Когда зацветет терновник

Начало / Калм

…но не начало всего.

Сначала вздрогнула земля. Впряженная в телегу мышастая лошадь пригнула уши и замерла. Лорка, убаюканная мерным покачиванием, сонно моргнула и с изумлением уставилась на двух Стражей, пронесшихся мимо по самой кромке обрыва вперед, туда, где вдруг раздались крики и грохот скатывающихся камней. Возница, худой остроносый парень, не весковый, прибылой из Земель, привстал, чтоб посмотреть, что впереди. Что-то коротко вжикнуло и тюкнулось, глухо и увесисто, как кошка спрыгнула, а худой булькнул горлом и завалился назад, угодив белесой неровно стриженой макушкой прямиком на Лоркины коленки. В уголке глаза торчала тонкая темная стрела с серыми перьями. Еще одна вонзилась над ключицей, наискось проткнув шею под кадыком. Изо рта, по щеке, прямо на подол стекала темная густая живица.

Сначала было тихо, а потом девки заголосили разом. Мышастая поддала копытами и рванулась, левая оглобля хрустнула, лопнули натянувшиеся постромки. Правая оглобля осталась целой и, когда дурная скотина, не разбирая дороги ломанулась прочь, телегу развернуло и едва не опрокинуло на бок. Ор усилился. Лорке тоже очень хотелось. От рывка, ее швырнуло на дно, мертвый возница навалился на нее, придавив ноги и живот, привязанные к кузову телеги руки тянуло, рядом возились чьи-то ноги в кожаных чунях, и было до одури страшно, потому что она ничего не видела из-вытянутых немеющих рук. Только кусочек блеклого от жары неба. И слышала, как кричали, как грохотало… Снова дрогнуло под телегой, что-то часто застучало. Кузов над лоркиной головой оброс стрелами, одна воткнулась в грудь лежащего на ней покойника. 

Она не выдержала. Взвизгнув, дернулась, стягивающий руки плотный кожаный ремень вдруг подался и лопнул, видно стрелой перебило, и Лорка, ужом вывернувшись из-под мертвеца, кинулась было к краю кузова. Телега, взбрыкнула задом, как давешняя лошадь. Лорка взмахнула руками и с визгом покатилась по пыли прямо к обрыву. Заскребла пальцами по камням, цепляясь за редкие купины травы, трещины, камни, за все, что попадалось, наконец, ухватилась за торчащий корень и застыла. На зубах скрипел песок, под коленками было пусто. Лоркины ноги висели над обрывом, под подол задувало.

— Единый Боже, по небу хожен, во миру славен, во гневе ярен, — бормотала Лорка, по пяди вытаскивая себя на дорогу, что есть мочи цепляясь за корявые корни росшего над обрывом дерева. 

— Отведи беды, на всякий день и на всякий час, встань с духом нашим духом своим, — продолжала она, когда коленки заскребли по камню. 

— От земли к небу, от темени к свету, от сих порогов укажи дорогу до Света чертогов. Слава! — Дрожащими губами завершила, она, прижавшись спиной к узловатому теплому стволу, мазнула пальцами вниз по переносице, кладя «рукоять», а от подбородка слева направо полукругом над грудью «острие» — серп Единого, завершение молитвы.

Руки с ободранными в кровь ладонями и обломанными ногтями дрожали. Лорка подобрала коленки и сжалась в комок. Лошадь, та самая, серая, лежала на дороге и коротко с хрипом дышала, обломок оглобли впился ей в брюхо. Телеги не было. Валялись камни, от обрыва к дороге раззявился пролом, в расщелине, на самом краю, зацепившись колесом, висела ось. 

А вокруг продолжали кричать, и кто-то куда-то бежал, спотыкался и падал. Сыпались с нависающего над дорогой утеса камни. Ржали кони. Дальше по дороге рубились. И звуки эти, злые и острые, как осиные жала, были все ближе, пока почти над самой Лоркиной макушкой не пронесся седой хвост стражьей лошади, а потом она увидела круп другой, черной, и вжалась лицом в колени. Забормотала обережную молитву, сбилась. 

Подняла глаза. Ратники, Среброликий Страж и его смуглый темноволосый противник, сшиблись почти грудь в грудь. Мечи, узкий и чуть изогнутый, и прямой и темный, сцепились крестовинами. Воин, что сидел на вороной лошади, дернул плечом, мотнулась длинная черная коса, из рукава куртки рыбкой выскользнул кинжал, и тотчас оказался в боку Среброликого. Страж пошатнулся, мечи расцепились, прямой пошел на замах… 

Снова дрогнула земля, и сверху посыпалось. Черная лошадь оступилась, попала задними копытами в расщелину и завалилась, увлекая всадника за собой в пропасть. Светлая стражева присела и попятилась. Свалившийся с утеса камень саданул ее по крупу, она скакнула вперед, раненый Страж не удержался, вывалился из седла прямо перед Лоркой, приложившись оземь тем самым боком, в котором между пластинами лат кинжал торчал.

— О, а́ста ин ха́шши ! — сквозь зубы прошипел Среброликий, когда из-под пластин плеснуло красным, хотя, какой он Среброликий, маска валялась на дороге вместе со шлемом, гладкие, как шелк, светлые волосы из растрепавшейся косы упали на лицо. Ровное и чистое, словно пыль к нему не липла.

Страж приподнялся, прижимая локоть к раненому боку, и увидел вжавшуюся в дерево Лорку. Нечеловеческие, прозрачно-синие, как вода в ручье в конце сеченя , чуть приподнятые к вискам глаза, глядящие сквозь лежащие на лице пряди, брезгливо прищурились, будто смотрел он не на девку, а не склизня.

— Тинт, — сказал, как плюнул. — Сетене́ те мие́ . — Уголком рта дернул и повторил по-людски. — За мной иди.

Встал, пошатываясь, и рукой дернул, поднимайся, мол, и пошли, глупая девка. Лорка приподнялась, ноги не держали, и она цеплялась пальцами за морщинистую кору. Что-то кракнуло, по земле перед ногами стоящего спиной к обрыву Стража зазмеилась трещина, он рванулся, но отколовшийся камень вывернулся и резко просел вниз. Ноги ухнули в пролом. Воин, падая, бросил тело вперед и вверх, шкрябнул когтистыми навершиями латной перчатки по камням и исчез. 

Лорка плюхнулась на живот и, крепко держась за дерево, выглянула над обрывом. Внизу бурлила река, так яро, что водяная пыль долетала до лица. Страж висел, уцепившись за корень, и в глазах его не было ни страха, ни отчаяния, только удивление. Он подтянулся, попытался упереться ногами в стену обрыва, но камни сыпались, а ему, никак не удавалось ухватиться за корень так, чтоб поднять себя повыше. Сухое дерево трещало, и было ясно, что не будь не Среброликом его лат, все бы вышло, но латы были, и неумолимо тянули его вниз. Тогда Лорка, по-паучьи, обеими ногами и рукой, вцепилась в бугры корней, и, свесившись над пропастью, потянулась к Стражу.

Тот думал недолго. Цапнув когтистой перчаткой корень, Среброликий выбросил навстречу лоркиной свою вторую руку, голую, с длинными белыми пальцами, и этими пальцами обхватил девичье запястье, а Лорка, как смогла, вцепилась в ответ. У нее едва пуп не треснул, когда он едва не всем своим весом на руке повис. Но тут не выдержал корень. Лорка только успела увидеть, как расширились глаза Стража, и кувыркнулась с обрыва вслед за ним. Она никогда не думала, что падать в воду будет так больно.

_____________________________________________

Калм — отправная точка, начало.

А́ста ин ха́шши — ругательство.

Сечень — февраль.

Сетене́ те мие́ — иди за мной; сетене́ — идти (се́ти — шаг), те — за, мие  — мой, моя, мое, мое; здесь – мной.

Гости / Фатʹхантенʹа

Воспитай детей в запретах и найдешь в них покой и благословение.
Уложения Хранителей.

Глава 1

Беда пришла, откуда не ждали. 

Раным-рано, едва показалось солнце, а рассветная туманная мокрядь лениво отползала за Дальний овраг, вкруг вески встали конные оружные стражи. Стояли молча. Страшно. Не всхрапывали серые статные кони, не бряцала броня на Среброликих, только едва видимый по утренней прохладе след дыхания отличал незваных от морока. 

* * *

Скотина в хлеву просилась уже с пол-лучины. Лорка глядела во двор, прикусив губу, и поглядывала на отца. Тот сидел на лавке прямой, как палка, посерев лицом. Дверь из кухни в сенцы была открыта настежь, а у двери во двор, в луже поросячьей болтушки, валялось на боку ведро. Лорка потерла ноющую руку. Тайком, под передником, и думала, что теперь вот пол мыть, а отец не со зла. Со страху.

— Не ходи пока. Тут сиди. Малого не пускай.

— А...

— Не ходи. — Тяжело встал и вышел, словно по пуду на каждой ноге нес.

Так тихо (голосящая скотина не в счет) в веске бывало только на тризну. Всем ведомо, что встречать жизнь положено во весь голос, а провожать — молча. С теми, кто ушел, только сердцем говорить — иных слов они не слышат. Только тишина эта была другой. Лорка поняла, едва закрылась за отцом дверь, пустив снаружи сырое утро. То была не тишина — страх, как тот, что смотрел из отцовских глаз, с его застывшего вмиг лица. И мнилось: так сейчас в каждой хате. 

— Лорка... — позвал с печи братик, — мне во двор...

— Батюшка не велел выходить. 

— Так во двор же... — Томаш поерзал и стал по-тихому сползать на полати смешно шевеля пальцами босых грязноватых ног; опять проказил в тазу с водой и не вымылся, как положено.

— Ведро в углу, коли неймется, — бросила Лорка и шмыгнула в комнату — там окна на улицу глядят.

Не успела приглядеться, как позади зашуршало.

— Ну? И чего там?

— А ничего! — И когда только подкрасться успел.

— А давай на торжок? — чернявая головенка подлезла под руку. — Небось, там и собрались. — Томаш едва на месте не скакал. Глаза его, большие и круглые, темные, как две вишни, кажется, стали еще круглее, а брови забрались чуть не на середину лба.

— А скотину кто кормить?.. — неуверенно начала девушка, ее желание узнать, что происходит, было никак не меньше братниного, только Томашу семь, а ей почти восемнадцать...

— А мы быстренько, — зачем-то звучно зашептал братик. — Задами прошмыгнем. Я там, в плетне, лаз знаю. Бурьян — во! — Руки махнули над макушкой. — За хлевом стежка, собаки натоптали к свальнику торжковому, ну, где калина, там еще, как снег сошел, лису дохлую нашли, думали, бешеная... Идем, а?

— Вот же балабол! — это уже в спину, потому как Томаш тотчас припустил к двери, а Лорка — за ним. Глаз, да глаз, за этим пострелом нужен, верно же?

Томаш стремглав промчался по двору и, обогнув огород, скрылся за хлевом. Когда Лорка нагнала брата, тот уже приплясывал по ту сторону плетня. Девушка пролезла следом, а выпрямившись, застыла — шагах в двадцати, на дороге, за которой начиналось поле, неподвижно стояла серая, как туман, лошадь, высокая и тонконогая. Восседающий на ней всадник тоже был недвижим. Стальной нагрудник и наручи, украшенные узором вьющихся шипастых лоз, блестели от росы. Из-за спины на уровне пояса выглядывала рукоять меча. Из-под шлема, похожего на хохлатую птичью голову, только без клюва, струилась, стекала, лилась замысловатого плетения коса цвета бледного золота. Лицо всадника скрывала серебряная маска.

— Лорка, — Томаш дергал сестру за рукав, — иде-о-о-м… О!

Девушка вспомнила про брата, когда тот повис на руке всем телом, пригибая ее к земле. 

— Это еще кто?! — горячо зашептал брат прямо в ухо. — Это из-за них, да?! Это они, да? Елфи?

Усмиряя заполошно забившееся в страхе сердце, Лорка, сквозь просветы в траве (и впрямь выше братниной макушки) разглядела еще нескольких всадников, растянувшихся цепью по огибающей веску дороге.

— В хату, бегом, — Лорка подтолкнула Томаша обратно к лазу, а чтоб не сбежал, крепко прихватила братца за рубаху.

Вернувшись, девушка молча взяла тряпку и, подоткнув подол, принялась убирать с пола разлитую болтушку. 

«Сбегали на торжок. Ноги крапивой обстрекали, а новостей — шиш да немножко. Только и прибытка, что тряские коленки».

Томаш сидел на лавке, подобрав ноги, и тоже помалкивал. Две отжатых тряпки спустя он не выдержал.

— Лорка, это что, елфи, да?

Девушка закончила с полом и села рядом с братом.

— Да, Томаш. Это они, только правильно говорить элфие́.

Голос, произносящий это «элфие» слышался, как наяву. 

Когда Томаша еще не было, а мама была, Лорка два года подряд ходила в школу при молельном доме. Там учили грамоте: Уложению Хранителей, счету и литерам, своим и элфие́н’ри́а. Уложение вдалбливал жрец, нудный длинный лысый мужик с дряблой шеей и блеклыми, как у снулой рыбины глазами, а остальному учил весковый грамотей Лексен. Тот был молодой, волос носил длинный и по городской моде вязал на затылке косицу. Учил хорошо, но мог вытянуть поперек спины розгой за баловство или незаученный урок.

Со всей их Выгони, а веска была большая, сорок дворов, ближних Сосенки и Крепи не набиралось и двух дюжин выучей, а уж девок и вовсе можно было по пальцам счесть. К чему девке грамота? Учись хозяйство вести, у печи управляться, шить, да прясть, а замуж пойдешь — за мужем ходить, да деток растить. 

— Не елфи, неучи, а элфие, что значит «долгоживущие», — вещал грамотей, расхаживая перед тремя рядами парт, время от времени останавливаясь и покачиваясь с носка на пятку. — Вот наш Грин вырастет, поедет в город с отцом на ярмарку, а там, в толчее, тин элле́ ногу-то и оттопчет. Как извиняться будешь, Гринька?

Рослый сын лавочника и купца Ермила мучительно краснел, пытаясь выдавить чужинские слова. Язык отчаянно сопротивлялся и вместо аст аэн тʼана́миэ, тин элле (примите извинения, уважаемый) у него выходило аста энт а́нами, тиэ́н илле (возьми змею бледную, сияющее существо). Грамотей кривился, будто у него кто над ухом гвоздем по стеклу возил, в классе хихикали, а кто и в голос смеялся. Гринька краснел еще сильнее, смотрел в пол, получал от Лексена задание и шел к доске, где долго скрипел мелом, выводя непослушные литеры и не мог понять, на кой ему сдались елфские глаголи. Как, впрочем, и большинству сидящих за партами. 

* * *

Лорка никогда эльфов не видела, чтоб вот так близко, а без своих серебряных масок они вообще в землях тинт, так на их языке звались люди, редко появлялись. Девушка покатала слово на языке, как сухую горошину. Тинт. Так звенела струна старой лютни, на которой играла мама. Всегда только одну песню на элфиенʹриа. Лорка потом сама ее перевела. 

Лютни не стало в тот же день, что и мамы. Отец разбил, чтоб не помнить, как служки из молельни заворачивали маму в серый саван, как тянули «прощание» собравшиеся во дворе весчане, как выносили, как сыпали пеплом дорогу от крыльца к жальнику. Лорка не была ни на погребении, ни на тризне в молельне, нужно было смотреть за новорожденным братом. Руки дрожали, такой он был маленький и тихий. Почти не плакал, хотя другие младенцы, которых Лорке видеть и держать доводилось, орали так, что уши закладывало. Брат не плакал, и Лорка не стала. Она потом, когда никто не видел.

Отец вернулся с тризны, страшный и черный, похожий на беспокойника мертвым застывшим взглядом. Долго стоял посреди комнаты, а потом чужим голосом сказал:

— Кончились твои гульки, дочка, ты теперь тут хозяйка. — Снова помолчал, разглядывая кряхтящий кулек у нее в руках, и спросил: — Как малого назвала?

— Та́эм илле́н, Томиллен, так мама хотела, — ответила она, замирая и торопливо добавила, — Томаш.

Больше Лорка в школу не ходила. Первое время ей было странно. Постоянно вспоминался класс и стол, за которым она сидела, и Лексен, проверяющий письмо, а особенно кабинет, где у грамотея книжки стояли. Много, во всю стену и на другой немного. Лорке нравилось смотреть, как Лексен книги выбирал. Он шел вдоль полок, и его чересчур тонкие для мужчины пальцы скользили по книжным бокам, будто гладили или здоровались. Потом рука замирала, найдя нужное, и книгу протягивали ей, Лорке. Читать можно было только в кабинете или в классе. Лучше в классе. Там у Лексена не бывало таких странных глаз, как будто в них цвет пропал.

А потом он ей книжку отдал. Не подарил. Так и сказал, что возвращает, что взял. Позже Лорка поняла, что книжка когда-то была мамина.

________________________________

Фатʹхантенʹа — гость (фатае — новый, неизвестный, хантен — дословно принятый родом, ʹа — множественное число.

Здесь и далее эпиграф из книги протопопа Сильвестра «Домострой».

Тин элле́ — обращение человека к элфие.

Аст аэн — извините, устойчивое выражение (аст — принять, взять; аэн — прощение). 

Тʼана́миэ — уважаемый, почтительное обращение к незнакомцу неясного статуса.

А́ста энт анами, тиэ́н илле — дословно возьми змею бледную, сияющее существо; аста — овладеть, возьми (если следом стоит существительное), энт — змея, анами — белый, бледный, светлый до прозрачности, тиэ́н — сияние, илле — существо.

Та́эм илле́н — защитник; та́эм — дом, родина (не путать та́йем — дом, строение), илле́н — бессменный страж, вечный хранитель.

Глава 2

Подол испачкался и намок с краю, еще и палец занозила, теперь покраснеет. Надо было вставать и снова мешать болтушку, поросячий визг был слышен даже через закрытую дверь. Корова просилась тоже. Но снова идти наружу, пусть только во двор, было страшно.

— Иди воды натаскай, пока я намешаю.

— Ну, Лорка...

— Отцу скажу…

Брат почесал недавние приключения, осевшие розгой на то место, что под портками прячут, вздохнул и поплелся в сенцы, где долго громыхал пустым ведром. Лязгнула клямка, дверь хлопнула, вынося шум наружу. 

— Виииии! — ввинтилось в уши со двора.

Лорка вытащила из печи чугун с вареной водой, быстро намешала в ведре отрубей, покрутившись, плюхнула туда же остатки недоеденного позавчерашнего супа, прихватила другой рукой подойник и вышла. Наружная дверь была открыта, и в нее уже с интересом заглядывали две усатые кошачьи морды и одна петушиная. 

— Вот же, — девушка потеснила нахлебников, петух успел склюнуть с краю ведра серый комок болтушки, коты заметались в ногах, добавляя в визг и мычание пронзительный двухголосый мяв. Путаясь в котах и поминая Единого, Лорка добралась до хлева. 

Подойник оттягивал руку. Коты орали дурниной, пока девушка не плеснула молока в старую щербатую миску. Ведро с водой стояло на приступке у колодца, а Томаша и след простыл. И гадать не надо, уже на торжок сбег. Напоив корову, процедив молоко и разлив его по крынкам, Лорка снесла пузатые глазурованые посудины на ледник. Брата не было. Она выбралась из погреба, покосилась на хлев. Корову надо было уже давно гнать в стадо, но сегодня никто еще не гнал. Пойти за братом? Лорка сходила за зерном для кур. Птичья клетушка была у самого лаза, и как-то так случилось, что, когда девушка опрокинула принесенное в корытце и открыла дверцу, чтоб куры вышли, ее ноги сами собой оказались по ту сторону плетня.

На дорогу она больше не смотрела. И так знала — эльфий страж на месте и с этого места не двинется. Пригнувшись, юркнула по тропке и не разгибала спины, пока почти носом не уперлась в свальник. Расхлябанная калитка в огороже торжка была приоткрыта. Из щели торчали знакомые портки. Иногда показывалась рука, тянулась и почесывала зудящую кожу под заплаткой.

— Томаш, — зашептала Лорка, — а ну домой!

— Тихо ты, не слышно! — зашипел брат.

Звука отломанной со старой рябины ветки оказалось достаточно. Пострел подскочил и, прикрывая дорогое, вприпрыжку помчался к дому. А Лорка осталась, потому что услышала голос-песню.

— А́э тен а́таеʹти ка́ан лленае́ тарм хаелле́ да́эро’ин.

— По одному от каждого дома возраста лета до конца срока его жизни в наказание, — перевел Лексен. 

Редкие его, седеющие на висках волосы, топорщились над ушами, подбородок пробило щетиной, он отчаянно моргал — поднимающееся над ельником солнце слепило глаза — и одергивал криво сидящий кафтан, надетый на исподнюю рубаху, наспех заправленную в штаны. Стоящий в двух пядях от него Среброликий на Лексена даже не смотрел, но Лорка точно знала, что отвратителен ему и заискивающий Лексенов голос и вид его, да и все прочие люди тоже. А еще, что выдыхает страж медленно не от того, что так ему природой положено, а потому, что воняет. По правде сказать, несло от свальника знатно, Лорка сама морщилась, что уж говорить про пришлого.

Гринька, часто бывающий в городе с отцом по торговым делам, всякий раз, подсаживаясь к Лорке на сиделках, много рассказывал про елфие. Мол, в Лотине их часто видеть можно. Ей нравилось слушать, и парень разливался соловьем.

— Одежу носят цветную, яркую в несколько слоев, как девки, и пахнет от них так же, цветами да травой. Косы плетут рядами и каменьями всякими и цветными шнурами украшают, а когда и так ходят, тогда со спины точно от плечистой крали не отличишь. Только наши-то с собой мечи не таскают, а у этих завсегда либо меч, либо кинжал. И ходят, как трава речная на дне стелется, вот, как ты, — и Гринька смотрел масляными глазами и лез обниматься. Дурак. 

С возрастом сын лавочника растерял что юношеский жирок, что робость, прибавил в росте и сделался завидным женихом. Еще бы, единственный сын. Вон стоит с отцом, брови хмурит. Красивый. Глаза карие с золотой крапинкой, волосы темные волной.

— Илле́н каалн та́йем, — меж тем продолжил тин элле. — А́таэ те леттʹэнра́еʹти та́эм ка́дате тэссе́н.

— Стражи обыщут жилища. За каждого сбежавшего его дом ответит вдвое, — тут же перевел Лексен.

Собравшиеся загудели. Лорка углядела в толпе отца, пригнулась и поспешила обратно. Надо вернуться раньше и сделать вид, будто и не ходила никуда. Только бы Томаш опять не сбег.

Братец обнаружился в траве у лаза, наблюдал за неподвижным Среброликим. Лорка, уже не таясь, подошла и цапнула увлекшегося мальчишку за тонкое розоватое чуть оттопыренное ухо.

— Вот точно отцу скажу.

— А не скажешь! — возразил братец, вырываясь и ныряя в лаз.

— С чего бы? — девушка пробралась за ним.

— Будто не понятно! Меня прогнала, а сама ухи клеила, — прищурился Томаш. — А я вот знаю, что Стражей приехало две дюжины и два, полторы дюжины вокруг стоят, шесть у старостиного дома отираются, один на торжке. А еще где? А? А? Так скажешь, что было?

— В хату давай, — приказала Лорка, холодея спиной. Это пока она там слушала, брат успел всю веску обежать и посчитать прибывших?

— Скажи, скажи, скажи, — не унимался Томаш, скакал вокруг, дергая то за косу, то за рукав.

— Сказочницу нашел. Вот отец придет, будут тебе сказки, короб, лукошко и еще немножко.

— Ну, Лорка, — снова заканючил он, повис на резном перильце крыльца, болтая в воздухе грязными ногами, рубашка задралась, открывая загорелый с длинной царапиной живот. — А я волшебное слово знаю! Ка́йлиенʹти Лло́риен, аст лите́.

Лорка зашикала на брата, в который раз ругая себя за то, что стала учить его грамоте на элфиенʹриа. Свои литеры Томаш не очень-то любил, а эти на ходу схватил. И говорил чисто, как мама, когда пела. И голос его был похож на мамин, особенно, если Томаш говорил на языке элфие. 

Когда отец услышал, впервые выдрал ее хворостиной и в погребе запер. Томашу тогда четыре было. Братик испугался, цуцыком сидел под дверью в погреб и в щелку сопел, глотая частые слезы. Наревелся тогда и за нее, и за себя. Лорка перестала петь брату мамину песню, а когда тот подрос, показала литеры. Тайком. За что снова была посажена в погреб. Так и жили. Лорка с братом тайком учили буквы и слова, какие Лорка помнила, а отец делал вид, что не знает. А может, смирился. Томашу почти семь, осенью он станет ходить в школу учить Уложения Хранителей, литеры и счет, и постаревший Лексен станет удивляться, откуда он знает слова. А может и не будет, он же сам ее учил.

— Кайлиенʹти Ллориен, аст лите, — нараспев повторял Томаш, прыгая на одной ноге через порожек в сенцы и дальше в хату. — Сестра моя Лориен, прошу тебя.

Лориен, ллоэ́й риэлле́н, Предназначенная судьбой.

__________________________________

А́э тен а́таеʹти ка́ан лленае́ тарм хаелле́ да́эро ин; аэ — отличительный признак, единица из множества; тен — род или дом (у элфие); атаеʹти — каждый из, всякий из (а́тае — всякий, каждый; ’ти — частица со значением принадлежности); ка́ан лленае́ — время лета, молодость, примерно с 18 до 40 людских лет; тарм хаелле́ — срок жизни (тарм — конец, завершение, хаелле́ — существование, жизнь); да́эро — возмездие, ’ин — в, для.

Илле́н каалн та́йем; илле́н — страж, защитник, каалн — поиск, розыск, та́йем — дом.

А́таэ те леттʹэнра́еʹти та́эм ка́дате тэссе́н; атае — всякий, каждый; леттʹэнра́еʹти — беглец (летте́а — двигаться; энра́ен — страх); ка́дате тэссе́н — двойная выгода (кадате — результат, итог; тэссен — удвоить, тэс — два).

Ка́йлиенʹти … , аст лите́; ка́йлиенʹти — сестра моя, аст лите́ — прошу тебя, устойчивое выражение (такое же, как аст аэн — извини); лите — ты.

Ллоэй риэлле́н — предназначенная судьбой, единственная (ллоэй — судьба, риэлле́н — предназначение).

Новости / Фа́таен .

Если хотите вы избегнуть вечной муки, верните неправедно нажитое ограбленным. 
Уложения Хранителей.

Глава 1

Когда все разошлись, Дамьян подкараулил старосту Гавра у общинного амбара и молча дал в рыло. Не со зла — Дамьян злым никогда не был, даром что силой Единый не обделил — от обиды. Не крепко, но так, чтоб понял. Староста отлепился от высохшей щепастой стенки, на которой было вдоволь что пыли, что тонкой летней паутины с травяной трухой, отряхнул крепкую крашеную синим рубаху и оттер расквашенный нос рукой. 

— Ты, это… За что?

— А то не знаешь?

— Так сам же решил, никто в спину не пихал.

— Не пихал, — подтвердил Дамьян и руки за опояску сунул, чтоб искуса еще раз стукнуть не было, хотя кулак чесался, — да только я просил надзорщика елфского связать и так оставить, а вы, навьи дети, прирезали. За своих земельных они бы ничего не сделали, чай ро́бы у них, что мухи, помрут — не заметят, а за своего душу вынут.

— Так не возьмут ничего, людей только. Один из рода, не старый.

— Из рода один, говоришь? — опояска затрещала, и староста опасливо отодвинулся. — У тебя в роду сколько? Три семьи кровных и прижилых еще, а в моем? Дочка да сын голопятый? Самому идти? А, Гавр? Что молчишь? Как «за зерном» ехать, так соловьем пел. 

— Не возьмут тебя, старый ты им, сказано же, возраста лета и до конца срока его, а ты, того, не летний, в самую осень уже. Вон, дочку пошли, она у тебя смазливая, пристроится. Все одно не возьмет ее тут никто.

— Это почему?

— Так мамка порченой крови была, с елфями мешаной. И дите такое же. Или, думал, не знал никто?

Опояска треснула, хрустнул старостин уже однажды ломаный и оттого кривой нос.

* * *

Корову Лорка сама повела, а Томаша посадила лучину щепить, и чтоб пока плетенку не наполнит, с места не вставал. А на обратном пути на Гриньку наткнулась. По щегольскому виду и накрученной на палец измочаленной травине поняла, что нарочно поджидал и давно. До дома оставалось всего ничего, можно было через неогороженный общинный сад прошмыгнуть, но купцов сынок ее уже заметил. От яблони отлепился и навстречу пошел. Улыбается. Рубаха нарядная желтая с красной вышивкой… Сердце екнуло. 

Лорка всегда мамину руку в шитье узнавала, хотя та вышивала редко, больше кружево плела. А кружевницей она была знатной. Заказы брала из города, для барышень. Одна такая даже сама приезжала. С двумя охоронцами. Да не в повозке, а верхом, в платье эльфийском, и волосы так же плела — в косы, с цветами и каменьями. Денег сулила много, чтоб мама к ней в работницы шла, и ей одной только плела и жила там же, в городе. Так вот семьей и взяла бы. Лорке тогда сразу замечталось про библиотеку, про которую Лексен говорил, что книжек там тьма всяких, целый дом с храм размером, а то и больше. Отец отказал. Ему, охотнику, что в городе делать? А книжки Лорка любила. У нее была одна на элфиенʹриа. 

После маминой смерти тяжко стало, отец книжку и продал. И то кружево, что мама для нее, для Лорки, на свадебный покров плела. Мамины кружева дорого стоили. 

Отец после тризны едва не запил. Из дома в лес уходил на весь день, возвращался ополночь, под навьи песни, без добычи совсем, а Лорка все одна и одна, Томаш только в люльке. Сначала вдовая тетка Юна приходила, как раньше, когда мама была. Мама по дому мало что делала, ей руки портить нельзя было. Отец Юне платил. Тетка приходила с двойняшками и все-все делала и Лорку поучала. А как платить нечем стало, так больше и не ходила. Иногда только, когда Лорка еще совсем ничего про детей не знала. Теперь знает. Книжку все равно было жальче, чем кружево. 

На то девятидневье, в четверик, отец поехал в город за зерном. Вернулся странный, без зерна, и книжку привез, такую же, как была, только новую совсем, она еще красками пахла. Лорка ее только два раза всего доставала. 

— Лорка, — заговорил Гринь, — смотри, что дам? Марципан. — И сунул ей в руку шуршащий кулечек. — На сиделки в осьмицу придешь? Ждать буду.

Лорка потупилась. Угощение-то, считай, взяла. А и все равно пойти собиралась. Отец отпустит, всегда пускает. 

— За гостинец спасибо. Пойду, — ответила она, чуть отступая. — И на сиделки пойду. И сейчас пойду тоже, работы много.

Гринь снова заулыбался, будто ему сребник посулили, и за ленту в косе цапнул. 

— Пусти, — попросилась Лорка. — Пора мне.

— Красивая ты, у меня в груди жмет, как вижу, — Гринь вдруг сделался серьезным, а Лорка смотрела на его губы, которые были аккурат напротив ее собственных. Поцелует еще, как потом? — Ты мне вот что скажи. Если отец свата в листопад пришлет, пойдешь за меня?

Лорка вспыхнула, выдернула косу и бросилась прочь.

— Так пойдешь? — крикнул ей вдогонку парень.

— А вот пусть пришлет сразу! — звонко отозвалась она в ответ, оборачиваясь, и увидела, как купцов наследник сияет.

— Ты чего такая? — удивленно вскинулся Томаш, отрываясь от работы и интересом разглядывая румяную, как яблоко, сестрицу. — Будто тебя замуж позвали!

Лорка поспешно приложила ладони к щекам, но те занялись еще пуще. Пришлось к умывальнику бежать и долго плескать в лицо водой.

— Что, правда? — вытаращился Томаш. — А кто?

И тут он разглядел гостинец, который Лорка на лавке бросила.

— Это Гринь, что ли? Вот дурная!

— Уши целые? Мешаются? — обидевшись, спросила она братца, вытирая унявшиеся щеки.

— А что уши сразу! Половина вески знает, что Ермил еще той весной с Гавром об заклад побились, что старостина Цвета за Гриньку пойдет, — тараторил Томаш. Он уже запустил пальцы в кулек и радостно пихал сладости за щеку, как хомяк.

— А вдруг нет? — Лорке стало обидно, она не хуже Цветы, и коса длиннее и вообще!

— А вдруг да!

В сенцах лязгнуло. Томаш спрятал кулек за пазуху, и нырнул за печь, откуда появился с новым смолистым чурбачком для лучины. Лорка натянула передник и полезла в печь за кашей. Отец, это был он, утром так и не поел. «Может от того и злой, — подумалось Лорке. — Интересно, скажет, что на торжке было?»

_________________________________

Фа́таен — новость, известие; фа́тае — новый, неизвестный.

Роб — слуга-невольник, раб.

Глава 2

Отец так и не сказал. Поел и так же молча во двор пошел, в свою сарайку, где он шкурами занимался. Что он себе думал, не понятно. 

Томаш закончил с заданием и стал проситься гулять, хитро блестя глазами. Лорка всегда удивлялась, как ему удавалось все весковые новости собирать.

— А огород полоть? Опять мне одной?

— Ну, Лорка, — заныл тот, потом за пазуху полез и вернул кулек с Гриневым гостинцем.

Моргнуть не успела, а брата и след простыл. Лорка сунула пальцы в кулек — там сиротливо лежала одна конфетка. Сладкая. А от Гриня всегда медом пахнет. От других парней телом или мылом, а от Гриня — медом. Дурак. Зачем про свата говорил, если у них с Цветой все сговорено.

Вымыв тарелки и начистив картошки на ужин, Лорка отправилась полоть. Сегодня не жарко, можно и днем, и комарья нет. 

Она разогнулась. Морковка тянулась аккуратными зелеными рядками, в бороздах подсыхала вырванная сорная трава. Хорошо. Высоко в небе пел жаворонок, бродили по двору куры, чем-то стучал в сарайке отец. Девушка подумывала пройтись еще по огурцам, да не успела.

— Эй, Лорка! — братец сидел под кустом смородины, лопал черные, крупные, но еще кисловатые ягоды, извозив красным соком губы и подбородок, потому как сначала в жменю рвал, а потом все сорванное в рот закидывал. Вот проглот! И когда только пролезть сюда успел! 

— Да Лорка же! Чего скажу-у-у! — Прищурился и залыбился во весь рот. Зубы и язык были синие от потемневшего сока.

— Ну?

Томаш выбрался из-под куста и, отряхивая коленки от налипшего сора, направился к калитке. Лорка за ним.

— А пойдем на речку!

— А сказать?

— А там и скажу!

«Можно и на речку, — подумала она, — все равно надо».

Пол-лучины спустя они уже шли по тропке за садом. Ну, как, шли, она, Лорка, шла, а Томаш ускакал вперед. Он уже набрал паданцев и набил яблочной мякотью рот, нет бы, кашу поел, пока она собирала в корзину горшочек мылом и ношеные рубашки. 

Сейчас спуститься в неглубокий светлый овражек, а за ним речка. Пока Лорка дошла до мостков, братец уже успел пошуршать по камышам, потрогать пяткой воду с мостков, раздеться до исподнего и радостно плюхнуться, поднимая тучу брызг.

— Томаш! — выкрикнула она, но вряд ли увлеченный купанием брат ее слышал, зато воды набаламутил знатно. Как теперь стирать?

Переждав первый мальчишечий азарт, сидя на мостках и опустив ноги в теплую желтоватую воду, Лорка взялась за стирку и две лучины терла и мяла полотняные рубашки. Вдоволь накупавшись, Томаш пристроился рядом. Взялся полоскать. Больше проказил, чем помогал, но дело пошло быстрее.

— Чего с ребятами на косу не пошел?

— Ну их, — дернул загорелым худым плечом брат и с удвоенной силой зашлепал рубашкой по воде.

— А что сказать-то хотел.

Брат тут же оживился, забыл детские горести и едва не упустил отцовскую рубашку, тонкую, еще мама шила и вышивала по вороту узором из лозы. Поймал за рукав, отжал и в корзинку к чистым сложил. Последняя.

— Я знаю, зачем елфы… элфие к нам приехали. 

— Где слышал?

— Не слышал, знаю. Ну, подумал. Помнишь, на то девятидневье, когда папка еще в город ездил, обоз из Земель разорили?

— Какой еще обоз?

— Да елфский же, говорю же, из Земель! Я Ваской и Спасом у корчмы в камушки играл. А жарко было, вот дядька Илий дверь и открыл. А там проезжие сидели с краю, один потом пива напился и в бурьяне спал, с мечами, и лук у одного был, чуть не с меня ростом! А! Ну да! Так они говорили, что кто-то обоз разорил, и обозники все мертвые, и элфие, что надзирающим ехал, тоже. И что дурной смертью убили, сетью связали и закололи. 

Томаш замолчал, а потом зашелся смехом и, хватаясь за живот, завалился на спину, подрыгивая ногами с белесыми, размякшими от воды пальцами.

— Чтоб тебя навий схватил, балда!

— Ой, не могу, — не унимался брат, — ты б себя видела! Рот открыла, глаза плошками и руки к груди прижала, точь-в-точь как Цветка-дурында, когда Гринь по улице идет. Аха-ха!

В Лоркиных действительно прижатых к груди руках была нонешняя Томашева рубашка, которую она тоже прополоскала, и этой самой рубашкой, отжатой от воды, но все еще влажной, Томаш по дрыгающимся пяткам и получил.

— Ой! Не дерись! — Брат сидел спокойно, но губы его, все еще темные в уголках от смородины, то и дело разъезжались. — Если Гринь тебе опять гостинчик принесет, дашь?

— А ты вот пошути еще и узнаешь. А про обоз не врешь?

— Не вру. Мне еще про то пасечникова Викта говорила. Дядька Виток на ярмарке в тот восьмерик был и ее с собой брал, так она слышала, как он с другими весчанами, кому в нашу сторону в вечер обратно ехать, договаривался, чтоб не одному, а то, мол, будет, как с обозом елфьим. — Вздохнул, сел на край и ноги в воду бултыхнул. — А что на торжке говорили?

— Что людей заберут. Наказание такое. 

— Думаешь, из наших кто? — оторопело спросил Томаш.

Лорка пожала плечами.

— Думаю, — сказала она, — никто и разбираться не станет. Но за беглецов вдвойне спросят.

— А хочешь, и ты купаться сходи, пока нет никого, там дальше есть пяточка без камыша и песок на дне. А я тут посижу, посвищу если что.

Было уже жарковато, да еще бельем намахалась. Сорочка липла к спине и ко всему прочему тоже, поэтому Лорка долго раздумывать не стала. В камышах нашлась едва заметная тропка. Она бы сама не нашла, если бы Томаш не показал. Тропка вывела к пяточке, по-другому и не назовешь, — желтый песчаный язык скатывался с пологого, поросшего мягкой травой берега и уходил под воду. С обеих сторон по берегу место скрывал камыш, а травяную полянку обступали ивы. У берега трава была короткой и мягкой, ближе к деревьям вздымались метелки тростника. Лорка сдернула опояску, быстро стянула сарафан и в одной сорочке вошла в воду по грудь и замерла, поводя руками. 

Руки в воде казались тоньше, как не ее. Коса намокла и оттягивала голову. Тонкое белое полотно прилипло к телу, и Лорка присела. Ей от чего-то стало стыдно видеть себя, сквозь сделавшийся прозрачным от воды лен, округлую грудь с розовыми сосками, живот… В бане не стыдно, а тут вот… Течение колыхало подол сорочки, неспешно оборачивая его вокруг ног. Вода касалась ее везде, гладила. Сделалось маетно, будто кто на нее, Лорку, глядел, вот как Гринь на сиделках перед тем, как обниматься лезть.

Она макнулась с макушкой. Разогретый на солнце затылок захолодило, вода освежила лицо, вымывая из головы запретное. Сразу сделалось легче. Лорка приподнялась, изловила тянущуюся по течению косу и пошла к берегу. Там, уже стоя босыми ногами на траве, где скинула сарафан и опояску, собрала низ сорочки повыше и отжала. Надо бы и всю, но в камыш лезть не хотелось, там топко, и девушка пошла к ивам. Низкие густые ветки, что ширма, никто и не заметит, хоть рядом стой. Вот и она не заметила.

Рядом. Хоть он и не стоял, лежал, в высокой траве, опершись спиной на сложенный доспех, укрытый поверху расшитым плащом и еще какой-то одеждой, потому как на нем самом осталась только рубашка и штаны. Светлая коса, не то белая, не то золотая, так странно откликалось в волосах солнце, вилась по траве змеей. Серебряной маски, скрывающей лицо, не было, и на Лорку смотрели из-под темных бровей нечеловеческие глаза, не то синие, не то зеленые, прозрачные, как вода зимой, и такие же, как эта вода, холодные.

Кожа покрылась цыпками. Так стыло сделалось от этих глаз. И оторопь взяла — Стражи никогда лиц на людях не кажут, для них прилюдно маску снять, что голышом пройтись. И тут Лорка сообразила, что сама стоит в мокрой сорочке с задранным выше колен подолом, а на нее мужчина смотрит, хоть и элфие. Она пискнула, выпустила подол и прикрыла грудь руками. Лицу было жарко, и ушам, и…

Элфие привстал и на локоть оперся, черная, будто угольком нарисованная бровь приподнялась, и в глазах прибавилось прозелени, от чего они сразу сделались теплее. А еще стали до странного на Гриневы похожи, когда тот ее на сиделки звал. Рубашка, расстегнутая до пупка, обнажала плоский мускулистый живот и гладкую безволосую грудь с чистой, словно сияющей кожей.

— Сии́т ми ка́но, — голос-песня, тот же, что говорил торжке, хотя с чем ей сравнивать, других элфие она не слыхала, а Лексен, хоть и произносил слова на элфиенʹриа чисто, почти вот как этот Страж, голосом таким, от которого внутри все струной дрожало, похвастать не мог. — Инме́ калле́ ка́наеʹсиэ́л?.

Лорка даже рот приоткрыла от возмущения. Нравится ему! Хочет, чтоб она с ним… Вот бесстыжий какой! Как можно честной девушке такое предлагать! Муж с женой днем так говорить не станет, а этот — девке незнакомой, пусть бы и в одной сорочке. 

— Сетене ми, — приказал элфие, а потом по-людски повторил, — Подойди. — И встал, одним текучим движением, будто костей и вовсе нет, пальцы большие за пояс сунул и лыбится, глаза совсем в зелень, как лист молодой, штаны узкие, такие, что почти срам видно. И не жмет ему нигде! Лорка поспешно взгляд отвела, но успела заметить, как заинтересованная улыбка превратилась в препохабную. Захотелось похватать одежку и бегом бежать. А этот будто того и ждет, потому Лорка быстренько сарафан на непросохшую сорочку натянула и попятилась.

— Что, уже передумала? — человечьи слова он произносил странно, звонко и чисто, не по-людски.

И тут ее словно кто за язык дернул.

— Лите ми каноʹинне, тин элле, — выпалила она и юркнула в камыши, где пряталась тропинка. А что? Правду сказала же, не нравится он ей, хоть бы и красивый, как картинка.

Мгновение тишины и вслед зазвенел смех, странным образом вплетаясь, что в птичьи песни, что в шелест камыша над Лоркиной головой, что в едва слышный шепот речной воды. А на полпути, Лорка поняла, что любимая, плетеная по маминому узору опояска из красных и белых нитей, осталась лежать в траве. 

Брат обнаружился не доходя до мостков, в зарослях камыша и осоки. Он стоял по колено в воде и что-то увлеченно рассматривал, одна из штанин, которые он подвернул, перед тем как в воду лезть, раскрутилась и намокла. 

— От такой охраны пол-избы вынесут и за второй вернутся. Свистун.

— Тихо ты, гляди вон! — и пальцем ткнул.

Серая лошадь стояла неподвижно, расплескав гриву по воде, но ушами на звук дернула и вроде даже глянула искоса.

— Сражева лошадь, видала! Значит, и Среброликий тут где-то, — зычным шепотом сказал Томаш, — потому и не свистел.

Лорка промолчала. Уж она-то точно знает, что он тут. Вернее, там.

— Идем, — сказала она, вытаскивая ленту из косы и повязывая сарафан под грудью, чтоб не идти в веску распустехой, а мокрая коса и так не расплетется.

— Белье где?

— Там, — Томаш махнул рукой в сторону мостков, продолжая разглядывать эльфийскую лошадь.

Лорка вздохнула и пошла дальше по тропке. Корзинка со стираным стояла в тени. От вески к мосткам спускались девки с такими же, как у Лорки, корзинками. Смеялись. Цвета старостина и две дочки бондаря Става, погодки, рыжие и в веснушках. Сзади завозился Томаш, поднял корзинку и Лорке в руки сунул.

— Держи, ленту спрячь, а то углядят, что опояски нет, засмеют. А то и сплетню пустят. На пя́точке оставила? Сбегать?

— Не надо, домой идем.

— Лорка, ты тут! — первой заговорила Цвета, — А вас отец искал.

У Цветы в черной косе была новая лента, алая с золотом, с чужим узором, люди такой не плетут, и статная старостина дочка все время косу рукой поправляла и ленту оглаживала. Она красивая была, Цвета, высокая, яркая, губы алые, большие синие глаза. Знала, что красива, вот и не сомневался никто.

— Идем же, — братик дернул за руку. 

Пошли к веске. Шагов через пяток Лорка оглянулась, будто ей в спину камень бросили. Стася с Галёной смотрели в след, переговаривались и хихикали. Цвета просто смотрела, словно знала про нее что-то злое и радовалась.

— И чего надулась? Дуры они, — попробовал утешить сестру Томаш, но та только плечом дернула. Подсыхающая сорочка неприятно стягивала кожу, поочередно вспоминались то наглые глаза бесстыжего элфие, то тяжелый Цветин взгляд. А еще слова, что на торжке слышала, из которых выходило, что из каждого рода с прибывшими уйдет один человек, не старый, но и не ребенок. Отец уже почти в осени, Томаш мал, а ей только в следующее девятидневье, на третейник, восемнадцать будет. И как быть? Если отца возьмут, как они с Томашем тогда? А как не отцу, а ей выпадет? И холодно становилось и страшно, потому что сказали, тарм хаелле, значит, до конца жизни, навсегда. 

Вот уже и сад. Томаш снова яблоки ел. Еще живот прихватит, возись с ним потом, но Лорка смолчала. Тягучие мысли возились в голове по кругу снова и снова, и было жаль оставленную у реки опояску. 

У плетня за садом стоял отец. 

— Эльфьи сказки, что привез, где? — спросил он.

— В сундуке, под исподним, — сказала Лорка и глаза опустила. Опять отберет?

Отец развернулся и быстро пошел к дому, пришлось едва не бежать, чтоб следом успеть, — шаг у охотника был широкий. Но они только-только во двор ступили, и к калитке подошли два Стража. В доспехах и масках, как и в Уложении писано: всякому стражу надлежит безликому быть ибо закон и возмездие лика не имеют.

______________________________________

Сии́т ми ка́но — мне нравится (сиит ми — передо мной, перед моими глазами, кано — нравится, интересно; ми — мне).

Инме́ калле́ ка́нае’сиэ́л? — Предлагаешь стать твоим первым мужчиной? (Инме — предложение, калле — начать, ка́нае’сиэ́л — дословно обучение чувственности, устойчивое выражение, обозначающее первую близость.)

Лите ми кано’инне́ — ты мне не нравишься (инне — не, отрицание).

Лорка влетела в хату, бросив корзину с бельем в сенцах. Юркнула в комнату, где отгороженные навесной ширмой стояли две кровати, ее и Томаша. Была в комнате еще одна, родителей, но как мамы не стало, отец на печь перебрался и в комнату почти не ходил. Было за ширмой два сундука. В одном Лоркино приданое лежало и одежка нарядная к праздникам, в другом — нижние рубашки и прочее всякое, и Томаша нательное тут было, пока дите еще. Книжка была под братниными одежками, но Лорка про книжку не вспомнила. Переоделась быстро и косу переплела. Наспех кривовато вышло, да и пусть. 

Когда Страж вошел, она уже ждала у порога с ковшиком холодной воды и чистым полотенцем. 

Обе двери, что в сенцы, что в хату, были нараспашку, и Лорка видела замершего у крыльца отца и стоящего рядом Томаша. Глаза у брата были круглые, что сливы, и брови задрались, так ему любопытно было. Хорошо, рот не открыл.

— Войди, тин элле, будь гостем сейчас и другом после, — сказала Лорка на элфиен’рие и ковшик протянула. Страж, забывшись, куда и зачем пришел, взял, маску приподнял, губами к краю приложился и замер, потрясенный, но уже успевший коснуться поднесенной воды, а потому предостережение, прозвучавшее сзади, опоздало. Теперь он не мог причинить вреда роду, принявшему его в своем доме, ни словом, ни делом. 

— Кто тебя научил это сказать! — серебро смотрело на Лорку черными провалами, когтистая латная перчатка сгребла за ворот и приподняла над полом. Это тот, другой, что шел следом. Маска глушила звуки, и голос элфие звучал почти, как человеческий. Почти, потому что все внутри онемело, и затылку было холодно, словно в Лоркиной голове копошился кто-то склизкий.

— Отвечай, — и встряхнул. Высокий, плечи широкие. Лорка против него, как мышь была. Она моргнула и попыталась ответить, только из сдавленного воротом горла один сип вышел. Тогда ее отпустили.

Лорка покосилась на первого, того, который воду из ее рук взял. Элфие застыл у распахнутой двери и руку вытянутой держал поперек входа. В сенцах стоял отец с белым лицом, кулаки его были сжаты и вены на шее вздулись, ярился, а поделать ничего не мог. 

— Говори, — велел, словно в прорубь макнул, высокий.

— Никто, — пискнула Лорка, — сама. 

Но Стражу уже было все равно. Он окинул взглядом хату, и, хоть маска на нем была, Лорке показалось, что элфие поморщился брезгливо. Оглянулся на другого Среброликого и что-то зло сказал. Лорка таких слов не знала.

— Выйди, — сказал он, и она юркнула к двери, прошмыгнула под рукой и прижалась к отцу. 

Тот выдохнул и будто обмяк, тяжелая ладонь прошлась по макушке:

— Во двор иди, к малому. 

Лорка кивнула, а выходя, оглянулась и увидела, как второй Страж, опять говоря непонятные слова, — ругался, наверное, — открыл дверь в комнату пинком ноги. Потом она уже была на крыльце, и в юбку клещом вцепился Томаш. 

За изгородью стояли. Свои, весковые. Лорка узнала тетку Юну, бондарь и его рыжие дочки тоже были, и Цвета, и Гринь с двумя дружками. Можно подумать, тут скоморохи приехали… Еще бы семки лузгать начали… А бабка Лилья, вредная и злоязыкая, как раз и лузгает.

— Лорка, что там? — шепотом спросил Томаш, он испуганно прижался к боку, а одним глазом все одно через раз в хату зыркал, но в сенцах отец стоял, и видно ничего не было. Только слышно. 

Страж не деликатничал, переворачивая лавки и в сундуках роясь, что-то падало, звенело и раскатывалось, и будто разбилось что-то. Будет потом работы порядок наводить. Затем все стихло. Странная то была тишина. Будто только для нее, Томаша, отца и Стражей, что в доме были.

Первым вышел отец и встал рядом. Лорка потянулась, не глядя, и взяла его за краешек рубахи, страшно было и хотелось к кому-то большому и сильному припасть, вот как Томаш к ней. Но она не стала. 

Затем вышли Стражи. У того, что Лорку хватал, в руках была книжка. 

Обложка была из мягкой кожи, а по ней вились тисненые золотом лозы и эльфийские литеры. Книжка звалась «Эльвие́н Элефи́ Халле́» — «Песни Детей Весны». На каждой странице была цветная картинка, яркая, в витой рамке. Новая история, или стих, или баллада начинались с большой алой с золотом буквицы, отрисованной так тщательно, что можно было лучину только буквицу эту разглядывать. Лорка книжку прочла всю, еще ту, старую. Она не сказала бы, сколько раз, но много, потому что многое помнила на память. Про то, как у элфие принято гостей встречать, там тоже было.

— Каан даэро, — сказал Страж, и слова льдинками раскатились по двору. — Вина доказана. Прими, что должно.

Отец выпростал рубаху из Лоркиной руки и вышагнул вперед.

— Сколько тебе полных лет? — спросил Среброликий, книгу он сунул тому, первому.

Отец подобрался, Лорка поняла, что правду он не скажет, назовет время в край лета, хотя было Дамьяну уже четыре дюжины. Толкнулось сердце в груди: она сейчас будто на развилке стояла и выбрать нужно…

— Летʹинне, тин элле, аста ми. Меня возьми.

— Берешь его вину? — произнес Страж и подошел так близко, что Лорка почуяла его запах, сладкий и терпкий, как гвоздика. Когда он ее за шиворот хватал, было не до запахов, а тут вдруг. На груди, поверх серебристых с тонким орнаментом лат, лежала коса странного цвета, будто темное золото, но выцвело, а волосах нитка черная вплетена.

— Беру, — сказала Лорка, глядя на эту косу.

— Лорка, — выдохнул Томаш, а отец просто смотрел, и его глаза стали мертвыми, как тогда, когда мамы не стало.

— Вие́н айте́. Слово сказано, — уронил из-под маски Среброликий, текуче развернулся и пошел со двора. 

Другой Страж отправился следом, но прежде, чем выйти, обернулся:

— Завтра, час после рассвета. За тобой придут.

И уже только потом Лорка снова стала слышать людей за изгородью и даже лица их различать. Гринь теперь стоял один и ближе, и его лицо было похоже на отцово, такое же неподвижное, будто мертвое.

____________________________________________

Войди, ... будь гостем сейчас и другом после — Сетене’ин, … , лле’эйт фат’ха́нтен лле’кае хантае́н — традиционное приветствие элфие для того, кто переступает порог дома впервые; лле’эйт — быть (лле — существование, эйт — сейчас), фат’хантен — гость (фатае — новый, неизвестный, хантен — дословно принятый родом), хантаен — друг.

Каан даэро — время возмездия.

Лет’инне, … аста ми — Стой, … возьми меня.

Эйтʹселе́а / Прихоть.

Наказывай сына своего с юности и порадуешься за него в зрелости его. 
Уложения Хранителей.

Глава 1

Срок пребывания в землях тинт, назначенный отцом, подходил к концу, что несказанно радовало. Больше не будет душного города, словно в насмешку названного Ллоэтине́, Воздушный, или Ллотин, как здесь говорили, бесконечной грязи и вони, суеты, скуки, заискивающих липких взглядов, жадного любопытства и тщательно скрываемой зависти, злобы, алчности. И дурных мутных снов из-за блокирующего магию амулета, который приходилось носить, не снимая. За время, проведенное здесь, браслет почти вплавился в кожу предплечья, и ажурное серебро смотрелось рисунком. 

Таэренʹтиэнлеʹаше тенʹТьерт, стоял у распахнутого окна и уже около часа наблюдал за площадью, а точнее, за птицами у фонтана. Полупрозрачная занавесь чуть заметно подрагивала, поддаваясь легкому утреннему ветру, и иногда касалась обнаженной груди тиэнле. На нем были только легкие шелковые таш. Неубранные волосы свободно спадали по спине почти до колен. Он встал до рассвета, как обычно, чтобы полюбоваться на розовеющую кромку неба и поприветствовать рождение нового дня, но уединение было нарушено отвратительно громким стуком в двери его покоев. Так тяжело и шумно двигался только Верей, эльфар, полукровка. От отца элфиэ ему досталась долгая, по сравнению с чистокровными тинт, жизнь, рост и стремительность, но он был по-людски беспокоен, многословен и груб. И он был наставником, ката. Больше всего Таэрена раздражало, что ему приходилось подчиняться тому, кто гораздо ниже его по крови, однако Верей являлся одним из советников отца, его анʹха́лте и это меняло если не все, то многое. 

— Что ты хочешь? — не оборачиваясь, спросил Таэрен, когда ката вошел в спальню, произнес традиционное приветствие и поклонился. Младшему наследнику Земель Элефи Халле не нужно было видеть, чтобы знать, что поклон выполнен, как должно. — Разве у нас есть какие-то утренние дела?

— Кое-что случилось, тиэнле. Мне нужно будет отлучиться.

— Ты как всегда весьма информативен…

— На караван напали, наблюдатель погиб.

— Как? — ему еще не было любопытно, но уже почти.

— Зачарованная сеть, тиэнле, и нож. Кровь пролита. Я должен быть на месте через час. Это недалеко от города. Если собираетесь выйти, я оставлю вам четверых Стражей. Остальных возьму с собой. Если поиск сработает, я не стану возвращаться в город.

— Можно подумать, здесь есть куда выходить, — неспешно произнес Таэрен, продолжая разглядывать купающихся в фонтане птиц. — Что значит «если сработает»? 

— Нападение произошло вчера вечером, убитых обнаружили два часа назад. Я спешу, тиэнле.

— Мне не нужны Стражи здесь.

— Вы останетесь у себя?

— Нет, я поеду с тобой, — Таэрен обернулся, по его лицу скользнула заинтересованная улыбка, глаза оставались почти такими же бесстрастными, но зеленые искры уже водили хоровод по краю зрачка.

— Светоч запретил вам ввязываться в авантюры.

— Отец далеко, а мне невыносимо скучно. Я возьму облачение одного из Стражей. Мне нужно полчаса, — и, опережая ката, добавил: — Не беспокойся, я устрою так, что мы доберемся вовремя.

— Ваша воля, тиэнле, — сказал Верей и безукоризненно поклонился: спина прямая, плечи развернуты, голова чуть склонена. Скользнула со спины коса цвета меда с вплетенным в волосы траурным шнуром. Выпрямился, развернулся на пятках и ушел, громыхая каблуками.

Со стороны алькова раздался легкий шорох. Тоненькая стройная тинт с большими карими, как у олененка, глазами и смешными кудрявыми волосами замерла рядом с ложем. Маленький пухлый ротик, похожий на едва распустившийся розовый бутон, приоткрыт, пышная для такого изящного создания округлая грудь мерно вздымается в такт дыханию. Полупрозрачная таш цвета вереска хоть и доходила тинт до щиколоток, почти ничего не скрывала. Тиэнле иногда, но все же признавал, что даже среди смертных встречаются красивые женщины, жаль, эта красота была еще менее долговечна, чем их срок жизни. 

— Ступай к себе, — велел Таэрен, хотя тело недвусмысленно намекало, что девушка могла бы и задержаться. Но тиэнле был хозяином своих слов, и поэтому у него было полчаса, чтобы привести себя в достойный вид, даже если этот вид будет скрыт облачением Стража.

Большую часть времени отняла возня с волосами. Но здесь тиэнле сам был виноват. Служанки, пришедшие, едва наложница выскользнула из его комнат, принялись плести его обычную косу из девяти прядей с двумя серебряными и синим шнурами, обозначавшую его статус. Три пряди более толстые — третий по старшинству мужчина в семье, считая от главы; остальные тонкие, их могло быть любое количество, но именно в них вплетались шнуры. Два серебряных указывали, что он второй наследник, синий, что маг. Впрочем, цвет глаз выдавал его способность куда вернее, чем шнур в волосах: светловолосые чистокровные элфие имели глаза либо зеленых, либо голубых оттенков, но никак ни обоих разом. Коса была готова наполовину, когда Таэрен вспомнил, что сегодня он только Страж. Пришлось избавляться от шнуров и плести косу заново. По-простому, в колос.

На заднем дворе посольского дома было значительно тише, чем могло быть, учитывая, что там ожидали две дюжины Стражей, конюшие, заспанный наместник Ллотина Хашет тенʹВарта (этому что здесь нужно?) с двумя охранниками и тощим остролицым тинт в темном мундире с нашивками краевого сыска. Последний, состоящий, казалось, из одних углов, особенно не понравился. 

Таэрену вообще тинт нравились редко. Только юные и женщины. Иногда. В паху щекотнуло — зря Ка́льти отпустил. Девушка была его уже второе девятидневье. Обычно он избавлялся от наложниц гораздо раньше, но у этой было одно неоспоримое преимущество — она никогда с ним не говорила. Тишина и покорность. Хорошее сочетание.

Верей нервничал, теребил кончик косы. Недопустимо, даже для эльфар, быть настолько несдержанным в чувствах. Из-за присутствия наместника вся эта затея с переодеванием и мизинца не стоила. Мог бы ехать, как обычно. Что же, все-таки, там произошло, на той дороге, раз ката уже копытом бьет от нетерпения. 

Таэрен спустился с крыльца. Стражи слаженно, как один, отсалютовали, звучно хлопнув по правому наплечнику со знаком дома Тёрн (свернутая в кольцо шипастая ветвь с тремя цветами внутри, образующими личный символ Светоча — звезду). На левом плече крепился серебряный лик. Стражи уже надели свои, и отличить их друг от друга было весьма проблематично. Остро ценящий индивидуальность, тиэнле почувствовал легкий дискомфорт, однако снял с плеча свою маску и пристегнул к шлему, затейливо повторяющему птичью голову. Обзор сузился, несмотря на наложенную на внутреннюю поверхность металла «проницаемость». 

Подвели лошадь. Такую же, как у всех, светло-серую. Таэрен проверил, надежно ли закреплены на спине ножны и легко ли ходит скааш, сжал-разогнул надетый на правую руку ройн, щелкнув когтистыми навершиями, и, проигнорировав стремена, красуясь, вскочил в седло.

____________________________________

Эйтʹселе́а — прихоть (эйт — сейчас, селеа — желание).

Таэренʹтиэнлеʹаше тенʹТьерт — Таэрен, младший наследник дома Терновника; тиэнле — наследник (от тиэн — сияние), аше — младший (не путать с аэше́ — молодой), тьерт — тёрн, терновник.

Таш — одежда для сна из тонкой ткани, брюки у мужчин или длинная сорочка у женщин.

Ката — ментор, наставник, сопровождающий для тиэнле возраста весны (до 200 лет) за пределами Земель, назначается главой дома. Формально, ката подчинялся наследнику, но мог в любой момент что-либо запретить или назначить наказание. 

Анʹха́лте — приближенный (ане́ — рядом, халт — соратник, помощник). 

Ка́льти — олененок.

Скааш — традиционное оружие элфие, тонкий чуть изогнутый меч с полутораручной рукоятью и небольшой гардой, длина клинка 80 см, носится в ножнах на спине рукоятью вниз, бывают парными.

Ройн — латная перчатка с «когтями», элемент доспеха Стража.

За город выехали быстро. Улицы были еще пусты. Неприятный тинт увязался за отрядом вместе с двумя из охраны наместника. Пусть его, тиэнле не слишком интересовали порядки тинт, хотя отец отправлял его сюда как раз за тем, чтобы он в этих порядках разобрался. 

Смысла в этом Таэрен не видел, так как людская система управления была более простой калькой с их собственных Кругов Света и разделения на дома, у тинт были Края и роды. Край Ллоэтине принадлежал роду Варта, а род Варта — дому Тёрн. Да и все остальные роды тинт дому Тёрн принадлежали, потому что Светоч был из рода Тёрн, и, как и положено Светочу, светел и мудр. Тиэнле, пользуясь тем, что лицо его скрыто маской, позволил себе пренебрежительно улыбнуться. У них с отцом были странные отношения. Они могли не видеться месяцами, живя в одном дворце, или каждый день встречаться будь то тренировочный зал, библиотека или сады.

Глупый был спор. Наказанием за несдержанность стал год в землях тинт и запрет пользоваться магией до конца срока. Амулет надели при всех и при всех же пояснили за что. Пришлось весь вечер держать лицо и утешать себя разговорами о новых возможностях познания себя. Кто это вообще придумал? 

За воротами сразу стало легче. Таэрен почувствовал, как затухает действие амулета, и с наслаждением вдохнул. Когда количество тинт рядом сходило на нет, браслет ослаблял хватку, позволяя пользоваться крохами от возможного. Город позади ощущался выгребной ямой, но то, что именно «позади», уже было невыразимо приятно. Биение Истока слышалось едва-едва. Еще бы, ведь отсюда до Земель не меньше семи дней пути. Тиэнле размял плечи и поискал глазами Верея. Он обещал ката помочь в пути. Самым простым был заговор «быстрые ноги» для лошадей, но его не стоило использовать, если не будет времени дать животным отдохнуть. Еще можно «сложить путь», выбрав ровный видимый участок. Но это было на грани того, что ему сейчас доступно из-за ограничения.

Ментор ехал рядом с тощим тинт и о чем-то расспрашивал его. Затем кивнул и направился прямиком к Таэрену.

— Тиэнле…

— Я снова повел себя как дитя, так ведь?

— Не думаю, на мой взгляд, вам будет полезно не выделяться.

— Что сказало это ущербное создание?

— Я бы не назвал тенʹФириза ущербным. Это не тот случай, когда внешнее отражает внутреннее.

— Считаешь меня глупым?

— Нет, всего лишь напоминаю, что вы очень часто слишком прямолинейны в суждениях, но это следствие возраста и с возрастом же проходит. Обычно.

— Сколько тебе лет, Верейʹанʹха́лте? Ты встал у трона Светоча, когда я едва достиг первого совершеннолетия, я скоро отпраздную второе, а ты все такой же.

— Я старше вас, тиэнле, но эльфар и взрослеют быстрее.

— Кто был твоим отцом? Ты знал его?

— Не знаю. Нет, — отвечал ката. Таэрен не видел его лица под маской, но был уверен, что Верей улыбается, он был скор на улыбки так же, как и на гнев. — Раньше вас это не интересовало.

— Раньше я был тиэнлеʹаше тенʹТьерт, а сейчас я просто Страж. Можешь звать меня Эйтʹселе́йн, Неожиданность. 

— Не стоит именовать себя иначе, когда взбредет в голову, просто Страж. Магия мира отзывается на наши слова не всегда так, как мы хотим, но всегда так, как мы заслужили.

— Глупые предрассудки. И я не слышу магию, почти, и ты прекрасно это знаешь.

— Но она слышит вас.

Таэрен поморщился. Верей любил пофилософствовать и мог предаваться этому занятию сколь угодно долго, а тиэнле отправился с ним не для того чтобы от скуки изнывать, а как раз наоборот.

— Так что же поведал тебе почтенный тенʹФириз? И зачем он вообще с нами поехал? — поспешил сменить тему Таэрен.

— Это не первый случай. Все нападения произошли в окресностях города. Время разное, однако, действовали всегда одинаково. Только караваны из Земель. Других не трогали. Но в этот раз погиб элфие. До этого наблюдающих лишь оглушали.

— Ты говорил, что торопишься. Я бы мог…

— Не стоит нарушать запреты. Успеем, если прекратим разговоры и пришпорим лошадей. Мы выехали раньше, чем я рассчитывал. Думал, вам понадобится больше времени на… хм, сборы.

— Как прикажет анʹхалте, — Таэрен коснулся знака Тёрн на плече. — Свет и Явь.

— Свет и Явь, Эйтʹселейн, — отозвался эльфар.

На месте были спустя полчаса.

Их встретила тишина, вороны, стащенные на обочину следы недавнего побоища и двое похожих на тех же ворон сыскарей в черных мундирах, как у тенʹФириза, но чином помладше.

Погибший, судя по одежде и косе, был третьим сыном дома Шиповника. Семья была из простых, торговцы и наемные работники. Средний достаток, ничего выдающегося. Кто-то из Шиповников служил в охране дворца, кажется. Но это была кровь элфие. И пролита она была рукой тинт, хотя Верей велел не торопиться с выводами. Опять же сеть, опутавшая наблюдающего, была зачарована, чтобы лишать сил, а убит едва перешагнувший второе совершеннолетие элфие был максимально позорным способом. Ему, связанному и не способному себя защитить, перерезали горло. Его скааш был сломан и брошен рядом с телом. 

Именно меч и насторожил ката. Верей не сомневался, что тинт могли убить наблюдателя, но меч ломать… Подобный поступок был слишком похож на вызов. 

Ката отдал Стражам распоряжение подготовить тело погибшего к перевозке, взял с собой обоих подчиненных тенʹФириза и ушел. Артефакт поиска работал ровно и мощно, Таэрен слышал отголоски, значит следов оставлено достаточно, чтобы привести возмездие к порогу нарушителей Уложений.

Рядом нарисовался остроносый. На элфиенʹриа он говорил ужасно, глотая слоги, поэтому пришлось попросить его не множить страдания. А уши Таэрена очень сильно страдали, когда он это слышал.

— Вы старший после воеводы Верея? Он просил обращаться к вам, пока занят.

— Что вам нужно? — спросил тиэнле.

— Мои люди нашли у одного из погибших, думаю, вам будет любопытно.

В руку Таэрена лег обрывок кожаной перевязи с чеканной металлической эмблемой из серебра — круг, разорванный пополам силуэтом горной гряды. Элефи́ Таре́, Дети Сумерек. Круг был черным с густым глянцевым отблеском — Дом Оникса. Это могло значить многое и не значить ничего. Просто обрывок перевязи, найденный на дороге. Мало ли, что понадобилось сумеречному эльфу в землях тинт, может, просто гулял.

Верей вернулся мрачный. Висящий на поясе артефакт чуть заметно пульсировал, значит, след был четкий.

— Едем, Эйтʹселейн, — сказал ката. 

Тиэнле кивнул и решил, что перевязь покажет позже.

_________________________________________

Первое совершеннолетие — 100 лет, второе — 300 лет, взрослым элфие считается в 600 лет, до этого времени вся ответственность за действия и поступки ложится на родителей и наставников.

Эйтʹселе́йн — случай, неожиданность.

Артефакт замолчал на окраине деревни, куда отряд прибыл после полудня. Верей велел затаиться и наблюдать, и выслал двух Стражей скрытно разведать окрестности. На взгляд Таэрена, это было лишнее. И ждать до утра тоже было лишним, и вообще, зря он навязался, сейчас бы отдыхал у себя после обеда, а малышка Кальти его порадовала бы, а может и не раз. Кажется, он задремал, привалившись спиной к дереву, потому что, когда зануда Верей, позвав его вымышленным именем, пнул по ноге, на небе угасал закат. 

— Твоя очередь, — сказал ката, переходя на неформальное общение. 

— Очередь для чего? — мрачно осведомился тиэнле.

— Твой дозор, Эйтʹселейн, через полчаса, — и кивнул на валяющиеся на траве ройн и маску, — полный доспех. 

— Не слишком ли серьезно ты принял игру в простого Стража, Верей?

— Мы уже не играем, тиэнле. Ужин, дозор, сон, возмездие. Потом возвращаемся в Земли. Ты должен был сказать мне об Элефи Таре, Страж. 

— Ты знал, — холодно уронил Таэрен.

— Знал еще до того, как мы выехали из Лотина. Это был урок, вы его провалили, тиэнле. Поэтому ужин, дозор, сон, возмездие. С этого момента и до границы Земель вы Страж и ваше имя Эйтʹселейн. 

— Твое право, ката Верей, — ответил он, поднимаясь и глядя прямо на эльфара, и вряд ли кто смог бы расслышать в его ровном голосе раздражение и заметить недовольство в прозрачно-льдистых синих глазах.

И все было, как ката велел. Ужин — полоска вяленого мяса, хлебец, вода. Дозор — три часа неподвижного сидения в густой тени с видом на спящую деревню, в которой не происходило ровным счетом ничего. Здесь явно жили ремесленники. Единственное поле было пастбищем, имелся довольно обширный сад, запах яблок доносился даже сюда, в густой подлесок, где остановился отряд. За садом текла небольшая река, с заросшими камышом и осокой берегами. Чистая, Таэрен немного слышал ее, значит, где-то с ее водами смешались воды Истока.

Темное небо усыпало звездами. Здесь они смотрелись мельче, чем в Землях. Но не были такими колючими. Ярче и выше всех, почти над самой головой Таэрена, сияла Ньен Сиаль, Звезда Севера, Путеводная. Она указывала путь к дому, в самый прекрасный город, который могли создать руки живущих, Ра́йвеллин, и каждую ночь всходила над шпилями Эйсти Тиэн. Сияющий Поток, так назывался дворец Светоча. По большому счету, это было пять башен, объединенных переходами. Центральную, самую широкую и высокую, которая звалась Тиэн, занимал отец и его жена, их приближенные и слуги. 

В Рассветной, Хилан, жил брат, Илленвелʹтиэнлеʹири тенʹТьерт, первый наследник. Разница в возрасте у них была значительная, но Илленвел возился с братом больше отца. И матери, Каалленсиальʹтиэн тенʹАйви, которая вскоре после совершеннолетия Таэрена, вернула отцу обет и ветвь и удалилась в Закатную башню, Лахиль. Там она жила в уединении, ничем особо не интересуясь, и покидала ее только по значительным случаям. Случай с наказанием Таэрена она сочла значительным. По крайней мере, было забавно наблюдать за отцом, который пытался держать лицо, разрываясь между двумя своими женщинами, одна из которых родила ему двоих детей, а вторая ждала третьего и потому бывала весьма эмоциональна.

С новой женой, Сканмиэле, Таэрен дружил. Она была чуть младше брата, часто смеялась. С ней было легко. Отцу повезло. Браки по договору редко бывают удачными. Мысли о женах и браке неизбежно свернули к постельным радостям, и радости это отнюдь не добавляло, а дискомфорта очень даже. Интересно, есть ли в деревне симпатичные девицы, не обремененные излишней моралью? 

Когда в переплетении ветвей тиэнле стали грезится приятные глазу округлости, он понял, что засыпает. Чуть шевельнулся, поочередно напрягая мышцы, чтобы разогнать кровь, выполнил серию дыхательных упражнений. Стало легче. Хотелось снять маску, да и весь доспех, спуститься к реке, окунуть ноги в воду и слушать, как она поет, как шепчет камыш на берегу и вздрагивают полусонные деревья, потревоженные ветром.

Увлеченный звуками ночи, Таэрен не заметил, как подошел Верей, но сумел не вздрогнуть, когда ката положил руку ему на плечо.

— Ты уснул, Страж.

— Я не сплю.

— Если бы ты не спал, меня бы приветствовал твой скааш.

— После такого приветствия, мы спели бы тебе «прощание», анʹхалте.

— О, вы не настолько хороши, тиэнле, чтобы после поединка с вами мне пели «прощание», — кажется, Верей улыбался, но Таэрену было лень поворачиваться, уж очень удобно он сейчас сидел.

— Я уже побеждал тебя. Дважды, — сказал он.

— А сколько раз проиграли?

— В памяти мы храним победы, — отозвался тиэнле.

— А поражения становятся нашим уроком, — продолжил эльфар, — раз уж взялись цитировать вашего деда, не вырывайте фразу из контекста. Вы видитесь?

— Он приезжал на мое совершеннолетие. Скааш, который у меня в ножнах, принадлежал ему. Илленвел мне завидовал, и это недостойное чувство доставило мне толику радости. И доставляет до сих пор, потому что брат по-прежнему мне завидует. Зачем ты взял меня с собой, ката?

— Пришло время тебя научить.

— Мы провели почти год здесь, а ты учишь только сейчас? А что было до этого? — день в дороге, немного скуки и усталости, и раздражение начало сквозить в голосе, как Таэрен не старался себя сдержать. Он по-прежнему не смотрел на Верея, но ему от чего-то казалось, что ментор доволен.

— Ответьте сами, тиэнле. Что бывает прежде урока?

— Подготовка, — ответил Таэрен и обернулся.

Эльфар стоял в тени дерева. На нем не было доспеха, коса с черным шнуром лежала на плече, похожая на сытую змею. Верей действительно улыбался и действительно был доволен. Странным образом это доставляло удовольствие и Таэрену, поэтому он плюнул на правила и тоже улыбнулся в ответ, хотя под маской видно не было.

— Твой дозор окончен, иди отдыхать, Страж.

Тиэнле поднялся и бесшумно, как могут только элфие, даже будь на них полный доспех, скользнул в переплетение теней. Он нашел свою лошадь, достал из седельной сумки походное одеяло, снял латы, завернулся в тонкую, но теплую ткань, и уснул. Скааш лежал рядом, так чтобы сразу попался в руку при пробуждении. И сны пришли правильные, о сражениях и доблести. И никаких женских изгибов. А под утро пришла тьма. Она всегда приходила на рассвете, поэтому тиэнле вставал раньше. Сегодня не успел. Скааш знаменитого деда был здесь не помощник, потому что у тьмы не было голов, которые можно было отсечь, и не было сердца, которое можно было пронзить. Она навалилась и вползла внутрь, вымораживая душу, пока кто-то далекий не позвал его по имени. 

Таэрен, тан аэ́риен, Прерванная смерть.

__________________________________

Ра́йвеллин — умиротворение.

Илленвелʹтиэнлеʹири тенʹТьерт — Илленвел, страший наследник дома Тёрн; тиэнле — наследник (от тиэн — сияние), ири — старший (не путать с ириэ — старый), тьерт — тёрн, терновник.

Каалленсиальʹтиэн тенʹАйви — Кааленсиаль Сияющая (здесь -- титул) из дома Плюща.

Вторая жена Светоча не имеет права на титул.

Тан аэ́риен — прерванная смерть (тан — разрыв, аэ́риен — уход, смерть).

Часть 4. В пути / Сетеʹка’ин

…Как господин повелит, так и делать.
Уложения хранителей

Глава 1

Было еще темно, когда задняя дверь купцова дома чуть слышно отворилась. Темная в предрассветных сумерках фигура с дорожным мешком на плече быстро пересекла двор, направляясь к бараку, где жили работники. Отданный на откуп элфие молодой и плечистый парень спал с краю и проснулся, едва пальцы коснулись плеча. Встал тихо и вышел вслед за ранним гостем.

— Еда и дорожный скарб в мешке. И денег положил, как обещано. Одежу свою сымай. Мою возьмешь. Схоронишься пока в овине, как стемнеет — уходи.

* * *

Утро куталось туманом, белым и плотным, словно из небесной чаши пролилось молоко. Сначала тишина была такой же густой и белой. А потом, вслед за громкими петушиными распевками, начала просыпаться веска: слышался натужный скрип колодезного ворота, звякали пустые ведра, залаяла собака, стала подавать голоса всевозможная домашняя живность. Кто-то забранился так же визгливо и громко. Туман осмелился и протянул плотные белесые ленты дальше по дороге, вползая за огорожи крайних хат, растекся дымкой по дворам. Солнце боком выглянуло из-за кудели облаков и просеяло волглую марь лучами. 

Лорка стояла на крыльце и смотрела, как тают на траве мглистые клочья. Она никак не могла спустить ногу со ступеньки. Дверь приоткрылась, в щелку громко задышали и зашмыгали носом. Лорка оглянулась. На Томаше была длинная, до колен, ночная рубашка, босая нога коснулась влажных и прохладных по утру досок и отдернулась обратно.

— Сестрица, я проводить…

— Штаны одень, провожальщик.

Дверь закрылась, потом открылась снова, но это был не Томаш. Отец. Молчал и смотрел тяжело, виновато. И от этой его вины на крыльце стало тесно, и Лорка ступила на утоптанную до каменной твердости дорожку, темную от схлынувшего тумана. Сырость просачивалась сквозь тонкие кожаные поршни, холодила пятки, тонкие носки не спасали. Кожа покрылась цыпками, и Лорка точно не знала, от волглого утра или от отцовского взгляда. Губы Дамьяна шевельнулись, и зябко стало не только ногам.

— Владыка наш и Отец, Пахарь, Сеятель, Жнец, Боже Единый! Славу тебе пою во время печали, — почти беззвучно заговорил отец, глядя на нее. — Затворены уста мои, ибо душе говорить прощание…

— Не хорони, — чужим незнакомым голосом сказала Лорка, впервые на своем веку перебив родителя, — жива еще. Ты бы еще дорожку пеплом посыпал.

И посмотрела прямо, как не смотрела никогда. Отец замолчал и отвел взгляд. Их хаты выскочил Томаш, босой, но уже в рубахе и штанах. Ткнулся лбом под грудь, руками обхватил и задышал часто, отчаянно сдерживая слезы. Встрепанная макушка пахла сном и домом. 

— Эй, ну что ты, — заговорила Лорка и отодвинулась, чтобы посмотреть на брата. Присела, сразу сделавшись ниже его на голову, и теперь Томаш глядел сверху вниз. Прикушенная губа побелела, в распахнутых глазах Лорка видела себя. Не утерпел. Дрогнули ресницы, отражение в темных зрачках застлало слезами. Томаш мотнул головой, оттер щеки рукавом и протянул плетеный из красной нитки детский оберег. Теперь понятно, чего так долго возился, — искал среди своих мальчишечьих сокровищ прощальный подарок. 

Лорка подала руку, и брат старательно повязал тесемку ей на левое запястье, к сердцу ближе. Пока вязал, слезы высохли, осталась только детская обида.

Поднялась. В груди было звонко и пусто, как в новой еще не обжитой хате, и Лорка слышала, как дрожат и лопаются струнки, связывающие ее с домом.

— Как тебя зовут, брат?

— Томиллен, защитник, дома хранитель.

— Вот и храни, — сказала она и поцеловала Томаша в макушку. Жесткие, темные, как у отца, волосы немного вились и всегда по утру торчали во все стороны. 

Спину пробрало ознобом. Лорка оглянулась — у калитки стоял Страж. Тот ли он был, что вчера приходил, или другой, было не понять. 

— Не провожайте, не надо, — сказала она, глядя на отца, и вышла со двора.

На торжке уже собирались. Сопровождавший Лорку молчаливый Страж подвел ее к Лексену, сидящему за прилавком с бумагой и писалом. Чуть поодаль расположился Среброликий с черным шнуром в блекло-золотой косе. Этого бы Лорка узнала и так — он был тяжелее прочих элфие и телом, и взглядом. Грамотей поднял на нее свои выцветшие глаза и ничего не спрашивая записал: Лорка Дамьяна тенʹЛо́вец. А потом глазом дернул, словно подмигнуть хотел. Лексен всегда ее полным именем звал, а тут вдруг… Хотя, странно бы смотрелось оно в списке прочих весковых имен, запиши он Ллориен вместо Лорки.

Провожающих пришло много, все молчали, и потому Лорка не сразу поняла, что собралась почти вся веска. Страж рядом пошевелился и подбородком дернул в сторону стоящих у выезда телег. На двух из них уже сидели откупные: парни в одной и пара девок в другой. Лорка пошла к девкам, неуклюже взобралась — борта были высокие, а руки никто не подал. Даже в Лоркину сторону не глянула ни одна. Ну и пусть на них, все равно Лорка с ними не зналась, так, видела несколько раз в лавке и на торжке. Они с другой стороны вески жили, где корчма. Пригожие. Одна девка была чернявая, как Цвета, вторая светлая, как пшеничный колос, и кудрявая, волосы в ее косе и без ленты держались. Лорка поглядела на туго перевязанную свою странного цвета палой листвы, не рыжую, не русую. Таких волос ни у кого в веске не было, только у нее. И глаз, серых с лиловой прожилкой.

Возница был незнакомый, чужой, так держались только прибылые из Земель элфие. Туда многие сами жить уходили, говорили, что хорошо, и земля родит, только надо клятву приносить и за себя, и за всех, кто после тебя родится. Видно, наняли в корчме или в гостинном доме, думала Лорка, разглядывая спину и светлую коротко стриженую макушку. О чужом думала, чтоб о родных не вспоминать.

Выехали через две лучины. Солнце уже хорошо поднялось, и туман истаял совсем, а дорога до самого выезда была серой. И только когда крайние хаты остались позади и сбитый ногами и колесами песок стал привычного цвета, Лорка поняла, что чьи-то руки обильно усыпали путь пеплом.

— И будет время семян и время урожая, и ляжет покорно колос под серп Твой, и всякому и каждому по трудам его да воздастся, — выводила слова прощания тихим срывающимся голосом чернявая, а все прочие девки — а было их уже семеро на телеге — осеняли себя серпом.

Первый привал был после полудня, недолго. Река здесь делала петлю, на плоской вымоине удобно было поить лошадей, чем и занялась часть Стражей. Гневливый элфие с черным шнуром в косе, которого Среброликие звали Верей и анʹхалте, отправил еще двоих напоить людей. 

Страж подошел к Лоркиной телеге с большим плоским круглым сосудом и протянул его, глядя поверх голов съежившихся и умолкших девок. Лорка была ближе всего и взяла. Элфие поспешил отдернуть руку, развернулся уйти, длинная коса стегнула хлыстом, мазнув краем по Лоркиному лбу. В косе красным и золотом блеснула знакомая лента, Цветина. Лорка даже рот приоткрыла от удивления. А пока зевала, девки баклагу из рук забрали, и досталось Лорке всего-то три глоточка. 

Второй раз остановились, когда уже солнце село. Их пустили походить, и возница показал, где умыться можно и всякие дела сделать. Времени дал меньше лучины и пригрозил, чтоб шевелились. Стоянка была большая, одной стороной она упиралась в густой ельник с непролазным малинником по краю, с другой сочился туманом неглубокий овраг, уступами спускающийся к реке. Здесь из земли проглядывали камни. Лорка прислонилась к одному такому. Шершавый бок еще не успел остыть и охотно делился теплом. Дальше за рекой виделись далекие огоньки весок.

Дорога, на которую они свернули после полудня, проросла жесткой травой, и не похоже было, чтоб ею часто пользовались. И на стоянке этой, хоть и удобной, трава почти в колено выросла. Лорка оглянулась — Стражей было всего четверо. Один стоял у дороги, двое лошадей обихаживали, еще один по лагерю прохаживался, будто гулял. Только ходил, как кот вокруг стайки воробьев, вот ему и дела до птах нет совсем, и тут раз, и только перья по сторонам летят. Красиво ходил. Тот, с Цветиной лентой в косе.

Если бы из-под подошвы его сапога не вывернулся камешек, Лорка бы его не услышала. Верей поднимался из оврага, и прежде, чем маска успела лечь на лицо, она успела разглядеть высокие острые скулы, тяжеловатый для элфие подбородок, густые брови, вздернутые к вискам, и раскосые глаза. Страж остановился в шаге, побуравил глазами и мотнул головой в сторону телег. Лорка повиновалась, слишком жива была в памяти вздергивающая вверх рука и липкий холод в затылке. 

— Не всякое знание во благо, дева тинт, — вдруг прилетело в спину, Лорка запнулась о траву и едва не упала. 

Коса в дороге растрепалась и волосы залепили лицо, потому к телеге она шла, почти не глядя, и тут же снова запнулась. Чья-то рука изловила ее за рубашку и поставила на ноги.

Верей возвышался скалой. Рядом с ним даже выдохнуть страшновато было.

— Спасибо, тин элле, — пролепетала Лорка.

— Помни о благе, элефи́, — ответил тот и отступил.

Когда Лорка подошла к телеге, хмурый возница дал ей напиться, вручил ломоть хлеба с мягким ноздреватым сыром, дождался, пока она спешно проглотит немудреный ужин, велел к остальным лезть и ловко руки ремешком к обрешетке привязал. Укрыться дали тонкое походное одеяло. Закрывая глаза, Лорка хотела, чтоб пришел теплый сон про дом и брата, и отца, а снилась только серая муть.

Девки сбились по двое, чтоб теплее было, Лорке пары не нашлось, и к рассвету она продрогла и едва зубами не стучала, а потому начавшуюся в лагере утреннюю возню встречала с радостью. Стражи возникли из леса, как из тумана соткались. Элфие вообще очень мало звуков издавали: ходили неслышно и между собой не говорили почти, будто по взглядам один одного понимали. Может и так. Лексен рассказывал, что из них много кто чаровать умеет. Как это чарование выглядит, Лорка себе никак представить не могла.

Весь шум, что на стоянке был, шел от телег с парнями. Их уже развязали и дали время в лесок сбегать. Двое молодцов повздорили, третий разнял и одному из буянов подзатыльник отвесил. Фигура миротворца в небеленой рубахе казалась знакомой, особенно темно-русый вихор на затылке. Сердце забилось в горле, и дыхание перемкнуло! Да быть того не может! Гринь? Она уже и окликнуть хотела, но тут возница подошел.

— Что ерзаешь?

— Надо мне, — соврала Лорка и почувствовала, что краснеет.

— Так сказала бы, я ж не зверь. Давно ведь не спишь, — и принялся распутывать ремешок, сначала Лоркин, а потом и других девок, которые тоже завозились, выныривая из беспокойного сна.

— Зачем нас вообще привязали, куда мы денемся? — спросила чернявая, зевая в рукав.

— Мне велели, я и привязал, — отозвался парень.

— А ты откуда? — Лорке было любопытно. Прочие девки были уже у малинника, а она осталась.

— Оттуда, — возница кивнул в сторону дороги, — ехал родителей навестить, год ждал, чтоб позволили. Заночевал вот у вас. Лучше б в ночь поехал. Теперь когда еще пустят…

— Жалко, — протянула Лорка, — а другие? 

— А другие по другим делам. Мы же клейменые, если элфие прикажет, поперек не пойдешь. Клятва не даст. — Белобрысый отогнул ворот и показал Лорке проступающее на коже пониже ключицы темно-багровое тавро — смыкающиеся в звезду цветы и шипастая ветка по кругу.

— И нас тоже так? — она прикрыла ладошками место у себя на груди, куда стала бы печать.

Возница хохотнул и посмотрел по-иному, разглядывая Лорку с головы до пяток.

— Нет, пригожих девок они по-другому клеймят, — и рассмеялся в голос. — Иди давай, а то в пути никто не пустит, пока на дневку не станем.

Лорка метнулась к малиннику. Девки уже возвращались. И тут та, с пушистой светлой косой, Лорку за руку взяла.

— Что?

— Сходить с тобой? — предложила она и, не дожидаясь согласия, оставила подругу и пошла рядом. — Я Ива. Меня на откуп отдали, а ты как здесь?

— Сама, некому больше было, — ответила Лорка, и вдруг так ей себя жалко сделалось, едва не до слез.

— Давай живее, а то заругают, — поторопила новая подружка. 

Лорка проглотила и слезы, и жалость и нырнула в малинник. Нос встретился с узорчатыми латами и мгновенно занемел. Близкие слезы будто только и ждали, хлынув из-под прижмуренных от внезапной боли век. 

— О, тан каан! — раздалось над Лоркиной головой. — Опять ты! 

Поднятая рука с серебряным ликом опустилась. Острые скулы, тяжеловатый подбородок, густые темные брови, вздернутые к вискам, и раскосые глаза. У ан’халте Верея они нежданно оказались цвета теплого янтаря.

Из кустов Лорка выбралась красная, как свекла, потому что элфие невозмутимо поодаль ждал, пока она свои дела сделает. Цапнула Иву за рукав и быстренько прочь пошла, едва не бегом. Подружка молчала ошарашенно и оглядывалась через шаг на идущего следом Верея, Лорка же чувствовала его взгляд между лопаток, и утихшие было щеки и уши снова начинали полыхать.

____________________________

Элефи́ — дитя, ребенок.

Тан каан — дословно прерванное время, конец, считается просторечным и используется как ругательство.

Следующие четыре дня были похожи один на другой и Лорке начинало грезится, будто она всю жизнь провела в телеге, привязанная к борту. Ныли ноги от долгого сидения, и спину ломило, будто полола весь день. И в баню хотелось, или хоть в реку, и рубашку сменить. Томаш снился вторую ночь, плакал и звал, сердце выпрыгивало от беспокойства, и она просыпалась в серых сумерках, ждала пока солнце встанет. С ней по-прежнему почти не говорили. Только Ива и еще пара девок, но они рядом сидели и, как ни дичись, все время молча не проведешь. В тот день, как Верей ее из леска провожал, вообще все глядели странно.

— Смотри, а то и себе возьмет, — сказала Ива. — Наблюдает коршуном.

— Пустое, зол он на меня просто. И с чего взяла? Глаз не видно.

— Может и пустое, только все равно от злобы не так смотрят, — она поерзала, устраиваясь, и зашептала на ухо: — А я бы и не против. Они, говорят, красивые все, краше наших парней.

Ива продолжала говорить, но Лорка уже не слушала. Вытянув шею, она пыталась рассмотреть идущую впереди телегу. Она тогда не ошиблась,  Гринь был среди парней. Как-то на дневке она хотела подойти, но ей не дали. Один из Стражей преградил дорогу и молча ждал, пока Лорка вернется к девкам.

— Ты чего? — шипела потом Ива. — Еще решат, что у тебя там дружок.

— И что? 

— Вот глупая! Раз дружок, то можешь быть не чиста, и тогда забудь про хорошее место, отправят в кухню или еще куда, будешь до смерти сковородки чистить. А к себе они только девиц берут.

— Откуда знаешь?

— Я в корчме работала, там народ разный бывает из города и из Земель иногда, говорят всякое, — Ива напускала на себя важный вид, но Лорке делалось смешно. — Только вот не пойму, что они нас сразу вязать не стали, а только на второй день.

Лорка сначала плечами пожала, а потом подумала, что сразу и незачем было, ведь сказали тогда на торжке, что за беглеца родичи вдвое ответят. Сбежал бы кто — в веску было быстро вернуться и долг стребовать. 

Иногда девки брались петь, чтоб не так скучно было. В черед пела и Лорка. Она все о Томаше думала, и сама собой мамину песню начала, которую ему вместо колыбельной пела. На элфиен’риа.

Когда зацветет терновник,
Ты выйдешь ко мне босая.
Зарею распустишь косы.
Росу по траве бросая,
Спешит туманное утро…

А потом осеклась, потому что девки замерли, кто как сидел, а на нее тень упала. Рядом с телегой лошадь шла, почти бесшумно, а потом вперед скакнула. Лорка только хвост белесый углядела и длинную медовую косу с черным шнуром. Девки зашептались и захихикали. Шутили, что она хозяина себе приваживает, и Ива среди них первая. Лорка даже обиделась.

— Глупая, смотри какой высокий, статный, — мечтательно говорила соседка, провожая иногда попадавшегося на глаза Верея, который выделялся среди других Стражей шириной плеч, — как обнимет…

И Лорка краснела. Она всегда краснела легко.

— Да ты дитя совсем, — смеялась подружка, — восемнадцать есть?

— Есть, — отвечала она. — Было вот только. — И с новым поворотом опять пыталась переднюю телегу рассмотреть. 

Вчера на дневке они глазами с Гринем встретились, и он улыбнулся и рукой махнул. Сразу сделалось легко, будто Лорку облако держало, а потом рядом Страж прошел, и она поспешила взгляд отвести. Отвернулась и наткнулась на другого. Этот вроде как наблюдал за ней, коса, гладкая и даже с виду тяжелая, лежала на плече. Лента красная с золотом. Подумалось, просто взял завязать или Цветину косу расплетал… Щеки тут же занялись и, казалось, элфие улыбается гадко и глаза наглые щурит, прямо как тот бесстыжий у реки. А может это он и был, волос то похожий. Лорка из Стражей только этого вот и Верея еще различала.

Сегодня жарко было. Ни облачка. Небо выцвело, куцые тени жались к деревьям. Слева тянулась высокая каменная круча. Дорога вилась змеей, лес давно отступил, а река, наоборот, стала совсем близкой. Ее было хорошо слышно. Она сделалась шумной, прыгала по камням, шипела и рокотала внизу, под обрывом, край которого порос кустами и кривоватыми деревьями. Кое-где сохранились столбики и поперечины старой ограды, такой темной, что было не разобрать, камень это или дерево. Телега поскрипывала, в макушку припекало, глаза закрывались

Сначала вздрогнула земля. Впряженная в телегу мышастая лошадь пригнула уши и замерла. Лорка, убаюканная мерным покачиванием, сонно моргнула и с изумлением уставилась на двух Стражей, пронесшихся мимо по самой кромке обрыва вперед, туда, где вдруг раздались крики и грохот скатывающихся камней. Возница привстал, чтоб посмотреть, что впереди. Что-то коротко вжикнуло, ткнулось, парень булькнул горлом и завалился назад, угодив белесой неровно стриженой макушкой прямиком на Лоркины коленки. В уголке глаза торчала тонкая темная стрела с серыми перьями. Еще одна вонзилась над ключицей, наискось проткнув шею под кадыком. Изо рта, по щеке, прямо на подол стекала темная густая живица.

Сначала было тихо, а потом девки заголосили разом. Мышастая поддала копытами и рванулась. Треснула оглобля, телегу развернуло и едва не опрокинуло на бок. Ор усилился. Лорке тоже очень хотелось. От рывка, ее швырнуло на дно, мертвый возница навалился на нее, придавив ноги и живот, привязанные к кузову телеги руки тянуло, рядом возились чьи-то ноги в кожаных чунях, и было до одури страшно, потому что она ничего не видела из-вытянутых немеющих рук. Только кусочек блеклого от жары неба. Что-то часто застучало, кузов над Лоркиной головой оброс стрелами, одна воткнулась в грудь покойника. 

Она не выдержала. Взвизгнув, дернулась, стягивающий руки кожаный ремень лопнул, и Лорка, ужом вывернувшись из-под мертвеца, кинулась к краю. Телега, взбрыкнула задом, как давешняя лошадь и Лорка, вылетев, с визгом покатилась прямо к обрыву. Заскребла пальцами по камням, цепляясь за редкую траву, трещины, камни, наконец, ухватилась за торчащий корень и застыла. На зубах скрипел песок, под коленками было пусто. Ноги висели над обрывом, под подол задувало.

— Единый Боже, по небу хожен, во миру славен, во гневе ярен, — бормотала Лорка, по пяди вытаскивая себя на дорогу, что есть мочи цепляясь за корявые корни росшего над обрывом дерева. 

— Отведи беды, на всякий день и на всякий час, встань с духом нашим духом своим. От земли к небу, от темени к свету, от сих порогов укажи дорогу до Света чертогов. Слава! — Дрожащими губами завершила, она, и серпом Единого себя осенила.

Руки с ободранными в кровь ладонями и обломанными ногтями дрожали. Лорка подобрала коленки и сжалась в комок. Телеги не было. Валялись камни, от обрыва к дороге раззявился пролом, в расщелине, на самом краю, зацепившись колесом, висела ось. 

А вокруг продолжали кричать, и кто-то куда-то бежал, спотыкался и падал. Сыпались с нависающего над дорогой утеса камни. Ржали кони. Дальше по дороге рубились. И звуки эти, злые и острые, как осиные жала, были все ближе, пока почти над самой Лоркиной макушкой не пронесся седой хвост стражьей лошади, а потом она увидела круп другой, черной, и вжалась лицом в колени. Забормотала обережную молитву, сбилась. 

Подняла глаза. Страж с красной лентой в косе и его смуглый темноволосый противник, сшиблись почти грудь в грудь. Мечи, узкий и чуть изогнутый, и прямой и темный, сцепились крестовинами. Темноволосый дернул плечом, из рукава куртки рыбкой выскользнул кинжал, и тотчас оказался в боку Среброликого. Страж пошатнулся, мечи расцепились, прямой пошел на замах… 

Снова дрогнула земля, и сверху посыпалось. Черная лошадь оступилась, попала задними копытами в расщелину и завалилась, увлекая всадника за собой в пропасть. Свалившийся с утеса камень саданул лошадь Стража по крупу, та скакнула вперед, раненый Страж не удержался и приложился оземь тем самым боком, в котором кинжал торчал.

— О, а́ста ин ха́шши! — ругнулся элфие, когда из-под пластин плеснуло красным. Маска валялась на дороге вместе со шлемом, гладкие, как шелк, светлые волосы из растрепавшейся косы упали на лицо.

Страж приподнялся, прижимая локоть к раненому боку, и увидел вжавшуюся в дерево Лорку. Нечеловеческие, прозрачно-синие, как вода в ручье в конце сеченя, чуть приподнятые к вискам глаза, глядящие сквозь лежащие на лице пряди, брезгливо прищурились, будто смотрел он не на девку, а не склизня.

— Тинт, — сказал, как плюнул. — За мной иди.

Встал, пошатываясь. Лорка следом поднялась, ноги не держали, и она цеплялась за кору. Что-то кракнуло, по земле перед ногами стоящего спиной к обрыву Стража зазмеилась трещина, он рванулся, но отколовшийся камень вывернулся и резко просел вниз. Ноги ухнули в пролом. Воин шкрябнул когтистыми навершиями латной перчатки по камням и исчез. 

Лорка плюхнулась на живот и выглянула над обрывом. Внизу бурлила река, так яро, что водяная пыль долетала до лица. Страж висел, уцепившись за корень. Подтянулся, попытался упереться ногами в стену обрыва, но камни сыпались. Ему никак не удавалось ухватиться так, чтоб поднять себя повыше. Сухое дерево трещало. Не будь не Среброликом лат, все бы вышло, но латы были. Тогда Лорка, вцепилась в бугры корней, свесилась над пропастью и потянулась к Стражу.

Тот, цапнув когтистой перчаткой корень, выбросил навстречу Лоркиной руке свою, с длинными белыми пальцами, и этими пальцами обхватил запястье, а Лорка, как смогла, вцепилась в ответ. У нее едва пуп не треснул, когда элфие едва не всем своим весом на руке повис. Но тут не выдержал корень. Лорка успела увидеть, как расширились глаза Стража, и кувыркнулась с обрыва вслед за ним.

___________________________________

Здесь и далее стихи автора.

А́ста ин ха́шши — ругательство в значении «застать врвсплох»

Сечень — февраль.