Контракт с Легионом

Ни шепот первоисточника, ни познание умиротворяющих свойств цветков анчара не отвратили людей и оборотней от войн. Восемнадцать веков они делили земли Старого Света, сдвигая, нарушая и заново утверждая границы Альманнена, Гэллии и Киджиза, объединялись против тигров Тай-Валлей, заключали и разрывали временные союзы. В девятнадцатом веке, опираясь на достижения техники, люди начали завоевывать Жаркий Свет — пересечение океана перестало зависеть от прихоти ветра, а артиллерия помогала уничтожать коренных оборотней.

К началу двадцатого века расходы на колониальные войны стали вызывать недовольство граждан. Призывники не хотели погибать за океаном, офицеры и генералы, получавшие огромные заработные платы, заботились только о собственном благополучии и с трудом подавляли восстания на завоеванных территориях — об экспансии не было и речи. Гэллия продолжала укреплять свои позиции в Берберии, где обнаружились алмазные россыпи, а войска Альманнена, покинувшие большинство фортов, из последних сил обороняли кусочек побережья, контролируя несколько портов Сегала.

Поражение в колониальной войне заставило короля Альманнена Карла Седьмого обратить взоры к традиционному врагу — соседу-Киджизу. Этому в немалой степени способствовали беженцы-волки, кипевшие ненавистью к покинутой родине. В храмах Дха-Ахада звучали речи о возмездии и возврате исконных земель — поддерживаемые дружным хором голосов и яростным волчьим воем.

Мария Фредерика фон Нортхейлинген, дочь герцога Отто Нортхейлингенского и досточтимой Герты Дальберг, призывов к войне с Киджизом не одобряла. Она служила Дха-Ахаду с детства, со дня плетения первого исцеляющего браслета. Опоясалась в восемнадцать лет, закончив курс плетения исцеляющих браслетов, и к двадцати годам укрепилась в мысли, что и люди, и оборотни утратили чистоту намерений. Слишком много жадности в помыслах, слишком много надежд на попутную выгоду. Она всем сердцем сочувствовала беженцам, утешала, одаряла браслетами, сплетенными из утаенных лозинок. Выслушивала, ужасалась, плакала, обнимая волков и позволяя слезам впитаться в шерсть. Знала, что смена династии киджизских правителей принесла волкам много горя — воинские части оборотней остались верны присяге и получили в награду бомбардировку ипритом. Знала, что в Киджизе Храмы Двух Ликов начали стирать с лица земли, а плантации анчара корчевали или выжигали. Скорбела об уничтоженных волчьих родах, но оставалась тверда в своем мнении: «Нельзя думать о мести. Нужно строить новый дом, благодарить Дха-Ахада за мирную жизнь. Война превратит континент в кладбище, анчар перестанет цвести — бутоны не завяжутся, лишая паству милости».

Эту крайне непопулярную точку зрения Мария озвучила вслух возле двойной статуи и первоисточника. После того, как в Альманнене объявили всеобщую мобилизацию. Она сделала это по зову сердца, испугавшись всеобщего ликования — содрогнувшись от торжествующих криков, предвидя реки крови. Ее не разорвали на куски только из-за уважения к служителям Дха-Ахада, укоренившегося в волчьих сердцах. Реакция кенобиарха была стремительной: болтливую целительницу-плетельщицу взяли под стражу и препроводили в светскую тюрьму по обвинению в государственной измене.

Следователь — верующий человек, не желавший наживать божественных неприятностей — нашел достойный выход из положения на следующий день. Задержанная сестра Мария была отконвоирована в родное герцогство, дело о государственной измене переквалифицировали на «умысел» и передали провинциальному дознавателю, порекомендовав изменить меру пресечения свободы на домашний арест.

С Марии, оглушенной стремительной переменой судьбы, сняли наручники на пороге отцовского особняка и строго-настрого запретили выходить на улицу. Она и не рвалась — не могла забыть лязгающих зубами волков, людей, швыряющих в нее мелкие камни, суровые лица конвоиров, не снисходящих до разговоров с предательницей. Жгла обида. Оборотни, несколько дней назад благодарившие ее за исцеление, встали на сторону толпы, приветствуя полицейских и наручники радостным воем, провожая ускользнувшую добычу разочарованным рычанием.

Пока она отлеживалась в ванной и отъедалась куриным супчиком под всхлипывания расстроенной матушки, отец развернул широкомасштабную кампанию по спасению миролюбивой доченьки. Он воспользовался тем, что Марию не лишили сана — дело еще не передали в храмовый суд, не решившись беспокоить предстоятеля такой мелочью — и, нажав на все возможные рычаги и кнопки, выбил место для обучения по обмену в гэллийской школе целителей. Приглашение оформили задним числом, сестру Марию внесли в список абитуриентов ускоренных курсов и одарили письмом о необходимости прибыть в кенобий Жанны де Кессе дю Вилль — крупнейший духовный центр Старого Света, объединявший мастерские, плантации анчара, образовательные заведения, вербовочный пункт Волчьего Легиона и приют для престарелых легионеров и инвалидов.

— Но я же под домашним арестом, — напомнила отцу Мария, прочитав письмо.

— Не проблема. Тебя вывезут, — отмахнулся тот. — Надо поторопиться. Война с Киджизом неизбежна. Твой старший брат командует смешанным полком, ему уже присылают планы наступления. Промедление обернется крупными неприятностями — как для тебя, так и для него. Тебя расстреляют по законам военного времени, а на его честь ляжет несмываемое пятно. Жаль, что ты выросла глупой идеалисткой. В двадцать лет пора понимать, что можно говорить вслух, а что нельзя.

Мария съежилась, тронула плетеный пояс. Ее накрыло лавиной знакомых чувств — дочерней благодарностью пополам с ощущением собственной никчемности. Род Нортхейлингенов гордился выдающимися мужами и дамами, внесшими свой вклад в историю Альманнена. Верные вассалы короны занимали видные места в армии, блистали на дипломатическом поприще, иногда — крайне редко — служили не королю, а Дха-Ахаду, и занимали высокие ступени в храмовой иерархии. Мария после опоясывания сосредоточилась на плетении браслетов и оберегов, исключив для себя возможность карьеры: сила играла в руках, ладони чесались без прикосновений к подготовленной лозе или шерсти. Редкий дар — она исцеляла прикосновением волчьи ожоги от ядовитого сока — служил благу оборотней. Для всей семьи, и отца в частности, умения Марии ничего не значили. Показное почтение к священнослужителям и целительницам не мешало им называть ее недотепой. Какой толк от сидения на задней скамье храма, если нет желания пробираться в передний ряд? Какая выгода от возни с покалеченными беженцами и отставными вояками?

— В Гэллии не смей открывать рот, — после паузы продолжил отец. — Их президент не хочет вступать в войну, соблюдает нейтралитет. Но он не выражает народные чаяния — в республике много желающих отхватить кусок киджизского пирога. Десять гэллийских священнослужителей прибыли в наши воинские части, чтобы вдохновлять и поддерживать боевой дух оборотней. Я не хочу, чтобы тебя депортировали домой и сожгли на костре из анчаровых дров. Не хочу, но не смогу этому препятствовать. Твоя судьба в твоих руках. Запомни это, и держи язык за зубами.

Мария услышала не только произнесенные, но и невысказанные слова: отец беспокоился не столько за нее, сколько за судьбы старших сыновей. Испорченные карьеры, запятнанные репутации. И было бы из-за кого? Из-за недотепы, пошедшей наперекор правилам.

— Я исполню вашу волю, — ответила она отцу. — Примите мою благодарность за хлопоты.

Герцог Отто махнул рукой, приказывая Марии уйти. Пришлось повиноваться. Она вышла из кабинета, судорожно сжимая письмо, и раздумывая о злой шутке судьбы. Или уроке смирения, ниспосланном Дха-Ахадом? Поездка в кенобий Жанны де Кессе дю Вилль была давней мечтой. Она подавала прошения, но каждый раз возникали какие-то препятствия — то эпидемия гриппа, то ужесточение визового режима, то свара предстоятелей, обернувшаяся запретом выезда для священников и целительниц. И вот, пожалуйста. Она услышит шепот знаменитого источника, своими глазами увидит анчар Жанны, который высоко ценится тиграми. Все это достанется ей в обмен на разлуку с семьей и клеймо отверженной. И если разлука Марию не сильно-то беспокоила — она привыкла жить при кенобии — то бегство от законной кары вызывало дрожь. Она не могла свыкнуться с мыслью, что любой человек или оборотень с полным правом выплюнет ей в лицо слова: «Предательница». «Беглая преступница». Но и пойти наперекор отцу, остаться в Альманнене и разрушить карьеру брата, было нельзя.

Мария долго сидела на скамье в парке, прислушиваясь к журчанию фонтана. Ждала, что простая вода подскажет ей выход из запутанного положения. Просидела до часу ночи, ничего не услышала, и отправилась в дом. В спальне она переоделась в ночную сорочку, выключила свет и попыталась уснуть. Дрема накатывала и приносила с собой клочки кошмара — оскаленные волчьи пасти, искаженные яростью лица. Мария долго ворочалась, шептала молитвы Дха-Ахаду, пока, наконец-таки, не провалилась в зыбкую темноту. Она не видела снов — ни кошмаров, ни теплого ободрения. Настойчивый стук в дверь заставил ее пробудиться. Она отодвинула занавеску — светло, значит, уже утро — и спросила:

- Что случилось? Я уже встаю.

— Собирайтесь, сестра Мария. — проговорил отцовский камердинер. — Возьмите самое необходимое. Прибыл автомобиль, который отвезет вас к границе.

Путешествие через страну запомнилось Марии тряской и бензиновой вонью. Она села на заднее сиденье в холщевике, сжимая в руках суму с пожитками, рабочим ножом и обрезками усов анчара, вымоченных в козьем молоке и грушевом соке — традиционной основе для исцеляющих браслетов. На выезде из города она чуть не потеряла сознание от страха: автомобиль долго стоял в пробке, дорожные полицейские с плохо скрываемой злостью открывали багажники и проверяли документы у водителей и пассажиров — как позже выяснилось, в эту ночь проводилась облава на торговцев нелегальным алкоголем.

Уютный мирок Марии рушился, погребая жизнь под обломками. Ей, привыкшей к тишине и покою кенобия, к негромким речам наставников, к уединению в мастерской и возне с лозой, каждый окрик и недовольный взгляд отзывался сердечной болью. Устав от однообразного пейзажа за окном, она попыталась почитать, но тряска мешала сосредотачиваться, и жизнеописание пророчицы Урсулы отправилось обратно в суму — до лучших времен.

Молчаливый водитель — волк-оборотень средних лет с военной выправкой — гнал машину на пределе дозволенной дорожными знаками скорости. Мелькали лесополосы, перепаханные осенние поля, деревеньки — то с покосившимися, то с ухоженными домами — стада коров, стога сена и горы сахарной свеклы возле хранилищ. Бессонная ночь дала о себе знать, и Мария задремала — чутко, открывая глаза, когда машину встряхивало на ухабах или дергало от торможения.

За поздним обедом в придорожной забегаловке она попробовала разговорить водителя — спросила, есть ли у него семья, не будет ли супруга недовольна тем, что он повез в дальнюю даль человеческую женщину. Волк коротко буркнул: «Я одинок» и на этом словесные излияния были закончены. Мария доела макароны с сыром и выпила чай, водитель расправился с двумя отбивными и заказал себе крепкий кофе. Усаживаясь в машину, он предупредил: «В десять вечера начнем искать ночлег. Вдоль трассы много отелей и мотелей, выберем что-то поприличнее, но не шикарное — незачем привлекать внимание. Границу пересечем утром. Не хочу попасть в какую-нибудь проверку на посту, лучше отдохнем и двинемся в путь на рассвете».

Подходящее место нашлось к полуночи. В небольшой гостинице были свободные номера, хозяйка, погремев посудой на кухне, подала им ужин. Волк быстро поел и пожелал Марии спокойной ночи. Она ответила ему: «Добрых снов» и некоторое время пила чай, глядя на дорогу, по которой мчались автомобили. Зачем они спешили, куда? А, впрочем, какая разница. Едут и едут. Лишь бы в полицию не доносили.

Она поднялась в свой номер — относительно чистый, с темными шторами на окнах — но забылась сном всего на пару часов, несмотря на длительное вынужденное бодрствование. Мешала ругань за стеной, непривычные запахи, желудок урчал — организму не понравились ни макароны с сыром, ни курица с баклажанами.

Наутро поездка продолжилась. Пограничный пост они миновали без осложнений и это некоторое время приободрило. Гэллийские дороги оказались более тряскими, и вскоре самочувствие Марии ухудшилось. Ее укачало, вдобавок она мучилась изжогой от растворимого кофе, выпитого в гостинице, но жаловаться и просить остановиться возле аптеки не хотела. Нужно потерпеть день, к вечеру они будут на месте, она войдет в кенобий Жанны и все изменится к лучшему.

Встреча с источником, прогулка по делянкам анчара — и неважно, что в сыром ноябре не осталось даже намека на осеннее цветение — разговоры с братьями и сестрами по вере, обсуждение искусства плетения, сравнение традиционных и привозных бусин. Это должно было успокоить встревоженную душу, помочь разобрать обломки старого мира, расчищая фундамент для будущего.

Позже она спрашивала себя, как бы она отреагировала, если бы Дха-Ахад одарил ее предвидением, показал ближайшее будущее? Поверила бы? Попыталась вернуться домой, сдаться властям или перейти на нелегальное положение? Или приняла судьбу, осмелившись взглянуть опасностям в лицо?

Ответа не было. Мария никогда не считала себя смелой. Она восхищалась силой и выносливостью волков, обузданной яростью, поставленной на службу отечества. Ей, тепличному цветку, не досталось истинной храбрости, только чистосердечное правдолюбие, подтолкнувшее к недозволенным речам.

«Ничего, — утешала себя она. — Всем хватит места у источника и под солнцем. И людям, и волкам. Мои ладони забирают боль, которую щедро раздают ловушки войны. Мы нужны друг другу. Этот путь проще одолеть плечом к плечу».

Они добрались до цели в темноте — долго стояли на трассе из-за крупной аварии. Кенобий Жанны встретил их высокой оградой с колючей проволокой, наглухо запертыми воротами и ворчанием недовольного привратника:

— Приходите утром. Ночью нельзя.

— Какая ночь? — возмутился волк-водитель. — Восемь вечера. Принимай целительницу в школу.

— Утром. После шести входа нет.

Водитель отступил. Некоторое время смотрел то на ворота, то на Марию. Поежился от порыва осеннего ветра и проговорил:

— Я сниму вам номер в гостинице и поеду домой. Переночуете, завтра отдадите документы примасу, он определит вас в школу. Мое задание выполнено. Я должен был доставить вас к воротам кенобия, и я это сделал.

Мария, вслушивающаяся в уличный шум — а вдруг сюда донесется голос источника? — кивнула и поблагодарила водителя, который так и не назвал своего имени. Это был самый приемлемый выход из положения. Штурмовать калитку кенобия было бесполезно, к чужакам со своим уставом не ходят. Ночевка в гостинице опасности не представляла — Мария пару раз ездила на обучение в соседние города и убедилась, что холщевик надежно охраняет ее от нескромных взглядов и дурных помыслов окружающих. Она владела гэлльским языком — плохо говорила, но понимала чужую речь. Если собеседник не сильно торопился и не глотал слова.

Водитель быстро отыскал подходящую гостиницу, принес ей из машины суму, убедился, что она взяла у портье ключ от номера, и был таков — умчался во тьму под натужный рев мотора. Мария отправилась на второй этаж, надеясь выспаться. Голова кружилась от двух почти бессонных ночей, к горлу подступала изжога от выпитого вместо ужина кофе, но идти в ресторан она не осмелилась, а заказать ужин в номер не догадалась. На ступеньке ее качнуло так, что она была вынуждена ухватиться за перила. Зеркало, расширявшее лестничную площадку, повторило движение, а после двух шагов заставило встретиться взглядом с собственным отражением.

Бурый холщевик помялся от долгого сидения в машине, висел неопрятными складками, обметая грязные края брюк и запылившиеся туфли. Волосы растрепались, под глазами появились темные синяки. Мария машинально пригладила шевелюру, тронула белый пояс и отвела глаза в сторону. Ее лицо было миловидным, но отражение в пыльном зеркале выглядело как старая картина, срочно требующая реставрации. Унылое зрелище.

«Ничего. Высплюсь. Посижу возле источника и все пройдет».

Она приняла душ, кое-как почистила вещи и легла в холодную постель. Не прошло и пяти минут, как дверь соседнего номера грохнула, за тонкой перегородкой раздалось игривое рычание, комплимент, произнесенный низким мужским голосом, и женский смех.

Через час, после безуспешных попыток укрыть голову одеялом, спрятаться под подушку или прикрыть ухо локтем, Мария признала, что волчья неутомимость вызывает у нее сильное раздражение. Кровать скрипела ритмично и заунывно, визг и стоны взмывали до невиданных высот, сменялись смехом и звоном бокалов.

На крохотном балконе, куда Мария ненадолго высунула нос, звуки слышались еще лучше — любвеобильный оборотень приоткрыл окно, развеивая духоту. Очень относительной тишиной можно было наслаждаться только в ванной комнате, но размеры помещения и отсутствие кровати не позволяли расположиться с ночевкой.

В три часа ночи, после особо громкого вопля, подкрепленного утробным рыком, Мария накинула холщевик на ночную сорочку, перепоясалась, вышла в коридор и постучала в соседнюю дверь. В номере немного притихли. Скрип кровати прекратился. Что-то грохнуло. Оборотень открыл дверь через пять минут — не удосужившись одеться. Взгляд на холщевик заставил его закрыть рот и проглотить ругательство. Мария отметила, что это далось волку с большим трудом.

— Пожалуйста, — отворачиваясь в сторону, попросила она. — Ведите себя потише. Невозможно заснуть.

Она ожидала, что волк огрызнется, но тот неопределенно кивнул, пробормотал что-то невнятное и закрыл дверь.

Мария даже успела улечься и закрыть глаза. За стеной дружно расхохотались, женский голос певуче проговорил:

— Позвал бы бедненькую девицу. Она там, наверное, от зависти изнывает.

— Мне тебя хватает, — хрипло и громко ответил волк. — Еще и целительницу я не потяну. Не натяну как следует, а Дха-Ахад на меня за это разгневается.

Девица залилась пьяным смехом, выкрикнула:

— Ну, пусть тогда завидует молча!.

Побагровевшая от стыда и злости Мария накрыла голову подушкой и в очередной раз попыталась уснуть. Нервное напряжение вперемешку со звуками из соседнего номера аукнулось коротким кошмаром. Марии приснилось, что хлипкая дверь падает, поддавшись удару волчьего кулака. Она не видела лица оборотня, переступившего порог, не могла крикнуть или пошевелить рукой. Лежала, распластавшись на кровати, позволяла себя ощупывать — оборотень сорвал с нее сначала тонкое одеяло, затем ночную сорочку. Неизбежность насилия накрыла волной ужаса. Мария прошептала: «Нет» и проснулась.

Она спустилась в ресторан в семь утра — еле передвигая ноги, изнывая от голода, плохих предчувствий и головной боли. Сделала заказ и вернулась в холл, к телевизору, чтобы прослушать выпуск новостей. Каждая фраза диктора добавляла гвоздь в раскалывающуюся черепную коробку. Убийство дипломатического представителя Гэллии в столице Альманнена. Загадочная смерть гэллийского примаса в кенобии возле первоисточника. Срыв переговоров между высшими государственными лицами. Усиление пограничного контроля. Депортация всех граждан Альманнена, прибывших в Гэллию с туристическими или неопределенными целями.

Ошеломленная Мария дождалась, пока ей принесут завтрак, съела вареные яйца и холодную баранину, не чувствуя вкуса, собрала вещи и отправилась в кенобий Жанны. То, что ей не позволили войти в калитку, не удивило, но расстроило. Привратник забрал бумаги, буркнул: «Ожидайте» и задраил крохотное окошко, не оставив расписки. На другой стороне улицы нашлась дряхлая скамейка, опирающаяся на ствол пирамидального анчара. Мария пристроила на нее суму, откинулась на жесткую спинку и задремала, вздрагивая от рева проезжающих автомобилей.

Ожидание затянулось до полудня. Неяркое сентябрьское солнце разогнало хмурую дымку, приласкало голые ветви пирамидальных анчаров, высаженных вдоль ограды. Мария почти решилась уйти пообедать, когда окошко с грохотом открылось.

— Подойдите, — позвал привратник и высунул руку с бумагами. — Набор в школу целителей прекращен. Велели сказать, что вы можете подать документы в следующем году.

— Но мне надо сейчас... — растерянно пробормотала Мария.

— Набор прекращен, — повторил привратник, разжал пальцы и закрыл окно.

Мария спрятала документы в суму и побрела вдоль ограды, мысленно подсчитывая наличность и обдумывая варианты дальнейших действий. Купить билет до какого-нибудь приграничного городка в Альманнене? Поселиться в гостинице, телеграфировать отцу, попросить выслать деньги, и каким-нибудь образом задержаться в Гэллии? Послужат ли ее холщевик и пояс дополнительным поводом для депортации или полиция будет смотреть на священников и целительниц с некоторой снисходительностью?

Раздумья прервал знакомый женский смех. Девица обнимала и целовала оборотня — довольного и вполне одетого.

— Армель, если передумаешь, позвони, — сказала она и запечатлела на небритой волчьей щеке алый поцелуй.

Ночной кошмар обрел внешность и имя. Мария, нарушая все приличия, смотрела на оборотня, запоминая выгоревшие светлые волосы, наглый прищур темных глаз, густую щетину, усы, короткую бородку — из встречи в темном коридоре ей запомнилась только нагота. Сейчас, при свете дня, она признала, что волк не только вынослив в постели, но и привлекателен. Не красавец, нет. Но притягивает к себе силой, щедро перемешанной с хищным обаянием.

Волк ответил ей презрительным взглядом. Что-то прошептал девице, вызывая очередной приступ хохота. Понежился в объятьях, принял прощальный поцелуи, вывернулся и пошел по проулку под огромный рекламный щит: «Волк! Вступай в Легион!». Мария изучила щит, указатель-стрелку с надписью: «Вербовочный пункт Волчьего Легиона», заметила очередную дряхлую скамейку и уселась, чтобы унять приступ головокружения. Волчий силуэт растворился за переплетением ветвей — проулок был щедро обсажен кустами анчара. Где-то вдалеке заскрипела и хлопнула дверь. Девица одарила Марию воздушным поцелуем и пошла прочь от кенобия и вербовочного пункта — к витринам магазинов, музыке на верандах кафе и сигналам автомобилей.

Мария поежилась — несмотря на солнце, было зябко. Свитер, поддетый под холщевик, спасал от холода при движении. Сидеть, не шевелясь, было верным путем к простуде.

«Пять минут, — пообещала она себе. — Здесь тихо. Спокойно. Пять минут — и я уйду. Надо искать автобусный или железнодорожный вокзал».

Вероятно, она заснула, не замечая ни холода, ни голода, потому что когда дернулась от прикосновения к плечу, солнце уже спряталось за одно из зданий кенобия. Мария огляделась, пытаясь понять, где она находится, и почему так замерзла. Разбудивший ее волк в военной форме терпеливо подождал, пока она перестанет озираться и придет в себя. Вежливо улыбнулся, спросил:

— Никак не решитесь? Я могу вам чем-то помочь?

— Я не знаю, — призналась Мария. — Скажите, где здесь можно выпить чашку чая? Не хочу возвращаться в гостиничный ресторан.

— Пойдемте, — волк указал в проулок. — Заварим чай, перекусите, чем Дха-Ахад послал. Думать лучше в тепле, на ветру мысли ускользают.

Предложение было соблазнительным. В волке не чувствовалось ни затаенной злобы, ни ярко выраженной хищности, которую излучал Армель. Обычный пожилой вояка, отслуживший при полевой кухне, вежливый, охотно рассказывающий о вымышленных подвигах — таких отставников при храмах отиралось чуть больше, чем надобно. Не знали, куда нерастраченную энергию применить.

— Как мне к вам обращаться?

— Сестра Мария. А вы?..

— Меня зовут Жорж. Вы хорошо говорите по-гэллийски. Из Альманнена? Знакомый акцент.

— Да.

— Вы подходили к воротам Обители или я вас с кем-то путаю?

— Подходила. Я приехала в школу целителей, но получила отказ.

— Ох, вы прибыли в сложное время, — сочувственно покачал головой Жорж и тронул ошейник, облегчающий превращение. — Кенобий бурлит. Вы слышали о смерти нашего примаса? Он уехал в Альманнен на переговоры и скончался в храме возле первоисточника. Говорят, что его отравили. Очень жаль. Сильный был волк. Держал здешних оборотней в кулаке: и паства была как шелковая, и приютские не шалили. Человеку трудно с нами справиться, вы же знаете.

Мария неуверенно кивнула. Известие о смерти оборотня-примаса кольнуло болью — неужели действительно опустились до того, чтобы отравить? Зачем? Почему? Слова о том, что человеку трудно справиться с волками, она предпочла пропустить мимо ушей. Мария всегда действовала уговорами, не повышала голос на прихожан, сочувствовала пациентам. Карали другие — она обходилась без этого.

— Пойдемте, сестра Мария.

Жорж провел ее мимо серой двери с табличкой «Вербовочный пункт», предложил:

— Давайте сядем в комнате отдыха для персонала? Выпьем чаю, поболтаем. Я отвечу на все ваши вопросы.

Мария согласилась, хотя никаких вопросов у нее не было. Она знала о существовании Легиона, не раз слышала, что колонию в Жарком Свете Гэллия удерживает благодаря волчьей армии. Этих знаний хватало с лихвой: она не одобряла любые войны и карательные операции — ни в Старом Свете, ни за морем.

— Многие думают, что Легион — это сборище беглых преступников. Убийц и насильников, прячущихся от руки закона, выбравших службу в Берберии взамен тюрьмы. Но это совсем не так! — Жорж звякнул чайником, подал Марии чашку. — Это тень первых десятилетий, пятнающая сегодняшние парадные мундиры. Очень сложно с ней бороться. Вы же помните, как все начиналось?

Мария неопределенно пожала плечами.

— Вот! — Жорж полыхнул энтузиазмом. — Я вам расскажу правду! Садитесь поудобнее, сестра. Берите печенье, сейчас я сделаю бутерброды. Если хотите — вам принесут суп или второе с гарниром. Мы столуемся при кухне кенобия, там всегда найдется лишняя тарелка еды. Будете луковый суп?

— Если можно.

— Сейчас скажу, чтобы принесли два обеда. У нас там рекрут в камере, его тоже надо покормить.

— В камере? — Мария вспомнила хищный прищур волка Армеля. — Почему в камере? Он что-то натворил?

— Это мы сейчас и выясняем, — ответил Жорж. — У нас закрывают глаза на мелкие прегрешения, но если он окажется наркоторговцем, убийцей или насильником, его препроводят в ближайший полицейский участок. Мелкое мошенничество или драка — не препятствие. Этот парень, скорее всего, уличный бандит. Проверим, не висят ли на нем трупы. Окажется чист — отправится в отборочный центр на медосмотр и собеседование. А уже оттуда — на все четыре стороны или в учебку. Прошли те времена, когда в Легион брали всех подряд, это то, о чем я вам сразу говорил.

Отогревающаяся Мария слушала волка, пытаясь уложить в голове местные порядки.

— Вам, целительницам, лучше всех, — хохотнул Жорж. — Никакой учебки. Вот где ад, непонятно, каким богом созданный. Некоторые бегут, некоторые ломаются. Кто выдержал испытание, в части отправляются уже шелковыми. Как вспомню — так вздрогну. До сих пор, хотя двадцать лет уже прошло.

— В Легионе так хорошо платят? — поинтересовалась она.

— Не из-за денег мы туда идем, сестра Мария, — вздохнул Жорж. — Из-за гражданства. У вас, в Альманнене, и люди, и волки — подданные короля. Без сортировки. А у нас, в Гэллии, до сих пор действуют старые королевские законы, самую малость измененные парламентом. Чтобы стать полноправным гражданином, надо предъявить справку из кенобия о том, что тебе предоставляется постоянная пайка цветков анчара, и доказать свою полезность обществу: служить в армии, полиции или быть квалифицированным телохранителем в замещающем разум ошейнике. Еще можно вступить в брак с человеком, который возьмет на себя ответственность за возможные нарушения и прегрешения своей половины, и выступит соответчиком перед судом. Для заключения брака надо иметь все ту же справку из кенобия, привести свидетелей, которые подтвердят, что союз не фиктивный... в общем, этот путь мало кому по плечу, есть негласный запрет на заключение смешанных браков. А в армию и полицию не берут без гражданства. А кенобий не дает паек тем, кто не приносит пользы обществу. Забавно, да? Получается, что проще всего вступить в Легион. Пять лет отслужил — и ты полноправный гражданин Гэллии. Если успел нагрешить по мелочи, тебе даже пару букв в фамилии изменят и выдадут чистые документы. Я же говорю: вам — священникам и целительницам — хорошо. Какая разница, где лечить и молиться? Дха-Ахад везде услышит. А в Легионе у вас и плата повыше, чем у волков, и уважение — никому не хочется, чтобы священнослужитель криво ошейник завязал, и крыша отъехала. Пять лет в теплых краях на всем готовом — и чистые документы. Зря вы раздумываете, сестра Мария. Отличный выход.

В дверь постучали. Седой бородатый волк принес Марии обед, поклонился, поставив поднос на стол. Мария, наконец-таки догадавшаяся, что Жорж причислил ее к колеблющимся рекрутам, машинально подозвала к себе бородача, перевязала ослабленные шнурки браслета, согревая чужое запястью теплом силы. Бородач просиял, поблагодарил, облобызал ей руку. За мелочь, не стоящую внимания — боль шрамов, в которых остались щепы от свежих анчаровых кольев, забирала чья-то плетенка, Мария только поправила узел.

— Вас на руках носить будут! — пообещал Жорж. — В основном-то ваши братья ошейники вяжут, меняют в зависимости от приказа. А вы целительница. Это в Легионе на вес золота.

Она улыбнулась — искренняя похвала отдавалась приятным холодком, словно к рабочей ладони приложили компресс.

— Поешьте, сестра Мария, — Жорж подвинул ей хлеб и миску. — Суп остывает. Что бы вы ни выбрали, я могу попросить вас об одолжении?

Мария насторожилась, вернула на стол ложку.

— Парня того в камере глянете? Ему еще трое суток ждать, пока ответы из полиции и Интерпола придут. А у него язва под лопаткой, видно, что свежим анчаром приложили. Если в отборочный центр попадет, его-то там подлечат. А пока он никто и зовут его никак, и целителя из кенобия я к нему позвать не могу. Не положено.

«Его зовут Армель», — мысленно поправила Жоржа Мария. Вслух ответила:

— Конечно, посмотрю. Без мазей с язвой мало что смогу сделать, но попробую.

Идти к Армелю сразу после трапезы ей не позволили. В комнату отдыха пришел священник средних лет с военной выправкой, поприветствовал Марию, выгрузил на стол пакет круассанов и велел Жоржу заварить свежий чай.

— Киджиз выставил ультиматум. Или мы разрываем военные и торговые отношения с Альманненом, или они возвращают себе протекторат над спорными пограничными областями. А там два кенобия, которые снабжают цветками полицейские управления. Завтра утром предстоятель выступит перед парламентом. Придется выбирать, на чьей стороне мы воюем.

«Они выберут Киджиз, — поняла Мария. — Волков не накормишь обещаниями нашего короля».

Слова Жоржа о службе в Легионе упали на благодатную почву сомнений — Мария не верила что сможет долго прожить на нелегальном положении в любой из стран. Она осторожно заговорила с гэллийским священником, отцом Огюстом. Тот охотно рассказал о своей военной карьере — «десять лет в Берберии, как у Дха-Ахада за пазухой, сейчас при кенобии, подумываю вернуться в Жаркий Свет» — и выразил надежду, что Гэллии удастся сохранить нейтралитет.

— Нам хватает колониальных забот и земель в своих границах. Киджизцы держат слово, не лезут в спорные кенобии, получают умеренную ежегодную дань. Думаю, что предстоятель убедит парламент и президента разорвать отношения с Альманненом. Не в обиду вам будь сказано, сестра Мария, каждая страна сама выбирает, как ей строить отношения с оборотнями. Вы уравняли людей и волков в правах по завету вождя Гвюдфредюра. Это ваше дело. У нас живут не только волки. Под боком Тай-Валлей, где уже много лет властвуют тигры, сейчас идет приток львов-эмигрантов из Берберии. Встречаются и прочие коты — помельче. Мы не может себе позволить принимать всех с распростертыми объятьями. Гражданство Гэллии надо заслужить. Многих ваших священников это возмущает. Мы считаем свои законы разумными. И поэтому не лезем в киджизские дела. Если волк не хочет там оставаться, ему не сложно перейти границу. Пять лет в Легионе — и он будет с полным правом жить в Гэллии. Не надо никому указывать. Нужно принимать чужой выбор, сестра моя.

Мария не решилась ввязываться в спор. По правде говоря, она думала, что закон об ограничении прав оборотней уже отменен, и в Гэллии ни волкам, ни тиграм не требуется легализация через военную службу. Ошиблась. Вероятно, перепутала утопический роман с газетной статьей. Или невнимательно слушала чьи-то рассказы.

Отец Огюст допил чай и откланялся. Жорж помыл посуду, предложил:

— Пойдемте? Я вас проведу служебным коридором, мы не будем выходить на землю кенобия. Если с кем-то столкнемся, я скажу, что показываю вам вербовочный пункт. Экскурсия.

— Хорошо, — согласилась Мария и взяла свою суму. — Веди.

После путешествия по бетонному коридору с неоштукатуренными стенами они подошли к массивной железной двери. Жорж заглянул в зарешеченное окошко, вынул из кармана связку ключей, отпер дверь и приказал Армелю, стоявшему по стойке «смирно»:

— Снимай рубашку. Сестра Мария тебя посмотрит.

Волк полыхнул знакомой злостью и тут же подавил вспышку — как при взгляде на холщевик в гостинице. Снял замызганную клетчатую рубашку, бросил на койку. Повернулся спиной, закладывая руки за голову. Тусклая лампочка давала мало света, но Мария сразу увидела мокрое багровое пятно под лопаткой.

«Как он ухитрился с девицей всю ночь барахтаться? Ему же при каждом движении как нож в спину втыкают. И плечом шевельнуть невозможно. Ох, и силен, волчара...»

При ближайшем рассмотрении в центре красноты обнаружилась дыра, из которой торчала размочаленная щепа анчара. Мария внимательно осмотрела волокна — судя по всему, Армелю кто-то всадил в спину арбалетную стрелу, которую неудачно вынули — и попросила Жоржа:

— Принесите что-нибудь продезинфицировать руки и пинцет. И чайную ложку мёда для компресса, если можно.

— Зачем дезинфицировать? Просто руки помойте, этого хватит, — отмахнулся Жорж, указав на раковину и обмылок в углу. — Мёд сейчас принесу. Эй ты! Не балуй, сестра Мария тебе большое одолжение делает. Попробуешь огрызнуться — зубы выбью.

Мария не стала одергивать Жоржа, в очередной раз напомнив себе о чужом уставе. Она тронула Армеля за плечо, попросила:

— Присядьте на кровать. Нам будет удобнее.

Волк молча повиновался. Мария тщательно вымыла руки и извлеченный из сумы пинцет. Присмотрелась, уперлась ладонью в волчий загривок, осторожно подцепила древесные лохмотья, потянула, шепча молитву. По спине Армеля пробежали мурашки. Руки запекло. Мария пообещала: «Сейчас». Дернула, ловя возмущение чужого тела и приглушенный стон, напомнивший о ночном марафоне за стеной гостиничного номера. В голову полезли шальные и дурные мысли: захотелось успокоить волка поцелуем, прикоснуться губами к выступающему позвонку, размять напряженные плечи.

«Искушение, — подумала Мария. — Это ниспосланное Дха-Ахадом искушение».

Она отодвинулась, выровняла дыхание. Как можно спокойнее сообщила:

— Ложитесь на кровать. У меня есть подготовленные усы анчара. Я прикрою рану крест-накрест, закрепив их мёдом и кровью. Постарайтесь проспать ночь на животе, не переворачиваясь на спину. Утром почувствуете себя лучше, а через пару дней все пройдет.

Жорж, явившийся в камеру с баночкой мёда и ложкой, сначала воспротивился:

— Лежать можно только после отбоя! Сейчас еще рано, пусть посидит.

Мария прикрикнула, усмиряя обоих волков — и покорно улегшегося Армеля, и вздумавшего ее поучать Жоржа. Вынула из сумы усы и рабочий нож, соорудила нашлепку, жалея, что не может одарить волка браслетом, который наверняка пригодится во время службы. Увы, ни один кенобий не раздает направо и налево подготовленный материал.

— Отдыхайте, — сказала она Армелю. Не выдержала искушения, мимолетно, без всякой надобности, коснулась ямочки на пояснице, и прикрыла грех обещанием: — Все будет хорошо.

Тот, по-прежнему молча, поймал ее за запястье, тронул влажными губами, шепнул: «Спасибо».

— Громче! — приказал Жорж.

— Не надо, — покачала головой Мария. — Прошу вас, проводите меня в гостиницу. Я хочу выспаться. А потом еще немного подумать.

— Как скажете, сестра, — согласился отставной легионер. — Только мёд в комнату отдыха верну, и сразу к вашим услугам.

Они расстались возле скамейки, на которой Мария уснула днем. Светящаяся вывеска манила, Армель был надежно заперт в камере. Вероятность встречи с другим рекрутом, решившим попрощаться со свободой, Мария оценила как низкую, и решила не тратить время на поиски новой гостиницы. Она вошла в знакомый холл, поприветствовала портье, заплатила за сутки проживания, выяснила, что заказать ужин в номер невозможно, и, прежде чем посетить ресторан, решила принять душ.

Искупавшись, она посидела на кровати, взъерошивая влажные волосы полотенцем и безуспешно изгоняя из мыслей Армеля. Вот же привязался, волчара!

Когда волосы подсохли, Мария расчесалась, оделась и отправилась в ресторан. Она спустилась по лестнице, вышла в холл и замерла, услышав окрик:

— Стоять! Предъявите документы!