Кокон. Сборник рассказов

Алексей ушел навсегда. Марина ожидала этого с тех пор, как он начал пропадать ночами. Или чуть раньше: с того дня, как обнаружила на его воротнике длинный, бледный, будто паутинка, волос, пахнущий горькими духами, и такой липкий к пальцам, что от первого прикосновения она почувствовала озноб и страх. Она ожидала, что эта бледная паучица, опутывавшая Алексея день за днем, очень скоро заберет его насовсем, ожидала, плакала по ночам в пустой постели. И вот случилось – он собрал вещи, сказал… и ушел. Только два окурка осталось в чайном блюдце. Марина докуривала их, плакала, стараясь вспомнить вкус его губ.

С полчаса она сидела на лавочке в парке, трогая нежными пальцами памяти ушедшие годы, словно розы засохшие и колючие. Снова захотелось курить – в груди не хватало чего-то, воздух был слишком пустым.

Она встала, пошла по аллее. Редкие прохожие, листва зеленая с желтизной, казались декорацией, бумажной, неуместной теперь.

- Прошу.

Марина отшатнулась с дрожащим, почти безумным удивлением глядя на человека в черном берете, протягивавшего открытую пачку «Честерфилда».

- Смелее, госпожа, - он сделал шаг навстречу, настойчиво, даже навязчиво предлагая ей сигарету.

- А-а… откуда вы знаете? – приоткрыв рот, она смотрела на его морщинистое, подчеркнутое короткой рыжеватой бородкой.

- Что «знаете»? – он неторопливо достал из кармана зажигалку.

- Ничего. Простите, я редко курю, - Марина огляделась по сторонам и потянула за фильтр, выступавший из фольги.

- Только бывают случаи, когда нервы просят каплю яда. Верно? – зажигалка щелкнула в его худощавой руке.

- Спасибо, - она кивнула, дым сладко поплыл перед глазами.

- Вы мне симпатичны, Марина. Да, только не удивляйтесь так, - незнакомец усмехнулся, став от нее слева и загораживая от идущих по аллее прохожих. – Отвечу сразу: прежде мы не встречались, но я как бы имею возможность кое-что знать.

- Кто вы, черт возьми? – Марина отступила к бордюру.

- «Черт возьми» не слишком удачное выражение сейчас. Хотя, в вашем положении… Еще повторю: вы мне симпатичны. И именно поэтому я могу сделать так, что сегодня исполнятся два ваших желания. От вас необходимо просто согласие.

- Два? Почему же не три? – она улыбнулась бесцветно.

- А почему иногда подносят два цветка?

- Вы меня уже хороните? - поджав губы, Марина с презрением отвернулась.

- Нет, я даю вам шанс новой жизни. Впрочем, можно и три – последнее желание в таких случаях, пожалуй, мне известно, - он стал вдруг серьезным. – Согласны?

- Теперь понимаю. Вы – золотая рыбка. Или джин лампы, которого сочинил для потехи Леша. Вы его друг?

- Вы согласны? – настойчиво спросил он.

- Да! Да! Я согласна! – сигарета в ее пальцах переломилась. Мысли путались, вязли, будто в бледной, липкой паутине. Она схватилась за его руку, холодную, твердую. – Хотите, я на колени стану?! Хотите, душу заложу?! Только его верните!

- Это не сделка, Марина. Мне от вас не нужно ничего. Желания исполнятся в течение сегодняшнего дня. Замечу, что это будут случайные желания. Может быть, самые громкие, кричащие. Может быть, тайные. А может быть - сумасшедшие, - в его больших темных зрачках сверкнула острая рубиновая искра. – Ваш ангел-хранитель в клетке сегодня с вашего же согласия. Так, чтобы не мешался. Желаю быть ловкой в фантазиях, - сдернув с головы берет, он поклонился жестом шута и быстро зашагал по аллее.

Марина замерла, зажав между пальцев поломанную, дымящую сигарету. И слова его были такими же безумными, как сегодняшнее утро.

- Идиот… - прошептала она и направилась к выходу из парка.

Марина пошла по проспекту мимо длинных корпусов швейной фабрики. Отчего-то подумалось, что лучше вернуться домой. Ведь мог же, мог позвонить Алексей. Снова вспомнились глаза незнакомца с рубиновыми, острыми искрами в зрачках, его синеватые ногти и глупое обещание, больно дернувшее нервы. Еще ей казалось, что кто-то смотрит в спину. Пристально, насквозь.

Возле овощного магазина за ней увязалась серенькая болонка с потрепанной веревкой на месте ошейника. Шла неотрывно до светофора, а когда Марина остановилась, собачонка, начала ластиться, встав на задние лапы.

- Да пошла же! Колготки порвешь! – Марина сердито топнула ногой.

Болонка отскочила и побежала через дорогу. Светофор мигнул желтым. Через секунду машины понеслись по проспекту. По второй полосе летел серебристый БМВ. Рядом, заливаясь сиреной, машина скорой кардиологической.

- Господи, только не это! – Марина вытянулась, став на цыпочки, вонзая в ладони ногти. Еще мгновенье и колеса размажут маленькую собачку по асфальту. – Это из-за меня! – ей показалось, как что-то хрустнуло в затылке. Тут же серебристый шикарный «немец» скрипнул тормозами и, подрезая машину с мигалкой, резко вывернул влево. Скорость его была огромной – он снес телефонную будку и с грохотом влетел в трамвайную остановку. Грузная старуха, стоявшая возле мусорной урны, от удара отлетела на тротуар. Она кричала визгливо и громче всех, из-под задравшейся цветастой юбки торчала острая кость переломанной ноги. Толпа с воплем отхлынула. Справа и слева от серебристого монстра, сцепившегося капотом со стеной, лежали люди, корчившиеся и неподвижные. Марина, кажется, тоже кричала, ее трясло от вида густой крови, растекавшейся по асфальту, множества мертвых и покалеченных людей. Она зажала ладонью рот и тут увидела возле рекламной тумбы его – незнакомца с рыжей бородкой и морщинистым, вытянутым лицом. Он приподнял берет, улыбнулся. Рубиновые искры в его зрачках сверкнули отражением боли. Через мгновенье он скрылся в толпе.

Отчего-то ей стало холодно. Холодно спине и глубоко в груди, хотя пряди волос липли к вспотевшему лицу. Марина свернула за угол, пошла по улице к мосту. Ноги не слушались, тяжело отрываясь от земли, неловко припадая на высокие, шаткие каблуки. В ушах звенели слова незнакомца: «это будут случайные желания. Может быть, самые громкие, кричащие. Может быть…». Конечно же, эту катастрофу с кровью устроила она – ее страстное желание спасти болонку. Господи, неужели же безумное обещание незнакомца имело силу?!

Марина остановилась перед зеленовато-стеклянными дверями кафе. Через перекресток, завывая, несся милицейский «жигуленок». Под навесом за круглыми столиками безмятежно сидели посетители «Дианы», не представляя, что произошло в трехстах метров за углом. Не догадываясь, что виной всему была она – невысокая, полноватая женщина с блестящими как медь глазами. Тут же Марина вспомнила, что в этом кафе прежде она часто бывала с Алексеем. Он дарил ей цветы. Да, цветы, розы или гвоздики. Боже, при чем здесь цветы! Она только убила людей на остановке! Убила своим желанием! И теперь нет ангела за ее спиной… Но Алексей же дарил цветы, и ей было неловко и приятно с букетом гвоздик. Это когда-то было. Они садились за крайний столик. Марина повернула голову и увидела Алексея. За тем же самым столом. И рядом молодую женщину с длинными бледными волосами.

- Паучица! – Марина стояла секунду, закусив губу. Смотрела ярким медным взглядом на Алексея, на свою красивую, удачливую соперницу, смотрела… и тянущие как боль, тихие, словно ночные тени желания карались сзади. Она вскрикнула и побежала. Слышала лишь какой-то шум в кафе и звон выроненной посуды.

Марина замедлила шаг у начала моста. Внизу бетонные плиты облизывала серая вода, широкий поток машин проносился рядом с ревом, а за спиной ее следовал необъяснимый, зыбкий и осязаемый страх. «Это будут случайные желания. Может быть…».

- Мне нужно вернуть его. Просто вернуть, - шептала она, поднимаясь по узкому тротуару. – Я буду просить тихо и страстно. Каждую минуту. Мне нужно… - она вспомнила гладковыбритое лицо Леши, губы, маленькие, манящие и жесткие, говорившие что-то приятное счастливой паучице. – Подлец! Как ты мог! – выдохнула Марина. – За мои горькие бессонные ночи! За мои!.. Если бы ты пережил все, что довелось мне! Если бы ты узнал лишь малую часть моей муки! Но тебе плевать на меня! Я хочу убить тебя! И ее! Я хочу… - она осеклась, остановилась на средине моста. Снова застал ее врасплох зыбкий и осязаемый страх. Теперь он был везде: в водах текущей внизу реки, в бешеном потоке автомобилей, в мыслях отпущенных сворой голодных злых псов.

Тяжело дыша, Марина уронила руки на перила. От Речного вокзала к мосту плыл катер, разбивая волны в белую пену. Перед ее глазами вновь возникло жуткое видение несущегося в толпу БМВ. Вдруг она представила Лешу, лежащего на асфальте в луже крови и рыдающую над ним паучиху. Услышала съежившейся кожей ее стон и с ужасом подумала, что это тоже может стать ее внезапным диким желанием. Натужно, отчаянно Марина заставляла себя думать о другом: миллионе в лотерею, прошлогоднем отпуске, … том, что она сама стала паучихой, но мысли – злые псы вертелись кругом без жалости.

- Леша-а!

Марина вздрогнула, повернулась резко. От начала моста к ней бежал маленький мальчишка в бейсбольной кепке, хохочущий от обуявшего его озорства.

- Алексей! – бегущая следом женщина с тяжелыми сумками, путаясь в длинной юбке, не успевала за ним.

- Кораблик! Кораблик! Ту-у-у! – малыш вытянул ручонку к приближавшемуся катеру и шустро пролез между кривых прутьев ограждения.

- Господи! – Марина замерла. Сердце резнуло грудь. В мыслях она изо всех сил пыталась представить кафе и розы, которые дарил Алексей.

- Чертенок! Я тебя!.. – женщина выронила сумки и в два прыжка оказалась возле мальчишки. Через мгновенье она отчаянно прижимала к себе сорванца. – Я тебя убью! Чертенок! А вы!.. – она порывисто повернулась к Марине. – Вам стоило только руку протянуть! – из глаз ее потекли слезы.

- А знаете!.. – Марина сглотнула жесткий ком. – Господи!.. Простите меня… - она заплакала. – Скорее бы! Только скорее бы кончился этот день!

* * *

Наверное, приближалось утро. Небо светлело за корпусами фабрики, дым из высоких труб плыл белесыми лохмотьями к звездам.

- Дорогая, - Алексей подошел сзади, обнял тепло, губы, касаясь ее шеи, прошептали: - Своими желаниями ты умеешь сводить с ума.

Марина не ответила, включила свет и повернулась к зеркалу. Ее бледные, тонкие как паутинки волосы, казались саваном загубленной жизни.

«Татьяна, дочка того мещанина хороша собою казалась. И много парней на нее заглядывалось, только она будто нелюдима была – днями пропадала в приказчицком доме или с Пелагеей уходила у горы травы собирать. Как-то, по осени ранней и от чего-то слякотной, ушли они вдвоем, а вернулись лишь под утро дня следующего. Татьяна вся в слезах шла, а бабка-знахарка вокруг нее птицей растрепанной вилась, то шипела, глаза посторонние отводя. Ругани страшной много в мещанском доме случилось…

Летом же Татьяна, разродилась где-то за наделами Горбуновыми. Пелагея снова возле нее крутилась. А когда увидела плод роженицы, то взвыла дико так, что народ со всей округи сбежался. Злыдень какой-то Тимофея мигом известил… Страшное это зрелище было, – Тимофей не в себе волосы клочьями с седой головы рвал, потом схватил вилы и убил дочку прямо на сене том. И Пелагею, говорят, убили. Детеныша же безобразного, как кусок грязи спалили в огне».

Это была странная осень. Середина сентября, но будто что-то тонкое поломалось в небе или самой земле.

Вы слышали когда-нибудь скрипку с надтреснутой декой? Не каждый распознает фальшь в дребезжащем далеко и неуловимо звуке, только некоторые не выносят его, сдавив голову ладонями, кусают губы и даже сходят с ума.

Несколько патронов, что лежали в бардачке «Нивы», напомнили о себе стуком на ухабе, и Шадрин неожиданно решил свернуть к озеру, чтобы пострелять уток. С пол часа он бродил вдоль берега, осматривая прогалины в зарослях камыша, поднимался на глинистую возвышенность, сходившую крутым обрывом, и глядел на неподвижную серую заводь. Было непривычно тихо, словно кто-то остановил стрелки часов, и упало, скатилось в глухую воду время. Молчали лягушки, не шелестели крылья стрекоз, трава под ногами казалась ватной.

- Идем, - Наташа коснулась его плеча. – Скоро вечер. Мы не успеем к матери до темноты. Она, конечно, отпустит Джека, и я не смогу выйти покурить в сад.

- Ты будешь курить в спальне, лежа в постели со мной.

- Да, на той старой скрипучей кровати, - она улыбнулась, прищурившись. – Идем. По-жа-луй-ста.

Беззвучно упали капли дождя, потом повеяло ветром ровным и странным – с запахом теплой земли, кладбища и каких-то отвратительных, сладких, как тление цветов. Шадрин не мог припомнить ничего подобного в этих местах, ни краях самых далеких, куда его заносила жизнь. Это был чужой ветер, похожий на осторожное движение тени, тени неведомого мира, – он почувствовал это кожей, каждым волоском, шевельнувшемся вдруг на теле.

- Что с тобой, Игорь? – Наташа приподнялась, заглядывая в его раскрытые широко на запад глаза.

- Ничего. Идем, - он закинул за плечо двустволку и направился к машине.

Капли дождя падали на землю, плевками стекали вязко с листьев подорожника, чешуек пожухлых цветов, застывали в пыли.

Открыв дверь, Шадрин постоял немного. Сквозь прореху в тучах светило солнце, косо и тускло, будто слабый вскрик. Отблеск его над склонами Кума-Юр чертил ступени – путь к кровавому алтарю, а может другому далекому небу. Здесь же шел дождь.

Дорога скоро размокла, и в глубокой колее, повторявшей изгибы холмов, собрались лужицы, но «Нива» шла уверенно, переваливаясь с боку на бок на колдобинах, не буксуя на крутом подъеме. Дворники размазывали по стеклу мутные потеки и где-то слева проступали очертания леса, призрачные, словно мазки кисти на картине Моне.

Дождь кончился, едва они достигли бетонки, которая тянулась от заброшенного карьера.

- Мужик… Может, до поселка подвезем? – Наташа опустила боковое стекло.

- Пьяный что ли. – Игорь притормозил. До Рудного оставалось километров пятьдесят, и необычно было видеть в этих безлюдных местах человека под вечер. Он стоял, опираясь рукой о ствол низкой ветлы, опустив голову и глядя исподлобья, словно пес на чужаков. Вельветовая куртка его была в грязи, хотя рубашка под ней выглядела свежей и чистой.

- До Рудного подбросить? – Шадрин приоткрыл дверь. – А, приятель? Молчишь чего?

- Не езжайте туда… Никогда… никогда!.. - он шагнул к машине, дернулся вдруг и задышал часто. – Не езжайте! Крылья! А-аууу! Дикие крылья! На все небо!

- Псих! – Наташа тоже вздрогнула – она никогда не видела таких безумных, бешеных глаз, похожих на медные острия.

Она отшатнулась, хватаясь за скользкую ручку стеклоподъемника, а он раскинул руки, выпячивая челюсть с редкими крупными зубами, снова взвыл: - А-аууу! – и тут же прыгнул на капот.

- Сволочь! – Шадрин рванул заднюю, резко вдавил педаль акселератора. – Какой ублюдок! – дернул рычаг передачи и выкрутил руль – шарахаясь от сумасшедшего, «Нива» взрыла колесами обочину и понеслась вперед.

Незнакомец бежал следом еще метров пятьдесят, подпрыгивая, взмахивая руками, будто стервятник с собачьей головой. Его жуткий вой казалось, застрял в ушах, скрипичным смычком проник глубоко в мозг.

- Откуда он здесь?! - Игорь вильнул к лужице, и грязная вода ударила хлестко в днище, двери и в стекло. – Мразь какая-то! Наверное, капот погнул!

- А я как испугалась! - Наташа достала сигарету из красной пачки и щелкнула зажигалкой. – Идет, глаза зверя! Навыкате! Представляешь, если бы он в машину залез?!

- Непонятно, откуда он взялся. Пьяный – вряд ли. Наркоман? Так тоже… что-то не так.

- Просто псих, - она чуть успокоилась, пуская струйку дыма, смотрела в окно на близкий лес, тянувшийся от отрогов Кума-Юр то на полосу тумана, застилавшего дорогу впереди.

- Что-то не так, Натали. «Не езжайте туда!» - в голове Шадрина снова отчетливо прозвучали вопли незнакомца. – Что он хотел сказать?! И видишь, этот синеватый туман на подъеме? Тучи высоко, а здесь туман. Ты ничего не чувствуешь?

- Не знаю, Игореш. Нехорошо мне как-то… Вера Кузьминична сказала бы, «это на погоду». А мне просто нехорошо до тошноты, - почувствовав его взгляд, она слабо улыбнулась, стряхнула столбик рыхлого пепла с сигареты. – Нет, не беременна – не беспокойся. Противно как-то… И озеро твое утячье, и этот дождь, и туман… Смотри!

Шадрин уже увидел «УАЗик», встрявший передком в поросль рябины. Двери машины были открыты, а тормозной след несколько раз изгибался по обочине и мокрой траве. «Только в смерть пьяный или сумасшедший мог вить такие кренделя», - подумал Шадрин, остановился и сдал назад.

- Дай-ка ружье, - попросил он Наташу. – И сама не выходи – дрянь здесь какая-то.

Первое необъяснимое, что заметил Игорь с дороги, это брезентовая крыша вездехода, разодранная в лохмотья. Чтобы сотворить такое, вряд ли бы хватило огромного ножа и приступа гнева. Сняв с предохранителя ТОЗ, Шадрин тихонько спустился с насыпи – перед глазами, будто еще мелькали взмахи криво согнутых рук и дикие прыжки психа в вельветовой куртке. Метров за десять до «УЗА» он увидел кровь. Много крови, блестящей отвратительно на траве и розовых свечах кипрея. Тут же увидел собаку. Вернее то, что осталось от огромного лохматого пса – нижняя челюсть с длинным лоскутом шкуры до самого живота была жестоко выдрана, череп размозжен.

- А-ууу-ва! – раздалось над лесом.

Вскинув ружье, Шадрин едва не дернул спуск. Теперь он каждой зудящей частицей своего существа чувствовал близость чего-то непостижимого, чуждого пронзительно, словно там, впереди небо над Кума-Юр дало трещину, и эманация неведомого страшного мира потянулась к земле. В слоях тумана, стлавшегося по дороге, мерещились синие сполохи, и рядом будто пела, стонала скрипка с треснутой декой.

Он побежал, оскользаясь на насыпи, хлопнул дверью Нивы и резко тронул с места.

- Ничего, Наташенька! Нам бы до сумерек к Рудному! – сказал он нарочито громко. – Чертовщина здесь! Дрянь какая-то! А ты пристегнись лучше!

- Туман впереди, Игореш. Дорога не ровная. Пожалуйста, не гони так!

- Не знаю, что здесь, но мы прорвемся! – не сбавляя скорости, он вышел на поворот, чиркая колесами обочину. Неожиданно нечто серое появилось совсем близко. Удар сотряс машину раньше, чем Шадрин нажал тормоза, - она пронеслась юзом с десяток метров до бетонной горки со столбом. Двигатель немощно вздрогнул и заглох.

- Сука! – порывисто выдохнув, Шадрин откинулся на спинку кресла.

- Что это?! Игорь! Что это?! – Наташа, повернувшись, с ужасом смотрела на судорожные движения какого-то тела позади автомобиля.

- Не-е-знаю! Дай ружье! Скорее! – сжимая ТОЗ, он выскочил на дорогу.

В спину ровно и упруго дул ветер, странный, шипящий, как газ из лопнувшего баллона. Он приносил сизо-голубые нити тумана, запах кладбища и гадких цветов.

Первые секунды Шадрин не мог двинуться с места, оторопев совсем или от овладевшего им железного страха. Он замер в нескольких шагах у распахнутой двери, согнувшись в коленях, чтобы не выронить крик, стиснув зубы, и смотрел, смотрел на существо, с надломанной, вывернутой при столкновении, ногой, волочившееся на четвереньках к нему. Это была женщина с голым серым, словно вареное мясо телом, и огромными кожистыми крыльями за спиной. Игорь видел ее длинные, скребущие землю, твердые когти, ее искаженное болью и яростью лицо, и та жуткая эманация запредельного мира, лишь коснувшаяся его возле останков собаки, теперь показалась столь противоестественной, невыносимой, что кокон страха лопнул вдруг, а сам он затрясся в пульсациях безотчетного гнева. Пальцы нажали спуск – свинец хлестнул в крыло, брызнул по бетонке. Шадрин перезарядил быстро и выстрелил еще. Визг твари казался громче грохота бьющих дуплетом стволов. Крупная дробь порвала ей живот, ударила в голову, оголяя челюсть и кости черепа, но это была всего лишь дробь - раненное существо колотило об дорогу крыльями, брызгая кровью, двигалось вперед. Вперед неуклюжими прыжками. Выстрелив еще, Игорь отбежал к машине. Он вспомнил, что в бардачке оставалось два или три патрона с картечью. Наташа сидела, закрыв лицо руками, и тихо выла.

- Патроны! Патроны дай! – заорал он, дотянулся до крышки, в этот миг Ниву потряс удар. Тварь была рядом, - взмах крыла, и боковое стекло осыпалось крошкой.

- К лесу! Быстро! – Шадрин нащупал патроны, тут же грубым толчком заставил Наташу выскочить из машины. Выкатился следом сам. Он не ожидал, что это явившееся из ада существо, израненное, полуживое способно двигаться так быстро. Широко раскинув драконьи крылья, тварь взлетела на крышу автомобиля.

- А-ууу! – похожая на кровавую дьяволицу, она была готова к броску.

Шадрин выстрелил картечью – ее совсем женская грудь повисла на лоскуте дрожащей плоти. Второй раз он промазал. И пятился теперь, оступаясь, заряжая непослушными руками два последних патрона.

- В голову! Только в голову! – приговаривал он, замер спиной к стволу осины, выждал миг и пальнул дуплетом.

Тварь упала, подминая огромные крылья. Упала без вскрика – крупные капли свинца пронзили ее мозг. Когда Игорь открыл глаза, судороги уже перестали корчить это серое, отвратительное, будто вареное мясо тело.

Снова стало тихо, только ветер приносил нити тумана, запах кладбища и сладких, как тление цветов.

- Натали… - Шадрин повернулся к низким сросшимся ветлам, откуда доносились женские всхлипы. – Натали… все, дорогая. Все кончено. Пожалуйста, не бойся.

Он медленно подошел к ней. Взял за руку, потом обнял, стараясь унять ее дрожь.

- Ты убил ее… - Наташа прижала к щеке его горячую ладонь. – Убил, как утку? Щадрин, кто она?! Скажи, кто она! И куда мы попали?! Ты посмотри, что происходит кругом! – она отстранилась от него, оглядывая почти сумасшедшими глазами просеку, верхушки деревьев с повисшими в ветвях нитями синего тумана и темные выступы скал Кума-Юр, похожие теперь на раздробленные кости.

- Она мертва, - отозвался Игорь. - Как утка… Не знаю… Просто большая птица.

- Мне страшно. Понимаешь?! Очень страшно! Будто рядом кто-то чужой еще. Здесь или там! – она мотнула голой в сторону дороги, волосы закрыли ее пошедшее красными пятнами лицо.

- Хочешь, ты постой, постой пока здесь. Я гляну, что с двигателем, и… поедем.

- Принеси мне сигареты – я не смогу подойти туда. И коньяк. У тебя же был машине коньяк!

- Две бутылки, - он постарался улыбнуться, наклонился и поцеловал ее. – Подожди – я быстро.

Шадрин направился к «Ниве». Он заставлял себя не смотреть в сторону убитого существа, но взгляд сам тянулся к краю насыпи со скорчившимся серым телом в бурых потеках крови. Игорь подошел совсем близко и видел теперь вывернутую ногу, с торчащим острым краем кости, выше синеватый рисунок венозных сосудов на смятом крыле и чуть волнистые, как у Наташи, светлые волосы, прилипшие к голому черепу. Видел вывернутую кровавой кашицей плоть – раны кучно ударившей дробью или картечью. На шнурке, свисавшим с ее шеи, был кусочек зеленоватого камня с рельефом похожим на тайный знак или картуш. Он подумал, что не знает кто она, зачем и откуда, но он не хотел ее убивать. Она… это крылатое существо, прежде так похожее на женщину… может, демон или заблудший ангел… Да, да, она сама напала, ползла, царапая ногтями землю и бетон, и он был вынужден стрелять, должен был защитить Наташу.

В лотке возле ручника Шадрин нашел еще два патрона, взял сигареты и кожаную сумку с заднего сидения.

- А-а- ааа!

Эрон опустился ниже. Воздух этого нелепого мира был слишком легок и слаб – не хотел держать его могучие крылья. От дикого запаха чужой земли кружилась голова, в ушах стоял звон, будто рядом пел хор вертких пиу. Описав дугу, Эрон оглядывал лес – густой, низкий и такой до боли зеленый, что вспомнились, пришли из сна цветы Смерти и Любви. Будто царапина твердым когтем, через этот лес тянулась ровная долгая линия. Изгибаясь, она вела к мрачным скалам, похожим издали на славную твердыню Орр, а красный дразнящий свет заката делал это сходство пьяным. Где-то там должна его ждать Ила, там, где полосы тумана выползали из призрачно-синего круга Ворот.

Ила, конечно, сердится, злится, что он улетел без нее далеко. Но он то просто увлекся, увлекся на несколько мгновений скольжением в этом пустом небе. Иногда ему чудился ее воинственный клич в погоне за какой-нибудь глупой земной тварью или ее призыв, ее нетерпение скорее видеть его, взвиться вместе к краю облаков и падать потом, взявшись за руки.

Тихо шуршали крылья за спиной. В скользком пустом воздухе полет был стремительным, и пьяно кружилась голова. Может и не так плохо, что они заглянули в этот нелепый мир. Старик Ахрэй говорил, будто здесь бесполезные дикие земли, а испарения и даже ветры бывают ядовиты… Наверное, он прав. Но глупо было бы отказаться испытать полет в чужом небе самому, ведь Ворота открываются редко – раз в долгих двадцать лет. Еще Ахрэй и стражи утверждали, будто здесь живут аэраги, обычные аэраги, только тщедушного вида, без крыльев и с трусливой душой. Эрон надеялся увидеть хотя бы одного из них. Хотя бы одного... Об этом же вчера мечтала Ила. Но им, похоже, не везло – кругом был только безумно зеленый лес, густой и ровный, перечеркнутый длинной полоской, словно следом твердого когтя.

За изгибом полосы Эрон увидел белый предмет, похожий на алтарь или глыбу лежалого снега, и дальше грудь его будто лопнула воплем.

Сложив крылья, он упал рядом с Илой. Кровь стекала по ее нежному телу вязкими ручейками. Она была мертва. Убита и брошена у края луга до боли зеленого, будто цветы Смерти и Любви. Отвердевшими глазами Эрон смотрел на ужасные раны на ее животе и груди, которую он ласкал еще утром. Смотрел на светлые, как травы священного Као волосы, сорванные теперь клочьями, прилипшие к челюсти и осколкам зубов. Какой жестокий зверь мог убить так?! Он вскочил и, вскинув руки к чужому небу, завопил протяжно на весь лес.

Наташа лежала ничком, упираясь в корень сосны, вздрагивая от рыданий.

- Тише, дорогая! Ната… – Шадрин зажал ладонью ее рот и шептал почти беззвучно. – Только не шевелись! Он не заметит нас. Тише…

Она затаилась, прижавшись щекой к земле и трогая, сминая губами опавшую горькую хвою. Когда Игорь отполз к ружью, брошенному с сумкой рядом в ложбине, Наташа приподнялась чуть-чуть. Отсюда до бетонки было метров пятьдесят или того меньше, а кусты – их случайное укрытие – казались совсем редкими. Она отчетливо видела это крылатое существо, стоявшее неподвижно и похожее на мужчину и холодную глыбу камня. Потом он наклонился, осторожно снял шнурок с шеи мертвой подруги, направился зарослям вереска, где затаилась Наташа.

Шадрин прицелился. Стиснув зубы, он не дышал с минуту, ловя в прорезь прицела серую фигуру, медленно приближавшуюся к ним. С такого бы расстояния Игорь конечно бы не промазал. Он бы обязательно бы попал ему в голову. Только что могла сделать дробь, мелкая утиная дробь против огромной твари, так похожей на человека. Всего два патрона. Два! В ту же озверелую самку было всажено шесть, и убила ее лишь картечь.

Игорь вдохнул… осторожно – воздух вздрагивал, маленькой рыбкой, сорвавшейся с крючка. Палец немел и подтягивал спуск. Если бы только попасть этой твари в глаза! Ослепить или убить сразу!

Эрон остановился. Те, кто убили Илу, прятались где-то рядом. Близко, в сплетениях густой бешеной зелени. От запахов чужого мира болела голова, и крылья повисли, опали беспомощно, как отяжелевшие от горя веки.

Наташа видела его дикое лицо с похожими на мокрые камни глазами. Видела, как взгляд его прошелся по верхушкам вереска и упал на нее. Какой-то миг она хотела затаиться, вжаться в твердую землю, но вдруг вскочила и побежала. Рядом воздух разорвал выстрел. За спиной шелестела трава или огромные быстрые крылья. Ветки хлестали по лицу – она не чувствовала боли. Бежала, бежала по тропе между зарослей. Остановилась лишь, когда ржавая игла страха, терзавшая мозг, надломилась будто, и следом пришла мысль об Игоре. Боже! Шадрин… он выстрелил только раз... Тот страшный крылатый человек, наверное, сразу же набросился на него. А она, потеряв рассудок, бежала глупой курицей, уносящей тушку от коршуна.

Наташа вглядывалась в изгибы тропы, терявшейся за порослью вереска, вслушивалась, ожидая приближения торопливых шагов – стучало только ее сердце, шумно толкая кровь.

Темнело. Нити тумана, ползущие с запада, липкие, повисли в ветвях сосны на каменистой возвышенности, синими змейками затаились в траве. Над Кума-Юр появились первые тусклые звезды. Ниже, там, где должна быть дорога к поселку проступало слабое сечение, похожее на отблеск лютого и холодного пламени. Тихий беззвучный ветер почти не шевелил серую в сумерках листву. Наташа не знала, сколько прошло времени – минуты или долгие часы. Или просто здесь было другое время – чужое, время рыб в высохшем вдруг пруду, когда остались лишь мелкие лужицы, и тина твердела, покрываясь бесцветной коркой.

Она пошла назад, к машине, к месту, где, наверное, остался Игорь. Жив он или растерзан тем могучим, как темный ангел существом, что станет теперь с ней – этими мыслями словно был пропитан душный вечерний воздух, они плыли в нитях тумана, вязко, ядовито опутывали разум. Издалека послышался плач, не то стон. Тучи на востоке отслоились от тьмы – всходила луна. Ветер или чья-то рука шевельнули заросли, примыкавшие к тропе впереди, и там, внезапно, как выстрел, появилась мужская фигура.

Оцепенев, Наташа стояла один долгий миг, а потом побежала, упала ему на грудь, вздрагивая, стараясь сдержать рыдания сжатыми плотно губами.

- Все хорошо, - выронив ружье, Шадрин целовал ее волосы.

- Дура я! Тупая трусливая курица! Совсем потеряла голову – бежала, бежала!

- И правильно, Ната.

- А потом… Я думала, он убил тебя… Понимаешь?! Уже потом, остановилась и… обалдела совсем…

- А это уже глупости. Ну? Пойдем тихонько, - не отпуская ее руки, Игорь свернул с тропы, шагая медленно, подолгу вглядываясь в сумрак. – Представь, я промазал. Зацепил этого дьявола в ногу. Он упал, кажется, там, а я бегом за тобой. Правда подзадержался, выжидал, не бросится ли следом он. Ната! Натали! Я искал тебя потом! Вот только мозги у меня набок – не думал, что ты ушла далеко. А звать, кричать боязно, опасно слишком, когда такое вокруг.

Было уже совсем темно. Они устроились между корней дуба с низкими ветвями, собираясь, по замыслу Шадрина, отсидеться здесь час-полтора и двинуться потом вдоль дороги к поселку. Игорь открыл бутылку коньяка, и пили они его с горлышка, заедая горечь черствым хлебом.

- Ты знаешь, старики рассказывали… - Шадрин положил под голову сумку, вытянулся, Наташа удобнее легла на его груди, - только мне это в детстве сказкой понималось. Будто под Кума-Юр особые двери есть. Поверье ходило, что они в далекую страну ведут или саму преисподнюю – это уже кто как говорил. Отворяются они как бы нечасто на несколько дней, и тогда возле горы можно встретить демонов крылатых и еще таких чудищ, что от одного вида их вряд ли жить останешься. Да… вот такая, если хочешь, легенда у нас была с самых, что ни есть давних пор. Старики в легенду эту верили, и редко кто сюда захаживал – чертячьими эти места считались. А потом, как дорогу к карьеру построили, и техника сюда с побеждающим прогрессом шагнула, вроде и подзабыли о старых россказнях. Только, нет-нет да удивлял кто нелепой историей о свечении в лесу странном, то об ужасных тварях.

- Игореш, а я тоже вспомнила… Можно закурю, а? По-жа-луй-ста. Я огонек ладонью закрывать буду, - Наташа села повыше и щелкнула зажигалкой. – Здесь, где-то возле Кума-Юр четверо наших геологов исчезло. Я знаю это потому, что в той группе сын профессора Каладышева был. Так вот, четверо ушли из лагеря утром и не вернулись. Их искали несколько дней… Но одного все же нашли. Вернее он сам в лагерь пришел. Говорят, крышу у него совсем сорвало –такой бред нес несусветный! Про деревья до облаков с огромными бурыми листьями, про ящериц говорящих. И про людей с крылышками… Представляешь? Самое интересное, что в рюкзаке его образцы очень странной породы оказались. Даже от вида минеральных зерен наши специалисты ахнули. А состав некоторых камешков – 63 процента иридия. Такого не может быть здесь. Вообще не может быть на земле. Вот, Игореш… только геолог сумасшедший тот куда-то потом делся. Камешки забрали из нашего института. Якобы в Москву. И вправду чертячьи у вас места, – она затушила окурок и потянулась к Шадрину. – Только тебя я люблю… Хоть и ты тоже чертик.

- И я тебя люблю, Ната, - он поцеловал ее в губы, повалил на себя и зашептал почему-то на ухо: - Вот еще вспомнилось про чертячью любовь. Страшное… Когда-то давно проживала в наших местах девица одна. Красивая, как ты. И женихов у нее много было. И все бы хорошо, только повадилась она по лесу возле горы гулять. Да… Серого черта с крылышками там повстречала. И любили они друг друга душой и телом. К следующему же году родила девица чертенка. Будто сам отец убил ее и ребенка нечистого.

- Игореш, пойдем, а? Подальше отсюда.

- Идем, - Шадрин встал, поднял сумку и ружье.

Скоро они вышли на дорогу, километра на полтора дальше от разбитой «Нивы». Луна показалась за бледным слоем облаков, словно жидкий свет фосфора из могилы. Снова дул этот ровный мертвый ветер, похожий на движение тени какой-то неземной твари. Нити тумана тянулись вдоль обочины, повисали на деревьях, кустах, и пахло гадкими цветами, тлением, кладбищем.

- Страшно здесь, - Наташа шла чуть позади, замедляя шаг и озираясь. – Может, лесом пойдем?

- Наташенька, лесом в такой темноте далеко не уйти. А вот ноги сломать по овражкам да корягам запросто можно. Пойдем. Просто пойдем быстрее.

Молча, они прошли еще с пол километра. Дорога здесь, изгибаясь, вела вверх. Справа темным массивом вставала Кума-Юр, будто осколки костей в свете луны виделись выступы скал. Лес был реже – лиственницы и высокие сосны с черной вуалью хвои скрывающей чуть искорки звезд. Слева же, у начала каменистой осыпи мерцало туманное пятно, похожее на огромную воронку с зыбкими краями.

- Игорь, мне страшно! – повторила Наташа. – Давай обойдем лесом. Да хоть через пни, выворотни вслепую, хоть по скалам ползком! Но здесь жутко! Вот эти чертовы двери! – она схватила Шадрина за руку и твердо остановилась.

- Я только посмотрю, Ната. Одну минутку. И мы обойдем по склону, - он бросил сумку на землю и двинулся к светящемуся тускло кругу.

Странный, ровный и мертвый ветер шипел в камнях, вертким телом змеи проникал под одежду. Шадрин шел вперед, вглядываясь во вращающуюся кругом мглу. Где-то там, за ее размытым пределом виделись синие до черноты утесы, сходящие каскадом в долину, огромные столбы не то обелиски на фоне зеленоватого, будто болотная вода неба. Он сделал еще шаг и тут же услышал вскрик Наташи.

Игорь резко повернулся, вскинул ружье. Шагах в двадцати от него стоял тот серый крылатый человек.

Шадрин выстрелил почти сразу, не целясь, не успев прочувствовать ужас, кольнувший под ногти пальцев, доставший мигом сердце. Он не знал даже, попала ли мелкая бесполезная дробь в цель – существо было перед ним, рухнуло сверху, сложив крылья, вцепившись скрюченными пальцами в горло. Игорь задыхался. Пытался вырваться, отсрочить зачем-то мгновенье смерти, но отчаянные его порывы были лишь биениями тщедушного зверька в хватке хищника. Вспомнил об охотничьем ноже, болтавшийся на ремне, потянулся бессильно. Тут же, словно видение потустороннего мира, увидел глаза этого существа, похожие на влажные, блестящие камни. Вспомнил крылатую женщину… как картечь кровавыми брызгами разрывала ее тело … потом, ее обезображенный труп на обочине.

Шадрин упал. Хрипя, размазывая густую кровь лицом об траву, он почувствовал, что тварь, пришедшая убить его, почему-то отступила. Просто бросила его, как потрепанную бесполезную вещь. Вытащив нож, Игорь пополз, встал на четвереньки. И только теперь понял, какую страшную месть задумал враг…

Наташа затихла. Наверное, она лишилась чувств. Эрон, прижав к груди ее обмякшее тело, сделал еще один круг и, взмахивая тяжело крыльями, исчез в пределах туманной воронки.

В голову бил ветер, ровный, будто, каменный, принося запахи кладбища, каких-то гадких цветов. Нити синеватого тумана стелились по земле, а над миром, казалось, пела, стонала скрипка с треснутой декой.

Раньше здесь не было так пусто. Война, начатая герцогами, никто уже не помнит по какой причине, гнала людей в горы, и в нашем приюте останавливались многие несчастные, кто вынужден был бежать от смерти или наказаний. Когда ветер дул с запада, дым пожаров достигал склонов гор, а если перейти по мосту и подняться на утес, то ночью можно было видеть далекое и страшное зарево – горела Бернардация вместе с садами, домами и людьми.

Теперь война закончена – я сам видел кавалькаду епископа и идущие медленно колонны копейщиков на южной дороге. Наступила зима. Самая холодная из тех, что удалось пережить мне за сорок лет. Беглецы покинули наш приют, спустились в долину или ушли дальше к морю. В январе снежный карниз, обрушившийся вместе с камнями, снес некрепкий мост – черными костями он лежал на дне пропасти, пока река совсем не разрушила его. Каетан сказал, что мы не выживем здесь, собрал своих людей, и они отправились к перевалу. Нам же, не смевшим покинуть умиравшего Адриана, оставалось только молиться за них, ползущих по снегу в ревущем ветре. Все что осталось на нас четверых, это немного зерна, свитки и икона, освященная когда-то Мароном*. Еще бочонок вина, тяжелый, почти полный.

Ветры с гор скребут стены, будто когти орла обглоданную жертву. Вокруг все покрыто снегом, лишь утес над жилищем нависает темным надгробием. Мы молимся утром, в полдень и вечером. Молимся со слезами, тихо, едва открывая замерзшие рты. Отчитав «Ангел Господень», собираемся возле неподвижного Адриана и молча жуем зерна, что раздает нам Мартин- келарь* маленькими горстками.

На рассвете я проснулся от холода, очаг совсем уже остыл. Вода, пролитая на пол, замерзла, и мне подумалось, что однажды замерзнем и мы – превратимся в неподвижные куклы с посиневшими, покрытыми инеем лицами. Наверное, такое случится скоро… Бледный свет проникал в щель над горкой наметенного за ночь снега. Вставать у меня не было сил, но я поднялся, кутаясь в овечью шкуру, вышел из кельи и услышал в кладовке шорох.

- Мартин? - никто мне не ответил, только скрипнуло ложе умиравшего старика.

Приоткрыв дверь, я увидел крысу. Тощую, бурую, забравшуюся в мешок с остатками зерна. Странно, здесь никогда прежде не было крыс. Зверек смотрел на меня черными блестящими глазами и ел наше зерно, последнее, которого едва бы хватило на сегодняшний день. Я хотел прогнать ее палкой, но тут же подумал, что горстка подопревшей пшеницы не спасет нас, а крыса… она тоже тварь Господня, она тоже хочет есть. Да и много ли надо этому изголодавшемуся, озябшему существу.

- Ешь, - прошептал я.

Брат Юлий подошел, прихрамывая, остановился за моей спиной. Наверное, он не сразу увидел крысу, сопел, заглядывая в короб у стены, потом вдруг оттолкнул меня и бросился к мешку. Зверька он, конечно, не поймал, споткнулся, вцепился в решетку, чтобы не упасть между бочек.

- Игнатий! – он схватил пригоршню пшеницы, сдавив ее в кулаке, повернулся ко мне. – Ты же видел! Видел эту тварь!

Я молча кивнул.

- И ты посмел!.. Ты просто стоял и смотрел, как она ест это! – он разжал ладонь с грязно-серыми зернами, и показалось, что в его взгляде отразилось зарево горящей Бернардации. - Ее нужно было убить. Раздавить ногой.

- Юлий, успокойся, - я коснулся его тонких пальцев. – Пожалуйста, успокойся. Это все голод. Она тоже хотела есть. И подумай, как бы поступил Агнец*.

- Агнец… - несколько мгновений он неподвижно стоял против меня, потом рука его дрогнула, и немного зерен упало на пол. – Прости меня, брат. Сам не знаю, что говорю. Господи! Господи, и Ты прости! Мысли мои грешны, дух слаб, уже не держится в теле. Я умру, Господи, умру без страха, лишь думая о Тебе, вспоминая в молитвах слова Твои.

Вошел Мартин, обнял Юлия, осторожно сгреб с его руки зерна и ссыпал в пустой уже мешок.

- Я умру, - повторил Юлий. – Вчера я подходил к краю пропасти, смотрел на камни внизу. Смотрел и просил, чтобы Господь принял меня скорее. Слушал, как воет ветер. Я мечтал, чтобы он сбил меня с ног и бросил в реку.

- Господи! – Мартин прижался лицом к стене и зашептал что-то, закрыв глаза.

- Юлий, желать приблизить собственную смерть так же грешно, как и желать смерти чужой. Разве не Ему мы себя посвятили? – я повернул брата к себе, глядя строго и стараясь улыбнуться, как это умел Иисус. – До последнего нашего вздоха. Пока Он сам не призовет нас.

- Все бы так, Игнатий… - Мартин не договорил, наклонился к мешку, собирая просыпанные зерна. – Брат Адриан, наверное, умрет на днях. Мы похороним его, но сами уже не сможем идти через перевал – не хватит сил. Я много думал об этом. Сегодня всю ночь. А желать собственной смерти мы не должны – ты прав. Возьмите эти зерна, - он встал и протянул мне мешок. – Растолките их все, добавьте вино и кормите старика. Сами тоже поешьте. Я же уйду после Утрени. Постараюсь раздобыть немного мяса.

- Брат мой, ты сошел с ума, - я с недоверием принял мешок, легкий, как касание святого. – Ты бредишь, Мартин. Где ты найдешь мясо среди снега и льда?!

- Господь мне поможет. Как уже помог однажды, - морщины на его лице, обращенном к лампаде, разгладились, и бледный свет отразился в глазах, раскрытых так широко, будто лик сошедшего Агнца встал перед ним.

Мы молились у киота, разложив пергаментные свитки на полу. Святые слова каждый знал наизусть, но взгляд сам искал их на пожелтевшей коже, искал, принимал в душу и отпускал голосом, словно в небо белых чистых голубей. Мы стояли на коленях, похожие на храмовые оранты*, слезы падали с наших лиц, падали и замерзали, а душам было тепло – наверное, рука Господа держала их.

Отчитав «Блажени непорочнии» мы направились в келью Адриана, келарь же, взяв нож и закутавшись в шкуры, покинул приют.

Он не вернулся к полудню. И ближе к вечеру мы забеспокоились. Поставив котел на очаг, чтобы согреть воды, Юлий сел возле иконы, закрыл глаза, тонкие пальцы застряли в спутанных прядях бороды. Я слышал, как плачет его душа, светло… и до небес, будто струны лиры, которые перебирал Агнец на образке*. Не в силах терпеть, я накинул овчину и вышел.

Следы Мартина вели по краю пропасти, дальше, по глубокому снегу за уступ. Ветер, снова подувший с Пандии, нес колючие белые струи, проникал под мою изодранную одежду. Иногда порывы его были слишком сильны, и я падал, зарываясь в снежных наносах. Вставал. Рядом, за скатом, сходящим в пропасть, шумела река. Вьюга выла в трещинах скалы тонко и многоголосо, так, что мне вспоминалась стая волков, настигших нас как-то в предгорьях Альп. Но здесь не могло быть волков. В эту зиму здесь не осталось ничего живого, даже чахлые деревца, которые мы рубили для очага в лощине, ломались с мертвым треском, будто дряхлые кости. Пройдя еще шагов двести, я остановился. Солнце уже скрылось в щели между гор. Закат, красный, как последний взгляд Христа на кресте, тускнел.

- Игнатий!

Я повернулся, едва устояв на ногах. От уступа, который был совсем близко, спускался наш келарь. Проваливаясь в рыхлом снегу, мы побежали друг другу навстречу.

- Мартин! – я стал, испуганно оглядывая брата. Его лицо казалось серым, темные космы закрывали глаза. Левая рука повисла как-то бессильно, надорванный рукав и ладонь были в крови, правой же он прижимал к животу сверток, тоже окровавленный. – Мартин… О, Господи! – я сделал еще шаг, протягивая к нему свои руки. – Ты ранен?

- Нет, - он мотнул головой. – Игнатий, брат, я добыл мясо. Немного, но это все же... мясо, плоть, которая не даст нам умереть, - келарь опустился на снег и осторожно развернул холст.

- Откуда, Мартин? – я с недоверием смотрел на горку подмерзших кусочков, похожих на ободранные мизинцы. – Где же ты мог взять такое?

- Пожалуйста, не спрашивай. Я говорил уже – Господь мне поможет… И Он помог. Помог, Игнатий. Будем усердно молиться – поможет еще. Мы должны пережить эту зиму.

Мы сварили добычу келаря в котелке. От мутного, пенистого навара исходил сладкий запах, и у меня разболелась голова. Господи, наверное, я просто забыл, как пахнет вареное мясо. Мы ели его, хватая из кипятка. Старику же Адриану налили варево в миску. Он приподнялся, прошептал литанию* и тоже ел, поглядывая на нас каким-то детским светлым взглядом, будто сверкающие серафимы стояли за нашими спинами. Ветер скреб в стенах камни, мел по отрогам снег, а в нашем очаге горел огонь, добрый, словно улыбка Бога.

Через день Мартин снова ходил выше по реке. Вернулся после полудня, и снова принес мяса, меньше, правда, чем первый раз – три-четыре горстки подмороженных кусочков, нарезанных ножом, но и такая добыча означала для нас не меньше чем жизнь. После этого Мартин ходил еще, приносил, и мы ели, отслужив Вечерню. Собирались в келье старика, клали в очаг хворост для огня и ели горячее варево, усевшись тесно вокруг котелка. К Юлию и мне потихоньку возвращались силы, и мы поднимались к входу в ущелье, что находилось южнее, рубили там сучья потолще, сносили их к приюту. У начала того ущелья, где снег не был глубоким, мы нашли немного съедобных клубней – радовались и плакали, славя Господа нашего. В эти дни и с братом Адрианом произошли перемены, которые, конечно, были чудом. Лицо его помолодело будто, борода, прежде похожая на сухой серый прах, распушилась, и в прядях ее появился теплый блеск. Сам старик все чаше вставал с вороха шкур, ходил к образу, и на коленях вдохновенно читал литанию вместе с нами.

Я часто вспоминал слова Мартина. Слова, которыми он мне ответил, на вопрос, где он взял мясо в этой снежной пустыне. Голос келаря тревожил меня даже во сне: «Господь мне поможет… И Он помог» - в этом голосе слышалась радость, какой-то молельный восторг, и еще страх… тихий, затаенный и такой глубокий, что казалось, лежит он самом дне бездны, имя которой Преисподняя. Первое время я не смел возвращаться к этому разговору, в свободные от молитвы и работы вечера сидел в своей келье и думал, как же ему помог Господь. Как?! Он помогал Моисею, Исайе… Но ведь Мартин не пророк. И почему тогда мясо – пищу не самую чистую для нас? Я пытался представить нашего Мартина, упавшего ниц среди обледенелых гор, и свет Господа, ставшего золотистой мандорлой* над ним. Пытался представить изжигающее моления нашего брата и пронзающие слова Господа. Но я не мог вообразить, как сам Господь дает ему мясо. Если даром Его была птица или какой-нибудь зверь, то почему тогда келарь не приносит их целиком, а берет лишь нарезанными мелко кусками? Может облик существ, которых мы едим, неприятен? Может это крысы или пожирающие падаль вороны? Но разве может такое дать для съеденья людям Бог?! Я не знал, что уже думать. Все больше меня начинали тревожить страхи, с каждым днем тянущие мой рассудок к краю бездны, где преисподняя. Я ни с кем не делился с ними, только разговор первый начал Юлий.

- Еще до того, как податься в Лерин, мы скитались по берегам Роны и промышляли охотой, - начал он. – Мясо было нашей пищей такой же обычной, как потом овсяные лепешки в монастыре. И, знаешь, Мартин, я никогда не ел такого странного мяса. Может, ты нам объяснишь, где ты его берешь?

- Я уже говорил. Говорил много раз – мне его дает Господ! – келарь встал, хмуро глядя из-под темных волос, упавших на лицо.

- Мартин, брат, я вижу, как ты страдаешь. Ты спас нас от смерти. Мы бы уже умерли от голода, но сам ты… Я просто хочу помочь тебе. – Юлий тоже встал, коснулся его плеча, поворачивая к себе. – Позволь мне пойти с тобой завтра. Я буду просить Господа вместе с тобой. Еще жарче, чем ты.

- Нет, Юлий. Ты не можешь такое сделать. Обещай мне, что не последуешь за мной ни завтра, ни в другой раз. Обещай же! – он повернулся резко и посмотрел так строго и просящее, что Юлий тут же и будто не своим голосом произнес: - Обещаю. Обещаю, если ты сам не позовешь меня!

После чего Мартин вышел, а мы втроем сидели молча, почему-то неподвижно долгое время, слушая, как келарь ломает заготовленные для очага сучья.

- Это очень необычное мясо, - упрямо повторил Юлий, поглядывая на пустой котелок. – Чем-то похоже на мясо крыс, только в нем нет костей. Я хочу знать, откуда оно.

- С Мартином происходит что-то. Он раньше не был таким угрюмым. Когда он заходил ко мне, то улыбался, и мне становилось теплее, как от вида образка, - Адриан отодвинулся к стене и обхватил голову руками. – С ним что-то нехорошее. Я чувствую это, братья, как я чувствовал идущую ко мне смерть, так и теперь… С Мартином как-то нехорошо.

- Игнатий, ты должен проследить за ним завтра, - поглядывая на дверь, сказал Юлий.

- Он же просил не делать этого. И мы обещали ему! – возразил я.

- Обещание дал я. Сам не пойму, как он из меня это вытащил… А ты ничем не обязывался. Ты должен узнать, что происходит, ведь все мы слуги праведные Господа нашего, и все мы в ответе друг за друга.

В эту ночь мне снился сон. Христос плыл в реке, в светлых струях сверкающей рыбой. Потом вдруг луг, полный цветов и высокой травы. Снова наш Господ, агнцем обернулся и шел по тропе, длинной до самых облаков. И тут за камнями я увидел Мартина, крадущегося с ножом в левой руке. Он выскочил внезапно и рвал шерсть агнца, клочьями пылающими разбрасывая по траве, и эти клочья превращались в кровавое мясо.

Я, кажется, вскрикнул и проснулся. Приближался рассвет.

Мы отслужили Утреню. Мартин взял нож, оделся в шкуры и ушел, а я стоял возле киота, глядя на икону, на Христа, державшего золотую лиру, и белых птиц над его головой. Меня пробирал озноб, только не от холода – от мыслей навеянных сном, ползущих из ушедшей ночи.

- Ты должен пойти за ним, - неслышно подойдя сзади, напомнил Юлий.

Я не ответил и даже не повернулся к нему.

- Должен, - повторил он. – Адриан так просил. Мы с ним будем молиться за вас двоих.

- Хорошо. Я пойду. Только мне страшно, Юлий. Мне трудно объяснить почему… Знаешь, это как подслушать чужую исповедь. Подслушать и еще пересказать ее пьяно… - я потушил пальцем фитилек лампады, краски на иконе потускнели. И голуби над головой Иисуса теперь казались серыми. – Но я пойду.

Когда я вышел из нашего жилища, Мартин уже скрылся где-то за скалой, что поднималась у края обрыва выше по течению реки. Ветра сегодня не было. Следы келаря вели цепочкой по рыхлому снегу, и я пошел по ним, прижимая к груди края обтрепанной овчины кое-как согревавшей меня. Останавливаясь, я опирался на посох и глядел на всходившее солнце, красное в густой дымке и почему-то жуткое.

Возле уступа идти стало труднее. Я проваливался в снежные наносы по пояс, глубже, и если бы не следы брата Мартина, то не знаю, смог ли бы я проделать этот путь сам. Одолев подъем с восточной стороны уступа, я выбрался на узкую тропу. Шум реки на порогах, протекавшей далеко внизу, отражался от отвесных скал и казался здесь угрожающим шипением змея. Неожиданно я различил в нем какие-то слова не то стоны. Остановившись, прислушался и понял - это был голос Мартина. Господи, он был где-то рядом! Справа чернели голые колючие кусты, слева обломки скал, покрытые коркой льда. Я сделал еще несколько шагов и увидел его. Келарь сидел на снегу возле плоского камня, залитого кровью. В правой руке он держал нож и, морщась от боли, срезал с другой руки куски своей же плоти. Господи! Я закрыл рот и заскрипел зубами, чтобы не закричать. Его рука… от нее осталась только голая кость и висящие обрывками жилы. Красными, красными ломтями, обрезками, брызгами на белом снегу валялось человеческая плоть. Свежесрезанный кусок с кожей и редкими волосками будто подрагивал еще. Мне затошнило. Кружилась голова, и мысли неслись в безумном кровавом водовороте.

- Игнатий!

Я не сразу понял, что он увидел меня и обращается ко мне.

- Брат, я же просил… - его голос хрипел, будто ветер, пойманный камнями. Он встал и, шатаясь, направился ко мне.

Одно застывшее мгновение я смотрел на липкий от крови нож, на то, что осталось от его левой руки и на его глаза, похожие на раны, потом попятился и побежал.

Отбросив посох, я несся вниз по крутому скату. Падал, зарываясь в снег, ударяясь об камни, вставал и бежал, бежал к приюту. Я слышал, что келарь старался догнать меня, остановить и выкрикивал:

- Игнатий!.. Игнатий!.. Постой же!

Он умолял, упав ничком в сугроб, плакал с каким-то животным рычанием.

Я же не мог остановиться. Сбиваясь с проторенной тропы, ослепнув от солнца и яркого рыжего снега, бежал прочь. Губы мои хватали пустой воздух, выплевывая его, шептали: - Господи!.. Господи милостивый, он не человек! Зверь же в нем живет! Господи!..

Каменные, покосившиеся стены приюта были уже рядом. Я видел, как распахнулась дверь, вышел Юлий и, опираясь на клюку, Адриан. Не добежав до них, я упал. Сердце колотилось сильно, часто. Было больно в груди. Я задыхался и не мог ничего объяснить склонившимся передо мной братьям. Юлий рывком поднял меня, говорил что-то, глядя то на меня, то на приближавшегося медленно Мартина.

- Я сам все расскажу, - келарь остановился шагах в десяти от нас. – Братья, прошу вас перед лицом Господа нашего, выслушайте меня разумно и спокойно. Семь лет мы прожили. Вместе. Среди этих гор… В молитвах, служа Господу и Его научениями людям. Адриан, Юлий, Игнатий, - он сделал шаг, и я попятился, натолкнувшись на плечо старика.

- Я… - замолчав, Мартин запрокинул голову, глядя влажными глазами в небо. – Я просто люблю вас, как может любить человек данное ему… друзей, тепло, весь этот мир, сотворенный, чтобы укрепить наш дух. И еще… я знаю, что такое голод. Не хуже любого из вас знаю. Сам испытывал себя, и за тысячу лет повидал много чего в этих горах, дальше, на севере и в песках Египта, Сирии…

- Что ты такое говоришь? – прервал его Адриан, но келарь, будто не слыша его, продолжал:

- Я очень хотел, чтобы вы не умерли, как умирали другие, близкие мне люди. Только не знал, чем помочь вам. Думал… и решился на это… Мясо, которое я приносил, было моим мясом. Да… Частью моей кровавой и нечистой плоти, - он приподнял рукав, и мы содрогнулись, увидев кость руки, едва прикрытую алой пленкой. – Страдая, моля прощения Бога, я резал ее, резал, как… пищу вам. Отрезал – мясо отрастало за пол дня… А что мне вреда? Только привычная боль.

- Тогда ты не человек! Нет, нет, ты не человек! – Адриан качал головой, не в силах смотреть в его сторону.

- Я – Агасфер*. Тот самый… - голос его, тихий, слился с шумом реки.

Только теперь я понял, кто он на самом деле, называвшийся нашим братом, молившийся рядом с нами семь долгих лет, деливший тепло и пищу. И… сам ставший пищей. Я не мог, не хотел верить, но то, что я слышал, то, что я видел своими мутными от слез и соли глазами, было правдой.

- Уйди… - произнес Адриан, и вдруг озлобился: - Вспомни, как ты прогнал Его. Вспомни и оставь нас.

- Прочь отсюда! – прихрамывая, Юлий выступил вперед.

- Я же молился вместе с вами… Семь лет вместе! Вы так вот прогоните меня? – его лицо стало совсем темным и жалобным. – Оставите горам и ветру? Братья, но вы же… ели мою плоть!

- Плоть, в которой скверна! – Адриан потряс клюкой. – Лучше бы мы уже были мертвы!

- «Изнутри, из сердца идет скверна»... ведь так говорил Господ?! Я же люблю вас, братья! – Агасфер упал на колени и зарыдал.

- Не смей повторять слова Его! Иди и вспоминай, Кого отверг ты! – Юлий поднял кусок льда и с силой бросил в распростертого на снегу человека. – Прочь с моих глаз!

Келарь отполз в сторону, поднялся и, шатаясь, побрел к краю пропасти.

Я хотел его остановить, позвал, но вместо звука имени из горла вышел хрип. Оттолкнув Юлия, я побежал к обрыву, думая, что Агасфер шагнет сейчас за присыпанную снегом кромку. Может быть, какой-то частью своих растревоженных чувств я хотел этого, хотел, чтобы он скорее исчез с моих глаз, из ставшего совсем холодным и лютым мира. Другой частью – частью своей души, согретой Господом, сотканной долгими словами молитв, я не мог допустить такого – рванулся вперед и крикнул, не помню что.

Агасфер не сорвался виз. Он пошел по краю обрыва над рекой, потом свернул к ложбине, оглянулся и сказал какие-то мучительные слова. Я не слышал их, потому что лицо его в слезах и такой тяжкой каменной печали предстало предо мной, что я оглох, обмер телом и рассудком. Братья подошли сзади ко мне. Втроем мы стояли и смотрели, как он взбирался через глубокий снег к перевалу. Закатное солнце светило ему в след отблесками кровавыми и тусклыми, как позолота ветхой иконы.

* АГНЕЦ – Христос

* КЕЛАРЬ (от среднегреч. kellarios — кладовщик, эконом), в православной и католической церквах монах, ведающий монастырским хозяйством.

* МАРОН Кирский (Сирийский) (4 в.), христианский монах-пустынножитель; подвизался ок. г. Кир в Сирийской пустыне.

* Киот -В древних направлениях христианства — витрина для размещения предметов религиозного поклонения.

* ОРАНТА, - один из древнейших христианских образов, изображающий человеческую фигуру с поднятыми в жесте моления руками.

* Агнец на образке - В первые века христианства преобладали аллегорические изображения Христа.

* ЛИТАНИЯ (греч. litaneia — моление), в латинском обряде разновидность молитвы

* МАНДОРЛА (итал. mandorla — миндаль, миндалевидная форма), в христианском искусстве сияние славы (миндалевидной формы) вокруг фигуры Христа.

* ЛЕРИН (франц. Лерен, Lerins), один из самых ранних монастырей в Западной Европе. Основан ок. 400 Хоноратом близ Канн на юго-востоке Галлии.

* Агасфер – еврей-скиталец, осужденный Богом на вечную жизнь и скитания за то, что не дал Христу отдохнуть (по многим версиям, ударил его) по пути на Голгофу.

«Ей снова снились семь ангелов, тихо спускавшихся с неба и глядевших так строго, что хотелось закрыть лицо руками и зарыдать…» – он не мог вспомнить из какой книги эти слова. Конечно, очень старой, может быть такой же старой, как все человеческие страхи, мечты и пришедший с ними грех. Губин разжал пальцы, и книжный листок, упал, мешаясь с тысячами других, разбросанных по пустырю.

Сегодня снова было много коконов. Их приносило откуда-то с запада. Они висели в небе светлыми точками, соединялись в гроздья и молчаливо уплывали за горизонт. Их почему-то всегда влекло друг к другу – они будто бы и сейчас оставались людьми, спешащими выстроится очередью в метро, столпиться в беспомощной тишине у тела умирающего старика или выкрикивать хлесткие лозунги на тесной от ропота площади. Некоторые опускались низко и плыли, касаясь деревьев, похожие на воздушные шары, которые когда-то продавали связками на улицах, только отяжелевшие и серые, словно утро, после шумного праздника.

- Александр Сергеевич!

Губин оглянулся на голос жены и направился к ней, обходя ржавые плети арматуры, торчавшие из земли и бетонных плит.

- А я, пожалуй, возьму это почитать, - она держала стопку журналов с выцветшими обложками и разлохмаченными краями.

- Что-нибудь интересное? – приподняв очки, он осторожно взял верхний.

- Так… просто хочу вспомнить, Саш, - Ирина Васильевна встала с обломка бетона, подошла и прислонилась к мужу, приподняв голову, разглядывала морщины на его лице и припухшие, улыбающиеся всегда губы. – Хочу читать и вспоминать все, что было до две тысячи двенадцатого.

- Пойдем, Ириш.

Они направились через пустырь мимо контейнеров с покосившимися и оторванными дверцами, груд прелого тряпья и мусора. Возле железнодорожной станции виднелась электричка, та, которую раньше называли «дачной». Уже семь лет она стояла здесь неподвижно, в гуще высоких сорняков похожая на перевернутую полузатопленную баржу. На ребрах обрушившегося козырька над перроном сидели птицы, и рядом с фонарным столбом болезненно зеленела молодая яблонька. Здесь горько пахло полынью и еще металлом, оставленным сиротливо дождю.

- Саш, с коконами что-то происходит. Раньше они никогда не летали так низко. Недавно видела, как несколько катились по земле, - она остановилась, расстегнула пуговицу блузки – Александр Сергеевич шел слишком быстро, и ей стало тяжело дышать.

- Да, это началось весной. Сначала я думал, что понизилось давление, сверялся с барометром. Но давление вполне – тогда было около семьсот шестидесяти. Не знаю, что происходит, Ириш. Сам много думал, и начинаю теперь подозревать, что где-то расчеты Дашкевича неверны.

- Они будто… устали. И потемнели. Помнишь, раньше они сверкали на солнце и светились по ночам, похожие на бусинки жемчуга.

- Что-то происходит с их пограничным слоем. Но я не знаю что. Я уже говорил – это самая безумная затея человечества и, к сожалению, самая последняя, - он достал из кармана мятую пачку сигарет.

- Не кури, - попросила она. – Ты обещал – в день не больше двух.

- Смотри-ка! – он повернулся к шоссе, скрытому кустами лебеды.

Подпрыгнувший кокон, медленно опускался к земле, через минуту он дернулся, будто от удара и взлетел вновь. Быстрым шагом Губин направился к дороге, прижимая журналы к груди, свободной рукой отклоняя с пути жесткие стебли сорняков. Где-то справа послышался свист турбины автомобиля и, кажется, чей-то голос. Щебенка, прикрытая травой, хрупнула под ногами. Он взбежал по насыпи вверх, оглядываясь на едва поспевавшую Ирину Васильевну, и здесь увидел старенький «Опель» с распахнутой дверью, рядом мальчишку лет тринадцати в бейсболке набок и желтых от грязи джинсах.

- Чего, дед? – тот усмехнулся не по-детски – цинично как-то, словно сплюнул. – Ломился… как пес на жратву. Людей что ли давно не видел?

- Давно, - Александр Сергеевичу снова захотелось курить, сильно - пальцы нащупали и сжали пачку сигарет. – Родители где?

- Мои? А отправились уже. Летают где-то, - щурясь, он поглядел на проплывавшие в небе точки. – Я их надурил – кнопку не нажал и все. Хоп! – он подбежал к опустившемуся на дорогу кокону и размашисто ударил ногой.

- Господи, там же человек! – Ирина Васильевна замерла, хватаясь за локоть мужа.

- А мне-то что? – сузившиеся глаза моргнули нахальством, он сбросил с головы кепку, редкие длинные волосы рассыпались по лбу и щекам. – И ему ничего! Подумаешь, кувыркается. Надоело мне уже здесь! Вот хотите, машину забирайте! Там на сидении консервы, конфеты и два пистолета. Забирайте! А я у-хо-жу! – мальчишка выхватил из кармана коробочку гиротаера и откинул крышку. – Батарея на восемьсот лет, меж прочим! С родаками точно не увижусь.

- Не смей этого делать! – выкрикнул Губин. – Не смей!

- Опля! – высунув язык и сморщив нос, он вдавил кнопку гиротаера.

- Саша! – Ирина Васильевна укоризненно, не то жалобно смотрела на мужа.

- Что ж я сделаю? Не ожидал я… - он подошел к пареньку, застывшему в нелепой позе – согнув чуть ноги и подавшись телом вперед, будто лягушонок перед прыжком. Пограничный слой зудел и уплотнялся, приобретая металлический отблеск. Через минуту мальчишку уже не было видно, кокон стал похож на огромную, дрожащую каплю ртути, потускнел и, оторвавшись от земли, медленно поплыл вверх.

- Чертов, чертов Дашкевич, - пробормотал Губин. – Конечно, тогда он и думать не мог, что убьет нас всех … - он помолчал, ковыряя ногой края воронки, оставшейся от торсионного вихря. – Пойдем, Ириш.

- А давай поедем? – Ирина Васильевна прислонилась к двери «Опеля». – Сердце что-то колет, – она улыбнулась. – Немножко совсем… наверное, ходили долго, - когда она так улыбалась, то Александру Сергеевичу казалось, что ее серые большие глаза плачут.

Их дача была в четырех километрах от станции, но на машине, доставшейся после этого нелепого, неприятного случая, пришлось ехать вокруг виноградников, конечно заброшенных, как и все этом поселке, в соседнем городе и дальше – по всей Земле. Асфальт на дороге, пошел трещинами, раскрошился, из извилистых щелей, будто щетина торчали пучки жесткой травы и еще какие-то отвратительные цветы телесного цвета. За развилкой к ферме начиналась грунтовка, разбитая многими годами раньше, теперь она была пригодна для езды не больше, чем овражистые склоны с лесом сорняков вокруг. Губин пожалел уже через несколько минут, что повернул сюда – машина проваливалась в рытвины и едва ползла днищем по траве.

- Мы не проедем, - признал он. – Все, прокатились, Ирочка.

- Я виновата. Вот непременно с комфортом старухе захотелось.

- Да… А здесь недалеко, если через лесополосу и по ручью потом, - он еще попробовал стронуть автомобиль, гоняя турбину на низких оборотах, рывком педали форсируя до стеклянного дребезжащего свиста, но «Опель» лишь глубже зарывался задними колесами в грунт.

- Пойдем потихоньку, - Ирина Васильевна сняла его руку с руля. – До вечера то доберемся.

Около часа они двигались тропинкой вверх по ручью. Вдали уже показались дачи и бухта под сходящими ступенями скалистыми утесами, слева поднимался холм, невысокий, курчавый местами от терновых кустов, который Александр Сергеевич называл Крысиным. Здесь действительно было много крыс, особенно последнее два года. Теперь же вид восточной части холма удивил даже заглядывавшего нередко сюда Губина. От камня, напоминавшему большой поломанный зуб, по всему крутому изгибу склона были видны темные отверстия норок. Они тянулись в шесть рядов ровными линиями, к каждому ярусу вела узенькая тропка, плотно утоптанная следами тысяч лап, и в самом верху находилась нора побольше, с входом, скрытым наполовину плоским камнем. Это походило на настоящий, спланированный разумно, крысиный город. На голой возвышенности под высохшим дубом, словно отряд дозорных сидело насколько рыжих зверьков. И было тихо, только за северным склоном слышалась неторопливая возня, не то шелест травы в ветерке.

- Что же это такое?! – Ирина Васильевна остановилась, поглядывая коротко на мужа, с удивлением и страхом на огромное крысиное поселение.

- В июне здесь такого не было, - поправив очки, Губин сделал еще шаг. – Бред какой-то.

- Я туда не пойду! – она схватилась за край его рубашки. – Не пойду, Саш.

- Всего лишь крысы. Крысы, - он сошел с тропы, заглядывая за острый выступ камня.

Один из зверьков, сидевших в шагах тридцати, встал на задние лапы и пискнул. Его отвратительный, будто прикосновение мокрой шерсти голос подхватили другие где-то за камнем и дальше в лощине. Из нор появились острые морды – сотни, с желтыми зубами торчащими, как занозы, с глазами блестящими брызгами грязи. Холм ожил от движения множества серых, рыжих существ, и воздух, кусты, трава вокруг звенели от гадкого писка.

Губин стоял с минуту, прижимая к груди стопку журналов, а Ирина Васильевна вскрикнула и побежала. Бежала куда-то вниз к балке, разделявшей холмы. Ноги ступали неуклюже, и она дважды едва удержалась на крутом глинистом спуске. Александр Сергеевич нагнал ее уже внизу, подхватил за руку, и они вместе остановились на дне ложбины.

- Ну? Ириш, ты же этих пасюков никогда не боялась. Чего на тебя нашло?

- А знаешь страх какой?! Я думала… - она дышала часто, с хрипом, сердце тряслось, кололо грудь до ключицы. – Думала, они на нас бросятся. Господи, какой ужас!

- Глупости, - он оглянулся в сторону Крысиного холма. – Странно, конечно. И развелось их много. Необъяснимо много.

- Саша! – она, сжимая ладонью рот, опустилась на землю.

Шагах в десяти от нее лежал человек. Вернее, существо очень похожее на человека. Мертвого человека. Его открытые глаза, светло-карие, с длинными бледными ресницами смотрели неподвижно и чуть косо. Они были слишком, слишком ясны, слишком пронзительны, какими не бывают глаза мертвеца, и от этого становилось жутко, будто сама смерть вышла из могил и стала над миром вместо жизни. Лицо его и кисти рук, торчавшие из манжеток, казались прозрачными, словно застывший студень с извилинами бурых вен. И волосы, редкие, крысиные, осыпавшись, лежали пучками на камнях и чисто-черном вороте костюма.

- Не смотри туда! – Губин поднял Ирину Васильевну и прижал к себе. – Не смотри! Это какой-то бред…

- Бред? Все кругом бред?! – она стиснула зубами ткань его рубашки, сердце болело, воздух стал ватным.

До дачи Александр Сергеевич нес ее почти на руках, измучившись до дрожи в теле сам и измотав ее. Когда они подошли к калитке, уже вечерело. За темными ветвями сада появлялись звезды, и коконы, летящие непривычно низко, светились, словно сгустки фосфора. Электрогенератор Губин запускать не стал – не было уже сил возится с капризным механизмом, просто зажег свечи, которые всегда стояли в готовности на столе гостиной, и кое-как развел примус, чтобы вскипятить чайник.

Он присел на диван рядом с женой. Она молчала, несколько минут листала журнал и, может быть, разглядывала заголовки едва различимые в полутьме, стараясь отвлечься, не вспоминать о случившемся с ними по пути. Потом вдруг сказала:

- Умру я, наверное, Саш.

- Пожалуйста, не говори такое, - он погладил ее волосы, седые, едва золотистые в отблеске свечей.

- Чувствую, скоро… И тебе придется самому копать картошку, - она улыбнулась, на глазах были слезы. – Почему все так? Люди бегут в будущее, но почему нельзя в прошлое? Неужели только вперед, Саш? Ведь должен быть способ вернуть все, что было раньше?!

- Нет, Ирочка. К сожалению, - чайник закипел, и Губин встал, морщась от ползучей боли в спине. – Время – штука однонаправленная. Научились мы его замедлять и ускорять немного. А вот обратно… не сможем повернуть никогда. Теперь уже никогда, - он налил заварки, пахнущей свежо мятой и кипреем. – И, знаешь, наверное, это справедливо. Справедливо для всех нас – нельзя взять и вот так вот отменить сделанное. Это мы только думаем, что мир для людей. Наивно надеемся, что над всем стоит добрый, всепрощающий некто, но на самом деле мир сам по себе. Он лишь дает нам шанс быть в нем или не быть.

- Когда ты так говоришь, ты кажешься похожим на Дашкевича, - она приподнялась, беря из его рук блюдечко с горячей кружкой. – Но даже когда ты умничаешь, я тебя очень люблю, Саш.

Он похоронил ее рядом с клумбой роз, за которыми столько лет старательно ухаживала она. На холмике рыхлой земли вкопал столбик с ее фотографией, покрытой лаком, и рядом, под кустом рябины поставил лавочку. Губин сидел здесь каждый день, едва закончив работу в саду, приходил и сидел до позднего вечера, скуривая по пачке сигарет и вспоминая ее улыбку и серые, влажные от слез глаза. Еще он вспоминал Дашкевича. Изо всех сил сторонился мыслей о нем, прятал их в мутных слоях памяти, но эти мысли всякий раз появлялись, выползали тихо, едва он поднимал взгляд к небу и видел там плывущие низко коконы.

Кто бы мог представить тогда, что Время, вездесущее, вечное Время, можно взять и остановить?! Просто спрятаться от его хода, как улитка в ракушку, всего лишь на миг забыть о его течении, затаиться, а потом открыть глаза и ступить в уже случившийся мир через сотни, даже тысячи лет. Дашкевич… однажды он вошел в лабораторию, вошел, открыв двери пинком ноги, небрежно дымя сигаретой, и сказал: «Я знаю!». Его худое лицо с длинным острым подбородком, широким приплюснутым лбом смеялось над нами и над всем миром, смеялось каким-то треугольным, чертовым смехом. И он действительно знал. Через месяц мы построили первый гиротаер – бешеный волчок торсионных полей. Эта штука действительно работала – время внутри кокона, который создавал прибор вокруг, замедлялось в девять тысяч раз. Очень скоро Дашкевич усовершенствовал его, сделав совсем небольшим и повысив коэффициент до нескольких миллионов. Скоро сам же изобретатель и испытал его на себе. Несмотря на запрет руководства, он прожил несколько долгих, зудящих, как электричество, недель, прожил за один миг, повиснув коконом в собственной квартире. Потом его выгнали из лаборатории, тихо, без единого слова по телевиденью, без строчки в газетах. Но ушел, рассмеявшись свом нечеловеческим смехом, повернувшись и плюнув на пороге. Зимой мы узнали, что Дашкевич продал прибор американцам, некой компании «Дастинс», и сам выехал в Штаты. Никто не мог вообразить, что за этим начнется безумие, самое последнее безумие человечества – его осознанное самоубийство.

Первую партию гиротаеров, которые «Дастинс» выпустила в продажу двадцатого мая, была раскуплена в Нью-Йорке в тот же день. «В будущее за три секунды!», «Мечта за 200 $!», «Рай сейчас!» - кричали сияющие рекламные щиты, голоса из телеэфира и пестрые банеры Интернета. Над городами Америки, словно праздничный фейерверк взлетали и рассыпались тысячами, светящиеся фосфором сфероиды, а Япония, Китай, Европа спешно приобретали лицензии на производство фантастического изобретения Дашкевича. В тот год в светлое будущее от «Дастинс» купили себе «билеты» более пятисот миллионов человек. Но 2012 не был самым безумным годом. Скоро еще более совершенные и дешевые гиротаеры азиатского производства стали доступными каждому, как зажигалки в табачном ларьке. Кто-то восторженно говорил о счастливом разрешении проблем перенаселения, энергетики и экологии, о новой философии мира, религии и даже вечной жизни. Банки обещали пять тысяч процентов по вкладам на триста лет. Почему бы нищему не стать миллионером за несколько секунд, спрятавшись под оболочкой торсионных полей? Медики говорили об абсолютном здоровье где-то там… И почему бы не вылечить рак или СПИД сладкой таблеткой будущего? Политики лишь скромно гарантировали эдем по сходной цене. Над поселками, городами, странами, словно поднятая ветром пыль, плыли тучи коконов. Человечество сошло с ума. Оно просто попалось на дьявольскую приманку, предложенную человеком с треугольным лицом. Купилось, как голодная толпа, которой бросили охапку банкнот, толпа в которой честь, совесть, даже малая, горькая капля милосердия растоптаны множеством грязных ног, в которой и полные достоинства господа лишь ищут нетерпеливо случая смять в кулаке одну из хрустящих бумажек. Родители и дети, учителя, рабочие, призывники и генералы, уставшие, измученные президенты – все стремились скорее в будущее, в мир, где нет обычных человеческих бед, нищеты, болезней, неудач и безразличия. В тот самый мир, который сделает кто-то за них через сотни лет. Вот только кто? В следующие два года население Земли сократилось на пять с половиной миллиардов. Не работали фабрики, заводы, остановились корабли и поезда, перестали существовать недавно полные жизни государства. Многие из оставшихся, сжимая в руке коробочку гиротаера, задавались вопросом: «А что же там, в будущем? Чего ждать, если уже теперь от человеческой цивилизации остались крошечные островки, мельчающие с каждым днем и зарастающие сорной травой? Что достанется тем, кто ушел на триста лет, глупо надеясь попасть в техногенный рай? Ведь их ждут лишь руины брошенных городов и дикая, чужая земля вокруг». Как и прежде ответ давали стареющие плакаты «Дастинс»: «Купи последнюю модель гиротаера - заряд на 800 лет! Купи и обмани всех! Купи десять приборов по цене девяти и путешествуй в будущих эпохах! Купи больше!». И многие покупали или просто брали на полках супермаркетов не принадлежащих уже никому. Какой смысл был им оставаться в этом мире, сажать деревья, строить дома, если все еще оставался шанс, что кто-нибудь когда-нибудь сделает это за тебя.

Он спустился по тропе среди скал к морю. Выпавший накануне снег почти растаял, лишь местами в расщелинах еще лежали рыхлые грязно-белые языки, сочившиеся мутными слезами по камням. Солнечный свет застрял в вязом волокне туч, застилавших небо до горизонта, и коконы казались совсем серыми, скорбными, как молчание у могилы. Тысячи их плавали в бухте, возле скал, выступавших из воды и у окончания мыса, кувыркаясь в волнах, как поплавки или утопая наполовину в темной воде. Они стали необъяснимо тяжелы. Такого не могло быть, ведь заряда батарей даже в первых образцах хватало на триста лет. И все же они опускались, падали в воду, даже тонули. Наверное, что-то происходило с торсионным экраном. Он становился проницаемым, зыбким, только Губин не мог понять почему. Если бы это видел Дашкевич, то он, возможно, нашел бы ответ. Дашкевич… он всегда был умнее, талантливее его, только в этот раз гений в чем-то просчитался. Волны качали сфероиды, гнали к берегу. Ветер с запада приносил их, гроздями, летящими низко, и бросал в холодное, как небытие море.

Губин прошел по берегу дальше, к ржавым сваям, торчавшим у края бухты. Когда-то здесь был деревянный настил, с которого мальчишки ловили рыбу и ныряли с куражом и шаловливыми вскриками. Теперь на этом месте остались лишь столбы с кусками арматуры, похожие издали на гниющие кресты. Возле кучи мусора Александр Сергеевич остановился и тут увидел девочку лет десяти, лежащую у берега в воде. Она казалась похожей на маленькую мертвую русалку с прозрачным, как студень, чуть зеленоватым телом и очень ясными голубыми глазами. Набежавшая волна перевернула ее, и рука, ударившись об камни, сбросила куски студенистой плоти. Русые волосы, спутавшись с водорослями, вода относила в сторону, туда, где лежали прозрачные мертвые люди. Их было много на мелководье вдоль берега, среди камней выступавших над белыми лохмотьями пены, на дне, уходящем в холодный сумрак зимнего моря, лежали недвижимо или качались тихо тела, бывшие когда-то людьми.

- Господи! – Александр Сергеевич закрыл глаза, сминая в пальцах пряди своих белых хрустящих, как соль волос, нащупал другой рукой сигареты и торопливо, жадно закурил. Человечество… нет, оно не обмануло Время, только себя. Облетело осенней листвой и пропало так бессмысленно. Неужели нам нужна только маленькая крошка приманки, чтобы плюнуть на все и, хлопнув дверью, оставить этот мир в поисках чего-то призрачно-лучшего?! Неужели за столько лет, мы не расстались с иллюзией, что мир не игрушка, подаренная заботливыми родителями, - мир, он всего лишь дает нам шанс быть в нем.

Глотая дым, Губин смотрел на коконы, тихо падавшие в море, на прозрачные тела, лежавшие в холодной воде. Где же ваши души, - думал он, - поднимавшиеся прежде в небо, отражавшиеся от его светлой чаши, и наполнявшие мир желанием, разумом, где они теперь?! Он затянулся последний раз, бросил окурок и вспомнил о странном крысином городе. Нечто необъяснимое, тихое, как тоска, и в то же время властное, влекло его к тому холму. Постояв немного еще, он зашагал к тропе, взбиравшейся между скал. Поднялся до грунтовой дороги и уже там снова ощутил взгляд, такой знакомый, преследовавший его много месяцев. Он огляделся по сторонам, посмотрел вдоль дороги, тянувшейся между стеблей сухих сорняков до дач, и вдруг увидел на камне маленькую крысу с серыми, влажными от слез глазами.