. Он всегда знал, что ей не нравится. И продолжал — как шутку. Как якорь. Как способ напомнить, кто здесь первый начал.

Она закрыла экран. Не отвечать было бы жестоко. Ответить — ещё хуже.

Открыв ноутбук, она машинально открыла таблицу оценок. Глядя на цифры, вдруг вспомнила: в университете у неё была мечта стать писательницей. Она писала стихи — длинные, надрывные, с «пеплом на губах» и «мерцающей тоской». Максим их читал, кивал, говорил: «Нормально. Только где рифма?»

Он был с ней, когда она переехала в Алупку. Говорил, что здесь море, тишина, спокойствие. Что ей нужно именно это. Убежать от города, где всё шумит, давит, свербит. Он хотел «своё гнездо», «покоя», «простых радостей». Она тогда кивала. Верила. Или делала вид, что верит.

Теперь, проверяя у третьеклассников ошибки в слове «ёжик», она поняла, что ошибалась и в большем.

На обед она разогрела борщ, забыла про него и в итоге поела хлеб с сыром. Борька положил лапу на её колено — и это был самый интимный момент за день.

Она села на балкон с кружкой чая, закуталась в плед. Море вдали мерцало. День был на излёте. Всё выглядело как открытка с надписью «Приезжай к нам в Крым». И всё же — внутри ничего не шевелилось.

Раздался новый звук — звонок в дверь. Она вздрогнула.

— Кто ещё?.. — пробормотала, вставая.

На пороге стояла Лада, племянница Святозара, с рюкзаком в руках.

— Простите, Афелия Петровна, — сказала она. — Я потеряла пенал. Дядя сказал, что, может, я уронила у вас.

— У меня? — переспросила Афелия, потом вспомнила: да, утром девочка оставляла тетрадку на подоконнике. Может быть.

Она впустила её. Лада прошла, будто на цыпочках. Заглянула в комнату. Нашла пенал.

— Спасибо! — и убежала.

Через минуту из окна донёсся голос:

— Ладно, держись крепче.

Звук байка. Рёв. Исчезновение.

Афелия долго смотрела в след. Не из-за Лады. Из-за того, как её сердце сделало крохотный скачок, когда услышало его голос. Он был не громкий. Но глубокий. С тенью. С шрамом.

Словно внутри него был лес, ночь и огонь.

***

Вечером она снова проверяла тетради. Но мысли уже текли не туда. Они возвращались к тем минутам в коридоре. К тому, как он посмотрел. Как будто знал её сон. Как будто был в нём.

Она вздохнула, потянулась и выключила свет. Завтра будет новый день. Снова школа. Снова контрольные. И — может быть — он снова появится. 

Афелия вела урок, как по шпаргалке.

— В русском языке есть слова, которые звучат одинаково, но пишутся по-разному… — начала она, но сама себе казалась диктором из старой кассеты.

Дети смотрели на неё разными глазами: кто-то очарованно, кто-то с тоской, кто-то — просто с пустотой в зрачках. Никто не думал о словах. Даже она.

Она мысленно возвращалась к вечеру. К байку. К голосу.

— Афелия Петровна, — позвала Таня с первой парты. — А можно писать «жЫрак»?

Афелия улыбнулась.

— Только если вы намерены открыть новый диалект, Таня.

Дети засмеялись, и это немного оживило класс. Но внутри у неё всё равно сидела дрожь. Незаметная, но настойчивая. Как будто где-то под рёбрами жил маленький зверёк, который чувствовал, что что-то идёт.

***

На перемене она вышла в коридор. Воздух был пахучим: мел, детские кеды, сырники из столовой. Она оперлась на подоконник, глядя вниз. И снова увидела его.

Святозар стоял у школьных ворот. Спокойно, будто знал, что она будет смотреть. Он не махал, не улыбался. Просто смотрел. И это «просто» резало сильнее любого жеста.

Она отшатнулась, почувствовав, как в груди пересохло. И тут же разозлилась на себя. Что это вообще? Подумаешь, мужик в куртке. У неё этих курток в школе — три штуки в неделю. И что?

Но этот — не просто в куртке.

Когда она снова посмотрела — он ушёл. Просто растворился. Никакого байка, никакого звука. Только пустота за воротами.

***

После уроков Афелия зашла в кладовку за бумагой. Темно, пыльно. Всегда был противный запах старого пластика и чего-то… мокрого.

Когда она наклонилась за рулоном ватмана, сзади послышался звук. Дверь скрипнула. Она замерла. Не испугалась. А почувствовала, как тело включилось — от пяток до затылка. Как будто на неё смотрели. Не просто глазели — видели насквозь.

Медленно обернулась.Никого.

Но на полу, у порога, остался влажный след. Как будто кто-то в мокрой обуви только что стоял и смотрел.

Она вышла, закрыла дверь. Не сказала никому.

***

Вечером, переодевшись в домашнюю пижаму, она открыла окно и долго смотрела на темнеющее небо. Тень вечерней Алупки ложилась на стены, словно кожа — на кости. Она обхватила себя руками.

Снизу послышался знакомый рёв. Байк. Но она не пошла смотреть. Она просто стояла, пока её не обдало ветром с моря. Ветер пах мандарином и гарью.

— Когда он смотрит, — прошептала она, — я не могу дышать.

— И я хочу, чтобы он смотрел ещё.