Королева. Я лишу тебя даже имени.

Мои глаза с трудом открылись. Где я? Я лежала на спине, с головой наклонённой чуть вправо, и ошарашенно смотрела в глаза полулежащего на мне мужчины. Которого я видела в первый раз в жизни.

Я уставилась в его глаза, тоже полные ужаса, и ничего не понимала. Мои глаза метались по незнакомой комнате, по лицу незнакомца, по его руке, лежащей на моей обнажённой груди.

Я никак не могла сообразить, что со мной и где я. Дурной сон? Я пробовала закрывать глаза и кричала себе мысленно: 

— «Проснись, Ингер!!! Проснись!!!»  

Ведь вчера вечером я ложилась в свою кровать. В своей комнате. И я очень долго не могла уснуть. Ворочалась, пока не встала и не выпила стакан молока, приготовленный мне служанкой. Новенькой. Старая, как испарилась. Пропала. Но меня это не волновало вчера, мои мысли были заняты вчера другим.

Душа моя пела от счастья и в предвкушении, как я сообщу Тео новость. Моему мужу, моему любимому. Моему королю. Уже как месяц с хвостиком он надел корону, после того несчастного случая в горах с его старшим братом.

Завтра я прошепчу ему, что его королева ждёт ребёнка. Нашего ребёнка. Нежность охватила меня, когда я представила, что внутри меня зародилась крохотная душа. Почему-то мне казалось, что это сын. Будущий король.

Никто об этом ещё не знал. Ни единая душа. Вчера я уколола себе палец и кровью капнула на сухой лист вестника. Травы, которая росла только в моих родных краях, и которую в матерчатом мешочке я привезла во дворец. Даже засушенная она не меняла свои свойства – если на неё попадала капля крови женщины, носящей ребёнка, лист белел. Я уже столько пальцев себе исколола.

И мою душу затопило теплотой, когда я увидела эту растекающуюся сияющую белизну.

Я беременна! Захотелось плакать от счастья. Полгода ничего, а тут. Теодор, мой любимый, и теперь уже мой король, отправился отражать конфликт на границе и должен был вернуться завтра.

Полгода. Целых полгода мы были женаты. Это был брак по любви. Огромной, захватившей нас с первого взгляда, когда Тео со своим братом Якобом, ещё тогда младшими принцами, проезжали через наш городок. И в честь них был организован бал. Меня, дочь небогатого барона, затащила на него моя подруга.

— Ингер, ну и что, что у тебя нет нового платья. Надень то голубенькое, оно тебе очень идёт. Ты же у нас и без богатых нарядов красавица. Посмотри на себя – голубоглазая, стройная. А копна волос чего стоит? Такого богатства на голове ни у кого из наших нет. 

Жаль, конечно, что вы очень бедные – высшие семьи не пойдут на такой союз. Ну и что. Встретишь ещё не очень родовитого, но хорошего. А пока хоть на принцев одним глазком посмотришь. Жалко, старшего Магнуса не увидим. А так бы на будущего короля глянули.

И я пошла в скромном видавшем виды старом платье.

Стесняясь своего вида, побродила по полутёмному саду. Там со мной случился один инцидент, но я никому о нём не рассказывала, ни одному человеку, ни подруге, ни отцу, ни даже Теодору. Особенно Теодору.

И после того инцидента я решила, что среди людей мне будет безопасней. И там я в прямом смысле слова налетела на моего принца и чуть не упала. Он обнял меня, поддерживая, и больше не отпускал. Это была любовь с первого взгляда. Я утонула в его смеющихся глазах, от которых лучиками разбежались морщинки:

— Девушка, разве можно так сразу сбивать меня с ног и с разума? У вас духи волшебные? У меня все мысли сразу из головы выветрились.

И я, как дура, расплылась в глупой улыбке. Раньше я видела его только издалека. Сурового среднего сына. Мне он казался таким грозным. Генерал Теодор. Он постоянно носился по границам. Или с отрядами уезжал в Иные Земли.

Мы протанцевали с ним весь вечер, хотя это было неприлично. А на следующее утро Теодор пошёл к моему отцу просить моей руки.

Папа обомлел тогда, и дар речи потерял, но посмотрел на меня, счастливо улыбающуюся, и согласился.

Была свадьба. Не королевская. Королём стал Магнус. Спокойный, вдумчивый старший сын, а Теодор был средним,  генералом королевских кровей.

Это всё было полгода назад, а сейчас я проснулась в постели голая с совершенно мне незнакомым мужчиной.

Я попробовала двинуться, но к своему ужасу поняла, что не могу. Я чувствовала своё тело, шершавость простыней, тяжесть руки мужчины, прохладу, царившую в комнате. Паника затопила меня огромной морской волной. Но я не могла ничего, даже промычать. Моё тело не принадлежало мне больше, отказываясь подчиняться.

Я даже не могла плакать, не то что двигаться или говорить. Да и мужчина рядом со мной, вероятно, тоже. Мы не могли ничего, только смотреть друг на друга с бесконечной тоской.

Самое страшное, что у нас даже дыхание не сбилось. Наши обнажённые тела стали железными клетками, в которых метались наши души. Холод ужаса сковал вначале пальцы моих ног и морозным узором медленно поднимался наверх. Я понимала, что всё это не просто так. И мужчина, смотрящий на меня, тоже. Молодой симпатичный блондин. В его глазах я прочитала обречённую грусть. Похоже, он знал меня и понимал, что оказался в постели с королевой, а также догадался, что последует за всем этим.

А потом вдруг послышались крики, шаги, грохот выламываемой двери, и в комнату ворвалась толпа людей.

— Смотри, брат, — послышался голос Якоба, младшего брата Теодора, — я говорил, но ты мне не верил. Я говорил тебе, что эта лживая тварь изменяет тебе. Да у неё с десяток любовников. Вот один из них, пожалуйста, удостоверься.

Рука принца сдёрнула одеяло, и холодом пахнуло на моё абсолютно голое тело. Мужчину, лежащего на мне, откинули, и я увидела Якоба с искажённым от ярости лицом, замахивающегося ножом.

Удар, и кровь обрызгала моё лицо. Я еле успела закрыть глаза, чувствуя, как капли, обжигающие капли крови стекали по моим щекам, как слёзы, которыми я не могла плакать. Несчастный мужчина забился в агонии и затих.

Я закричала и забилась в истерике внутри моего сердца, маленькой испуганной душой. Но этого никто не видел и не слышал. Для всех я неподвижно и равнодушно лежала в кровати со своим любовником. Пойманная на месте преступления и молчащая в знак признания своей вины.

Открыла я их, когда услышала тяжёлые шаги слева. Не в силах двинуть головой, я только посмотрела в ту сторону глазами.

Ко мне подошёл Теодор. Бледное, почти белое лицо, плотно сжатые губы. И чёрные глаза, с такой ненавистью смотревшие на меня, казалось, наносили по мне режущие удары.

«Не верь, Тео! Не верь глазам своим. Глаза лгут», — кричала я беззвучно.

И опять голос Якоба:

— Посмотри, брат, эта тварь даже не оправдывается. Поняла, что её поймали на горячем.

Теодор подошёл ко мне вплотную и со всей силы ударил меня по щеке так, что моя голова дёрнулась и повернулась к мёртвому мужчине с начавшими стекленеть глазами, уставившимися в потолок. Чёрная кровь медленно вытекала из уголка его рта. Прямо на ослепляющую своей белизной простыню. Такую же белую, как листок вестника после капельки моей крови.

Боль от пощёчины не могла затмить ту боль, что испытывало сердце. Моё маленькое бьющееся сердце, истекающее кровью, которое, как листок бумаги, разрывали на куски. Каждым словом, каждым движением. Он ударил меня. Меня ударили.

— А я, — выдавил из себя мой король, — я тебе верил.

— Не-е-е-ет, — кричала я беззвучно и отчаянно рыдала навзрыд, запертая в своём неподвижном теле. С душой, мечущейся, как в клетке.

«Тео, нет. Это всё ложь! Голая ложь! Тео, у меня не было мужчин кроме тебя. Тео, я беременна. Я ношу твоего ребёнка! Тео, пожалуйста, поверь мне. Я люблю тебя!»  

Я рыдала во весь голос, но никто меня не слышал. На самом деле у моего тела даже дыхание не сбилось. Сейчас я могла смотреть только на мёртвого мужчину рядом, как будто отвернулась от стыда, не в силах смотреть в глаза мужу.

Я слышала, как мой любимый отступил от кровати и отдал приказ:

— Эту в тюрьму. Обрить наголо, как шлюху, — потом молчание, и он продолжил, выплёвывая из себя слова: — Начать бракоразводный процесс. Лишить титула, всего. Заклеймить лилией. После подписания развода – порка около позорного столба. Публично. Я тоже буду присутствовать.

Он наклонился надо мной и выдавил из себя:

— Я лишу тебя даже имени.

И потом громкие шаги, каждый из которых был молотком, заколачивающим гвозди в мой гроб. В мою жизнь. В моё будущее.

Это Ингер и Теодор. И здесь они счастливы.

А здесь Теодор после того что он увидел

Это Якоб, младший брат Теодора

А это заточенная в тюрьму Ингер

За королём удалились и придворные. Все. Кроме одного человека. Я слышала, как этот человек отдал приказ находящимся за дверью гвардейцам:

— Никого пока не впускать. Позову.

Я взвыла. Заорала, понимая, что будет дальше. Я знала этот голос. Очень хорошо его знала. Голос Якоба, младшего брата Теодора, моего короля. Этот голос меня преследовал в ночных кошмарах. Из-за него я вскакивала ночью, и Тео гладил меня по голове и целовал успокаивая:

— Тихо, Ингер, тихо. Я с тобой.

Он много раз спрашивал, что же мне снилось.

— Не помню, что-то страшное, — и я засыпала в его объятьях успокаиваясь.

И вот сейчас тот ночной кошмар уже происходил наяву.

Впервые я его услышала в тот вечер в саду, незадолго до того, как я наскочила на Теодора. В тот вечер судьба свела меня и с моей любовью, и с ужасом моей жизни.

Уже стемнело. Где-то зажгли газовые фонари, но они не могли разогнать густую темноту южной ночи. Я гуляла, набираясь смелости, прийти на бал. Ну вот ещё чуть-чуть и потом я приду на бал. Веселье будет уже бушевать, и никто не заметит моего скромного наряда.

— Вау, какая здесь кошечка одна гуляет, — так состоялась моя первая встреча с Якобом. — Ты посмотри, какая милашка. Чья же такая?

— Судя по наряду, из низшего сословия, — сказал кто-то из темноты.

Я было дёрнулась, чтобы уйти, но крепкие руки схватили меня за плечи и притянули к себе. Я в ужасе упёрлась в грудь мужчине лет двадцати пяти. Черноволосому, худощавому, высокому, нависшему надо мной. Его можно было назвать красивым, если бы не рот, презрительно искривлённый, с тонкими губами, которые потянулись ко мне.

Я стала отбиваться как могла, но молча. Мне было стыдно звать на помощь. Хуже положения, чем сейчас, я не могла себе представить.

Дура. Зачем я пошла гулять одна и так далеко? Если я закричу и ко мне прибегут на помощь, меня, конечно, спасут, но я опозорюсь на веки вечные. Пойдут разговоры, на меня будут показывать пальцем и шушукаться. Нас перестанут приглашать. Всё это пронеслось в моей голове молнией.

А меня потащили в кусты.

— Останься здесь, — кинул черноволосый спутнику. — Развлекусь с красоткой.

Я судорожно всхлипнула, отталкивая моего обидчика, но меня повернули и прижали к нему спиной. Одной рукой он грубо залез за декольте.

— О-о-о. Да ладно тебе ломаться, кошечка. От тебя не убудет. Потискаю. На платьишко новое денег отвалю, — и его губы стали целовать мою шею, а вторая рука стала задирать платье.

Я отчаянно вырывалась, отдирая от себя его руки, но что я могла сделать? Я – хрупкая восемнадцатилетняя девушка с руками-тростинками.

У меня изо рта был готов вырваться крик. Отчаянный, который бы погубил мою репутацию. Разрушил бы её напрочь. Опозорил бы меня навечно. Быть застигнутой в таком виде с мужчиной.

Он оторвался от моей шеи и зашипел в затылок:

— Твоё сопротивление меня ещё больше нравится. Люблю диких.

Рука уже залезла под платье. Я изворачивалась всем телом, не в силах изменить ситуацию, и тут мне пришло в голову одно решение – сама не знаю, каким образом.

Я нагнула голову вперёд, а потом с размаху ударила ей назад. Послышался хруст, и дикая боль пронзила мой затылок. Но это был уже пустяк, потому что человек взревел, отпустил меня и схватился за своё лицо:

— Гадина, ты мне нос сломала, — эти слова я уже слышала, убегая в сторону особняка. Туда, где я повстречала Теодора.

И теперь этот человек, тот, что снился мне по ночам в кошмарных снах, сел на кровать и по-хозяйски грубо схватив меня за подбородок, повернул голову к себе.

Я сломала ему тогда нос, и на нём появилась горбинка, которая испортила ему красивое лицо и стала придавать вид хищной птицы. Падальщика.

— Ну, здравствуй, Ингер. Вот и встретились.

На самом деле мы с ним сталкивались постоянно, но делали вид, что той встречи в саду не было.

И сейчас его чёрные глаза, с нависшими от постоянных пьянок веками, мрачно смотрели на меня. Рот скривился в усмешке.

Рука схватила меня за шею и надавила с силой. Я стала задыхаться, в глазах потемнело. Заметив, что у меня глаза стали закатываться, хватку расслабили.

— Что, гадина, ты думала,  стала королевой, и я всё забыл? Нет, малышка, — его рука стиснула с новой силой моё горло, — я никогда ничего не забываю и не прощаю. Ты мне задолжала. Сильно. И я всегда добиваюсь своего.

Его рука заскользила вниз, отпустив шею, и остановилась на груди. Я кричала, рыдала, не издавая ни звука, не в силах избежать того, что происходило. Почему я не могу ничего не чувствовать?

Ладонь Якоба сильно сжала грудь, скрутила её. Больно! Как же мне было больно. Его рука поднялась к моему лицу и отёрла кровь незнакомца.

— Несчастный заезжий аристократ! — хихикнул принц, — он просто попал не в то место, не в то время. Мои люди искали кого-нибудь из приезжих помоложе и покрасившее. Вот он и попал под замес.

Пальцы прошлись по моим губам.

— Дурман-трава в напиток, и всё. Вначале крепкий кратковременный сон, а потом человек просыпается и не может двинуться. Вот как и ты, Ингер.

Он нагнулся и укусил меня за губу. И опять я не двинулась, только от боли чуть прикрыла глаза.

Якоб оторвался от моих губ. Я почувствовала, как по моему лицу потекла теперь уже моя кровь, собственная, из укушенной губы.

Мужчина разочарованно облизнул свою губу:

— Нет, неинтересно. Хоть цель достигнута, и королева повержена, но неинтересно.

Он наклонился и прошептал на ухо, захватывая мочку влажными губами:

— Дождусь, когда отойдёшь от дурмана, и мы продолжим.

И в следующий миг прикусил её.

— А это тебе за мой сломанный нос. И да, это только начало того, что тебя ожидает.

Тут в дверь постучали.

— Кто там? — раздражённо повернулся на стук Якоб.

— Ваше Высочество, приказ короля — отвести коро… женщину в темницу.

— Сейчас, — он наклонился надо мной, — вот видишь, Ингер, ты уже стала женщина. А потом знаешь, кем станешь? Моей подстилкой. Я сломаю тебя. Ты будешь ползать передо мной на коленях, целовать руки. Поняла, стерва?

И он встал. Окинул меня долгим, тяжёлым взглядом и зло ухмыльнулся:

— Думаешь, я тебя заверну? Нет. Я понесу тебя как есть. Порадую твой народ таким зрелищем. Пусть смотрят.

Внутри груди рыдания уже кончились. Они иссякли. Там организовалась пустота, которая бывает только в огромных пещерах. Гулкая, пугающая пустота.

Он взял меня на руки и понёс:

— Дверь.

Её послушно распахнули и охнули. Такого не ожидал никто. А я не закрывала глаза. Специально. Моя голова свесилась, и я заглядывала в глаза встречных людей. Многие прятали взгляд, но были те, что сально улыбались. Радовало меня несколько тех, что с ненавистью зыркнули на Якоба и отвернулись. А один встал на его пути, загораживая дорогу, и, не отрывая мрачного взгляда от глаз Якоба, снял с себя мундир и прикрыл меня.

Его плотно сжатые челюсти, нахмуренные брови говорили, что человек не отступит. Уже в возрасте, с седыми висками, он с такой ненавистью смотрел на Якоба, давая понять, что не даст ему пройти, если он потащит меня голую.

— Герцог, не нарывайтесь. Мой брат благоволит вам, но даже короли смертны.

— Вы мне угрожаете?

— Ну что вы, предупреждаю. А эта тварь, — меня встряхнули, — заслужила своё наказание. Так, внаглую изменить королю, прямо во дворце. Это же как надо быть уверенной в своей безнаказанности? Видите, она даже не оправдывается. А что оправдываться, когда любовника с неё снял сам король.

И Якоб понёс меня дальше, обходя моего защитника.

У герцога болезненная гримаса пробежала по лицу, и он заглянул мне в глаза, казалось, с вопросом. Но я ничего не могла сделать, только смотреть ничего не выражающими глазами.

Принц собственноручно притащил меня до тюрьмы и, войдя в темницу, швырнул меня на деревянный топчан.

— До встречи, уже моя Ингер, — он наклонился надо  и прошептал это, практически касаясь губами моих губ.

Грохнула дверь. Послышался лязг закрываемого засова, и я осталась одна, уставившись в грязный высокий потолок сухими глазами.

Сколько я лежала? Долго, судя по теням на потолке. Постепенно моё тело стало отходить. Мурашки появились в кончиках пальцах ног и рук. И я смогла пошевелить ими. Страшная мысль пришла в мою голову, а не повредит ли эта дурман-трава моему ребёнку? Но потом я вспомнила слова моей няни:

— Когда девушка беременна больше месяца – ребёночек уже набрал силы.

Это она мне дала с собой вестника. Я первые месяцы чуть ли не каждый день пальцы себе колола, а потом успокоилась. Вчера вдруг вспомнила о траве. Спасибо тебе, няня. Она учила меня разбираться в травах. Только не научила определять плохие травы, ту же дурман-траву? Может, я бы смогла её почувствовать тогда.

Хотя, вспоминая, я поняла, что да, у молока был чуть горьковатый привкус, но я подумала, что за коровой не уследили и она наелась полыни.

Служанка. Новенькая. Это она подлила настойку в мой стакан. А старая служанка где? Мария. Когда она не появилась, я послала её искать, но она, как исчезла. И колечко у меня пропало.

Я про него даже не сказала никому. Завалилось куда-нибудь. Не верила я, что эта молчаливая послушная девушка способна на воровство. Нет. А теперь на фоне того, что сегодня произошло, в голове тоскливо промелькнула мысль : 

-Жива ли она?

А Якоб. Он не забыл тот вечер, оказывается, и выжидал. Я ужаснулась, поняв какую паутину он смог сплести. Паук. Мерзкий паук. И очень опасный.

 Почему я не рассказала тогда Теодору о нём? Не хотела такие вещи о брате говорить. Ему было бы горько. Ну вот и получила. Теперь горько мне, даже не так – мне тошно настолько, что если бы ко мне вернулась способность двигаться и говорить, я бы билась головой об стенку, рыдая и крича в голос.

Я смогла судорожно всхлипнуть.

Про Якоба и раньше ходили страшные шепотки. Будучи уже королевой, попросила дать возможность остаться одной и стала свидетелем разговора двух служанок в парке. Сидела на лавочке, а они остановились за кустами, не заметив меня.

Я тогда ужаснулась и не поверила, хотя сама подверглась домогательствам с его стороны. У меня от того, что я услышала, волосы встали дыбом. Там речь шла не просто о приставаниях, там шла речь об издевательствах. Несчастных девушек избивали, насиловали. И это были не только служанки. Среди жертв встречались и аристократки, отправленные по бедности, служить при дворе  фрейлинами. По сути своей- в рабство.

Я подумала ещё тогда— слишком ужасно. Нет, такое не может быть на самом деле. Враньё, выдумки, грязные сплетни. Даже Теодору не буду об этом говорить.

Меня затрясло тогда от услышанного. Невозможно? Посмотри на себя сейчас. Я смогла судорожно втянуть в себя воздух, но слёзы клокотали в горле и все никак не могли вырваться наружу.

Я должна объяснить всё случившееся Теодору. Я всё ему расскажу. Да, мне будет стыдно признаваться, что его брат трогал меня, но он услышит и поверит. Он поверит мне. Должен поверить. И я должна заставить себя рассказать. Мне надо будет бороться за себя. За нас. За нашу любовь.

Папа был прав. Надо учиться быть сильной. Он умер через месяц после моей свадьбы. Заболел тяжело, но я успела приехать проститься.

— Цветочек, ты должна научиться выпускать шипы. Иначе ты не выживешь.

А я слушала и думала, зачем мне шипы, теперь у меня есть Тео. Он меня защитит. Но вон как вышло. Как мне теперь доказывать, что всё, что он видел—была ложь?

 А ты сама, Ингер? Вот тебя бы так притащили в комнату, где твой любимый валяется в кровати с голой женщиной. Ты бы что? Когда гнев, стыд, боль, ревность навалились на тебя в при виде их, застлали тебе глаза. Чтобы ты сама сделала? 

Тело начало меня слушаться, и я смогла с трудом сесть. Мундир герцога упал на каменный пол, но у меня не было сил наклониться и поднять его.

Только я успела коснуться спиной о холодную стену, лязгнул засов. Дверь распахнулась, и вошёл один из тюремщиков. Он нёс в руках комок алого тряпья. Кинул его рядом со мной.

— Одевайтесь. И это. Герцог просил вернуть его мундир.

Потом он обернулся и, убедившись, что никто не наблюдает за ним через дверь, сунул мне в руку смятый листок бумаги.

— Через полчаса придут, — он спрятал глаза, — брить и того. Клеймить, значит. Вон как бывает. Высоко взлетела птица и крылья опалила. Страшно небось вниз падать.

Я смотрела на него не мигая. Говорить я так и не могла. Страшно не падать, страшно, что тот, кого я любила, начал бить меня клювом в слепой ярости. Вот это было больно.

Тюремщик ушёл, я непослушными пальцами развернула листок. Я ещё некоторое время не могла сфокусироваться и сидела, уставившись в расплывающиеся буквы.

Судорожные всхлипы вырывались из моей груди. Рядом со мной валялось алое платье шлюхи.

С детства я не смела надевать даже алое. Табу. Мужчинам было разрешено, но слабый пол ходил в нём  только в исключительном случае. Одном-единственном. Алый цвет – это был цвет женщин для утех. Они гордо носили его. Мазали ярко-красным губы. И надевали пышные, с глубоким декольте платья. Женщины презрительно шептали и плевали им вслед, а мужчины провожали жадными взглядами.

И сейчас я должна была надеть этот наряд, и альтернативы у меня не было. Только если голой встретить палача.

Меня обреют и заклеймят. Как мне хотелось ущипнуть себя и понять, что это всего лишь сон. Но увы. То, что со мной творилось, была жуткая действительность.

Внутри поднялось отчаяние, но я задвинула его. Стоп, Ингер.

Плевать, что тебя лишат волос, плевать, что на плече загорится клеймо лилии, это всё ерунда. Главное то, что внутри. Моя душа чиста, и внутри меня живёт ребёнок. Королевских кровей, пока я не подписала развод. Ради него я должна стать сильной.

Приходи в себя, Ингер. Тогда в саду ты выстояла против Якоба. Ты смогла справиться и сейчас сможешь.

Тебе прислали письмо. Прочитай его. Моя грудь вдохнула побольше воздуха.

Я разгладила листок на коленке и трясущимися руками поднесла к глазам.

«Ингер! Это герцог Фоссум. Не верю в то, что произошло. Король очень любит вас, поэтому в бешенстве. Сейчас он никого не слушает, но к завтра он должен отойти. Я буду молить его выслушать вас, перед тем как  начнётся весь этот ужас».

Я подняла глаза. Вот он, мой шанс. Завтра я расскажу ему всё. И я готова поклясться своей жизнью, что говорю правду. Даже на королевском артефакте.

Это придало мне сил, и я кое-как встала и стала натягивать платье. Когда-то оно было роскошным, но сейчас было в дырах. А куда прошлая владелица делась?

Даже не хочу думать!

Судя по тому, что принесли его мне, умерла. Не думать.

Непослушными пальцами затянула шнуровку. Попробовала встать и пройтись по моей темнице, но чуть не рухнула, и голос никак не возвращался.

Этому обстоятельству я только порадовалась. Потом. Через десять минут, когда в мою камеру зашли два человека, меня грубо схватили за плечо и буквально толкнули на скрипучую табуретку, которую притащили с собой.

Один кромсал огромными ножницами мои светлые волосы, и они золотым дождём разлетались на каменном холодном полу. А второй принёс с собой маленькую печурку, поставил на пол и вложил в неё обогревательный камень. Когда белое пламя набрало силы, он положил в него железный прут с печатью лилии на конце.

Тот, кто стриг, перешёл к бритве. Никто не старался делать это осторожно, и я чувствовала, вздрагивая, как по моей голой голове начала сочиться из порезов кровь.

А потом один подошёл спереди и крепко схватил меня. Его пальцы клещами сдавили мои плечи. Второй надел плотную перчатку и вытащил раскалённый прут из белого пламени. Я сжалась в тугой комок, и в следующую минуту клеймо обожгло меня чуть выше лопатки. Боль скрутила меня. Я выгнулась, но из открытого рта не вырвалось и звука.

В глазах всё поплыло.

— Ты глянь, даже не пикнула, — уважительно посмотрел на меня один и уже вежливо помог мне пересесть на лавку.

А я могла только судорожно дышать.

Слёзы появились у меня только через час после их ухода, тогда же я наконец-то смогла сказать первые слова:

— Тео, пожалуйста. Тео, ты должен мне поверить.

В голове проматывались события этого долгого дня.Снова и снова. Перед глазами стояло искажённое от ярости лицо Теодора. Один раз он сказал мне:

—Ингер, я могу простить всё кроме предательства. Слабость, трусость, но не измену. Я ненавидел своего отца. Знаешь почему? Потому что он предал нашу с Магнусом мать и завёл себе фаворитку. Открыто, прилюдно. Она присутствовала с ними на балах и приёмах. И мать не выдержала. Заболела и слегла. После её смерти он женился на своей любовнице. И она родила ему сына. Нашего третьего брата. мне тогда было десять лет. Женщина умерла при родах. И к брату я стал хорошо относиться, но отца я так и не простил.

Уже наступила ночь, и через зарешеченное окно ко мне заглянула луна, но сна не было ни в одном глазу.

И тут в коридоре раздался шум и крики, лязг мечей.

Я в тревоге вслушивалась. Дверь распахнулась, и ко мне в темницу вбежали несколько человек в масках.

Я испугалась:

— Кто вы?

Первая мысль у меня в голове, что меня пришли убивать, и я в ужасе втиснулась в стенку, прямо больным местом. Клеймо вспыхнуло новой болью, но страх был сильнее.

— Мы пришли тебя спасать, королева, — хмыкнул вбежавший.

— Что? Не надо меня спасать! Мне очень надо завтра встретиться с королём.

Потом я осеклась, поняв, что меня насторожило в его фразе. Эта самая ухмылка и то, что он назвал меня на «ты». В ужасе всмотрелась в вошедших. Нет. Это пришли не спасатели.

— Пожалуйста, оставьте меня здесь. Мне завтра очень надо поговорить с королём.

— Да кто же тебе даст-то, — захохотал один из вбежавших и достал из кармана грязный платок.

— Не держи нашего принца за дурака. Короля несёт в разные стороны. Совсем на тебе повернулся. Он и сейчас готов был сюда бежать, но принц с ним и удерживает. Вот, что ни говори, а наш хозяин очень умный – всё предусмотрел. Так и сказал, что Теодора должно вначале сильно заклинить, а потом он пожалеет о том, что сделал. Поэтому наш сидит с ним и накачивает его пойлом, а нас отправил подкинуть дровишек в огонь.

— Что сделать? — только и успела спросить я, прежде чем мне крепко завязали рот тугой повязкой из платка, и, схватив за руки, больно дёрнули их вперёд и стали накручивать верёвку.

— Изобразить, что тебя любовники спасли. И это будет последним гвоздём в твою корону, красотка.

Он окинул меня сальным взглядом.

— Знаешь, даже бритая голова тебя не портит. Понимаю Якоба, сам бы с тобой развлёкся. Но, думаю, всё впереди у меня. Когда наиграется, он отдаст тебя своему верному помощнику. А может, даже помощникам, — он заржал и посмотрел на своих спутников. Те закивали головами.

— Как тебе, кстати, твой псевдолюбовник? Ничего такой? Я, когда его в таверне увидел, сразу понял – вот он, достойный любовник королевы.

У меня слёзы брызнули из глаз. Это он же про того мужчину говорит, которого Якоб зарезал.

— Ну что ты сразу плакать? Не плачь, как там тебя сейчас. Не знаю, кто ты теперь. Всё, девочка, ты теперь никто. Точнее, после этого побега станешь никем. Зуб даю.

Потом повернулся к одному из своих.

— Плащ снимай, надо её закутать, чтоб заключённые через решётки не увидели её связанные руки и лицо. Это наши главные свидетели теперь будут.

Он схватил меня за предплечье и дёрнул на себя, заставляя встать. Схватил протянутый помощником плащ и только хотел меня закутать, как я резко поднырнула под его руки и рванула к выходу, но, видимо, кто-то из людей Якоба наступил мне на подол, и я от рывка назад споткнулась и полетела через порог. Прямо перед дверью моей камеры в луже крови валялся тот самый охранник, принёсший мне письмо от герцога.

Он приоткрыл глаза, глянул на мой завязанный рот и опять потерял сознание. У меня был только миг, прежде чем меня вздёрнули и затащили обратно.

Но, видимо, пора нежного котёнка для меня заканчивалась, иначе как бы я объяснила тот факт, что вместо того, чтобы грустно плакать, я попробовала убежать. А ещё, когда я упала на охранника и увидела кровь, вытекающую из раны, я не только ужаснулась и пожалела его. Нет. Я нащупала у него на поясе нож в ножнах и успела его выхватить и потом спрятать в складках юбки.

Мне с силой дали пощёчину. Ещё одну за сегодняшние сутки. Но эта уже не так резала мне сердце, как та.

— Тварь, чуть весь план не погубила.

Потом повернул голову к помощникам:

— Остолопы. Как вы её выпустили? Успел её кто заметить из-за решёток?

— Не должны были. Там этот закуток не просматривается.

— Считай, повезло всем, а то бы принц нам показал.

— А ты, гадина, — меня схватили за подбородок, — ещё что-нибудь такое отчудишь, пожалеешь сильно. Всё принцу расскажу. Думаешь, избежала порки у позорного столба? Ошибаешься, милашка. Плеть теперь станет твоей лучшей подружкой.

Меня грубо закрутили в плащ и натянули низко-низко капюшон, крепко обняли одной рукой за плечи и потащили.

— Моя королева, — гремел пафосный голос моего похитителя, — я так люблю тебя и спасу от этой участи. Наконец-то мы будем спокойно вместе. 

Я задрала высоко голову и в щёлку успела увидеть любопытное лицо за зарешеченным окошком. А вот и зрители, которые расскажут, что королева сбежала с любовником. И у меня в горле опять встал комок, и даже виски схватило от боли. Теодор! Теперь он точно уверится в моём предательстве.

Меня тащили вперёд по залитому кровью охраны полу. А вот и они валялись здесь же. Нападение было неожиданным, и, судя по голосам и ногам, увиденным мной из-под капюшона, людей Якоба было больше десятка.

Меня закинули внутрь крытой повозки и стали закрывать полог.

— Крепи полотнище наглухо, чтоб не вылезла.

— Так посади с ней кого.

— Нельзя. Сейчас по окраинам поедем, а там сам знаешь, какой там люд живёт зубастый. Снаружи все люди нужны. Ткань здесь дубовая, голыми руками не порвать. Никуда девка не денется. Тем более фиалка королевская. Подвид нежная. Скорее уж лилия, судя по её плечику.

— А чего нас через окраины несёт?

— Ты дурак совсем? А если на отряд королевской стражи нарвёмся и они в повозку заглянуть захотят?

— Тоже верно.

Повозка дёрнулась и двинулась в путь.
*******************************************************************************************

Вас также может заинтересовать новинка

ТОЛЬКО ДЛЯ ЧИТАТЕЛЕЙ СТАРШЕ 18 лет!

Попала в тело королевы, которую ненавидят мужья. Её постель греют смазливые слуги, королевство трещит по швам, а в еду то и дело подсыпают яд.

И со всем этим предстоит справиться мне – побитой жизнью шестидесятилетней кошатнице. Магию в мир вернуть, мужей приручить и постараться не погибнуть, ведь мне обещали пятьсот лет счастья.