Королевская канарейка

люди разбегутся
если щас спою
очень заунывно
я про жись свою©

      Мне всегда, с самого детства казалось, что люди почти все живут не первую жизнь, и у них есть опыт предыдущих жизней, позволяющий им правильно поступать в этой, по-умному обустраиваясь. Я ведь не глупа, но когда доходит до материальной стороны жизни, живу, как в первый раз. На ощупь и слепо. Поэтому у меня нет высшего образования — того, которое умные люди получают, чтобы обзавестись профессией, дающей доход и уважение в обществе; поэтому я, даже выйдя замуж за приличного человека, не сохранила семью, не обзавелась детьми. Придя к мысли, что мне доступна только жизнь сердца и к материальному я равнодушна — то есть комфорт люблю, но жертвовать чем бы то ни было ради его достижения не хочу, успокоилась. Каждый живёт, как может. И мало что держит меня в этом мире с тех пор, как не стало родителей.
      Я развелась недавно и очень счастливо. В смысле эйфории от того, что не надо больше общаться с мужем, спать с ним и быть милой и порядочной. И чувствовать себя мёртвой ниже шеи. Такое облегчение!
      Квартирой и прочими хорошими вещами со мной муж не поделился: в чём-то могу понять, он и так считал, что лишается части имущества. Меня, то есть. А я за двенадцать лет не сподобилась сделать прописку и хоть как-то закрепить свои имущественные права хоть на что-нибудь — что, конечно, неумно. И судиться мне тоже не хотелось. Рада была, что себя забираю, ага.
      Как ни странно, на работе я дослужилась до управляющего здоровенным книжным магазином, но в должности этой радовалась только и исключительно зарплате, позволяющей снимать однушку и кормить себя и кошку. Через год после развода моя старенькая киса умерла, и я осталась совсем одна.

      Развлечением для меня стало сидение на "Мамбе". Создав аккаунт, я поняла, что в мои тридцать два я не стара, и что особенности внешности, за которые сверстники травили меня в детстве и юности, сейчас делают меня красавицей. Длинные рыжие волосы, голубые глаза и детское выражение лица — при выраженных… гм… формах. Женихи набегали от восемнадцатилетних до восьмидесятилетних пачками, и достойных людей среди них было достаточно, но в сердце никто не запал. Однако болтать в инетике и иногда с кем-нибудь встречаться было интересно. Особенно забавным показался случай, когда откликнулась я на приветствие человека, только потому, что был он похож на фотографии на писателя Горчева — та же борода, тот же растянутый свитер. И представился этот человек реставратором. А я немного графоман, и очень мне стало интересно, какова профдеформация в этой профессии, прямо жгучее любопытство одолело. Отнюдь не собираясь вляпываться в роман, назначила я ему свидание в Эрмитаже — чтобы поговорить в месте, которое наверняка будет способствовать раскрытию человека. И что: на встречу вместо сорокачетырёхлетнего реставратора в драном свитерке пришёл шестидесятичетырёхлетний седой дяденька в приличном костюме. Меня это никак не смутило — роман же не подразумевался. Но от реставратора он тоже оказался далёк и не мог поддержать разговор об Энгре и истории формирования сасанидской коллекции, да… Однако работники Эрмитажа его узнавали и уважительнейшим образом кланялись.
Отказавшись, под предлогом выдающейся порядочности и, для верности, головной боли, от ресторана, я была трепетно доставлена домой на очень хорошей машине, которую человек водил откровенно плохо. Небось, водителя для конспирации отпустил. Дома я тут же полезла в инетик и моментально опознала визави. Так я единственный раз в жизни общалась с живым олигархом («Гений, миллиардер, плейбой, филантроп»©), искавшим любовь не за деньги. Любви не за деньги у меня для него не было, и знакомство наше продолжать смысла не имело.

      Следующий день, тридцать первое октября, я неплохо запомнила потому, что он был последним в этом мире. Я бегала на работе, решая всевозможные проблемы, и даже поесть не успела. Начитанные коллеги просветили меня, что сегодня Самайн и позвали праздновать, но я почувствовала себя не очень хорошо. Отказалась. Домой пришла продрогшая, с головной болью и температурой, с облегчением забралась под одеяло и впала в горячечное забытьё.

«Жить в обществе и быть
свободным от
общества нельзя» © В. И. Ленин

      Очнуться ранним утром в лесу в начале ноября, имея из одежды одну пижаму — скверно. Холодно, пижама грязная и отсыревшая от лежания в кустах. И нет никаких приемлемых предположений, как здесь оказалась и как отсюда выйти. Но что-то делать надо было — и я пошла, куда глаза глядят. Имелась мысль найти дорогу или хотя бы речку и по ним выйти к людям. Тропинку нашла довольно быстро, взбодрилась и заскакала по ней — босые ноги от холода уже теряли чувствительность, и я понимала, что в лесу, без возможности утеплиться, развести огонь и поесть, меня ждёт быстрая смерть. По дороге рассмотрела деревья — и не смогла опознать их. Понятно, что хвойники, но я таких никогда не видела. Это наводило на отвратительные мысли. Например, что я сошла с ума и до сих пор в помрачённом состоянии сознания. Однако реальность, данная в ощущениях, была, я бы сказала, очень реальна. И холодна, и голодна. И вот, угнетаемая думами, я, тем не менее, скакала по тропинке, и первый ледок хрустел под замёрзшими ногами, обжигая их. Тропинка через пару часов вывела к высокому речному берегу. И — о, чудо — ниже по течению, очень вдалеке виднелся город. Судя по каменным стенам вокруг и шпилям — средневековый. Я присела и мрачно задумалась о своей вменяемости, и можно ли уже как-то очнуться — пусть и в дурке, но в тёплой постели. Естественно, только замёрзла ещё больше, начала жалеть себя и всхлипывать. Вдоволь не нарыдалась — холодно, и понятно, что всё-таки надо двигаться к цивилизации. Если уж не получается очнуться в тёплой кровати — что очень и очень жаль.

      Идти решила по берегу, чтобы не заплутать, и продвигалась потихоньку — быстро было невозможно с босыми ногами по камням и бурелому. Спустя какое-то время я начала понимать, что в лесу не одна, и это сначала обрадовало, а потом напугало. Там, где, по известной пословице «Закон — тайга, медведь — прокурор», от встречных не обязательно нужно ждать хорошего. Припомнила, как летом ходили за подберёзовиками на петергофские канавы, и было нас три девушки и ротвейлер. И как встреченные пузатые два мужика очень внимательно нас рассматривали, и ничего хорошего не было в их лицах. А потом из кустов вылез ротвейлер, и интерес резко пропал, они ушли. Так что даже в знакомом лесу ротвейлер — лучший друг женщины. А у меня его нет, и ничего нет. И я решила затаиться и, по возможности, переждать. Сидела под вывороченными корнями тихо, как мышь — но ничего не вышло.

      Два жирных мощных мужика стояли надо мной и весело переговаривались. И мне стало вдвойне худо. Потому что я не понимала их языка. И они были одеты в какую-то средневековую кожаную лабуду, и с мечами. И видели меня. Не дожидаясь, пока начнут выковыривать, я выбралась. Сделала вид, что подхожу к ним, и метнулась к реке. Возможно, прыжок в воду с крутого берега будет удачным, и вода унесёт меня от них — что в этой компании меня не ждёт ничего хорошего, было очевидно. Далеко я не убежала, к сожалению, и дальше шла, подпинываемая и ощупываемая этими тварями, с волосами, намотанными на руку одного из них. Ощущение себя беспомощной жертвой, над которой глумятся — одно из самых мерзких в жизни. Через несколько минут присоединились остальные. Отряд состоял из десяти человек, и это были странные люди: очень крупные, с кожей оливкового оттенка, с примитивными чертами лица — и все в татуировках и нарочито грубом пирсинге. Не слишком хорошо помню этот день и эти ощущения, они были слишком отвратительными, но помню, что первым делом я испытала ужас от осознания, что если я и в своём мире, то очень далеко от дома. И что, если не цепляться за реализм, то более всего эти твари похожи на орков. И если исходить из предположения, что это они, меня ждут издевательства, насилие и пытки, а потом они меня зажарят живьём и съедят. А, может, и сырьём. Возможно, всё это даже будет происходить одновременно. Никогда не понимала шуток про «медвежью болезнь»: какая может быть связь между страхом и неконтролируемым опорожнением? И наконец испытала достаточный страх, чтобы понять. Удержалась, но позыв почувствовала. Господи, почему мне в лесу не сиделось? Замёрзла бы и всё. Почему я должна умереть так страшно? Нельзя ли как-то полегче? Жадный взгляд, брошенный на рукоятку ножа, торчащего из ножен на поясе ближайшего орка, был замечен и вызвал взрыв веселья и шуток на их гортанном языке. Странно, что говорили низко, а смеялись — визгливо, как шимпанзе. Связали мне руки за спиной, нацепили ошейник с верёвкой, и всё это время непрерывно ощупывали и шутили. Были довольны. Затем выстроились: двое разведчиков исчезли в кустах, остальные шли гуськом со мной в центре колонны. Тот, что держал верёвку, поддёргивал её периодически — для смеха, а тот, что сзади, покалывал ножом, и очень им всем было весело. Возможно, поэтому они и попали в засаду.

      Когда орк в очередной раз дёрнул верёвку и начал оборачиваться, чтобы посмотреть, из леса прилетело копьё, ударило его в спину, меж лопаток, и пробило насквозь. Хрустнули переламываемые кости. Орк издал горловой звук и упал в землю, подбородком вперёд, потянув меня за собой.
      В идущего следом воткнулось сразу два копья. Упав, я видела, как к главарю орков подскочил воин и ударил его ножом в живот, и тот ничего не успел сделать, только вскрикнул. Свободной рукой воин зажал ему рот, а потом, немного подсев, силой предплечья поднял нанизанного на клинок орка в воздух. Тропинка вокруг наполнилась фигурами в кольчугах. Всех лежащих орков деловито дорезали. Наклонялись, смотрели — готов или ещё дышит? — опять втыкали нож. При этом обменивались спокойными, будничными репликами. Раздевали, обыскивали. Меня подняли, разрезали верёвки, с сочувствием начали выспрашивать — но много не выспросили, их языка я тоже не знала. Хотя бы дали плащ и какие-то ужасные вонючие опорки, снятые с убитого орка. Я кое-как примотала их ремнями, которыми они крепились к ногам, но всё равно в один этот сапог влезло бы три моих ноги.
      Речь воинов была мне непонятна, но я подозревала, что они из увиденного с излучины реки города. И, пока орки охотились на странную бабу и увлеклись этим дивным занятием, они охотились на орков. Так и оказалось. Уже на закате мы вошли в город — он был, как удивительно подробная декорация к фильмам о средневековье. Каменные дома, извилистые улочки. Ратуша в центре. Спасители отвели меня как раз туда и сдали с рук на руки какому-то упитанному, хорошо одетому бородачу. Низенький, толстый, с вороньими глазами навыкате — он явно был уважаемым человеком и знал языки. Убедившись, что я не знаю ни одного из них, он огорчённо поцокал и подвёл меня к стрельчатому, забранному решёткой окну — рассмотреть поближе в последних лучах солнца. Уж не знаю, что он хотел увидеть, но при ярком свете одно он для себя выяснил — что я для него привлекательна. И без того масляные глазки замаслились ещё больше, и он протянул руку к моим волосам, с эдаким собственническим восхищением, не ожидая никакого отпора от замарашки из леса, да ещё к тому же не говорящей на человеческом языке. Я отстранилась, нахмурившись, и подумала, что рано обрадовалась. Люди — они ведь зачастую ненамного лучше орков. Этот был такой. Когда он попытался сорвать с меня плащ, я взбеленилась и, отпрянув, крикнула сама не помню что, направив руку со скрюченными, как когти, пальцами в сторону этого урода. Причём конкретно в область паха. Даже в моём не слишком суеверном мире можно было относительно легко внушить людям страх, заставив их заподозрить, что я несколько сродни чорту. Рыжие волосы, немного косящие в разные стороны глаза, лёгкая отстранённость — люди видели и верили; им необязательно было лгать, достаточно было не мешать придумывать, и это иногда избавляло от проблем. Например, как-то мелочная и злобная коллега, периодически делавшая мне пакости, после очередной из них сломала зуб и решила, что это дело моих... гм... способностей. Было смешно и стыдно за неё, когда она аккуратно выспрашивала меня на этот счёт. Я не отрицала и не подтверждала, но моё невнятное хмыканье уверило её, что подозрения небеспочвенны — и более я от неё гадостей не видела. Наверное, я бы легко могла стать шарлатанкой и зарабатывать на этом, но не хотела. Неэтично.

      Вот и этот поц — он было ринулся на меня, но после якобы проклятия остановился и даже немного отпрыгнул назад. С комичной озабоченностью довольно долго ощупывал причиндалы — он что, боялся, что всё отвалилось?! После чего вся комичность закончилась: потеряв настрой на общение, он вызвал солдат. Меня отвели в подвал и посадили в каменный мешок без окон, с решёткой вместо двери. Но хотя бы не пытались бить и насиловать — наверное, начали опасаться. Тут мне конечно повезло, что и говорить. Городок, судя по всему, был благополучный — в соседних камерах никто не сидел.

      Было почти так же холодно, как на улице, но хотя бы не дул ветер. Пока охранник с факелом был здесь, я осмотрелась: меблировку составлял небольшой ворох соломы в углу. Солдат ушёл, я в темноте добралась до соломы, села на неё и узнала, что она прелая и вонючая, и совсем уже не пахнет травой, а только ужасом и безнадёжностью этого места. Хотелось упасть и забыться, но встал ещё и вопрос физиологии. Никаких удобств здесь было не предусмотрено, позвать охранника мне и в голову не приходило: чем меньше он будет обращать на меня внимания, тем лучше. Пол был земляной, и я сходила в туалет в противоположный от соломы угол, после чего постаралась зарыться в неё и заснуть. Получалось плохо — усталость и стресс были очень сильны, к тому же мне было холодно и голодно. Организм, получив какую-никакую передышку, начал, так сказать, считать убытки и доносить до меня своё возмущение. Сначала пришёл озноб, и я долго тряслась в соломе, потом сильный жар — и наконец-то забытьё.

      Ночь была наполнена кошмарами. Я проснулась в той же кромешной темноте, что и засыпала, совсем больная: ломило всё тело, голова была как чугун и начинался грозный кашель из глубины груди. Полежала, с тоской вспоминая свой мир: тёплая сухая постель, роскошное одеяло из «Икеи», два на два метра; клюквенный морс и аспирин для болящих! Полиция, спасающая от орков! И они могли только смотреть своими глазами, как у дохлых рыб, и иногда говорить гадости. А интернетик! Эта прекрасная возможность общаться с любым — при том, что он не может дотянуться до тебя своими культяпками, максимум попытается обидеть сентенциями из серии: «Тридцать лет бабе, а целку из себя строит!» Здесь, как я предполагала, у меня три пути: убьют, как ведьму — кажется, здесь есть такое понятие, очень этот кекс вчера испугался; продадут в бордель; и третий, кажущийся самым вероятным и приемлемым для меня — умру сама, и быстро. Долго протянуть в промозглом подземелье с воспалением лёгких не удастся, да и к лучшему. Жизнь и так неважное кушанье, а уж такая и вовсе ни к чему, скорее бы отмучаться. Приняла решение не бороться с болезнью — и отдалась на волю высокой температуры с её бредом, иногда даже приятным. Смутно помню, как во тьме появлялся факел — приходил охранник, приносил какую-то бурду в миске и кружку воды. Есть не хотелось, а пить всё время, и я пила ледяную воду, надеясь, что это поможет ускорить смерть. Доползала, держась за стенку, до угла с нечистотами, а потом с облегчением возвращалась на солому и пыталась зарыться поглубже и ничего не чувствовать. В кошмарах иногда видела орков и радовалась, что избежала такой ужасной участи. Помереть в подземелье в одиночестве было гораздо, гораздо лучше. Вспышки сознания становились всё реже, я уже не могла вставать и про себя радовалась, что скоро всё кончится.

у эльфов остренькие ушки
неудивительно дружок
бессмертному на день рожденья
подергай пару тысяч раз
© Кирилл Васильченко

      Поднимаясь из глубины беспамятства в очередной раз, я испытывала недовольство тем, что это происходит, и старалась задержаться в темноте, тишине и ничто, но чей-то ласковый голос выволакивал меня оттуда — образно говоря, чуть ли не за ухо. Открыв глаза, я тут же зажмурилась и закрыла их руками: вокруг было светло. Кое-как, щурясь сквозь пальцы, осмотрелась. Солнце заливало просторную комнату; рядом стоял столик с едой: молоко, яблоки, свежий хлеб, ещё какие-то незнакомые фрукты. Тело с недоверием ощущало, что лежит не в грязной соломе, а на чистых простынях, под тёплым одеялом, и не мёрзнет! Я присмотрелась наконец к свету и убрала руки от лица. Перед постелью стоял — в этом не было никаких сомнений! — светлый эльф. Ой, какие чудесные галлюцинации напоследок подосовывает мне жизнь! Осторожно, чтобы не спугнуть видение и не очнуться в подземелье, слегка приподнялась и спросила:
      — Леголас?
      Он был очень похож! Спрашивая, удивилась мягко звучащему, без признаков раздирающего кашля, голосу и общему ощущению, что здорова — я ведь совершенно точно умирала. Эльф просиял и звучно, с радостью начал отвечать — на синдарине небось. Я всё равно не понимала, уловив только, что он рад, что я знаю его — и зовут его именно так. Впрочем, в его исполнении это звучало примерно как «Лаэголас» — с очень смягчёнными согласными и растянутыми гласными. Красивый язык.
      Итак, всё-таки мы в мире дедушки Толкина. И я зрю перед собой принца эльфов. Хорошие глюки, вот сразу бы так. В свободное от умирания время я думала, как вышло то, что вышло.
      Есть, знаете ли, теория насчёт ноосферы. Смысл в том, что идеи, открытия, сюжеты книг и фильмов составляют некую оболочку мира и могут прийти к тому, кто готов воспринять. Этим объясняется, почему иногда одни и те же открытия с небольшими изменениями совершаются в разных частях света. Если мысль или мир готовы родиться, они ищут того, кто родит их. Такие дела. Но, возможно, что и существующие миры проявляются для тех, кто готов к этому. А иногда хватают их, и этот мир схватил меня. Но почему? Я никогда не была поклонницей! Осилила книги и фильмы, не более того! Это один вариант. Вариант с безумием тоже подходит, но если считать, что реальность даётся нам в ощущениях, то для меня этот мир в высшей степени реален. И прямо сейчас реальность не так плоха, да… Задумавшись, я пропустила момент, когда принц умолк, и поняла, что он выжидательно смотрит на меня, а я невоспитанно молчу. Надо представиться, наверное:
      — Анна, — никогда не любила своё благонамеренное, тяжеловесное христианское имя, но меня так зовут. В детстве были фантазии его поменять. И покрасить волосы в чёрный цвет. Ага, чтобы не выделяться. И если с возрастом я осознала, что медь и золото, которыми переливаются мои волосы, — это красиво, и они, возможно, лучшая моя часть, то имя внутренне так и не приняла, но менять не считала нужным.
      Удивилась, когда Леголас покачал головой, указал на меня и с непонятной радостью произнёс:
      — Блодьювидд.

      Смотреть на радующегося эльфа так приятно, что я и не подумала возражать. Пусть у меня будет такое заковыристое имя, господь с ним. Несмотря на заковыристость, оно почему-то ощущается лёгким. Возможно, меня принимают за кого-то другого. Со временем разъяснится. В конце концов, если эльф хочет называть меня так, а не иначе — возможно, к этому есть какие-то резоны.
      Леголас, между тем, гостеприимным жестом показал на столик с едой и на широченную бадью в мой рост с приставленной лесенкой. Я поняла, что он предлагает поесть и помыться — в любой очерёдности. Принюхавшись к себе, несмотря на голод, решила сначала помыться. Запах тюрьмы, болезни и орков, а уж что наверное эльф чувствует… Стало неудобно.
      Потянувшись под одеялом, поняла, что голая. Ощутила ещё большее неудобство, но разозлилась на себя — понятно, что не в орочьих же тряпках и остатках пижамы было меня класть в чистую постель. Да и лечил меня светлый князь наверняка, не сама же выздоровела. Да и лет этому мальчику как бы не три тысячи — чего он там не видел. К тому же я — человечка; логично предположить, что для эльфа никакого интереса не представляю. Любая человеческая женщина для эльфа, скорее всего, жирная, дурнопахнущая и грубая, по сравнению с невесомыми эльфийками. Мы же разные виды. А спасти и подлечить можно кого угодно. И я без лишних слов вылезла из-под одеяла, краем глаза отмечая, что эльф отвернулся. Какие всё-таки тактичные существа. Странно, что я пока не ощущаю их хвалёного высокомерия.

      По лесенке залезла в бочку, с облегчением обнаружив, что внутри тоже лестница имеется. Слабость всё-таки чувствовалась, но слегка. Вода горячая, мяты в неё накидали — просто божественно, наконец-то можно смыть с себя… всё. Правда, без мочалки и мыла как-то непривычно. И волосы только водой мыть не очень интересно. Но прямо в бадье к бортику полочка присобачена, и на ней металлическая банка с чем-то прозрачным. Пахнет непонятно, чуть едко. Заподозрила, что это щёлок — моются же тут чем-то. Взяла немного, попробовала — мылится. Дальше помывка пошла на лад. И тряпочка рядом лежала. Подумала и использовала в качестве мочалки. Вылезая, обнаружила на скамье у бочки свёрнутую льняную простынь, вытерлась и надела лежащую рядом рубашку. Хм… широка в плечах, в груди узка, длиной до середины икр — сшита на высокого мужчину. Что-то мне подсказывает, что это одежда моего благодетеля. Поблагодарила. Он понял, обернулся, сказал что-то хорошее. Я дальше не стала откладывать, забралась обратно в постель и приступила к еде. Всё-таки эльфы правы, молоко и хлеб — лучшая еда. И яблоки. От тепла, чистоты и сытости неудержимо клонило в сон. Надеюсь, я не заснула с яблоком во рту, уподобившись праздничному поросёнку, но уверенности нет.

      Проснулась ночью, заглянула под кровать. С облегчением нашарила расписной ночной горшок с крышкой, усыпанной самоцветами. Никак я после тюрьмы попала в самые роскошные хоромы. Проклятое средневековье, никакой канализации. Но хорошо хоть горшок поставили, а то куда бы я пошла среди ночи, да и неудобно-то как, хоть и естественная вещь. Выглянула из окна: внутренний двор большого дома, мощёный, в окнах напротив ни огонька, видно, глухая ночь. А вот в смежной комнате кто-то не спит — свечка горит. Пошла посмотреть. Леголас сидел и что-то писал. Обернулся с улыбкой. Что ж он смотрит-то на меня, как на сестру, украденную цыганами и внезапно нашедшуюся. Из длинной фразы разобрала только «Блодьювидд». При мне свернул записку, открыл створки окна и сжёг её на свече, читая речитативом — явно заклинание. Я смотрела, как кудрявый дымок вытягивается в окно. При заключительных словах дым исчез. Мда, у людей канализации нет, зато у эльфов есть крутая магическая почта. Кстати, интересно, как он меня нашёл и зачем возится, как и правда с найденным родственником, я же всего лишь человечка. Возможно, я интересую эльфов, как непонятный пришелец, это всё объясняет. Принц снова посмотрел на меня, протянул руку — и тут же начало клонить в сон. Кое-как доползла до кровати, улеглась. Вытянула из-под себя недоеденное днём яблочко и уснула с ним в руке, не донеся до стола. Да, колдунство у высокорождённых знатное.

мало в жизни чёто
радостных минут
то ботинок нету
то ботинки жмут ©

      Проснулась от голоса эльфа. Приоткрыла один глаз: раннее утро, едва рассвело. У Леголаса сна ни в одном глазу — умыт, причёсан. Вот что значит эльфийский принц! Собранность и дисциплина, да… Что до меня, то я не такова, и умею спать до полудня. Однако в чужой монастырь со своим уставом не ходят.

      Но будит изящно: говорит что-то ласковое, улыбается и протягивает яблоко. Не то, которое я обгрызла вчера, а новое, что отрадно. Красивое до банальности — алое и блестящее. Таким небось змей Еву соблазнял. На столике снова была еда: молоко (от коровы, не какое-нибудь магазинное барахло!), тёплые ватрушки с творогом. Эльф присоединился, и во время завтрака я узнала и запомнила названия еды.
      Мне поднесли гребень, что было очень кстати, и пару заколок, медленно произнося названия. Обрадовалась расчёске и ожидала, что эльф выйдет, пока я привожу себя в порядок; но он остался, смотрел и без передыху тарахтел. Поймала себя на том, что поддерживаю беседу, не понимая ни слова — просто говорю в ответ на своём языке, ориентируясь на интонации, изредка вкрапляя свежевыученные слова. Вот оно, погружение в языковую среду; так и заговорю помаленьку. Однако учат меня, кажется, не синдарину, а тому языку, на котором говорят местные.
      С трудом расчесанные волосы попыталась убрать в гладкий удобный узел, что вызвало активный протест благодетеля, всячески дававшего понять, что так не годится, и показывавшего на свои распущенные волосы, только слегка подобранные заколками. Понятно, принцы обычно заботятся не об удобствах, а о производимом впечатлении. Но я-то? Ладно.
      Но это были цветочки.

      Очень хорошо свою никчёмность я осознала, когда мне любезно поднесли комплект одежды, шитый на эльфа, и швейный набор — иголки, нитки, ножницы и напёрсток. Ну да, в этом мире любая умеет шить. Вздохнула и начала с самого, кажется, простого: подшивания плаща. Потом принялась за лосины. На бёдрах они сидели нормально, стало быть, объём у нас одинаковый. А так и не скажешь. Оно понятно, что рост важен, но не думала, что легко влезу в штаны эльфа, и надо будет их только укоротить. С рубашкой и туникой было хуже — требовалось отпарывать рукава, чтобы сузить плечи. Да и в груди хорошо бы расставить и талию сделать выше и меньше. Пригорюнилась. Сейчас ведь испорчу или сошью так, что буду как пугало выглядеть.

      Горевала недолго: эльф, тоже что-то колупавший, кажется, кроивший кожу, заметил задержку. Тут же позвал двух ушлых дам из прислуги, и те моментально всё переделали. Я только успевала мерять. Также эти полезные женщины, приглядевшись, что грудь пятого размера уж слишком сильно колышется в мужской одежде, принесли корсаж, который я порывалась надеть под рубашку, а они — сверху. Суматоха привлекла внимание отворачивавшегося в моменты примерок эльфа. Он тут же принял сторону ушлых дам, и корсаж таки был надет на, а не под рубашку. При этом они все так хохотали, что и мне стало весело, хоть и не совсем удобно было скакать в полуголом виде перед князем эльфов. Но как-то неудобство понемногу сглаживалось.

      Кстати, у служанок волосы были убраны мало того, что в узлы, так ещё и под чепцы спрятаны. Я же, кажется, буду щеголять с распущенными. И в мужской одежде. Вот интересно, как у них обстоит дело с нижним бельём. Подозреваю, что никак — дамы, скорее всего, просто носят кучу юбок. В связи с чем непонятно, как мне быть, когда придут традиционные женские недомогания. Ладно, как-нибудь решится, наверное. Пока штаны у меня надеты на голое тело, и это, похоже, норма — вон, как эльфа гладко обтянуло лосинами, явно под ними ничего нет. Леголас вдруг поймал мой взгляд. Вспыхнув, отвернулась.

      Вот хорошо, что у меня устойчивая психика, и я не какой-нибудь японец, а то бы оставалось только зарезаться от такой потери лица) Любимый мною японский писатель Ясунари Кавабата как-то сказал: «Вся моя жизнь — сплошной позор». Вся не вся, но в моей ситуации неловкость, связанная с невежеством, чувствуется постоянно; приходится с этим мириться и относиться с чувством юмора по возможности.

      По окончании работ Леголас отпустил дам, дав им по золотому. Те благодарили и кланялись, посветлев лицами. Проводив служанок, принц подвёл меня к столу, за которым что-то делал, пока меня одевали, и я поняла, что босой не останусь: на нём стояла лёгкая кожаная обувь, на вид вроде бы больше моего тридцать четвёртого размера ноги. С благодарностью и любопытством взяла ботинок в руки. Действительно очень лёгкий, из непонятной зеленоватой кожи с какими-то тёмными узорами. Вертела в руках, пытаясь понять, что он мне напоминает. Вспомнила и испытала ужас и отвращение. Согнулась, пытаясь удержать тошноту.

      Такие партаки были набиты на орках, с которыми в этом мире я уже имела несчастье познакомиться. Итак, эльфы носят обувь из кожи орков. Животных, наверное, жалеют. Вегетарианцы чортовы! Ох, как скрутило! Не хватало ещё опозориться таким образом! Согнулась посильнее, глубоко задышала — вроде отпустило. Слава господу, меня хотя бы не стошнит на эльфа. Светлого и прекрасного. Обеспокоенно запрыгавшего вокруг и попытавшегося отобрать ботинки, судя по интонациям, с извинениями. Вцепилась в них, не отдавая, и принялась, в свою очередь, извиняться и благодарить, прижимая их к сердцу. А то! Их высочество своими руками изволил для меня обувь сшить, а меня, видите ли, тошнит от такой заботушки! Не хочу босой ходить. Но культурный шок испытала. Как говорится, что эльфу здорово, то человечке карачун) Тут же села и нацепила, пока не отобрали. Гм… и правда отчётливо велики. Их что, с шерстяным носком предполагается носить? Посмотрела на ноги принца — нет, в облипку. Наверное, очень ошеломлённый вид имела — Леголас смеялся. Тазик, оперативно поднесённый, когда я думала, не вырвет ли меня (всё-таки какая шустрость!), поставил на пол рядом со мной и жестом показал, что ноги надо поставить туда. Поставила. После чего взял кувшин и вылил его в тазик. И тут до меня дошло. Это же то, что у горцев называется ичигами — кожаную обувь мочат и высушивают на ногах, от чего она садится ровно по ноге. Судя по всему, в ней должно быть очень удобно лазить по горам и деревьям. Кажется, меня одевают для путешествия. Что ж, покинуть этот город будет приятно.

      Пока обувь намокала, принц, не теряя даром времени, сидя на полу и отслеживая оное намокание, пытался вбить в меня счётную систему, то бишь учил считать. До двенадцати. Интересно — судя по тому, что орков в отряде был десяток, а эльф меня учит считать дюжинами, у них различаются счётные системы. Или, как вариант, пару орков успели прихлопнуть. Туда им и дорога, возненавидеть я их успела раз и навсегда. Но, конечно, обувь из них шить — это да… Я смотрю, ничего не пропадает у лесного народа.

      Принц, совершенно не стесняясь тем, что я и до двенадцати-то не запомнила, уже загибал пальцы, перейдя на другие порядки цифр. Наверное, думает, что его наука проскочит в мою черепушку помимо сознания. Хотя, может, он и прав. Что мне остаётся)

      В разгар урока Леголас внезапно похолодел лицом и поднялся, подойдя к двери. Тут и я услышала громкий спор и следом в дверь постучали — не шибко вежливо, но при этом с оттенком паники.
      Эльф открыл. Вошли трое, и одного из них я узнала — толстенький, низенький, хорошо одетый человечек с блестящими вороньими глазами навыкате. Он без прелиминариев указал на меня пальцем и сказал какую-то гадость, чем явно огорчил и шокировал второго, ещё более пузатого и хорошо одетого человека, с толстенной цепью на шее, которую оттягивала драгоценная блямба — такую сам Жорж Милославский украсть не постеснялся бы) Третьим был сухонький и старающийся не слишком выделяться человек в сутане и капюшоне, надвинутом на лицо. Почему-то, глядя на него, вспоминалось слово «инквизитор».

      Я начала вспоминать, что у Толкина сказано про человеческую религию в Средиземье — и не вспомнила ничего. Маэстро как-то легко и непринуждённо обошёл этот вопрос. Или я не запомнила. Знала бы, внимательнее читала бы, конечно. Но вот, судя по дядечке в сутане, религия здесь есть, и она, кажется, имеет ко мне вопросы. Точнее, к моему покровителю. Который глянул на препирающихся таким стылым взглядом, что даже Воронёнок охолонул, а остальные и изначально не сильно рвались в бой. Как я поняла, гражданин с блямбой — местный градоначальник, и в его доме эльф и гостит — это как-то почувствовалось, и цепь со знаком на мысль соответствующую наводила. Какова должность Воронёнка, я не поняла, но отношение его к себе — очень даже. Я, стало быть — ведьма, и навела порчу на добропорядочного гражданина, и вот он обращается к святым отцам за защитой и правосудием. Святые отцы, они, конечно, за правосудие, но есть и другие заинтересованные лица, которых просто так не обойти. Как-то: наследник Лихолесья (не хвост собачий!), и градоначальник, которому с эльфами ссориться ну никак не с руки. Удивляло, как это Воронёнок меня перестал бояться: когда отправлял в подвал, было видно, что боится и ненавидит, а сейчас только ненавидит. Наверное, уверовал, что присутствие церковника его защищает.

      Перепалка, было утихшая, снова начала усиливаться, и в какой-то момент Воронёнок с отвратительной развязностью устремился ко мне, похоже, желая схватить и увести. Я с трудом уловила в воздухе стремительный серебристый росчерк, совершенно не заметив момент броска. Воронёнок отшатнулся от метательного ножа, со злым дрожанием воткнувшегося в стену рядом с ним, и наконец испугался снова. Принц холодно и зло что-то сказал, и даже я поняла, что следующий нож воткнётся уже не в стенку. Это резко изменило диспозицию. Смотри-ка, вот вроде и в доме эльф, не в злом лесу, но, сняв лук и мечи, ножи не снял… и прав был. Как говорил один персонаж: «Кинжал хорош, когда он есть!». О времена, о нравы! И я прямо с животной благодарностью посмотрела на эльфа — за то, что избавил от прикосновения урода. Кажется, Воронёнок сам себя убедил, что проклят, и добро его и вправду не работает. А что, считалось в Средние Века в Европе очень распространённым это проклятие.

      Я читала «Молот ведьм». Знаменитый трактат по демонологии и о надлежащих методах преследования ведьм. Пятнадцатый век. Состряпали церковники Шпренглер и Инститорис. У меня в том, другом мире, было дивное издание: полиграфический шедевр, либрофилический оргазм) Книга, изданная не ради денег, а ради искусства, ради неё самой. Читать было тяжело — чтение не художественное, слог архаичный, и вообще это техническое пособие для специалистов. Справедливости ради упомяну, что первый же архиепископ, прочитавший «Молот ведьм», тут же задавил перспективу использования на практике этого пособия — очень мракобесное, сказал) И испортил авторам жизнь, как смог. Интересно, он был женолюбив или в чём-то ещё дело.
      Но какой там жемчуг попадается! В частности, достойные борцы с ведьмами предупреждали женщин (которые ещё не совсем ведьмы :)), что чрезмерный уход за волосами — грех тщеславия, и может спровоцировать интерес инкуба — демона, в образе прекрасного юноши, дарящего неземные удовольствия. Пугали ежа голой задницей. Дама, врезавшаяся в инкуба, умирала, но от счастья и этих самых удовольствий. Всё равно ведь умрёшь когда-нибудь, а тут такой случай. Это ж практически недобросовестная реклама — ухаживаешь-ухаживаешь, и где?)

      Также считалось, что изобиженная ведьма по злобе может лишить мужчину самого дорогого. И вот один кекс с утра просыпается — а добра-то нет! Метнулся к ведьме, уговорами и угрозами заставил поспособствовать излечению. Ведьма привела его в страшный потусторонний лес, в чаще которого стояло огромное дерево с гнездом на верхушке, и сказала: «Лезь на дерево, в гнезде х...и, забирай свой, а я приставлю обратно». Мужик залез: смотрит, а гнездо полным-полно х...ями, украденными у добрых людей. Не удержался — стал копаться, получше выбирать. А ведьма снизу кричала, чтобы не выбирал, а скромно взял свой!
      Приставила в итоге, и замечательный этот человек с чувством выполненного долга сдал её в инквизицию. История подаётся как реальная, прилагаются отчёты о допросах потерпевшего (и с показаниями свидетелей — вот-де, видели, что не было у человека члена, а потом появился!) и ведьмы — она, понятно, после допроса третьей степени во всём созналась.

      Нда, удивительным образом довелось мне воспользоваться прочитанным. Мужик действительно верит и желает моей смерти, но сам умереть не хочет, отмороженного эльфа боится. И священник с Воронёнком тут же ушли, а градоначальник остался и довольно долго беседовал с Леголасом в другой комнате. Я сочла, что обувь достаточно намокла, и вынула ноги из тазика. Произошедшее угнетало и заставляло нервничать, и я напряжённо бегала по комнате, оставляя мокрые следы. В окно, выходящее во внутренний двор, ничего интересного видно не было, никакие сомнительные звуки тоже не раздавались, слышно было только увещевающий голос градоначальника и высокомерные ответы принца. Вздыхающий, но вроде бы слегка успокоенный градоначальник спустя минут двадцать от эльфа вышел и, бросив на меня заинтригованный и опасливый взгляд, исчез.

      Следствием этого разговора было то, что я побывала в городе и увидела гномий банк. Как я поняла, Леголас в городе был один и не хотел оставлять меня без присмотра, поэтому взял с собой. Прогулка была недолгой — через квартал от дома градоправителя стояло основательнейшее здание этого самого банка. Уважительные гномы после недолгих переговоров отдали принцу мешок размером с жирного гусака, и эльф отправился обратно, помахивая им. Градоправитель встречал на входе, и Леголас тут же протянул мешок ему. Радостное изумление лишило градоправителя осторожности. Он этот мешок принял и тут же был утянут на пол его тяжестью, только бухнуло. Эльф спросил что-то, спокойно и насмешливо. Градоправитель, и на полу не растерявший хорошего расположения духа, ответил обнадёживающе, после чего мы вернулись в те две комнаты, из которых вышли, а он в это время сзывал слуг, чтобы, подозреваю, отнести мешок обратно в банк.

      Итак, как я поняла, за меня заплатили золотом — причём по живому весу практически. Интересно, что от меня нужно эльфам?

какой хороший день сегодня
спокойствие и тишина
я б этот день засунул в банку
и в дни плохие доставал ©

      Я чувствовала, что сегодняшний день для меня последний в этом городе, отчего и без того свежее и прекрасное утро становилось лучше. Стояла рядом с Леголасом, витиевато прощавшимся с хозяином, и смотрела на толпу народа во дворе — все высыпали поглазеть на проводы. За нами приехал один эльф, зато лошадок было пять. Видно, о заводных позаботились. Когда мы спустились во двор, Леголас указал на него и произнёс: «Ганконер». Меня же ему представлять и вовсе не стал. Стараясь не смущать и не быть смущённой, я аккуратно рассматривала Ганконера: не думала, что на свете может существовать настолько ослепительная совершенная красота. Чёрные волосы до плеч, несколько сумрачное бледное лицо и глаза, как чёрные звёзды. Он статуей сидел на коне — только кивнул в мою сторону, когда представляли, чем полностью подтвердил мои сведения об эльфийской спеси и отстранённости. Он был не здесь, и с равнодушным каменным лицом смотрел поверх голов. А народ, конечно, пялился, да.

      Леголас подвёл светло-серую кобылу; я погладила её, угостила запасённым на этот случай хлебушком и с удовольствием убедилась, что животное добродушно до малохольности. Хорошо. Опыт моего общения с лошадями ограничивался парой уроков на манеже и несколькими прогулками в лесу. И я никогда не ездила без седла, а эльфы, цобаки, оказывается, ездят! Что ж, как гласит пословица, записанная Далем: «Без позору рожи не износишь». Я и со стременами-то на лошадь залезть не могла, мне чурбачок подставляли, а чурбачка в окрестностях не видно, эхехе. И лошадка, господи, какая она высокая, когда рядом стоишь! И живая ведь — не факт, что будет стоять столбом, пока я не неё взгромождаюсь. Повздыхала, уткнувшись в тёплый лошадиный бок, привыкая к мысли, что сейчас придётся делать; повернулась к Леголасу, чтобы попытаться донести до него сию скорбную весть, и увидела, как принц эльфов опускается на колено и подставляет сложенные лодочкой руки.

      Я никогда не забуду этот день. Как он улыбался и сиял глазами, и делал всё так, как будто иначе невозможно.
      Толпа так не считала, судя по тому, как изумлённо всколыхнулась и ахнула. Я тоже изумилась, но стоять с раскрытым ртом было бы совсем ужасно, поэтому собралась с духом и ступила на подставленные руки, подспудно боясь упасть и представляя, как будут смеяться все эти добрые люди. Да-да, «…и сразу все забудут, как гордо я ходил, но долго помнить будут, куда я угодил»)
      Но нет. Вознеслась, как пушинка. Вспомнила, как упал градоначальник под весом мешка, которым эльф непринуждённо помахивал — ну да, сила-то нечеловеческая. Нежность и хрупкость этого мальчика — видимость. Сам он на коня взлетел, как невесомый зелёный лист, в честь которого был назван, и на спине у него «околел в седле», как говорят казаки. Седла, конечно, не было, но с лошадью он сливался в одно целое.

      Всё, что случилось после, всё, что я видела и делала, проходило сквозь призму пережитого в это утро, светлее которого не было в моей жизни. Каждый мой нерв, как елеем, был смазан ощущением ладоней бессмертного, обхватывающих ступню и вскидывающих меня — вверх-вверх-вверх; и взлёт как будто не прекращался. Я простила этому миру всю пережитую гнусь и перестала ощущать себя ничтожной и осквернённой. Это вот как волочёшься по дну заиленного пруда с гирей на ноге и веришь, что жизнь такая, и терпишь её кое-как; а потом вдруг гиря отцепляется, и ты всплываешь, как пузырёк воздуха; видишь небо и понимаешь, что ты частичка света, а не грязный несвободный мертвец.

      Лошади шли рысью, цокая по камням мостовой, и я думала, что аккуратнее надо быть с моей лошадкой: постараться не бить ей попой по спине и избежать потёртостей. В целом держалась гораздо лучше, чем от себя ожидала, и ощущения от езды без седла нравились: тепло лошади, её дыхание, работа мышц — это приятно. Управлять ей не требовалось, я просто придерживала поводья — кобылка сама следовала за другими конями.

      Проехали мимо центральной площади, маленькой и уютной, если не считать помоста в центре с торчащим оттуда столбом, окружённым вязанками хвороста. Этот перформанс потихоньку разбирали, сгружая хворост в телегу. Я поняла, для кого готовился несостоявшийся костёр, но не сильно впечатлилась и смотрела без интереса — была впечатлена другим.

      Перформанс на выезде из города впечатлял сильнее: там собралась довольно-таки агрессивная толпа с Воронёнком во главе. Кричали, размахивали руками перед лошадиными мордами. Впрочем, лошадки вели себя спокойно. Я заметила, что принц уже положил руку на эфес и готов был проломиться сквозь толпу, но увидел бегущих от ворот стражников и остановился — решил подождать, пока те наведут порядок.
      И тут оно случилось. Я почувствовала это, как очень странное движение воздуха за спиной; как прикосновение холодных пальцев к затылку; как лёгкий страшный укол в сердце. Обернулась: за мной в воздухе висел арбалетный болт, как раз на уровне груди. Не знала, что делать, и просто смотрела, как отстранённо-холодный Ганконер протягивает руку и достаёт болт из воздуха, превратившегося в вязкий кисель. После чего события начинают развиваться весьма бодро: Ганконер выкрикивает что-то в сторону, откуда болт прилетел — и с крыши здания недалеко от нас с воем падает горящий человек; я понимаю, что это был стрелявший. Ганконер, держа болт в руке, оборачивается к толпе, заворожённо на него смотрящей; голосом, шуршащим, как змеиная чешуя, как безжизненный песок, шепчет над ним и разжимает пальцы. Болт, вися в воздухе, поворачивает жало из стороны в сторону, вызывая вздох изумления и ужаса у присутствующих. Медленно, по-прежнему водя жалом и иногда останавливаясь, приближается к Воронёнку и замирает напротив, почти уткнувшись ему в глаз. Тот смотрит со страхом, набирает было в грудь воздуха, чтобы закричать, но не успевает: Ганконер молча вытягивает руку в его сторону, и Воронёнок начинает усыхать на глазах. За несколько секунд он сморщивается, как гнилое яблоко, и крик нейдёт из его разинутого рта. На мостовую с тихим стуком падает совершенно неопознаваемый комок, и этот звук мешается со звяканьем упавшего рядом болта.

      Всё-таки поразительно, как Воронёнок с упорством, достойным лучшего применения, бегал за ненастоящей ведьмой, и таки наскрёб себе на встречу с всамделишным чернокнижником. Интересно, как они будут его хоронить? Из города мы выезжали в гробовой тишине, провожаемые потрясёнными, полными неподдельного страха взглядами. Я бы, может, тоже потряслась, но тепло и радость жизни окутывали меня, как броня, и я всё это относительно спокойно пережила.

      Однако Ганконер был полон сюрпризов: когда мы немного отъехали от города и остановились на взгорке, поросшем багульником, он спрыгнул с коня, и я удивилась его внезапно оттаявшему лицу, с которым он посмотрел на меня. И удивлялась дальше, когда видела, как он срывает веточку уже подмёрзшего предзимнего багульника, и в его руках она расцветает, пронзительно-розово и трогательно. Страшный колдун протягивает её мне, что-то торжественно и радостно говоря, с просветлевшим лицом. В этой речи я разобрала только своё новое имя. Смутилась. Поблагодарила его, как смогла, за спасение; восхищённо приняла веточку и воткнула в волосы — в руках держать было невозможно. И он явно обрадовался реакции на подарок, и окончательно оттаял. Как я поняла, в городе он был сконцентрирован на постоянном удержании щита — ждал пакостей, а в лесу расслабился немного.

      Сильно расслабляться не получалось: когда мы проезжали место, где городские воины перебили орков, напряглась не только я, но и эльфы. Они озабоченно переговаривались, и я поняла, что слово «Урх» — это название орков на синдарине и что они опасаются нападения. Дальше передвигались быстрой рысью, молча, и Леголас держал лук в руках. Через несколько часов лес кончился, и началась степь со вкраплениями редких рощиц. Было ещё светло, когда Ганконер приостановился и решительно указал на видневшуюся немного левее рощицу на небольшом холме. Мы весьма целеустремлённо на этот холм поднялись и обнаружили в центре рощи несколько камней, похожих на выпирающие из земли клыки, с кострищем между ними. Ганконер соскочил с коня, обошёл поляну и утвердительно кивнул Леголасу. Когда я поняла, что здесь мы будем ночевать, облегчённо перекинула ногу через круп лошадки и скользнула вниз, едва не упав, — онемевшие от непривычного напряжения ноги подламывались. Хотела помочь, чем смогу, но поняла, что могу только лечь. Впрочем, от меня ничего и не требовали.

      Леголас занялся лошадьми: моментально освободил их от скудной сбруи и мешков, обтёр тряпочкой и нацепил на морды торбы с овсом. Не привязывал, видно, у эльфов лошадки не убегают. Осматривая спину моей лошади, взглянул на меня с одобрением: мне удалось не покалечить животное. Другой вопрос, что чувствовала я себя деревянной, и всё болело. Ганконер был занят иным: вдумчиво, с наговорами отсыпал круг вокруг кострища каким-то порошком.
      Костёр Леголас развёл из сушняка, натаскав его из рощицы: много, на всю ночь. Сходил с котелком к ручейку и поставил воду греться, после чего дошла очередь и до меня. Я же за это время только в кустики сходила. Прислушиваясь к себе, с удивлением поняла, что бёдра болят, но не натёрты, и лошадиным потом одежда совершенно не пахнет. Всё-таки, высокие технологии производства тканей у эльфов: не мнётся, не пачкается, не вбирает запахи; греет и защищает. Поздняя осень, а у меня за день замёрзли только нос и руки. Решила, что достаточно здорова и в помощи не нуждаюсь, но Леголас спокойно настоял, чтобы я легла на расстеленное одеяло с наваленным под него лапником, и начал гладить мне ноги, разминая их и поднимаясь всё выше. Хорошо хоть через одежду; но всё равно смутительно. Ладони его были теплы и ласковы, и жар пронизывал мышцы в месте прикосновений. Боль и окостенение прошли, как и не было их, и я обрела интерес к жизни, в частности, к еде. Из еды был отвар подмёрзших ягод шиповника с какими-то ещё травками и лембасы. Наконец-то попробую знаменитый хлеб эльфов! Какое событие! Как говорится: «Алиса, это — пудинг! Пудинг, это — Алиса!». Я с трепетом приняла из рук эльфа сакральную еду, развернула листья и укусила. Ну что: сухарь сухарём. Что ж, видно, как сказочную прекрасную еду это воспринимали люди, покинувшие чертоги эльфов ради выполнения миссии, и в безнадёжном страшном путешествии сухарики были напоминанием о том, что есть в жизни свет и красота. Понимаю.
      Но также я поняла и то, что сосиськи с маянезиком, эта пища богов, остались в прошлой жизни, и немного скорбела по этому поводу, запивая сухарик кипяточком с травками.

      Смеркалось. Ганконер есть не стал, и, закончив отсыпание круга вокруг нас с Леголасом, сам в круг не вошёл. Сел, привалившись спиной к каменному клыку, и надел на глаза чёрную глухую повязку. После чего достал из мешка короткую трубку, на ощупь набил её непонятной волокнистой субстанцией и, опять же, непонятно как, но она затлела. Удивилась: эльфы же, как я читала, не курят и плохо переносят табачный дым. Впрочем, когда Ганконер затянулся, я принюхалась и поняла, что пахнет отнюдь не табаком, а потом и испугалась: вся его фигура потемнела; он почти слился со скалой, и только тлеющий огонёк трубки освещал красноватым тревожным светом отчуждённое лицо, как я понимала, великого эльфийского шамана. Испугалась ещё больше, когда от него начали расползаться чёрные тягучие тени. Начала в них вглядываться: услышала неприятные потусторонние шепотки, становящиеся всё громче, и тут же очнулась от того, что Леголас встряхнул меня за плечо. Он что-то успокаивающе говорил: я поняла, что шаманство не причинит нам вреда, но вглядываться и вслушиваться не надо, а надо лечь и поспать.
      Было очень страшно и одиноко, и я подвинулась поближе к эльфу, облегчённо вздохнув, когда он обнял меня. Мы ещё посидели у костра, смотрели на огонь, отвернувшись от шамана, а потом Леголас лёг и потянул меня к себе, заворачиваясь во второе одеяло. Как-то так сложилось, что я люблю прикосновения к себе только в двух случаях, полностью отражённых в анекдоте: «Если вы ко мне прикасаетесь — или у нас секс, или вы кот. Во всех остальных случаях не трогайте меня, пожалуйста». При всём восхищении принцем, мне и в голову не приходило, что мы можем быть близки таким образом — мы же совсем разные, как можно даже думать об этом! Но тепла очень хотелось, и, я полагала, что эльф, высоко ценящий личное пространство, может быть, гораздо более, чем я, тоже мёрзнет или в доброте своей хочет погреть и утешить меня, и прилегла рядом.
      Проваливалась в сон, благостно жмурясь на огонь и думая, что прикосновения эльфов легки и необидны, и ощущаются, как шёлк, как сталь, как солнечный жар.

я слишком много повидала,
чтоб близко к сердцу принимать
развод, потерю сбережений
и даже собственную смерть ©

«Глупую до невозможности девочку посыпать маком и пообещать ей всё, что захочет. Съесть счастливую» © Григорий Бенционович Остер. «Книга o вкусной и здоровой пище людоеда».

      Муж бывший, пущай ему не икается, оченно любил выезжать на природу с клубом «4х4», джиперами то бишь, и езда эта не прекращалась в течение всего года — и по морозу, и по грязям, и по хлябям. Ради них-то всё и затевалось. А ночёвки в лесу начинались с конца апреля. Хорошо помню, как первого мая ночью так и не смогла уснуть от холода в палатке, а идти к костру, у которого мужики травили байки — не хотела. Да, муж был наивен, близорук и чёрств, а я скрытна и застенчива, да ещё и росла-росла и выросла, и заскучала с ним. Как про развод вспомню, так до сих пор отголосок той эйфории ощущаю и стыжусь этого немного. Житие мое.
      А, так это я к чему: засыпая в конце ноября у костра под тоненьким одеялом, ждала я, что спать буду урывками, просыпаясь от холода, и к утру окажусь невыспавшаяся, безнадёжно продрогшая и окостеневшая, но хотя бы не обиженная ни на кого, это ж не путешествие для развлечения бесящихся с жиру городских менеджеров, чающих почувствовать себя «типа мужиками». Необходимость в дорогу гонит, очевидно же.

      Проснулась только с рассветом, выспавшаяся, отдохнувшая, и никакие ветки меня в бока ночью не кололи. Изумительно. То ли одеяла эльфийские такие прекрасные, то ли сами эльфы. Надеюсь, следующей ночью меня тоже погреют, если на улице ночевать придётся — непохоже, чтобы места, кишащие орками, изобиловали поселениями, в которых можно остановиться.
      Оба спутника не спали: Леголас возился с лошадиной сбруей, Ганконер сидел у костра. Вот он явно не выспался, и был похож на несчастную нахохлившуюся ворону. В руке держал бокальчик с горячим чем-то и прихлёбывал.
      Моё пробуждение эльфов так обрадовало, как будто солнце взошло — а могло и не взойти. И мне тут же организовали травяного кипяточку с сухариком (всё-таки не делают первородные из еды культа, эхехе) и новый цветок в волосы взамен увядшего. Пока в руках Ганконера расцветал дикий шиповник, я узнала, что цветок — это «блод», и поняла, что имя, которым они меня называют — «Блодьювидд» — похоже, «цветочное». Ганконер с цветком подошёл поближе и взглядом спросил, можно ли воткнуть его в волосы. Я смутилась, но кивнула, и он этак с благоговением, с праздничным лицом, задержав дыхание, это сделал. И да, прикосновения эльфов легки и приятны. Удивительно. Как-то с детства всякая тактильность с противоположным полом была для меня скорее неприятна — они всё норовили схватить с грубостью, за редким исключением, что, конечно, способствовало компрометации этой самой тактильности в моих глазах. Телу не нравились прикосновения. А эти прикасаются — и ничего, никакого отторжения. Светлые эльфы такие невероятные существа)

      Сидя у костра с чайком, думала всякое. Вот куда и зачем меня везут? Чем обусловлено такое трепетное отношение? Что им нужно? Всё-таки плохо жить без языка, ничего не спросишь. Оно понятно, что язык — инструмент лжи — а всё-таки. Хоть что-то бы узнала. А так только и остаётся, что мило улыбаться, да пытаться побыстрее обучиться.
      Хотя в безъязыкости для женщины есть своё очарование. Знала человека, мечтавшего о немой прекрасной филиппинке) И сама как-то раз поиграла в немую — целый день делала вид, что не умею разговаривать. Просто так, понять ощущения. Могу сказать, что, когда начинаешь изъясняться с обществом посредством жестов, оно резко добреет. Смотрят с сочувствием, трепетно пытаются понять — и понимают! В магазине продавцы очень внимательны. Водитель машины, которую я поймала, и, написав адрес на бумажке, показала, что говорить не умею, был удивительно добр и неагрессивен, правда, очень много рассказывал про себя, свою жизнь и перспективы. И телефон оставил. Наверное, чтобы я позвонила и помолчала в трубку) Так что немая женщина наверняка успешна на брачном рынке, особенно, если красива. И да, в мире людей я любимица Венеры, что уж там. Но объяснять хорошее отношение эльфов к себе красотой и слабостью в их мире мне казалось неоправданным. За меня отдали мешок золота, да ещё с таким довольным видом, как будто это очень дёшево, и носятся, как с писаной торбой.

      Что я знаю об эльфах? Живут в лесах и под волшебными холмами. Людьми некоторыми интересуются. Быть зачарованными и украденными имеют шанс разные категории людей: воруют красавиц (якобы для женитьбы), кормилиц (для выкармливания детей от таких браков — видно, своего молока у вышедших за эльфов не бывает?), талантливых поэтов и музыкантов (им просто нравится поэзия и музыка) и детей. Деток, по одной версии, воспитывают эльфами, а по другой — отдают в ад. Вроде как каждого десятого ребёнка отдают туда, и, конечно, эльфы предпочитают воровать и отдавать человеческих детей, а не своих. В холмах эльфов можно провести сотни лет, иногда оттуда возвращаются. Как правило, кормилицы (обласканные, одаренные и в своё время), и поэты — обезумевшие и в чужое, лет на четыреста позже.
      Что из этого может быть правдой или её отголоском — ни один чорт не скажет. Не больно я верю во внезапную любовь светлого эльфа. Кто он, и кто я? Кстати, когда мы легли рядом, я заснула быстро, спала без задних ног, и не скажу, что поняла, насколько спокойно спалось ему. Не знаю, ничего не знаю. Загадки в темноте, да)

      Но я особа начитанная, Проппа с Фрэзером осилила и могу много всякой дряни напредполагать. Так вот, такое отношение, если верить этим уважаемым учёным, на Земле встречалось только к избранным в жертву богам. Очень не исключено, что везут меня с восхищением и почестями к месту заклания. С моей точки зрения, наиболее приемлемая версия, самая естественная. Что писал про верования эльфов Толкин, я особо не помнила. И в этом свете встаёт вопрос: что мне делать? Попытаться ли сбежать? Даже если предположить, что мне удастся скрыться от лучших воинов этого мира (один из них шаман!), что меня ждёт дальше? Смерть от голода и холода, встреча с орками (а эти не будут рассусоливать и дарить цветочки!), и, в лучшем случае, я смогу пристроиться в человеческом обществе — батрачкой, судомойкой, кем ещё? И, конечно, не обойдётся без домогательств. Нет. Не побегу. Я слаба и не готова пережить эти отвратительные вещи ради не пойми чего. Недостаточно жизнелюбива. Пусть убивают; надеюсь, меня не больно зарежут.

      Логично предположить, что везут в эльфийскую пущу, а раз папенька Леголаса Трандуил — стало быть, в Лихолесье. Если теория моя верна, они будут относиться ко мне, как к богине, стараться порадовать всем, чем только можно, и показывать чудеса и ужасы этого мира, главными и последними из которых будут встреча с Королём-под-холмом со свитой и эпичный обряд принесения в жертву ради плодородия и процветания. Не так плохо относительно прочих вариантов. Я, знаете ли, всегда верила, что эльфы — светлые и прекрасные, и всевозможные измышления о том, что это может быть не так, проходили мимо меня. Даже если умом понимаю, что они тоже вполне себе чудовища, душа не принимает такое знание, так что я совершу прыжок веры. Если они хотят мою жизнь — что ж, я подарю её им. Судя по тому, что я тут видела — какие бы ни были, но это действительно самые светлые и прекрасные существа. Из имеющихся)) И я решила принять судьбу девочки, описанной Остером: пусть мне показывают чудеса, посыпают маком и едят. Потому что у меня два пути: попытаться сбежать и умереть, как дурочка без мака, или остаться и быть принесённой в жертву с уважением и восхищением, осыпаемой маком. Гешефт очевиден.

      Когда мы спустились с холма, я не сразу поверила глазам: прямо у подножия лежала куча свежих, но уже коченеющих трупов. Варги и орки, и померли они не пойми от чего. Ночь была тиха. Во всяком случае, я ничего не слышала. А вот для эльфов увиденное неожиданным точно не было. Ганконер спокойно что-то рассказывал Леголасу, тыкал рукой то в трупы, то куда-то за горизонт. А потом они очень так буднично и со знанием дела обшаривали трупы и отрезали им головы. Я молча смотрела. Светловолосый светлоглазый мальчик с чистым безмятежным лицом, с окровавленной головой орка в руке — зрелище незабываемое. И диссонанс этот очень подчёркивал чистоту и отстранённость эльфов. Они свалили головы в кучу, и Ганконер бросил в неё комком огня. Груда вспыхнула бледным пламенем. Эльфы вскочили на коней. Леголас с заботой спросил что-то — видимо, о самочувствии справился. Не тошнит ли, например. Но я после башмачков из орка была морально готова и не к такому и чувствовала себя сносно.

      Через несколько километров снова попалась куча дохлых орков, пеших на этот раз, и всё повторилось. Смотрю, покуривание трубочки эльфийским шаманом в ночи сходно по результату с ковровым бомбометанием. На расстоянии увидел и убил. Мда, «Видит розовый рассвет прежде солнца самого, а казалось, будто спит и не знает ничего». © Зря и раздумывала, не сбежать ли; можно сложить лапки и ни о чём более в этой жизни не беспокоиться. Не омрачать оставшееся время нелепой беготнёй)

      Лошадку я свою Репкой назвала: у неё маленькое светлое пятнышко вокруг хвоста в форме репки, и сама она такая справная и кругленькая. У эльфов имя спрашивать не стала — видно, что лошадь у людей куплена, по случаю. Репка чудесна: очень снисходительна к моим всадническим талантам, не имеет амбиций, зато имеет крепкую ровную спину. В конной школе таких лошадок «верстаками» или «диванами» называли. Остальные четыре лошади все одинаковой гнедой масти, они порезвее и не так добродушны, и наверняка на их хребтах сиделось бы менее комфортно. Подозреваю, что это как раз эльфийские кони, а для меня приобрели диванообразную Репку. Чтобы не скапустилась раньше времени.

      Ехали мы снова целый день, и снова остановились в рощице на пригорке, до захода солнца. Второй день дался мне легче, и я сама поухаживала за Репкой: сняла уздечку, почистила, напоила и дала торбу с овсом. За это время Леголас справился с остальными лошадьми, костром и чаем. Кажется, шамана беспокоили мирскими заботами ещё меньше, чем меня: он всё это время занимался, как я понимаю, установкой магического щита вокруг стоянки, и сам на этот раз остался внутри. Мне достаточно внятно растолковали, что ночью за периметр ни-ни, а если уж очень приспичит, то всё только здесь, никак иначе, и объяснения эти сами по себе уже запугивали. Сегодня ночью эльфы собирались нести караул, судя по тому, что Леголас к костру не садился, не говоря уже о том, чтобы лечь. А одеяло на лапнике по-прежнему сделали только одно. Я сидела на нём, поглядывая то на огонь, то на спину Леголаса, напряжённо вглядывающегося и вслушивающегося во тьму и тихо что-то говорившего Ганконеру. Потом Ганконер прилёг рядом и что-то спросил. Я так поняла, может ли он согреть меня. Кивнула и, уже не слишком стесняясь, залезла к нему под одеяло.
      Сон напал, как убийца из-за угла. Падая в него, успела подумать, что, кажется, прошлую ночь я хорошо спала с помощью колдунства, а эту буду спать ещё лучше — работает профессионал)

      Среди ночи проснулась оттого, что беспокоились лошади, и в свете тлеющих угольев увидела такое, что завизжала и подскочила. Вокруг периметра, не заходя внутрь, шатались дохлые орки. Смерть сделала их зеленее, а глаза побелели, и они пытались и не могли преодолеть заговорённую черту, мыча и спотыкаясь. Рядом со мной уже лежал Леголас, и он прижимал меня к одеялу, пока я не пришла в себя, и сказал, указывая на них, что это «кукс» — видно, так называются мертвецы. Мир сказок и приключений, так его растак. Утешил, пообнимал, говоря что-то успокаивающее, и сначала я от страха ничего не чувствовала, а потом его шёпот и шелковистое дыхание, касающееся моего уха, начали смущать больше, чем рычание мёртвых, и я расслабилась и снова уснула — уже до утра.

в далёком славном средиземье
не знают праздник новый год,
у них день каждый как последний:
дожил до вечера — ура ©

      Степь с рощицами потихоньку перешла в болото, в котором тоже встречались пригорки с деревьями, и по этому болоту мы петляли неделю. Как я поняла, места, в которые меня выкинуло, были скорее угодьями орков. Они знали про нас, и мы были объектами охоты. Первая ночёвка на возвышенности да с костерком оказалась ловушкой: все отряды, шарившиеся поблизости, сбежались на огонёк — и были убиты Ганконером. Далее во время ночёвок опасаться орков не приходилось: нас сторожили куксы, в большом количестве получившиеся из орков — как я поняла, в результате нехорошей смерти и отсутствия обряда похорон. Головы отрезаны и сожжены были только у двух отрядов, попавшихся на пути, а их было больше, и все они таскались за нами, по ночам собираясь вокруг заговорённой черты. К утру исчезали — в землю, что ли, зарывались? Из хорошего же было то, что живые орки мёртвых очень боялись и ночью бы не напали. Но днём живых приходилось бояться, и эльфы, прежде, чем двигаться к горам, пытались запутать следы в болоте, которого орки тоже опасались.
      Язык я понимала всё лучше. Первая осмысленная фраза на стоянке (я спросила, можно ли есть красивые ягодки, которыми были усыпаны кусты вокруг полянки) вызвала такую радость у эльфов, что я почувствовала себя младенцем, осчастливившим родителей долгожданным лопотанием. На радостях меня начали учить активнее и требовательнее, чем раньше, и я чувствовала, что, хоть туго и со скрипом, язык даётся мне. Конечно, обсуждать сложные вопросы не могла, но с пятого на десятое понимала, и даже что-то сама квакала.
      Ах да, ягодки были ядовитые, и из еды по-прежнему были только клятые сухари. Впрочем, гораздо лучше, чем ничего.

      Поняла, что мертвецы и болото будут защитой только до серьёзных холодов. Когда вода замёрзнет, куксы тоже исчезнут — и на нас начнётся активная охота. Поэтому ждать не приходится, надо выбираться и двигаться к горам, в которых — тада-а-а-м! — живёт (и королевствует!) кунак принца нашего, гном Гимли. И он нас ожидает, встретит и радостно примет. Но добираться до горных отрогов два дня примерно, и за это время велик шанс нарваться на орков. Провернуть фокус с трубкой во второй раз Ганконер не может, это штука, требующая долгой подготовки, и лучше всего, конечно, проскочить незамеченными. Выбраться из болота предполагается в месте, где орки нас не ждут. По этому поводу пришлось два дня и ночь между ними ехать, не останавливаясь: негде было, вокруг трясина без малейших признаков твёрдой почвы, слегка прихваченная ледком, который Ганконер как-то заставлял делаться твёрже, и лошади по нему шли легко и без опаски. Лошадок немного подкармливали и как-то подбадривали магически на ходу, и они чувствовали себя сносно, к тому же эльфы меняли верховых на заводных, давая им отдых. Репка же устала, и я тоже и начала клевать носом, удивляясь двужильности эльфов. Понятно, что они тренированные бойцы, а я изнеженная и ослабленная женщина, но всё равно удивительно. Кажется, эльфы спят меньше, чем люди, и видят в темноте, потому что мы ехали во тьме, не освещаемой даже звёздами — небо было затянуто тучами.

      Когда в очередной раз клюнула носом и чуть не упала, Леголас просто молча перетянул меня на свою лошадь, и как-то легко и естественно у него это вышло; я не успела даже задуматься о сложности предприятия, как сидела перед ним и, как он мне сообщил, могла расслабиться и дремать. Репка с облегчением трюхала следом.
      Почувствовав, что меня точно не уронят, я согрелась, расслабилась и продремала так сутки, иногда кочуя к Ганконеру и обратно. Сквозь дрёму слушала рассказы про то, как прекрасно живут гномы в горах, и как Леголас рад будет увидеть Гимли, а потом и священные рощи эльфов, в которых давно не был, таскаясь куда-то по делам; и как он счастлив, что везёт меня туда. Узнала, что имя моё, Блодьювидд, значит: «созданная из цветов», и что с этим у эльфов действительно связаны какие-то религиозные заморочки, но тут я уже совсем плохо понимала; знание языка не позволяло вдаваться в метафизику.

      Трясина помаленьку переходила в простое болото, с торчащими кое-где пригорками, и наконец-то появилась возможность сползти с лошади. Когда мы остановились на ночёвку, я, к стыду своему, могла только сесть, а потом лечь, как только появилось куда. Костёр эльфы жечь не стали, и горячего ничего не было, даже кипяточку. Если бы не их магия, позволяющая согреться и выспаться, мне бы плохо приходилось; а так ничего.
      Зато периметр Ганконер возводил тщательно, часа три возился, и, когда всё было готово, голубоватый сияющий купол над нами светился в наступающей темноте.
      Эльфы по-прежнему спали по очереди, уступая нагретое место друг другу. Среди ночи Ганконер осторожно разбудил меня и молча указал рукой. Я посмотрела в эту сторону и увидела чудовище.
      — Гаер Симпина, — выдохнул эльф, как мне показалось, с восхищением несколько зоологического толка. Наверное, что-то редкое, и Ганконер, кажется, от чистого сердца хочет, чтобы я насладилась зрелищем.
      Выглядела эта симпина весьма алиенисто: длинные многосуставчатые руки и ноги, светящиеся, как гнилушки; короткая широкая морда с зубищами, как у тираннозавра, и маленькие витые рожки. Она сидела на корточках и аккуратно трогала купол длинным когтем. Мертвецов видно не было — то ли она всех распугала, то ли для них уже стало достаточно холодно. Симпина, которая гаер, смотрела на нас с очевидно гастрономическим интересом. И всё пробовала защиту когтем, сосредоточенно так. Как будто верила, что может её преодолеть. Я как-то привыкла уже, что шаман делает этот мир гораздо безопаснее, и ахнула, когда сияние купола от очередного тычка когтя пропало. Симпина в ответ на мой вскрик издала длинный переливчатый свист и напряглась, чтобы прыгнуть на нас. И тут же была отброшена тяжёлой стрелой, ударившей её в грудь. Следом прилетело ещё несколько, и каждая немного отбрасывала её назад. За эти несколько секунд купол вспыхнул вновь. Симпина разочарованно свистнула и повыдирала стрелы из себя. Не заметила, чтобы она испытала от них какое-либо неудобство. Я моментом сообразила, что Ганконер не зря восхищается: тварь устойчива и к магии, и к физическому воздействию. Обеспокоенно начала выглядывать, много ли стрел осталось у Леголаса. Нда, не очень-то… Но как следует осознать глубину катастрофы не успела.

      Ганконер, выбравшийся из-под одеяла, сидел в позе лотоса, и лицо его было холодным и отстранённым. Из воды рядом с нами поднимался, скручиваясь и извиваясь как змея, толстый водяной столб. В свете купола было видно, как вода собиралась в шар, всё увеличивающийся в размерах. Ганконер начал что-то шептать, и шар отреагировал потрескиванием: он замерзал, становясь ещё больше. Шаман резко поднял руки, и шарик, размером с одноэтажный дом, унёсся вверх. Со свистом. После чего Ганконер отмер и принялся, как мне показалось, с весёлым любопытством наблюдать за симпиной, которая, никак не реагируя на происходящее, продолжала подковыривать купол когтем. Упорное существо, и, кажется, не очень умное. Оно конечно, с такими зубами и устойчивостью к любым воздействиям можно и без ума неплохо прожить, эхехе.

      Шар рухнул с грохотом, похоронив под собой симпину и завалив всё вокруг крошевом изо льда. Нас от осколков уберёг купол. Эльфы выжидали где-то час, напряжённо глядя на ледяную гору, после чего Ганконер заставил её растаять. Симпина лежала тихо, но, пока Ганконер ходил смотреть на неё, Леголас стоял с напряжённым луком, и, только получив отмашку, расслабился.

      Светало. Пока чрезвычайно довольный Ганконер отпиливал у чудовища рога, вырывал когти, клыки и бог знает что ещё (видно, ценные материалы для декоктов), мы, собравшись, просто ждали.
      Всё-таки, какой страшной силы удар испытывается от стрелы — я, впервые увидев это близко, была впечатлена. Жестами спросила, можно ли посмотреть поближе на лук, и была готова к отказу, понимая, что для воина оружие сакрально, и Леголас может быть против; но неожиданно получила разрешение.
      Какая серьёзная вещь, и веет от неё древностью и опасностью. Тяжелее, чем кажется в руках владельца. Сделана из полированной кости или из рога, накладки из какого-то серебристого металла — мифрил? Подёргала тетиву и тоже не поняла, из чего она сделана. Вроде бы из сухожилий делают? А из чьих? Так, лучше об этом не думать. Из кого они делают обувь, я уже знаю, и не скажу, что радуюсь знанию)
      Покосилась на эльфа — смотрит очень внимательно и со странным увлечением, аж дыхание затаил. И губа закушена. Гм, ну, если предположить, что оружие считается иногда частью тела хозяина, удивляться не приходится. Судя по тому, как он им владеет, вполне может так ощущать, и, стало быть, восхищённое поглаживание рукояти и беззастенчивое дрыньканье тетивой вовсе не так невинны, как мне казалось.
      Тьфу! Всё-таки людишки очень озабоченный народ! Не знаю, как я могу додумываться до всякой дряни, которая эльфу наверняка и в голову не приходит. Надеюсь, лицо моё не очень откровенно выражает мысли. Будем считать, что не очень, а то со стыда сгоришь перед высокородными. Помрачнела, устыдившись, и протянула лук обратно владельцу, не смея взглянуть в глаза.

      В следующие полчаса я узнала названия всех частей лука, стрел и колчана, каковых и на родном языке не знала; а также разницу между оркоубойными, бронебойными, зажигательными и прочими стрелами. Мне было предложено выстрелить. Радуясь, что смутительный эпизод замят, я попыталась, но даже не смогла натянуть тетиву, и поразилась в очередной раз, какой чудовищной силой и крепкими сухожилиями надо обладать, чтобы пользоваться этим луком. Ну да, эльф изящен, но запястья отнюдь не тоненькие, и мышцы рук очень жёсткие и функциональные. Сильно отличаются от дурного мяса, нарастающего на орках.
      Как я понимаю, эльф и не ожидал, что я справлюсь, просто хотел дать прочувствовать оружие, и, когда я безрезультатно попыталась натянуть тетиву, подошёл поближе и помог это сделать, одновременно показывая, как целиться. С его помощью мне удалось выстрелить и даже попасть в камень, изначально обозначенный целью. Увлекательное занятие. Поняла, для чего эльф носит наручи: голую кожу тетива обжигает при отпускании. Мда, как и почти любым оружием, неумеха им скорее сам покалечится, чем защитится. Поблагодарила за урок, в ответ выслушав длинную речь, приблизительно понятую, как выражение эльфом неимоверного счастья от возможности быть полезным и доставить удовольствие Блодьювидд. И всё так серьёзно, восторженно, но в глубине ясных глаз эльфа чудилась усмешка. Ну конечно я должна быть ему смешна, что уж там. Да и бог с ним. Всё-таки, чудесный народ.

      Следующие два дня ехали по равнине, уже подмёрзшей и слегка присыпанной снегом. Горы становились всё ближе, а орков мы пока, к счастью, не видели. Ночевали опять не разводя костра, и останавливались всего часа на четыре — видно, только чтобы дать отдых лошадкам.

      Они ждали нас при въезде в ущелье, и их было много, все на варгах. Я остро пожалела, что не додумалась попросить не отдавать меня в руки оркам живой. Уж как-нибудь объяснилась бы. Да, умная мысля приходит опосля.
      Их было столько, что Ганконер, создавший обвал, засыпал только маленькую часть, а остальных это не испугало, только немного задержало, и мы проскочили внутрь извилистого ущелья и начали драпать. Я не очень оглядывалась по сторонам, переживая более всего, как бы не свалиться с галопирующей лошади, но видела, как непрерывно отстреливается Леголас, видимо, выбивая лучников, потому что в нас тоже летели стрелы.

      В какой-то момент ощутила, как Репка подо мной резко сбилась с галопа — а потом почувствовала, как лечу не хуже гордой птицы ёжика, которого пнули, как следует. Обречённо сжалась, ожидая удара об землю, но нет, была подхвачена и дальше уже не боялась упасть с коня Леголаса. От орков удалось немного оторваться, и я оглянулась: моей лошадки нигде не было. Ужасно огорчилась. Не знаю, почему, но я думала, что в этом жестоком, но повернувшемся ко мне относительно светлой стороной мире, никто не умрёт раньше, чем я. Но нет. Была Репка — и нет Репки. Эльфы, понятное дело, спасают наиболее почему-то ценную для них скотину — меня. А для меня за время, проведённое в этом мире, не было никого ближе Репки. Что эльфы! Тысячелетние чудовища с непонятными мотивами. Может, я по развитию и интеллекту ближе к Репке, чем к ним. Она была живая, дышала теплом и сочувствовала, как могла. И я глотала слёзы и старалась не разрыдаться — момент был совсем неподходящий.

      Что лошадь может быть не последней потерей, я осознала, когда Ганконер, что-то крикнув Леголасу, на ходу спрыгнул с коня. Уносимая вдаль, оборачивалась и видела, как Ганконер спокойно заколачивал в землю какие-то колышки, а потом встал и раскинул руки. Даже со спины от него веяло отстранённостью, как всегда, когда он начинал колдовать. Из-за выступа показались орки, и их было много. Возможно, Ганконер тоже умрёт здесь. Наверняка. Ради того, чтобы я могла выжить, древнее существо жертвует собой. Точнее, чтобы могла умереть там, где надо, и так, как надо. Я ничего не понимаю, и мне очень больно и жаль всех — и Репку, и Ганконера, и себя.

      Не знаю, сколько длилась бешеная скачка; я почти потеряла сознание и пришла в себя, только услышав радостный вскрик Леголаса. Прямо перед нами из-за поворота выходило войско гномов, закованное в железо — на вид так полностью. Гномий хирд. Очень внушительно. Шагающий впереди гном, поперёк себя шире, вдруг расцвёл, как маков цвет, но, вглядевшись в нас, спросил только одно:
      — Гидэ? — даже я поняла смысл вопроса и удивительным образом ощутила в этом слове ещё и грузинский акцент. Да, перевод Гоблина навсегда привнёс для меня этот оттенок в звучание гномьей речи)

      И меня моментально перегрузили на таратайку, запряжённую двумя очень рогатыми козлами, а хирд побежал за Леголасом, указывавшим то самое «Гидэ?» Их умение быстро двигаться удивляло так же, как внезапный бег крокодила, только что лежавшего колодой, и, казалось, совершенно не способного на такие вещи.
      Возница таратайки, поразительно похожий на, я точно помнила, погибшего Кили — наверное, родственник — подмигнул мне, ободряюще что-то сказал, и мы помчались. Я только успела схватиться за бортик, и какое-то время ехала зажмурившись. Возница и козлы его явно вошли в раж и хотели показать себя. Подумав, что нехорошо перед гномом проявлять себя трусихой, да и терять мне особо нечего, я открыла глаза и постаралась получать удовольствие от поездки, которая больше напоминала полёт. Адская таратайка проезжала там, где, казалось бы, ну совершенно невозможно проехать. Козлы, ничтоже сумняшесь, прыгали через бездонные провалы; на поворотах её заносило, и я имела возможность увидеть пропасть, над которой висело как бы не пол-возка. Американские горки и рядом не сидели с этим аттракционом. Радоваться было особо нечему, но адреналинчик, хапнутый во время прыжков над бездной, привёл меня в возбуждённое состояние, и спустя какое-то время я начала смеяться и гикать, когда совершался какой-нибудь особенно головокружительный вираж. Чем, кажется, совершенно очаровала возницу, преисполнившегося расположения к такому тонкому ценителю быстрой езды и наддававшему ещё, чтобы уж совсем захорошело.
      Отдельную радость мне доставляла мыслишка, какое лицо будет у Леголаса Трандуиловича, когда ему предъявят мокрое пятно, оставшееся от меня, если я разобьюсь-таки. Вот хотела бы поприсутствовать. Вёз-вёз и не довёз. Некого будет принести в жертву. Смищьно, ага)

      Сдав меня с рук на руки сочувствующим гномкам, возница ускакал обратно. Гномки было попытались утащить меня вглубь пещер, в тепло, от начинающегося снегопада, но я отбрыкалась — не могла уйти, беспокоилась и решила подождать. Спустя пару часов, когда снег начал переходить во вьюгу, возок медленно и с бережением привёз Ганконера — бледного, без памяти, но живого, и, судя по позитивному настрою Леголаса, имеющего все шансы на выздоровление. Следом шёл хирд, вдребезги разнёсший орков и успевший отбить колдуна, близкого к гибели — не надеясь ни на что, тот уже выжигал себя изнутри. Нашли также и Репку. Я чуть не заплакала от счастья, увидев её, но сдержалась — лошадка хромала и ей нужна была помощь.
      Очень вовремя собрался Гимли встретить кунака, и день заканчивался невозможно хорошо.

(итак, тут наша сьюха начинает мочь в диалоги))

      — Репка нет убивать! Помочь!
      Когда Репку попытались увести в одну развилку пещеры, а нас в другую, я клещом вцепилась в повод и порывалась пойти следом, с мыслью отстаивать её до последнего. Откуда мне знать: может, хромую непородистую лошадь никто лечить не станет. А на месте не добили потому, что на колбасу пустить хотят. Эльфы, предположим, мясо не едят, а гномы? Они достаточно вежливо пытались оторвать меня от лошади, но с вежливостью это сделать было невозможно — я вцепилась намертво, без конца повторяя корявую фразу про помощь, не понимая ничего из того, что говорили в ответ. В довершение позора начала-таки подвывать и, не удержавшись, разревелась, понимая, что, в сущности, беспомощна, и, кроме как попросить за Репку, больше ничего для неё сделать не могу. Отвратительная потеря лица.

      Начинающийся бардак остановил Леголас. Не пытаясь отобрать повод, успокаивающе, с сочувствием положил руку на запястье и спокойно, внятно, простыми словами объяснил, что, живя рядом с орками, гномы понимают в лечении ран от их стрел; рыдать не надо, «Репка нет убивать — Блодьювидд нет плакать» — в этом месте откровенно ухмыльнувшись.
      Испытала чувство вины за то, что расклеилась, что позволяю видеть себя такой, с распухшим хлюпающим носом и мокрым лицом. И что за лошадь переживаю, а ведь пострадала не только она. Леголас, пока говорил, исподволь, с беспокойством косился на Ганконера, которого переложили на плащи и тоже собирались унести внутрь, а я организовала задержку.
      Извинилась, с трудом разжала побелевшие пальцы и отпустила повод. Репка достаточно терпеливо перенесла хватания за себя и вопли, но было видно, что она хочет отдохнуть и уйти с начинающейся метели в тепло, которым тянуло из пещеры, а не стоять тут. Отпущенная, тяжело захромала внутрь, чуть ли не опережая гнома, который её вёл.

      После чего нас растащили — из принимающей стороны пёрло гостеприимство. Ганконера унесли, и Леголас ушёл за ним; меня же увели гномихи. Целой толпой, человек десять, и их количество постоянно менялось; одни убегали озабоченно зачем-то, другие присоединялись. Все с интересом смотрели, церемонно и при этом очень приветливо представлялись — и тут же вливались в общую беседу. Я мало что понимала и никого не запомнила, глазея вокруг. Пещера шла под уклон, мы спускались всё ниже; вскоре завывание вьюги перестало быть слышно, и воздух потеплел. Меня вели по огромным пещерам, с потолка которых лилось голубоватое фосфорецирующее сияние. В стенах пещер, часто и на разной высоте, как стрижиные норки, располагались круглые двери. Снизу к ним вели ступени, вырубленные вдоль скалы. Видела, как двери открывались, и из них с любопытством выглядывали гномы. Кажется, это частные жилища так выглядят.

      Тропа проходила через цепь таких пещер и привела к подъёмнику, выглядевшему, как круглая металлическая площадка без перил, на которую мы всем кагалом и зашли. Беззвучно, но с ветерком подъёмник начал опускаться. Мимо быстро проплывали другие ярусы, и ехали мы довольно долго, глубоко спустились. Подъёмник мягко остановился, и меня пригласили следовать дальше по узкому коридору, также освещавшемуся сияющим потолком. Тяжёлая каменная дверь в конце коридора с негромким гулом отъехала вглубь стены — я так и не поняла, как её открыли, и мы вошли в небольшую, довольно жаркую пещеру с вырубленными вдоль стен скамьями, освещённую теплым светом огня в стеклянных фонарях. Видно, тому, что светится на потолке, высокая температура не очень нравится.
      Гномки дружно начали раздеваться. С меня без стеснения сволокли эльфийские шмотки и унесли в неизвестном направлении. Когда открылась следующая дверь, из-за неё клубами вырвался пар. Поняла, что это баня, и обрадовалась, потому что за две недели, проведённых без возможности вымыться, обросла грязью и удивлялась эльфам, таким же чистым, как в первый день путешествия. Они выглядели и пахли так, как будто их только что выстирали с мятой и щёлоком. Наверное, другой обмен веществ. А вот гномы, по ощущению, наоборот, быстрее людей пачкаются, да и работа у них грязная, так что в бане толк знают, как выяснилось, и она у них чудесная. Сначала меня завели в небольшую и очень жаркую парилку без каменки, пар непрерывно подавался не пойми откуда. Ничегошеньки там не видно было, не разобрала, но ощущения пережила сильные, когда меня положили на каменный полок, прикрытый одной половиной здоровенной простыни, а другой половиной начали нагонять горячий воздух. Прогрелась моментально, а ведь какая была продрогшая, и дальше только хватала воздух ртом, переживая, что помру раньше, чем меня отсюда выпустят) Потом перешли (да что там, я почти на карачках выползла)) в пещеру побольше, с каменными скамьями и каменными же шайками, и даже ковшиками из какого-то очень лёгкого камня. Прямо из скалы торчали краны с холодной водой и с кипятком, и за мной поухаживали и тут, любезно набодяжив шайку горячей воды, выделив плошку с пузырящимся чем-то мыльным и мочалку из грубой шерсти. Пока отмылась и отмыла гриву, извела шаек шесть и всё мыло, но намылась до скрипа. Потом развлекались, ныряя то в парилку, то в ледяной ручей, протекавший за ещё одной дверью — неглубокий, но напротив двери была вырыта купель. Кстати, гномки весьма фигуристы и атлетичны. И женственны. Бороды их не портят, как-то привыкаешь к ним и не замечаешь вовсе, даже странным своё лысое лицо начинает казаться)
      После бани на душе полегчало.

      На выходе мне выдали чистое: роскошные панталоны (ура!) до колена, присборенные где только можно, в фестончиках и кружевах; длинную рубашку, несколько пышных юбок, жилет, шерстяные носки; смешные туфли с загнутыми носами, завязывающиеся на щиколотке; корсаж и ещё какую-то тёплую кацавейку. Всё густо расшитое цветными нитками и щедро усыпанное кисточками. Помогли одеться во всё это великолепие. И стала я чистая гномка, только без бороды и на полторы головы выше остальных; да ещё заколки в волосах эльфийские. Хорошая баня, и одежда удобная. Села, кстати, идеально — похоже, пока я намывалась, её успели подогнать по размеру. Наконец-то женская, что приятно. Я не фанат штанов, в юбке чувствую себя комфортнее. Культивируемый мной для собственного удовольствия женственный стиль, кстати, ввёл в приятное (и беспочвенное!) заблуждение не одного патриархала. Тогда, в прошлой жизни)

      Гномы таки едят мясо. Жареная свинина, свиные сосиски, жареная свиная колбаса — разных видов, Карл! Большая колбаса, свёрнутая улиткой в сковородке; маленькие, ещё шипящие и потрескивающие от жара колбаски; резаная кольцами и тоже жареная типа мортаделлы… есть анекдотик:
kion.ru

      «Изгоняя роскошь и желая приучить подданных к умеренности, император Павел назначил число кушаний по сословиям, а у служащих — по чинам. Майору было определено иметь за столом три кушанья. Яков Петрович Кульнев, впоследствии генерал и славный партизан, служил тогда майором в Сумском гусарском полку и не имел почти никакого состояния. Павел, увидев его где-то, спросил:
      — Господин майор, сколько у вас за обедом подают кушаний?
      — Три, ваше императорское величество.
      — А позвольте узнать, господин майор, какие?
      — Курица плашмя, курица ребром и курица боком, — отвечал Кульнев».
      Здесь, похоже, свинину готовят и плашмя, и ребром, и боком)) Из растительной еды увидела только лепёшки, похожие на картофельные, да какие-то варёные корнеплоды. И орехи. И сыр. И ещё что-то непонятное, что позже оказалось улитками в пряном масле. Вот улитки понравились больше всего, во французских ресторанах таких подают в маленьких сковородочках, каждую в отдельном углублении, а гномы без тонкостей в огромной миске)
      За столом, кстати, были только женщины. Спутников моих не видно было, однако за них, в отличие от лошадки, я не переживала. Уж в царстве Гимли с ними ничего плохого не случится. Разве что закормят насмерть) Вон, за мной как ухаживают.

      Я беззастенчиво намялась за все те недели, что меня кормили сухарями или ничем, и неудержимо начало клонить в сон. Испытала дикую благодарность, когда меня проводили в жилые пещеры и показали жилище, выделенное мне, как гостье: высоко, почти под потолком, и подниматься надо было по узкой каменной лесенке вдоль скалы, мимо других норок. Круглая каменная дверь бесшумно отошла в сторону, едва перед ней провели (в этот раз я заметила!) медальоном с руной, после чего этот медальон повесили мне на шею. Ага, вот как выглядят ключи у гномов.

      Сопровождающие оставили на столике у кровати поднос с плюшками-орехами-непонятными кусочками и кувшин с каким-то питьём (конечно, вдруг я ночью от голода-то помру!)); пожелали всего, судя по тону, прекрасного и испарились.

      Оставшись в одиночестве, я осмотрелась: кровать — отдельным альковом, вырубленным в стене; видно, гномам приятно спать в маленькой такой пещерке. И правда уютненько. И гора взбитых перин. Я посчитала, двенадцать штук. Наверное, счастливое число. И пуховое, до невозможности пышное одеяло.
      Мда, крепко живут гномы и комфорт ценят.
      И кто бы мог подумать, что они ещё ценят! Отхожее место! Каменный унитаз в просторном туалете вознесён на три ступеньки над полом; сиденье, больше похожее на кресло с ручками по бокам, впечатлило больше всего. Я заценила: удобство необыкновенное! Сидел бы и сидел, хоть и низковато сделано, рост-то у них пониже. А логично: запор считается болезнью жадин — якобы жадному жаль всего, ни с чем он расстаться не хочет, даже и с… ну, вы понимаете.
      Гномы же, насколько я знаю из литературы, бывают экономны. Так что, если уж сидеть приходится подолгу, есть смысл об удобствах позаботиться. Рядом с унитазом стоит кувшин с водой. Ага, наверное, вместо туалетной бумаги. Есть и рукомойник: из тёмного металла, очень тонкой работы, и не какой-нибудь деревенский рыльник, а сложной конструкции, то есть из стены торчит кран, а сливается вода в раковину и уходит по трубе. Только ванны нет. Ну, это понятно, они, похоже, мыться и есть предпочитают в компании.
      Удивилась. Почему-то думала, что тут всё примитивно должно быть, хотя с чего бы — увлечённые технари, что им мешает сделать себе водопровод с канализацией и прочие хорошие вещи? И воздух — под землёй находимся, а свежий, то есть и с системой воздухоснабжения всё хорошо. И тепло.

      Я забралась, не без труда, на высоченные перины. Полежала, радуясь, что наконец попала в нормальную кровать, и провалилась в сон.

настройщик бубнов не приехал
четвертый день метёт метель
шаман бессилен злые духи
пораспоясались совсем
© Михаил Гаевский

      Проснулась от того, что мозолистая рука трясла меня. Без пиетета, но дружелюбно. Под землёй плохо ориентируешься во времени суток. Судя по бодрой жизнерадостности и говорливости трёх гномок (они что, по одной никогда не ходят?), разбудивших меня — раннее утро. Мир жаворонков. Эльфы такие же: им и в голову не приходит, что можно спать после пяти)
      Приватность тут, похоже, не в чести — просто вошли и разбудили. Пока одевалась и причёсывалась, они с любопытством смотрели и запросто трогали — кажется, белая нежная кожа и шелковистые волосы им удивительны; гномки гораздо темнее и грубее, и волосы пушатся. Когда начала причёсываться, отобрали расчёску и помогли причесаться. Ужасно не люблю пустые прикосновения, но терпела и улыбалась, не желая обидеть хозяев. Но чёрт, какие они всё-таки тактильные! Кстати, зеркала-то в комнате нет, да и немного в него увидишь при скудном освещении — светится только потолок. Тут, наверное, традиционно принято друг-другу помогать с волосами — так изощрённо на ощупь не заплетёшься. Предложение сделать гномские косы отвергла, помня, что Леголаса почему-то раздражали любые мои попытки убирать волосы. Не хочу злить попусту единственное существо, отнёсшееся ко мне в этом мире по-доброму. Даже если они собираются меня зарезать, потешившись каким-нибудь старинным эльфийским обычаем. Ну, или застрелить. Для лесного народа, наверное, это будет естественней. Тут же начала мыслеблудить, представив лесную поляну и нарядную толпу высокородных с праздничными лицами; себя, привязанную к увитому цветами столбу, и стылый прицеливающийся взгляд эльфийского принца поверх стрелы. Удивилась внезапному холодку восторга, пробежавшему вдоль хребта — прям почувствовала, как волоски на нём встают дыбом, и дыхание сбилось.
      Однако! Такой душевной фантазии от себя не ожидала. А что, наверное, так и выглядели все эти священные обряды у людей — как праздник, да и жертва, бывало, радовалась и верила в своё предназначение.
      Я не верю в такое предназначение, но вряд ли моё мнение что-то значит. А эльфы, похоже, верят крепко, иначе не носились бы со мной, как два дурака с писаной торбой. Покамест я ничем иным подобное отношение к себе объяснить не могу. И, кстати, не веря в эзотерическую значимость обрядов, в их важность верю ещё как: в сущности, именно ритуалы создают личность и скрепляют общество, и переоценить их значение невозможно. Так что, если уж верят эльфы в то, что надо меня застрелить на праздник какой-нибудь там мифриловой стрелой, то и свою жизнь положат, а меня до жертвенного столба доволокут. Ганконер почти положил.

      Что ж, пока добросердечные гномки волокут меня не к столбу, а в едальню — путь я приблизительно вчера запомнила. Напряглась, пытаясь составить вопрос о самочувствии спутников, и решила, что проще навестить, чем выспрашивать о них:
      — Я хотеть идти Леголас, здоровье лошадь узнать, — и, подумав, добавила, — и здоровье Ганконер.
      Из ответного взрыва слов, сопровождавшихся наиприветливейшими улыбками, поняла, что после завтрака меня куда хочешь отведут и что хочешь покажут, и всем будут счастливы удоволить дорогую гостью, а вот к Леголасу — нельзя. И к Ганконеру тоже. А почему — не говорят, да и сами, похоже, не очень-то понимают. О как. Ладно.
      — Я хотеть идти лошадь Репка. После еды быстро. Боюсь здоровье лошадь.
      Как чудесно, когда тебя понимают! Тут препятствий никаких не возникло, надо было только преодолеть квест с завтраком. Да-а-а, после болезни в тюрьме и вояжа по лесам и болотам есть-то я поотвыкла, и, по ощущению, вчерашней еды мне на неделю хватит) Однако, не таковы гномы: столы ломились, как и вчера, и наворачивали все так, что треск стоял. Опять, как и вчера, за столом только женщины. Интересно, насколько сильно разделено общество гномов по половому признаку? Живут они точно семьями, а вот едят отдельно, что непривычно для меня. Хотя у некоторых народов моего мира похожие обычаи: дома делятся на мужскую и женскую части, и, если приезжают гости разного пола, то женщина живёт на женской половине, а мужчины на мужской. Тогда можно понять, почему не видно моих спутников — но непонятно, почему их нельзя увидеть. С печалью подумалось, что мир этот для меня — сплошные загадки в темноте. Уходя, запаслась лепёшкой для Репки.

      К скотине меня провели через давешний вход в пещеру, и я убедилась, что погода за ночь только разгулялась: ни зги было не видно в брезжащей мути вьюжного утра, бросившего мне в лицо охапкой снега, пока мы поворачивали в нужный отнорок. Взбодрило, а то всё проснуться не могла. Госпадя, как хорошо-то, что успели мы до горы добраться! Невесело сейчас в чистом поле; и каким же уютом и теплом пахнуло из пещер со стойлами, в которые мы спускались!
      Нас встретил весёлый гном, в котором я узнала вчерашнего своего возницу. В этот раз он церемонно представился:
      — Клацбалверт, к вашим услугам! — и заулыбался.
      — Блодьювидд, к вашим услугам! — я наконец смогла это произнести, хоть и с запинкой, и даже пошла дальше. — Красивое имя.
      Я посмотрела вопросительно, надеясь, что гном поймёт любопытство и расскажет, почему вышло, что его имя звучит как перетряхиваемое ведро с гайками. И не была обманута в ожиданиях: на меня тут же вывалили историю, что матушка гнома дала ему имя подлиннее в надежде, что и жизнь его будет длинной, в их роду многие рано умирали. Дальше пошёл рассказ про героический род, и, как я поняла, он действительно родственник Кили, по гномьим меркам близкий. Впрочем, в степенях их родства разобраться не удалось, тут для меня всё смешалось в кашу.
      Перешучиваясь и перемигиваясь с гномками, которые, в свою очередь, за словом в карман не лезли, он повёл нас из одной пещеры в другую. С любопытством смотрела на закутки, в которых хрюкали огромные снежно-белые полуслепые свиньи, и было их много. Ну конечно, свинину гномы любят. Когда спустились ниже, пошли загоны, в которых постукивали рогами о кованые загородки козлы, каждый в отдельном загончике, а стадо коз с козлятами вместе в большом.
      Репка была заселена в отдельную пещерку и лежала в куче сухой травы, которую и нажёвывала. Увидев нас, тяжело поднялась и подошла. Хромота её не прошла, но вид был спокойный и радостный. За ночь она как будто даже немного потолстела, чему удивляться не стоило — очевидно, у гномов и лошадок кормят, пока те могут есть) Довольно вздохнула, когда я вытащила лепёшку. Пока она осваивала подношение, я подошла к её корме и чуть ли не носом упёрлась, пытаясь получше рассмотреть в полутьме рану: ничего почти не разглядела, но отлично почуяла запах какого-то ядерного зелья, которым она была намазана. Что ж, судя по лошадке, оно помогает. Обняла, погладила светлую гриву — Репка засопела, и, предварительно обнюхав карманы на предмет, нет ли там ещё чего вкусного, сделала попытку благодарно прислониться ко мне; ей хотелось разгрузить больную ногу. Я поняла и отпустила лошадку, и, пока та возилась, устраиваясь в сене, думала, что, хотя Репка, кажется, и выздоровеет, но нескоро. Вряд ли я смогу дальше на ней ехать. Да и, судя по погоде, неизвестно, сколько мы тут пробудем. Может, Ганконер смог бы вылечить лошадь? Да он сам болен, и неизвестно, насколько тяжело. Всё-таки подозрительно, что меня не пускают проведать никого из эльфов.

      Следующие два дня меня развлекали тем, что гномки считали хорошим времяпровождением: в частности, я узнала, что, оказывается, сияющий потолок — это плесень, и питается она, прости господи, фекалиями. И у рукастых гномов всё схвачено: дерьмо приводится в мелкодисперсное состояние и подаётся из канализации на потолок по специальным трубам, где и разбрызгивается. Процесс полностью автоматизирован, и только иногда управляется вручную: смотрят, если плесень начала хиреть и светится плохо, то туда подают побольше питательной суспензии. Боже, а я раньше думала, что гномы живут, как люди на войне в окопах. Бойцы выкапывали отнорок и использовали его — под обстрелом-то по кустам не больно набегаешься. Когда дышать становилось невозможно, шли в бой. Вот, думала, и гномы так же: как дышать становится трудно, прорубают туннель в горе дальше. Щас! Живут, как короли! И не пропадает ничего. Плесень эту настенную любят улитки, и есть пещеры, где их даже специально разводят. Собирание улиток считается первостатейным развлечением, вроде нашего сбора грибов. А потом их жарят в масле.

      Видела чудесно освещённые естественные пещеры со сталактитами и сталагмитами, с водопадами и озёрами — от красоты дух захватывало; невообразимых размеров рукотворные залы с колоннами — казалось, что я слышу песню камня, эхом отдающуюся в сводах потолка, шепотками гуляющую по закоулкам исполинского дворца. Сколько же надо жить и какую силу духа иметь, чтобы сотворить подобное! Показывали и сокровищницы, но они впечатлили меньше всего; я как-то равнодушна к золоту.
      Удивляло, насколько гномы в горах легко и неслышно передвигаются, появляясь как будто из ниоткуда. Действительно дети гор.

      Восхищённое глазение на чудеса, охота на улиток и баня плотно занимали время. К вечеру я падала без сил, но в какой-то момент подумалось, что, несмотря на невнятные объяснения гномок, что видеть эльфов не надо, стоит попытаться это сделать. Что-то было нечисто, и хотелось прояснить ситуацию. Сказавшись уставшей, отделалась от говорливой компании, проводившей меня до жилья и оставившей в покое. Подождала немного и высунула нос наружу: никого.
      Искать эльфов самой мне и в голову не приходило: пещеры огромны, надо знать, куда идти. План был найти Клацбалверта (к скотине-то я знала, как пройти!) и попросить его. Днём жилые пещеры пустовали — народ расползался в другие ярусы на работу, и по дороге никто не встретился, так что всё прошло хорошо.
      Клацбалверт, любовно расчёсывавший здоровенного козла, сумрачно искосившегося на меня, моему приходу возрадовался и тут же повёл смотреть Репку. Та стала ещё глаже. Чорт, если мы тут останемся надолго, к весне она сама ходить не сможет — насмерть же закормят. Возможно, ей прогулки нужны: лошадки — животные нежные. Да какие прогулки в такую погоду; буран-то так и не унимался.
      Насмотревшись, вкрадчиво и как бы между прочим попросила:
      — Клацбалверт, мы идти к Леголас?
      Тот радостно кивнул и без тени сомнения повёл. Ага, не предупредили его, стало быть. Хорошо.

***

      Шли, спускались на подъёмниках и снова шли — эльфов поселили далеко, и это были почти нежилые коридоры, грубо прорубленные в скале. У входа в нужный коридор встретили гномов в броне и с топорами. Я даже у сокровищницы охраны не видела, а тут стоят. Эльфов охраняют? От кого? Нас, во всяком случае, они радостно поприветствовали и пропустили. Наверное, решили, что раз меня привели, то значит, так и надо.

      Клацбалверт задержался, начав болтать с охраной, и к эльфам я вошла одна. И была удивлена окружающей аскезой: если меня поселили в роскошной комфортной спальне, то здесь не было никаких альковов с горой перин. Простое ложе, вырубленное в скале, и при этом яркое освещение масляными фонарями, так что я хорошо разглядела по-прежнему беспамятного Ганконера, неспокойно метавшегося на постели. Из обстановки только ниша в стене, в которой стояли какие-то кувшины и тазики.
      Оглянувшись, встретила ясный взгляд Леголаса, сидевшего на полу, привалившись к стене рядом со входом. На низком столике перед ним — лук с уже наложенной стрелой; рядом ещё стрелы и метательные ножи. И при этом полный колчан ещё. Пока мучительно соображала, к чему может быть эта выставка, принц хрипло спросил (да, глаза ясные, а голос уставший — не спал он всё это время, что ли?):
      — Блодьювидд, что ты тут делаешь? Здесь опасно для тебя, — и, не выдержав сурового тона, просветлел лицом.
      Удивительно, удивительно же ощущать, что ты, маленькая и ничтожная, солнечным лучом падаешь на лицо бессмертного — и он расцветает, даже если недоволен. Как, почему?
      Совершенно другим, счастливым голосом, сквозь немного насмешливую улыбку сказал:
      — Тебе идут гномские юбки. Я рад видеть тебя, но уходи. Ганконер опасен, пока без сознания.
      Я приятно поразилась, насколько хорошо понимаю его речь. Всё-таки беспрерывная болтовня гномок и отсутствие мертвецов-орков-гаер симпин очень благотворно сказываются на вживании в языковую среду. Только потом задумалась над смыслом. И вспомнила! Легенда эта малораспространённая, но где-то я читала про сказочно красивого эльфа Ганконера, которого могла повстречать в лесной чаще невинная девушка. Даже если она узнавала его, как правило, это ничего не меняло. Он соблазнял её. Более она его не видела и вскоре умирала — от любви и от того, что жизнь вытекала из неё. Вспомнила и старинную европейскую поговорку, и озвучила её, внимательно глядя на Леголаса:
      — «Увидевшая Ганконера — сошьёт себе… — и замялась, не зная, как сказать «саван».
      — По-эльфийски «dannen espallas». Да, — по тому, как Леголас моментально понял, о чём я, догадалась, что страшная сказочка ни разу не сказочка, и спутник наш действительно опасен — но ведь для девственниц? А я же не?
      Эльф, как будто прочитав мысли (хотя у меня очень откровенное лицо, всё, что думаю, обычно видно), добавил:
      — Он не сделает тебе ничего плохого, пока помнит себя. Но в нынешнем состоянии способен начать тянуть жизнь из любого, кто окажется поблизости. Уходи, — принц, похоже, начинал терять терпение, и скоро он встанет и… гм… физически поможет мне покинуть помещение. Пора перестать отвлекать его и уйти поздорову.
      И тут до меня дошло, почему эльф не спит. И зачем эта оружейная выставка на столике. И кого и от чего охраняют гномы с топорами. Если обеспамятевший маг, вместо того чтобы оклематься, начнёт тянуть жизнь из окружающих, Леголас убьёт его, а гномы ему, так сказать, «для поддержки штанив».

      Потрясённо переваривая эту мысль, взглянула на Ганконера и вздрогнула, увидев, что тот уже сидит на постели и смотрит на меня широко открытыми глазами — и в них только тьма.

      Тут же оказалась закинутой за спину Леголаса, нацелившего лук на мага, но ждущего и надеющегося на что-то. Внезапно всем телом почувствовала глухую мелкую дрожь горы, становящуюся всё сильнее, и распахнула глаза, не в силах сдвинуться с места, хотя Леголас сквозь грохот осыпающихся камней кричал, чтобы я убегала. Не могла и только смотрела, как трескались стены, и сквозь них прорастали толстые, изломанные… корни? Стволы? Слышала крики гномов, которые, кажется, хотели прорваться и не могли из-за того, что коридор оказался перекрыт камнями не пойми откуда взявшимися корнями, и заворожённо смотрела, как толстенный колючий сук вспорол стену совсем рядом и чуть не проткнул меня. Принц успел оттолкнуть меня плечом и выстрелил, после чего начал стрелять не переставая, с чудовищной скоростью, за несколько секунд выпустив все стрелы из колчана, и выхватил мечи.

      И тут всё стихло. Момент тишины был такой, что, казалось, падение лепестка на пол можно было услышать. Воздух стал вязким — такое я уже ощущала один раз — и как будто наполнился солнечным светом. Ганконер с вполне осмысленным лицом сидел на кровати, и перед ним в воздухе завязла туча стрел. Посмотрев на них задумчиво, он вяло взмахнул рукой, и стрелы осыпались. После чего закрыл глаза, лицо его стало сосредоточенным, но уже нормальным, он явно был в себе — и угольно-чёрные колючие стволы за несколько секунд буквально взорвались гроздьями кипенно-белых, удушающе пахнущих цветочков. Сорвал гроздь и протянул мне — улыбаясь, как будто видит что-то необыкновенно хорошее. Да-да, «…деточка, подойди к дяденьке, возьми цветочек…» Я слегка попятилась, с опаской глядя на полуобнажённого бога в цветущих зарослях, с сияющей улыбкой протягивающего мне цветок и при этом пугающего. Судя по тому, что Леголас мечи не убрал и оттёр меня плечом ближе к выходу, он тоже не был пока уверен в безопасности Ганконера.
      Тот иронически приподнял бровь, усмехнулся, и цветок подплыл ко мне по воздуху. Чувствуя себя, как во сне, подставила ладонь, и он упал на неё. Всё-таки странно: в моём понимании эльфы скорее человеческой кровушкой землю польют, чтобы цветочки цвели лучше, а не будут срывать их для человечки.
      — Он такой же прекрасный, и его жизнь так же коротка, как твоя среди нас, Блодьювидд, — с этакой просветлённой печалью сказал Ганконер.
      Ну да. Точно убьют, суки. Вот именно с такими просветлёнными лицами. Чтобы цветочки лучше цвели.
      Ганконер посмотрел вниз, на стрелы, рассыпавшиеся по одеялу, взял одну и перевёл взгляд на Леголаса. Тот стоял, не двигаясь.
      — К слову, о нашем давнем споре, что сильней: стрелы или магия, — переломил стрелу и бросил в его сторону. Та глухо звякнула, упав. Леголас молчал, и я поняла, что эти двое друг к другу никаких тёплых чувств не испытывают — даром, что боевые товарищи.

В кавказских операх лезгинка
Всегда должна быть настоящей!
Да, только-только настоящей
И обязательно кавказской!
© Дмитрий Шостакович,
«Антиформалистический раёк»,
исполняется на мотив «Лезгинки».

не бойтесь праздничных калорий
и объедайтесь как всегда
они потом сгорят от чувства
стыда
© мица

      Гномы таки прорубились через стволы, и впереди всех подоспевший Гимли, подгорный король и кунак Леголаса. Успокоился, увидев, что всё обошлось. На Ганконера смотрел с восхищением:
      — Вах, какой маладэц! Сам не умэр, никого нэ убил — маладэц! Я бил на том поле, видэл, сколько орков ты в адыночку положил — ты вэлыкий щаман! Вэлыкий! — Гимли с воодушевлением хлопал Ганконера по плечу и тряс ему руку. Ганконер терпел. — Тэперь виздаравливай, да! Завтра будет пир в честь дарагих гастэй!
      И воодушевлённо повернулся к Леголасу, поигрывая мохнатыми бровями:
      — Я настоечку придумал, э! На пэщерной плэсени и ещё кое-чём! Сэмьдэсят три градуса! Это проймёт тэбя, эльф!
      — «Кое-что» — это навоз горских козлов? — с глумливым весельем уточнил лихолесский принц. — Тогда конечно проймёт!
      Ого, я смотрю, при друзьях он не стесняется сомнительно шутить. Весёлый… эльф. Не человек. Мальчишеская внешность всё время заставляет видеть его не тем, кто он есть. Три тысячи лет. Маг, великий воин. Кощей Бессмертный. А что из себя представляет его папенька — страшно подумать. Хотя, какая для меня разница — что три тысячи, что пять, всё равно) Наверное, какая-то есть.
      — Нэт! Хотя это мысль! Надо попробовать! Мы ж раньше им только припарки от обморожения ставили, а есть-пить в голову не приходило. Но вы, остроухие, в таких вэщах толк знаэте! Единение с природой, оно ж с того и начинаэтся, да? — и лицо подгорного короля приобрело не менее глумливое выражение, а выраженный акцент несколько попритух. Ну конечно, «Скушай заячий помёт, он ядрёный, он проймёт». Тоже шутник хороший. Очень они радостно перешучиваются, на грани фола — это небось от облегчения, что никто не помер.

      Ганконер встал, слегка пошатнувшись. К моему облегчению, оказался одетым ниже пояса. Старалась смотреть без смущения или хотя бы скрывать его, но не уверена, что получалось. Бледное тело с прорисованным рельефом мышц, не выпирающих, но явно очень жёстких; татуировки, сделанные как будто чёрным лаком, и совершенно непонятные. Что-то зубчатое и многофигурное под левой ключицей и куча мелких знаков по всему телу, причём татуировки были не из линий, а уж если вытатуирована фигурка — так она была полностью заполнена чернотой и слегка отливала лаком. Совершенно не похоже на человеческие тату. Наверное, профессиональное что-то; защита от духов? Спрашивать я, конечно, не стала) И удивительно, я думала, что эльфы безволосые, но у Ганконера по животу вниз сбегала дорожка, теряясь под поясом чёрных кожаных штанов. Никогда не присматривалась, а тут присмотрелась. Господи, да неужто и штаны из орка? Чортовы вегетарианцы!
      Всё-таки смутилась и отвела взгляд, когда поняла, что он идёт ко мне. Молча усмехаясь, забрал из руки цветок и воткнул в волосы. Гномы с любопытством смотрели. Никто уже не опасался страшного колдуна. Вот интересно: везде, где побывал, Ганконер наоставлял после себя… гм… сувениров разной степени ужасности. Что делали жители этого городка с Воронёнком, которого Ганконер так эффектно… заизюмил? Труп даже не на мумию был похож, а на гигантскую изюмину. А гномы — что будут делать с внезапной оранжереей? А ведь выглядит мальчишкой, даже моложе Леголаса. Интересно, сколько ему лет… надо поспрошать при случае. Интересная личность. А то, что он, как я поняла, слегка людоед («Встретившая Ганконера сошьёт себе саван», да…) и носит штаны из орка, так он же и не человек, и судить его, как человека, глупо. Это как с тигром: убить, защищаясь, нормально, если сможешь, конечно, но осуждать смысла нет.

      И эльфов тут же увели из этой пещеры, очевидно, выполнявшей роль карантинной. Провожали толпой по очереди: Ганконера, как еле живого, первым; потом Леголаса. Я с любопытством посмотрела, куда их поселили — в той же огромной жилой пещере, куда и меня, в похожие спальни.
      Устала, но, добредя до постели и с радостью забравшись на пуховики, не смогла сразу уснуть — цветок Ганконера опьяняюще пах. Похоже на черёмуху, но не черёмухой. Начала думать про разное — что не увижу никогда ни черёмухи, ни берёзок, ни серого неба моей родины. Да-да,
«Я родился и вырос в балтийских болотах, подле
серых цинковых волн, всегда набегавших по две…»
      Всхлипнула. Вытащила цветок из гривы, отнесла на столик. Постояла над ним, вздыхая, как Репка надо мной сегодня, когда я не догадалась принести ничего вкусненького. Вспомнила, какие у неё прикольные чудесные усики на морде, и, когда она дышит в ухо, становится щёкотно — и легче на душе. Что ж, черёмухи я больше не увижу. Но на чудеса и ужасы под небом Средиземья насмотрюсь вдоволь. С тем и заснула.
      Всё-таки хорошо иметь устойчивую психику, доставшуюся в наследство от крестьянских предков)

***

      Пиршественный зал удивлял своей простотой, по сравнению с парадной частью дворца, что странным образом добавляло ему уюта. Подозреваю, сделано это было для подчёркивания того, чем нагружены столы, выставленные буквой «П», и с этой же мыслью освещено всё было тёплым светом масляных фонарей. На столах, понятно, свинина плашмя, ребром и боком и горы эдемски румяных яблок, которых я раньше тут не видела. Не растут, наверное, в горах, а покупаются за деньги, и поэтому считаются атрибутом роскоши и выставлены ради праздника.

      Как дорогие гости, были мы посажены в верхней части стола: я рядом с королём, эльфы ровно напротив. Вокруг самые уважаемые гномы, а молодёжь чем моложе, тем ниже по столу, и гномы, и гномихи вперемешку. Ближе к эльфам поставили молоко, сыр, творог; свинина убрана подальше. А вот мне поднесли сосисок, улиток и прочих хороших вещей. Обеспокоенно посмотрела на эльфов — не шокирует ли их моё мясоедство, но они, кажется, не обращали внимания, беседуя с Гимли. То, что он во время беседы вгрызался в свиной окорок, в такт речи намахивая им, тоже их не беспокоило. На вид, по крайней мере. Вежливые, да.
      Забавная у гномов манера есть. Всё руками, с разговорами и смехом. Гимли собственноручно налил всем за столом настоечки. Семидесятитрёхградусной. Я понюхала — запах специфический. Осторожно отставила, и никто этого не заметил. Ганконер тоже не пил, отговорившись нездоровьем. А вот Леголаса Трандуиловича потчевали с остервенением: оно понятно, давний спор, помню-помню. Пили за здоровье всей гномской родни, потом эльфийской, и за здоровье всех эльфийских владык поочерёдно. Принц, не отказываясь, с насмешливой миной вливал в себя кубок за кубком, совершенно не пьянея, и только глаза синели. Гимли поскрипывал зубами: видно, таки надеялся на настоечку свою, и придумывал всё новые тосты. Выпили за здоровье Ганконера и даже за мою храбрость во время поездки на козлах. Ничего. На вид, по крайней мере.

      Остальные, похоже, не рисковали с настойкой, в основном пили что-то пенящееся: пиво или брагу, но и это действовало. Всё громче становились взрывы смеха; в нижней части стола молодёжь кидалась друг в друга чем-то мелким и бурно реагировала на удачные попадания.
      — Что они делают? — близоруко всмотревшись, так и не поняла, и спросила у сидящего рядом гнома.
      — Это старинные горские гадания: яблочное семечко выщёлкивается наугад, и в кого попадёт — тот сужэный, — пояснил Гимли.
      Ой, как интересно. Этнографические подробности я люблю. Как раз догрызла яблоко до серединки и начала задумчиво вертеть яблочное семечко в пальцах, с мыслью, как же его выщёлкивают — и случайно нашла нужное положение пальцев. Семечко, склизкая сволочь, полетело.

      Такого позора я не помню за всю свою жизнь. Обмерла, закрыв глаза и исступлённо желая провалиться куда угодно — семечко попало в лоб лихолесскому принцу. И прилипло. Ничего не видя, услышала через пару секунд внезапной тишины густой бас чрезвычайно довольного Гимли:
      — Блодьювидд, эльфы — они же непонятливые. Не расшвыривайся семечками, кидай сразу всё яблоко! — и стол грохнул.
      Боже. У меня крестьянские предки, устойчивая психика, я смогу это пережить. И не буду заползать под стол. С усилием открыла глаза, боясь встретить гневный взор принца — но ничего, он смеялся и смущённым и злящимся не выглядел. Всё-таки, видно, обтесался, таскаясь с дипмиссиями по Средиземью — если и был шокирован, то не показал этого. А вот Ганконер вполне уксусный вид имеет.
      Как я его понимаю! Опустив глаза, увидела кубок с нетронутой настоечкой и сделала глоток для укрепления нервов. Ух! Как эльф это пьёт? Глаза же на лоб от одного глотка лезут! Дыхание кончается! Но от того же глотка мир через минуту потеплел и подобрел ко мне, и случившееся позорище стало казаться скорее смешным, чем ужасным. Сильная вещь, да. Но глотка, пожалуй, достаточно; напиться будет ещё большим позором. Хотя искусительно. Тяпнешь махом весь кубок, упадёшь под стол, и ничего, даст бог, не вспомнишь утром. Вздохнув, отвергла мысль, как неприемлемую.

      Господь смилостивился: Гимли не стал дальше шутить на эту тему, а громовым голосом сообщил, что сейчас будут танцы, и гномы радостно полезли в центр зала, как будто уже заждались объявления. Грянул оркестрик: барабаны и флейты, и ещё какие-то дудки.
      Очень впечатляют боевые танцы гномов. От притопываний стены трясутся, а слаженность и увлечённость исполнения внушают трепет. После них настала очередь чего-то очень напоминающего лезгинку, причём сначала танцевали только гномы, а потом стали приглашать гномок: гном гоголем выходил перед выбранной девушкой, и она, картинно посмущавшись, пока он выделывал фигуры, соглашалась и выходила из-за стола. После чего плыла павой, опустив глаза, старательно не глядя на танцора, а он отплясывал вокруг, вытворяя иногда совершенно головоломные коленца. Весь зал дружно хлопал в такт, подбадривая танцоров криками.
      Танцевали гномы парами, изображая бой на топорах и мечах, и я удивилась, когда пошёл в центр зала Гимли и утащил с собой Леголаса, а потом удивилась до невозможности: такое ощущение, что, начав танцевать, эльф не напрягся, а расслабился. Как будто быть спокойным себя заставлял и наконец смог перейти в естественное состояние; совершенно никакого напряжения не чувствуется; он этим танцем живёт, и счастливо, и тяготение земное — не для него. Скажу я вам, что профессиональный балет в подмётки не годится пляшущему эльфу. Я смотрела, забыв подобрать челюсть — невозможно! Невозможно, чтобы такая лёгкость в движениях существовала!
      Да-а-а, попади сюда какой-нибудь Цискаридзе, он бы тут наверное и помер от переживаний, я так думаю. А я ничего, справилась и даже челюсть подобрала)
      Но, глядя на это, понимала, что эльфы точно не люди, совсем, и смотрела почти со священным ужасом. Ведь он как будто ничего не весит и двигается так, как не может ни один человек. И как-то пропустила момент: поняла, что эльф танцует уже для меня, что это приглашение. Которое надо принять. Вот хорошо, что я выпила не много и не мало, и сознание растормозилось ровно настолько, насколько нужно, а тело слушается. И хорошо, что когда-то немного интересовалась лезгинкой. И что от женщины в этом танце не требуется ничего сложного, тем более с таким партнёром, который сам всё сделает и где нужно подыграет и подскажет телом. Опять удивилась, что получаю удовольствие и что совершенно ничего ужасного в этом не оказалось: несла себя лебёдушкой, изредка взглядывая на эльфа, скромно отворачиваясь, заслоняясь, ускользая — и по реакции зала понимая, что танец впечатляющий. Ну ещё бы. Очень гномы восхитились, что чужеземцы танцуют их танец, и что эльфийский принц таким орлом оказался)
      Войдя во вкус, перетанцевала с кучей гномов и ещё несколько раз с эльфом; поняла, что все мыслимые удовольствия получены, и что, возможно, никогда так хорошо не проводила время, но ужасно устала, и пора спать. Нашла Гимли, приложив руку к сердцу, поблагодарила его и попрощалась. Беседовавший с ним — и продолжавший пить! — Леголас вызвался проводить, чтобы не заблудилась. Это было нелишним, и я с благодарностью согласилась. Не обращая внимания на ехидство Гимли, попытавшегося навялить в дорогу яблочек, мы вышли из зала.

      Весёлость натанцевавшегося тела (и настоечка!) превращали кровь в шампанское, и путь до моей комнаты прошёл весело и незаметно; не ощутила я ни темноты, ни тишины гор, которые обычно поздним вечером чувствовала.
      Жаждуще посмотрев на перинки и жалея, что нельзя сразу на них залезть, а нужно цивильно попрощаться, обернулась к принцу, посмотрела в глаза — и тут, прежде, чем я успела как-то отреагировать, он быстро нагнулся и умело поцеловал. Голова наполнилась звоном — тревожная смесь негодования, вины, ужаса и желания, — и на всё это наложилась циничная мысль о том, что у него, должно быть, немалый опыт. Отпрянула, споткнувшись и опрокинув табурет, и прижала руки ко рту. Леголас прикусил зубами нижнюю губу; у него был такой вид, словно он очарован реакцией. Отступая перед надвигавшимся эльфом, остановилась, наткнувшись спиной на стену, и тут же была прижата к ней:
      — Блодьювидд, позволь мне остаться. Ты не пожалеешь, — глухим голосом попросил принц.
      От шелковистого дыхания, пахнущего почему-то не ядерной гнумской настойкой, а горечью миндаля, мурашки побежали по шее. Почувствовала, как вспыхивают щёки.
      Мда, похоже, настоечка-то подействовала. Я-то, может, и не пожалею, а вот ты? Что ты почувствуешь завтра, если вспомнишь?

      Анекдотик есть: «Приезжает мужик с женой в отпуск в Испанию. В один из вечеров муж уходит в бар, и, вернувшись через час, не застает жену в номере. Он выходит в коридор и у горничной спрашивает: «Где моя жена?» Та ему отвечает, что жена твоя пошла к дону Педро. Мужик начинает возмущаться, кричать: «Кто такой дон Педро, где он живёт?» Горничная называет ему номер, он туда тихонечко входит и крадётся к двери в комнату. Заглядывает — играет тихая музыка, роскошная кровать, на ней загорелый, стройный, красивый, мужественный дон Педро. Открывается дверь душа и выходит его жена — бледная, растрёпанная, живот, грудь отвисшая… Мужик смотрит и думает: «Господи! Как перед доном Педро-то неудобно!»
      Мне не хватает хабалистости, чтобы вступить… гм… в телесные отношения с доном Педро. Даже если он не помнит себя и настаивает. Или, что ещё хуже, вполне в себе, просто видит, что нравится, и считает необходимым «быть полезным и доставить удовольствие» жертве, возможно, считая это священным долгом, а сам не слишком-то и горит. Нет уж, обойдёмся без проституции гостеприимства. Ни к чему. Я и так умру для вас.

      Неудивительно, что женщина выбирает эльфа: её подсознание заточено под выбор сверхсамца, и оно не понимает разницы не то что между человеком и высокорождённым, а и человека от робота отличить не может. В своё время Азимов впечатлился, когда узнал, что из двух героев, созданных им, человека и робота, женщинам нравится именно второй — он превосходит физически, а всё остальное оказалось незначащим. Явление имело большой резонанс в литературной и научной среде и было названо «Эффектом Р. Даниэля». И вот, стало быть, сидит у меня внутри этакая королева чужих и свистящим шёпотом сообщает:
      — Эт-т-т-от-т-т… — и щупальцем указует, а я с оттенком ужаса ощущаю себя не человеком, а инсектоидом каким-то.
      Кстати, энтомологи проводили как-то опыты со светлячками. Для них, чем крупнее и чем ярче светится самка, тем она привлекательнее. По итогу самцы слетались на самую прекрасную: на оранжевую бутылку с лампочкой внутри. Казалась ли она им богиней? Глупо думать об этом, разве у насекомых есть понятие бога, они же совсем иные. Интересно, что они ощущали? Это ж с ума сойти можно, если хоть на несколько секунд побыть внутри сознания насекомого. Но вот я сама, как насекомое, и с восторгом смотрю на оранжевую бутылку с лампочкой внутри, и ничего не могу поменять, выбор подсознания сделан.
      Но я же не полностью инстинктами живу, и человеческая часть возмущена этим выбором и отрицает его.
      Я недостаточно простодушна, чтобы принять то, что не должно быть моим. Не всё бери, что дают. Быть жадным потребителем, хватающим всё, до чего дотягивается — не хочу.

      Упёрлась руками в грудь эльфа, пытаясь его оттолкнуть, и удивилась, что он не сдвинулся ни на сантиметр. Посмотрела внимательно: ведь не может быть, чтобы светлый эльф опускался до насилия? Я не хочу в это верить. Но нет, похоже, он просто не чувствует моих усилий. Помню, как-то пыталась оттолкнуть быка. Тот абсолютно не ощущал моего усилия, оно для него не существовало. Не человек, да…
      Но не трогает, ждёт согласия, хоть и дышит учащённо, и под внешним относительным спокойствием чувствуется тяжесть желания, и бедром отчётливо ощущаю, что да, альпеншток рвёт штанину. Надо держать себя в руках, а то утону сейчас в его глазах, а это не нужно. Отрицательно покачала головой:
      — Нет. Я не могу.

      И полночи ворочалась, трогала горящие губы и жалела, что отказалась, и радовалась, что устояла. Не может ничего быть между человечкой и высокородным. Мда, упустила я, конечно, шанс впечатлить светлого князя — не собой, тут понятно, что «Красавице платье задрав, видишь лишь то, что искал, а не новые дивные дивы…» — однако, чудные гномьи панталоны в оборочках точно его поразили бы! Может, даже и наповал)

      Но боже — кого из живущих целовал князь эльфов?! Машина для убийства, пахнущая, как пахнут маленькие котята, как апрельский лёд, как распускающиеся почки чёрной смородины — и немножко мятой.

а Ева, я вдруг понимаю,
и яблоко съела, и змея.
© Губерман

      С утра меня никто не будил, что гуманно, конечно. Проснувшись, чувствовала себя… несколько разлагающейся. Не то чтобы умирала, нет, но ощущала то же, что в своём мире каждое первое января: не употребляя спиртного, тем не менее, чувствовала всегда в этот день отголосок общемирового похмелья. Тянущая томность, почти полная остановка мыслительной деятельности и расслабленность тела, и странный уют от этих ощущений. Когда можно остановиться и только дышать и бездумно смотреть на мир. А если думать, то всякие глупости: например, интересно, откуда брался запах горького миндаля во время поцелуя, если сама настойка пахла сивушным ужасом? Я так понимаю, на эльфов яды не действуют, и, возможно, это было побочным эффектом мгновенной нейтрализации спиртного. Или не мгновенной. Всё-таки, по-моему, оно вчера подействовало на принца нашего.
      Вчера, когда я отказалась, он отстранился, всё ещё опираясь руками о стену по обе стороны от меня, и стоял так, тяжело дыша, какое-то время. Потом легко провёл по щеке, пожелал спокойной ночи и стремительно вышел.
      Я малодушно надеялась, что он выспится и забудет, не станет ужасаться содеянному и не затаит обиды. А воспоминание о поцелуе станет только моим. Для меня-то оно волшебное. Ага, и самодостаточное, не требующее никаких продолжений. Я взяла от жизни гораздо больше, чем полагалось простому человеку, обманула богов, хехе. И было бы неплохо, если бы всё вернулось на круги своя.

      Неспешно собралась и пошла к Репке. Всё-таки её прихрамывания меня беспокоили, поэтому, увидев Ганконера, тоже идущего к выходу из пещеры, начала думать, нельзя ли его попросить полечить Репку, но сомневалась, как подступиться. Пока думала, подступился он сам, сказав, что камень вокруг тяжёл для него, а солнышко наверняка пойдёт на пользу, так не хочу ли я составить компанию? Я хотела, но скромно выразила сомнения в наличии солнышка. Предыдущие пять дней свирепствовал буран. На что Ганконер с уверенностью ответил, что сейчас там должно быть солнышко, он-де чувствует, и не обманул.

      Скальная площадка перед выходом из пещеры обрывалась в пропасть. Заснеженные пики гор сияли под лучами утреннего солнца, и была великая тишь. Каменная, занесённая снегом дорога шла вдоль скалы вниз, а если повернуть направо от выхода, то узенькая тропинка вилась наверх, и по ней сегодня топтались, так что пройти было можно, хоть и непросто: по бокам росли колючие кусты. Глядя, как тяжело Ганконеру даётся подъём — это эльфу-то — поняла, что просить его тратить силы на скотину будет подлостью и глупостью, и вздохнула. Что ж, погреюсь на солнышке, порасспрашиваю интересного персонажа… раз уж воспользоваться им не получится.
      На повороте тропинка расширилась, и Ганконер остановился, сочтя, что место для солнечных ванн подходящее: у терракотового цвета скальной стенки, вобравшей в себя за лето столько солнечного жара, что даже в начале зимы она не была ещё холодной, лежало несколько камней, удобных для сидения. Снега здесь почти не было, ветра тоже, только лёгонькое движение воздуха, приятное, как летом, пошевеливало ежевичные колючие плети, свисающие со скалы. Польстившись на сизую, заиндевевшую ягодку, потянулась к ней, что вызвало смешок Ганконера.
      — Нет, я не хотеть! Выздоравливать, колдовать плохо! — блеяние моё успеха не имело.
      Ежевичная плеть покрывалась последовательно листьями, цветами и атласно-чёрными ягодами.
      — Блодьювидд, ты всегда так удивляешься, что хочется тебя удивлять. Кушай, они неядовитые, — тихий шелестящий голос был полон насмешки, но побледнел Ганконер отчётливо, и по стеночке опустился на камень, подставив лицо солнцу.
      Вот зачем такие шутки, ведь еле дышит! Лучше бы лошадку полечил, раз уж всё равно себя не жалеет. Может, попросить? А если я его уморю? Леголас спасибо не скажет! А может, и скажет… да нет, то, что они не любят друг-друга, вовсе не значит, что хотят убить. Принц ждал до последнего, не желая стрелять в шамана. Накопили небось за тысячи лет обидок, но как-то терпят. Специфика долгой жизни)

      Не зная, с чего начать разговор, молчала; с опаской и восхищением приглядевшись к глянцево-чёрным ягодам, осторожно попробовала, ожидая, что вкус будет иметь оттенок холода и тления. Раскушенная ягода брызнула соком, и я не смогла сдержать изумлённое мычание: это была самая лучшая ежевичина в моей жизни! Как будто не на морозе по велению страшного колдуна выросла, а напоена солнцем и жизнью. Гимли прав — это великий шаман. Попробовала вторую и упоённо зачавкала.
      Ганконер тоже молчал, щурясь на солнышко, как кот. Меня много что интересовало, особенно две вещи: что меня ждёт в священных рощах эльфов, и как он дошёл до жизни такой, что морит крестьянских девственниц. Но спрашивать стеснялась, да и с чего бы ему отвечать, а даже если ответит, то ведь не факт, что правду? Язык — инструмент лжи. Вздохнув, брякнула наобум первое, что подвернулось:
      — Ганконер, эти рисунки на тебе — защищать от зла? — и смутилась, что коряво изъясняюсь; не силён мой инструмент лжи пока, эхехе.
      Ганконер ответил не на вопрос, а моим мыслям:
      — Не огорчайся, Блодьювидд, владыка Трандуил даст тебе знание языков, и ты сможешь выражаться сложнее… я вижу, ты страдаешь от этого. Не печалься ни о чём: всё образуется.
      Конечно, образуется, когда они меня усахарят, ага.
      Мягким, тягучим, как тёмный мёд, голосом, лениво потягиваясь на солнце, Ганконер говорил:
      — Ты попала в земли орков потому, что в ночь, когда открываются Врата, ворожили одновременно два владыки, и каждый тянул тебя к себе, — и тихо, бесцветно добавил, — это просто удивительно, как они обосрались.
      Я потрясла головой, не веря услышанному, но он продолжал:
      — Повезло, что Лаэголас, — Ганконер говорил на всеобщем, но растянул это имя с насмешкой, переходя на синдарин, — ехал в гости к королю Гимли и оказался не так далеко. Смог тебя найти, когда я передал ему информацию, вытащенную из двух пойманных орков. Я с отрядом охотников путешествовал по тем местам, и ночью мы… заглянули на огонёк. Двое орков у костерка разговаривали про странную женщину, пойманную ими в лесу и уведённую человеческими воинами, после того, как они перебили их отряд, а эти двое смогли сбежать, — и, явно копируя и передразнивая орка, грубо, с оркским рычанием, произнёс:

      — Гарбаг, вот ты бы выжил в том лесу, из которого она вышла? В одиночку, в тех тряпках, что на ней были?
      И, имитируя ответ Гарбага:
      — Нет, сожрали бы в первый же день. Откуда эта баба там взялась?
      Ганконер, снова становясь собой, продолжил:
      — Я допросил их и удостоверился, что это ты. Отправил сообщение королю и принцу, а сам оставил отряд и путями духов добрался до того городишки. Кроме нас двоих никто больше не успевал, а надо было торопиться — я ощущал, что твоё пламя готово погаснуть, вместо того, чтобы вспыхнуть в священной роще, как полагается, — помолчал и с чувством добавил, — найти тебя и потерять — это было бы тяжёлым ударом.
      — Вы думать, я богиня, и хотеть сжечь костёр? — я решилась уточнить этот животрепещущий вопрос.
      И получила простой ответ:
      — Да, — лицо колдуна в этот момент стало мечтательным, одухотворённым таким, и, не замечая, как мне поплохело, он вывалил на меня кучу непонятных слов. По отдельности я что-то понимала, а вместе смысл ускользал. Вздохнув, он добавил, — ты поймёшь. Владыка объяснит, я не могу. Твоя свита будет здесь со дня на день, мы ждём их. Я счастлив, что мы вдвоём смогли довезти тебя до гор невредимой, дальше ты будешь в безопасности. Я встречаю вот уже восемьсот двадцать первую зиму — и за всё это время не видел ничего прекраснее твоего пламени.
      Угу, восемьсот двадцать первую зиму, стало быть. Совсем мальчишка) Мне хотелось уйти, побыть одной и пережить как-то мысль о своей судьбе, в которой я уверилась наконец. Может, выпить и поплакать. Перед эльфами я плакать не собираюсь, и с достоинством надеюсь встретить смерть. Да, я всего лишь человек, и богиней себя не ощущаю, но такие же, как я, люди, умирали на «Варяге». Распускать сопли перед остроухими не хочу. Вот поразительно — насилие по отношению к женщине для них недопустимо, а сожгут с праздничными лицами! Удивительный народ, конечно. Я вздохнула и повернулась, собираясь уйти, но была остановлена:
      — Постой, Блодьювидд… ты спрашивала про рисунки. На теле, — ух, какое сложное у Ганконера стало лицо. И поразительно красивое, всё никак не могу привыкнуть к его фантастической и при этом естественной красоте, — я удивлён, что ты их видишь. Впрочем, в тебе живёт пламя, и от тебя можно ожидать всего. Смотри, я покажу всё, что захочешь, — тут, как мне показалось, он сделал маленькую сомнительную паузу. И снял тунику и рубашку, оставшись в кожаных штанах, как позавчера.
      Я подобрала челюсть: такой наглядности не ждала, вполне бы удовлетворилась общим обсуждением. Но Ганконер, повернувшись ко мне, уже показывал самую большую татуировку под левой ключицей:
      — Это знак, предотвращающий возможность завладеть моим телом, ревенанта из меня сделать не сможет ни один дух. Я бываю… в разных местах, и приходится принимать меры предосторожности.
      — Показывать их — плохо для тебя?
      — Я не мёрзну, Блодьювидд, — эльф улыбнулся.
      — Плохо другое… плохо для дух, — я мучительно пыталась объяснить.
      В нашем мире люди трепетно относились к татуировкам и спрашивать о них было дурным тоном, а уж тут… не вредит ли ему это в эзотерическом смысле? Но со словами было туго. Понимала почти всё, а вот сказать… Но Ганконер понял и просто ответил:
      — Тебе можно всё.
      Однако. Ах, ну да, богиня же. Похоже, меня ждут интересные развлечения. Мысль о смерти как-то отошла на задний план, и дальше я с увлечением узнавала о предназначении татуировок и всяких интересностях, связанных с этим. Да уж, любя чудеса и ужасы, я встретилась со специалистом по тому и по другому. Слушая страшные магические байки, поймала себя на том, что нажёвываю ежевику, как одна моя знакомая поп-корн во время фильма ужасов. Она меня в своё время удивила, купив перед сеансом ведро этого самого поп-корна, которое по объёму было больше, чем её талия, и как-то оно в неё влезло, и её даже не раздуло; я после кино спецом присмотрелась. Так вот, во время фильма ужасов она ела неравномерно: на особо страшных эпизодах начинала нахрустывать чаще раз в шесть — от ужаса. Вот умора) Я бояться забыла, сидя рядом с ней. А потом мы с ней пошли в Макдональдс, и она там ещё гамбургерами закусывала, пока я пила кофеёк. И была стройна, молодец, да)
      Ганконер внушал странную смесь ощущений: было весело и страшно в его присутствии. И увлекательно. Не удивляюсь я, что, даже узнав его, бедные девочки попадались. Зачем он это делает — спросить стеснялась. Хоть и можно мне всё. Сама, по ощущению, была далека от мысли увлечься, не говоря уж о влюбиться, но персонаж крайне интересный. Хотя меня-то он соблазнить не пытается, в отличие от этих бедолаг.
      — Блодьювидд! Наконец мы нашли тебя! — радостно сообщили гномки, выкатившиеся из-за поворота тропинки.
      Оттуда же спустя несколько секунд появилась толпа гномов. И Леголас. Я воззрилась на него, пытаясь понять, помнит ли он что-нибудь из вчерашнего. Не поняла по лицу ничего — холодное, без тени теплоты, и глаза сузил, как будто не ежевичным соком я обляпана, а кровью; заделалась упырём, и он застал меня на месте преступления над свежевыкопанным трупом. Огляделась вокруг, пытаясь понять, что не так. И вправду ведь виноватым упырём себя почувствовала! А за что? Я богиня, мне можно всё)

      Ганконер сказал что-то непонятное, по тону насмешливое, и Леголас, удивительным образом, холодно и враждебно ответив что-то ему, в мою сторону оттаял. Сложные у эльфов отношения, мда.
      — Кататься на саночках с горки — такая же старинная народная забава гномов, как и гадания на яблочных семечках, — в учтивости принца сквозила насмешка, — возможно, и в ней Блодьювидд пожелает принять участие?
      Что ж, просить вылечить Репку Ганконера я передумала; куст с ягодками уже объеден. А тут саночки и армячок тёплый гостеприимными хозяевами уже приготовлен. И я смогу, наверное, прояснить, осталось ли у эльфа что-нибудь в памяти, кроме семечка, которым я залепила ему в лоб.
      — Пожелает. Ганконер, спасибо за ягодки и за чудесные истории. Грейся и выздоравливай, — и радостно поскакала к гномам.

«С кем ты мне изменяешь, память?»
© Великий Нгуен

      Испытала восторг, поняв — не помнит. Ведёт себя вежливо, предупредительно и сдержанно, как и не было ничего. Ни тени, ни намёка. У-и-и-и! Всё моё, только моё. Умирать буду — вспомню, как меня, простую крестьянку (лан, не совсем простую, но всё же!) поцеловал эльфийский принц. Грядущая смерть уже не так ужасала. Все мы умрём, раньше или позже — это судьба. Подозреваю, будь на моём месте профессиональный этнограф, он бы не только жизнь, но и душу отдал за возможность увидеть то, что я увижу (ага, ещё и поучаствую)), и его бы уже на костёр волокли, а он бы всё дописывал-торопился. Я не этнограф, но графоман, что тоже вполне себе диагноз, и я опишу, как смогу и что успею.

      Истошно вереща, каталась с высоченных гор, и все вокруг катались и визжали, так что позору никакого не было; участвовала во взятии снежного городка. Принц, кстати, был среди отбивающихся, и, как мне показалось, за семечко это клятое, по-моему, прицельно в меня кидался, так что от снега было не проплеваться, и света белого я не видела. Весело было, ах, весело) Промёрзла, намокла и извалялась в снегу, прям как в детство упала; раскалённая парилка после этого раем показалась, и чистая сухая одежда, и носки шерстяные, и горячий травяной настой с плюшками.

      Только доползя до кровати и потянувшись распустить завязки на юбках, вспомнила, что Репку-то и не навестила за всей этой счастливой беготнёй. Что ж, поздний вечер, но мне ничто не мешает сходить сейчас. Нагребла в карманы сухариков и развернулась к выходу. И тут меня осенило: Ганконер болен, но Леголас-то здоров! Скакал сегодня, как и не три тысячи лет ему; я аж подивилась, как это такой аппетит к жизни и её удовольствиям сохраняется у сказочного народа. А ведь он меня вылечил, когда вызволил из подвалов ратуши, где я почти умерла, так что может и лошадке помочь. Может быть. Спрос не грех, и я, не без усилия вспомнив, куда его поселили, храбро отправилась в гости, надеясь, что он там, а не Гимли где-нибудь троллит устойчивостью к спиртному.

      Уже постучав, несколько струхнула, ощутив, что храбрость моя была скорее телесного свойства: от веселья сегодняшнего всё казалось простым и лёгким, но задавила в себе это чувство — лошадке хотелось помочь.
      Его высочество нянчился с луком, меняя отсыревшую во время снежных игр тетиву: эльф, как татарин без коня, без лука шагу не ступал. Позднему визиту не удивился и вообще никаких эмоций не проявил, но был внимателен. Хотела было сначала поговорить о разном, о погоде да о жизни, но поняла, что неспособна на это, да и нет смысла скрывать свои меркантильные интересы, ради которых заявилась на ночь глядя.
      — Ганконер болен.
      — Я знаю. Он не умрёт, — лицо пустое, молча возится с тетивой.
      — Репка хромает. Я просить за неё. Лечить Репку?
      Молча встал и жестом предложил следовать с ним. Ура! Он хотя бы посмотрит. Всё-таки, как они быстро двигаются! Вроде бы идёт не спеша, но приходится рысить за ним, как мультяшному Пятачку. Впрочем, эльф почувствовал это и сбавил шаг, подстроившись под меня. На выходе из пещер опять завывало и сыпало снегом, как из худого мешка: разыгрывалась метель, и я в очередной раз порадовалась, что не в чистом поле обретаюсь, и нежнейше вспомнила перины и пуховые одеяла, в которые скоро закутаюсь.

      В скотных пещерах было тихо, и лошадка мирно лежала в куче сена. Увидев нас, поднялась, и я снова огорчилась её хромоте и отсутствию улучшений. Уже привычно похлопала по боку, чтобы повернуть к свету, и начала помаленьку скармливать сухарики. Когда Репка ела, она фиксировалась надёжно) Слушала, как лошадь хрупает сухарями и напряжённо смотрела на Леголаса: что скажет? Он довольно долго молчал, осматривая и ощупывая Репочий окорок, и это оптимизма не добавляло, но отвлекать эльфа вопросами смысла не видела. Что надо — сам скажет. Этим вечером он неразговорчив, зачем дёргать понапрасну. Придерживая лошадь, задумалась о невесёлом и вдруг поняла, что принц уже лечит её: лицо сосредоточено, и тёплое золотистое сияние исходит от рук, как будто растворяясь в теле Репки. Той очень понравилось: аж про сухари забыла, и вся потянулась к нему, стараясь прижаться посильнее и обмирая от очевидно хороших ощущений. Видя, как она навалилась на эльфа, понимала, что меня давно бы задавило, а он как и не чувствует. И Леголас всё вливал и вливал в неё этот свет, и удивительно было видеть и понимать, как уже привычная боль оставляет тело лошади, и как она радуется этому, и какое облегчение испытывает.
      Придя в очень хорошее настроение, Репка неожиданно заподскакивала и пробежалась туда-сюда, эдак игриво разбрасываясь копытами. Я еле отскочить успела. Надеюсь, она это от избытка чувств. Мне очень нравилось, что никогда у неё не было амбиции гарцевать, как это делали жеребцы моих спутников.

      Сама не заметила, как оказалась по ту сторону кованой загородки. Стоя рядом с эльфом, с нежданной радостью смотрела, как лошадь бегает и веселится, а потом успокаивается немного и подходит к нам. Тоже повеселевший Леголас чесал притихшую уже лошадь за ушком: всё понимает божья тварь, и Репка очень хорошо понимала, кто ей помог, и была благодарна. Сочтя себя не такой благодарной, но всё же и не совсем бездушной, я, собравшись с мыслями, изронила, уже привычно корёжась от неловкой своей речи:
      — Моя радоваться. Не знать, как благодарить, — и огорчённо умолкла, не имея возможности выразить свои чувства.
      Леголас посмотрел неожиданно сияющими глазами и посветлел лицом:
      — Ох, Блодьювидд, в степях есть народ, известный своей свирепостью и жестокими нравами, и они чем-то напоминают тебя в своём простодушии) Вспомнил, что есть у них интересная традиция: им ничего нельзя продать и ничего нельзя у них купить. Но можно подарить и получить подарок в ответ. Я помог просто так, безо всякой корысти. Но если ты захочешь подарить мне что-то в ответ, я почувствую себя счастливым.
      Удивившись, чем мог прельститься принц — у меня же нет ничего в этом мире, я покивала головой в знак согласия и с любопытством уставилась на него: что же ему понравилось? Это напоминало анекдот, в котором хозяин дома не выгонял ночных воров, а лежал тихо в надежде, что те нароют что-нибудь ценное, про что он и сам не знает.
      — Поцелуй меня, не отпрыгивая и не роняя табуретки, — в глазах принца плясали черти.

      …!!!!!! Всё помнит! Прислонилась к решётке — колени мои вдруг стали, как отражение в зыбкой воде — забилось сердце, и в горле пересохло. Сама удивилась своему испугу и огорчению.
      — Ну вот, опять! Не бойся, я не орк и не человек. Понимаю, что ты запугана, но я не сделаю ничего, чего ты не захочешь, и остановлюсь в любой момент. Позволь прикоснуться к твоему пламени. Не огорчай меня, делая вид, что ничего не случилось между нами. Я прошу только о поцелуе! — и спросил с печалью, — или совсем не нравлюсь? Нравится другой?
      Я молча помотала головой, не зная, что сказать, и находясь в смятении, но потихоньку отходя от потрясения и с приятностью задумываясь о повторении вчерашнего опыта. Вчера это было неожиданно, но сегодня-то я распробую! О возможности шокировать принца своей человечностью решила не думать — вольно ж ему домогаться до человеческой женщины, тут я снимаю с себя ответственность. Освоившись в изменившемся мире, подняла глаза на эльфа:
      — Да.

      Думала, что он поцелует меня тут и поискала задом решётку, чтобы прижаться к ней и не упасть, но Леголас не спешил:
      — Пойдём ко мне? Не хочу, чтобы помешали.
      Молча покивала и почувствовала, как пол уходит из-под ног. Пока он нёс меня — быстро, чувствовалось, что терпелка у принца на исходе, с некоторой неловкостью обнимала его за шею и пыталась бороться с наступающим опьянением. Пока оно не наступило, попросила:
      — Только поцелуи, не раздеваться? — и несколько отрезвела, смутившись своей грубой прямолинейностью. Подозреваю, что если дам ему пойти до конца, то могу влюбиться, а это больно и страшно, хотелось бы избежать лишней душевной боли. Но от игры с эльфийским принцем в поцелуи отказаться не могла, очень хотелось.
      — Хорошо. Я понял тебя, Блодьювидд, — голос принца звучал глухо, и я слышала, как тяжело бьётся его сердце.

      Смотрела, как эльф запирает руной дверь, и поняла, что руки у него трясутся. Заперев, повернулся ко мне и подступил ближе, я по инерции отодвинулась.
      — Не надо, не убегай, — эльф, слегка прижав меня к стене, взял за руки, — какие у тебя тоненькие, шелковистые запястья, — и, держа за них, начал медленно, не спеша, притираться всем телом, и я почувствовала жар его плоской сильной груди, сминающей мою — мягкую и пышную, твёрдость мышц на ногах и болезненно впившийся в моё бедро стоячий член.
      — Не надо, не надо дёргаться, я ничего не сделаю плохого, не бойся, тебе будет сладко, — голова шла кругом от его бархатистого голоса, и я радовалась, что договорилась об ограничениях «на берегу». Потому что сейчас я потеряю способность хоть что-то соображать.
      — Только поцелуи, — прошептала, и мой голос куда-то пропал, дальше я слышала его только как мяуканье, стоны и всхлипы; слов больше не было.
      Осторожно, как лепестки цветка, свёл мои запястья за спиной, придерживая одной рукой, а другой взял за подбородок и медленно, всматриваясь в лицо, поднял его к своему. Я впервые видела его так близко, глаза в глаза, и сейчас зрачки у него были во всю радужку. Сдерживая рвущийся из горла хриплый стон, сказал:
      — Я так мечтал об этом, — и накрыл мои губы своими, медленно лаская их, не торопясь открывать, и эта медленность резко контрастировала с его рваным дыханием и мучительными стонами. Когда он раскрыл их, стало очевидно, с чем он их ассоциирует сейчас, и что представляет. Мда, до этого момента поцелуи я ощущала, как что-то гораздо более детское, пионерское и невинное. Когда он вошёл языком, вскрикнув, это настолько ощущалось, как проникновение… в другое место, что я беспомощно и протестующе замычала. На секунду оторвавшись от губ, принц, лаская и покусывая ушко, прошептал:
      — Только поцелуи, — и начал целовать в шею, потом вернулся к губам и заново начал этот танец — с медленным открыванием; сначала ласковым, потом страстным исследованием линий рта изнутри — и всё более жадными непристойными ударами языка, стремящегося достать всё глубже, входящего в ритм, с которым пульсировал его член, прижатый к моему бедру. Я могла только извиваться и всхлипывать, и неожиданно для себя забилась в конвульсиях оргазма. Вот как... оказывается, это бывает от поцелуя. В момент, когда он дал вздохнуть, почувствовала, что ноги не держат, и начала опускаться по стенке.
      Принц огляделся и глухо пробормотал:
      — Если я лягу с тобой, то не удержусь и возьму, — и, подойдя к стулу, сел на него. — Пожалуйста, сядь на меня, — не понимая, чего он хочет, подошла к стулу и моментально оказалась с задранными юбками, оседлавшей сидящего эльфа, шепчущего:
      — Поцелуй меня сама, как хочешь, — и нежно прижимающегося грудью.
      Накрыла его губы своими, почувствовала его рот изнутри; решив попотчевать врача его же лекарством, осторожно обхватила его язык губами и сделала движение вверх-вниз. И внезапно оказалась оторванной в разгар поцелуя.
      — Всё. Если ты не хочешь быть изнасилованной, уходи. Я не могу больше. Слишком голоден. Надеялся, что утолю желание поцелуями, но только распаляюсь и скоро перестану себя контролировать, — резко впился в губы, и тут же, застонав, оторвался.
      Посмотрев на эльфа, поняла, что он действительно скоро обезумеет. Что ж, хорошенького понемножку, главное вовремя остановиться, и тут я осталась собой довольна, и рыбку, так сказать, съев, и… гм… невинность соблюдя)
      Не знаю, как принцу, а мне в ту ночь спалось чудесно, как никогда в жизни.

Пользуясь случаем, передаю привет Шекспиру))
«Что будет с ними, с их душой и телом?
О, совершенство алого на белом!
Как нежен, как немыслимо раним
Сегодня образ твой!
Что будет с ним?»
© Шекспир

      Разбудил звук, опознанный мной, как рёв рога. Очень далеко, на поверхности, но пещеры почему-то этот звук проводили легко. Ощущалось, как звук, как гудение горы, как зов, очень внятный чему-то во мне. Овладело беспокойство и понимание, что всё.
      Всё, что можно было пережить здесь — пережито; все удовольствия и печали случились. Пора уходить. Прибыла моя свита, про которую упоминал Ганконер. Ум протестовал: вьюга, холод, горы засыпаны снегом — мы здесь надолго; но интуиция говорила иное.

      Не удивилась, когда вошёл Леголас. Встретившись взглядом, поприветствовал улыбкой, внимательно всмотрелся: не знаю, что он увидел своими эльфийскими глазами в этом свете, который был скорее полутьмой, а мне показалось, что под глазами у него залегли тени. Устыдилась, подумав, что не знаю ведь, сколько себя он отдал вчера лошади. Ну, да что сделано, то сделано. А Репка не хромает теперь.
      На вопрос, не помочь ли с одеванием, смущённо покачала головой. Я сама способна одеться, хоть и не так быстро; даже корсаж зашнуровывается спереди. Может, мы и поспешаем, но не хочу помощи. Стесняюсь. Эльф спокойно отвернулся, но спина была… гм… неспокойная. И молчал, что подчёркивало напряжение, которое повисло между нами. Одевалась и ловила себя на ощущении, что смущаюсь даже шуршания одежды, по которому вполне и без проблем представляется процесс одевания. Глупо, конечно: видел он меня уже в разных видах. Если всё продолжится, как идёт, и не в таких увидит, и очень скоро. Я всего лишь женщина, как я смогу устоять перед светлым князем?

      А падать в его объятия не очень хочется. Что этот мир знает о предохранении? Если я забеременею — что будет с моим ребёнком? Дадут мне родить или убьют вместе с ним? Какова судьба полукровки, примут ли его эльфы? И, в любом случае, если это произойдёт, жизнь полностью изменится. Я не отдам её без сопротивления, как предполагаю сделать сейчас: ни на какое сотрудничество тогда эльфы рассчитывать не смогут. Буду пытаться сбежать, не думая о последствиях; буду готова на всё, чтобы у ребёнка была жизнь. Нормальная.
      Оно конечно, у меня и недомоганий-то женских не было с момента попадания в этот мир, что вполне понятно: если женщина быстро теряет более пятнадцати процентов веса и постоянно находится в стрессе, месячные пропадают. Я такое как-то переживала, когда голодала в студенчестве. И забеременеть мне не так просто — не смогла же в замужестве. Но кто знает: такие вещи непредсказуемы, и как любовь господь дарует во время войны, так и беременность может случиться. Как к этому отнесётся эльф — не знаю; вообще ничего о нём не знаю. Кроме того, что он чудовище, выглядящее лучезарным принцем, да) То, что он испытывает влечение ко мне — очевидно, но точно так же он может верить, что, убив меня в соответствии с неким ритуалом, дарит мне лучший из возможных подарков. Задумалась, шнуруя корсаж, и не заметила, как он повернулся и подошёл:
      — Не бойся, Блодьювидд, тебе понравятся священные рощи и мой народ. Отец будет счастлив, что я привёз тебя, всё будет хорошо, — нежно запустил пальцы в мои волосы, потянул, чтобы встретиться взглядом, и улыбнулся так, что на душе посветлело.
      Улыбнулась в ответ, покивала. Борясь с желанием тянуться за ласковой рукой, отстранила немного эльфа и поползла напоследок насладиться гномьими удобствами. И помыться. Кстати, никакого аналога зубных щёток пока тут не видела: зубы просто мыть приходилось. Намывая их, вздохнула, что юбки и панталоны щикарные остаются тут; опять в штанах без ничего путешествовать. Надеюсь, месячные не случатся в пути. Но, конечно, для путешествия эльфийская одежда гораздо лучше и удобнее, и тепло в ней, хоть и тонкая. Удивительно, как в ней комфортно в любую погоду. В человеческом мире я только раз с подобным столкнулась.
      Подыскивая себе в инетике пальтишко, натолкнулась на фирму, торгующую пальто из альпаки за совершенно безумные деньги: они стоили раз в десять дороже таких же из других тканей. Скорее бескорыстное графоманское любопытство погнало меня посмотреть на них вживую, чем что-либо ещё. Тут я уподобилась Антону Павловичу Чехову, которому, как писателю, тоже много до чего было дело: увидел он в газете крымской объявление о продаже обычного домика за огромные деньги, и стало ему интересно, что там за персонаж такой, объявление-то это дал. И, рассказав всем домашним, что нашёл дивного дурака, с которым идёт знакомиться, ушёл. Вернулся с покупочкой. Домик был обычный, но в окно заглядывало море. Отдал, сколько просили, и радовался. Домик, кстати, сейчас музей его.
      И я — посмотрела на пальтишко и купила. Ни разу не пожалела: в нём всегда было хорошо. Вот и эльфийская одежда — тонкая, на вид холодная, но тепло в ней. Подмерзают только нос и руки. Домылась, выползла, и мы пошли завтракать на дорожку.

      Чем-то этот завтрак напоминал сборы на рыбалку — когда встаёшь в четыре утра и мрачно наминаешься про запас каким-нибудь там толстым ломтём хлеба с маслом и ветчиной, запивая очень горячим, очень крепким и очень сладким чаем.
      Собрались, как я поняла, в покоях у Гимли: кроме меня, обоих эльфов и Гимли было несколько гномов и гномок. Гимли усердно потчевал всех. Для меня лично соорудил совершенно гаргантюанский бутерброд: взял ломоть хлеба в два пальца толщиной, щедрейше наляпал сверху масла, положил кусок сыра в палец. Сверху на всё это легла глыба ветчины толщиной пальца в три. Было забавно, хотя есть приходилось через силу. Да, вряд ли я ещё когда-нибудь попробую ветчину. Милое существо гном: уж если считает, что ты ему друг, то и бутерброд такой состряпает, что в рот не лезет, и всё для тебя, от чистого сердца)
      Леголас, как всегда, довольствовался скорее кошачьей едой и в кошачьем количестве, польстившись только на мисочку сливок. Это несколько уедало гнома, и он громогласно пытался объяснить, что если есть так мало, то долго эльф не протянет: горячие женщины уморят его героической ездой. И при этом подмигивал мне. У меня бутербродик встал поперёк горла, но надеялась я, что просто недостаточно хорошо понимаю язык, и пошлые намёки мне только кажутся, а на самом деле это совершенно невинные идиоматические выражения. Судя по безэмоциональному лицу Ганконера, задумчиво поглощающего мёд, так и было. Но гномы хохотали. Возможно, я всё-таки правильно поняла. Однако сказать, что не женщина, а лошадь до синяков под глазами заездила принца, было бы ещё хуже. Молчала. Леголас, удивительно светло и одновременно ехидно улыбаясь, отшучивался, что-де, горячим женщинам толстяки не нравятся, что вызвало волну возмущённой рекламы плотного гнумского телосложения и советы как можно скорее из разряда дрыщей перейти в разряд солидных достойных мужчин, которые — вах! — как раз женщинам и нравятся более всего) На прощание Гимли подарил мне серебристое колечко с какими-то рунами, наговорив всего приятного. Не ожидала лично к себе внимания: думала, честно говоря, что он смотрит на меня, как на овощ, и любезен только потому, что я сопровождаю принца. Сейчас видела, что нет, нравлюсь я сама, просто так. Была тронута до глубины души и поблагодарила.

      Потом я выяснила, что, оказывается, из пещер, где держали скотину, вглубь горы идёт туннель, размером с хороший такой, бескомпромиссный в плане размеров хайвей. И мы на лошадях и в сопровождении гномов на козлах часа четыре по нему рысью двигались. Я радовалась лёгкому ходу Репки, и с восторгом пялилась по сторонам, проезжая по сталактитовым пещерам, мимо водопадов, по ажурным мостам над безднами, видным в сиянии потолочной плесени, и иногда свете факелов — плесень, видно, не везде жила.

      Зов рога раздавался ещё несколько раз, всё ближе, и, по моим ощущениям, часов в девять утра, как раз к восходу зимнего солнца, мы выехали из горы на поверхность. Солнце, может, и взошло, но видно его не было — снежная муть заслоняла небо, позёмкой крутилась на открывшемся заснеженном поле. И в этой снежной хмари я впервые увидела других эльфов. Их было несколько десятков. Те юноши, которых в качестве эльфов показал Джексон, и близко их не напоминали. Там было видно, что люди. Одежда и замазанные гримом прыщи не делали их эльфами. Совсем. Разница огромна, и дело не в одежде и не в смазливости, а в том, что они по-другому стоят, двигаются, дышат. И гремучая смесь из внутренней силы, высокомерия и достоинства — это почти можно потрогать. Мда, каков же должен быть король, правящий такими существами…

      Ближе всех к выходу из пещер стояли два высоких эльфа. Снежные вихри раздували белые волосы и полы длинных белых одежд; подъехав поближе, я увидела, что нижняя часть их лиц скрыта белыми полумасками, и что у них свирепые глаза ледяных драконов. На какой-то момент решила, что все в дивном народе похожи между собой, и я буду с трудом различать их, как азиатов, например — и тут же поняла, что нет. Это близнецы. Восхищённо уставилась на сказочных существ, проезжая между ними, увидев в голубых глазах опасный восторг и напряжённое внимание, как будто они хотели запомнить момент как следует.

      Выехав из пещеры, не обрадовалась вьюге и мысли, как же я буду ехать в ней, да ещё впроголодь на сухарях этих клятых. А они? Сколько тут стоят?! Но зрелище завораживало: два ряда эльфов, замерших друг напротив друга, и только метель развевает их одинаковые светлые одежды. Белое на белом. И стоящий в конце, лицом к нам, эльф с желтоватыми длинными волосами, бесцветной кожей и такими же бесцветными глазами. Он был молод, как и все они, на вид, но производил впечатление древнего и не слишком-то приятного существа. Ганконер по сравнению с ним казался ручным. Впрочем, Ганконера я знала дольше и немного привыкла.
      Мы остановились, и бесцветный эльф прокричал что-то на незнакомом языке сквозь вой вьюги — глубоким, звучным, хорошо поставленным голосом. Ему тут же торжественно поднесли… гм… рога. Это оказалось головным убором, ужасавшим своей иномирностью: с сухого древнего рогатого черепа свисали нити костяных бус, которые сложно было рассмотреть — при попытке вглядеться голова начинала кружиться, мошки мелькать перед глазами, и самочувствие ухудшалось. Ганконер сзади шепнул: «Не смотри», и я вняла совету, не всматриваясь и ловя только общий силуэт шамана с лицом, полностью закрытым нитями бус. Тот воздел руки и прокричал что-то длинное, в чём я поняла только своё имя, после упоминания которого шаман стукнул посохом, и из него в небо ударил тонкий золотистый луч, тут же раскатившийся из точки в вышине, в которую ударил, волною во все стороны — с быстротой взрыва. Раздался глухой хлопок; мир сотрясся, и сильная вьюга превратилась в благолепный, сказочно красивый снег, с рождественской безмятежностью падающий с небес, обретших сияющую голубизну.

      Пока я пыталась захлопнуть рот и сфокусировать глаза, диспозиция поменялась. Слегка придя в себя, увидела, что спешившийся Леголас в сторонке беседовал с каким-то эльфом, и тот передал ему свиток весьма пафосного вида. Принц развернул его, прочитал. Сверкнув глазами, резко что-то сказал. Развернулся, наступив на выпавший из руки свиток, и размашистым шагом пошёл к лошади. Ему вслед крикнули и указали на Ганконера. Едва обернувшись, принц бросил одно слово и продолжил свой путь. Вскочил в седло, кинул на меня непонятный, полный горечи, злой взгляд — и ускакал, даже не оглянувшись.

      Фокусировать глаза и подбирать челюсть пришлось по второму разу. Смысл произошедшего был непонятен мне, но одно я поняла — вряд ли я когда-нибудь увижу Леголаса. Вот хорошо, что поостереглась и не влюбилась в эту крысу расписную, принца заморского, а то что бы я сейчас чувствовала?
      А так — воспоминания остались самые чудесные, ни о чём не жалею. Может, и к лучшему — я не знаю, смогу ли с достаточной твёрдостью встретить свой конец, а это последний человек (эльф! не человек!), на виду у которого мне хотелось бы расклеиться. Кто знает, может и принц немного привязался, вот как я к лошадке, и ему тяжело увидеть мою смерть; проще устраниться, а тут, похоже, и повод нашёлся. Что-то же в этом свитке написано, да. Но мог бы и попрощаться. Хорошо, что не влюбилась. Он разбил бы моё хрупкое человеческое сердце.

      От переживаний оторвал тот самый эльф, передавший принцу свиток. Придержал повод лошади и с лёгким поклоном предложил спешиться. Послушно слезла. Стояла между двух застывших шеренг эльфов и ждала непонятно чего. Вдруг шаман сдвинулся, всколыхнув костяными бусами, и я увидела, чего жду: ясноглазые близнецы неспешным торжественным шагом под уздцы вели ко мне оленя.
      Белее белого снега был этот олень, и капельками крови мерцали в его рогах ягоды, украшавшие их. Усмехнулась, глядя на этот апофеоз белизны… в рыцарских романах часто, чтобы показать степень аристократизма и немыслимой красоты женщины, замечалось, что руки её были белее простыни, которая её закрывала. Вот не знаю, какова была степень белизны простыней во времена Ланселота) Отдельно упоминалось всегда, что рыцарь, вошедший в шатёр и увидевший спящую красавицу, не кидался на неё и вёл себя… гм… как эльф, хехе.
      Всё-таки чудесный народ — когда покидают тебя, огорчаешься. Когда меня покидали орки (и люди, что уж там!), испытывала только облегчение. Поняла, что дальше поеду на олене — видно, так традиция велит. Надеюсь, сакральный транспорт не слишком норовист. Судорожно и сухо всхлипнула (я не буду плакать!), поняв, что больше некому помочь мне вскочить на спину животного. То есть, может, и найдётся кому — богини мы, да не хочу я, чтобы кто-то трогал меня. Заранее обречённо съёжилась от необходимости поставить ногу в чужие, чужие ладони, но обошлось. Сакральный транспорт торжественно развернулся и лёг, благосклонно повернув голову. Ух, какое дрессированное животное! Забралась, ухватившись за рога, что вроде бы его не побеспокоило. Когда олень начал подниматься, резко повело вперёд, потом назад, как во время страшной качки. Но когда он встал и зашагал — поняла, что для богини подогнали божественный «верстак». Мягкий, неощутимый ход и чрезвычайно приятное ощущение движения при этом. И такой он пушистый, чистенький; намытый и надушенный чем-то. Вот если б не знала, что убьют, тут бы точно заподозрила. Очень уж ухаживают.

      Эльфы с восхищением смотрели, как я забиралась на оленя. Когда он сделал первый шаг, строй рассыпался, и они все моментально оказались на конях, видно, стоявших неподалёку в затишке. Хорошо хоть лошадки не мёрзли на ветру. Они-то сакральности не понимают. А эльфов видно, что вштыривает. Смотрят, как… не знаю… поклонницы на Киану Ривза. С поправкой на чувство собственного достоинства, присущее эльфам, конечно.
      Оказалась окружена конными эльфами плотно, но в середине была пустота — никто, кроме шамана, ехавшего на несколько шагов позади, не приближался. Близнецы ехали в нескольких шагах впереди. Все остальные были дальше. Оглянулась, нашла взглядом Ганконера и Репку. Посмотрела на Ганконера в надежде, что он подъедет и поговорит со мной, но он был холоден лицом и приглашения не понял. Или не захотел понять. И весь день мы в полном молчании быстро ехали по снежной неглубокой целине в означенном порядке, и слышно было только всхрапывание лошадей, мягкая их поступь по снегу да шорох невозможной красоты снежинок, по-прежнему осыпавших кавалькаду.
      Скука на свежем воздухе способствовала здоровому цвету лица и успокоению.

      Что ж, как написал один дикарь, неосторожно влюбившийся в принцессу:
      «…моя сердце ранен творец укоризна человеков, но я ни когда не забуду».
      Сердце я уберегла, но сокола ясного никогда не забуду. Творец укоризна человеков, да…

не торчал сейчас бы
нож из-под ребра
кабы не стоял ты
на пути добра ©

— Вы кто?
— Я — добрая фея!
— А почему с топором?
— Вот видите, как мало мы знаем о добрых феях!
© анекдот

      В сумерках остановились между двумя небольшими горными отрогами, и тут же закипела слаженная деятельность: половина эльфов рассосалась по окружающим скалам — наверное, дозорные; другая ухаживала за лошадками; костры разводили без дров, они просто вспыхивали. Так и не поняла, откуда берётся пламя. Удивляло, как такое количество воинов путешествует налегке, без обоза. Подумав, решила, что пачкаться эльфы почти не пачкаются, питаются компактными сухарями и помалу, разве что овёс для лошадок возят — эльфийское войско, должно быть, чрезвычайно мобильно. Для меня посередине стоянки развернули палатку. В сложенном виде она была размером с грейпфрут, а разложилась до вполне приличных размеров в непродуваемую будочку, в которой было тепло, и даже откуда-то пуховое одеяло взялось.
      На ужин, понятное дело, были лембасы и кипяточек, но есть особо и не хотелось. По ощущению, у гномов я наелась на месяц вперёд, и эльфийские сухари не казались пока привлекательными. Зато хотелось в кустики. Выползла на холод и столкнулась с шаманом в оленьих рогах — тот стоял у входа, как вкопанный, и молча повернулся ко мне, сухо звякнув костяшками, закрывавшими лицо. Мда, жутковато. Замерла, и тут же с боков подошли близнецы, которым было очень интересно, куда это я собралась. Изъяснилась насчёт кустов и заковыляла в сторону каких-то колючек, притулившихся к скале. Близнецы потрясающе синхронно двинулись следом. Канеш, вдруг меня в кустах украдут! Скрипнула зубами, но смолчала. Подозреваю, что на близнецов как раз возложена высокая ответственность отслеживать мои перемещения по кустам. Подумав, задним числом поняла, что и когда втроём путешествовали, тоже ведь ни разу одна по кустикам не шарилась, всегда кто-то из эльфов ненавязчиво так присутствовал неподалёку, но тогда я не понимала и чувствовала себя свободно. Это хорошо ещё, что мне не надо часто туда бегать, как большинству женщин! Представляю эти остановки в чистом поле для моих надобностей! Однако спорить ещё хуже, и точно не поможет. Придётся терпеть. Смирившись, добрее от этого не стала, и решила не стеснять себя в желаниях. Выдравшись из глубины колючек (это было отвратительно!), вопросила:
      — Где есть Ганконер? Я хотеть говорить Ганконер.
      В сумерках да в повязках, скрывавших лица, мимику их я не видела, но всё положение тел выразило удивление. Посовещавшись, они позвали, как я поняла, королевского советника, отдавшего Леголасу ту подозрительную бумажку и ссадившего меня с Репки. Сей администратор вызывал у меня мало симпатии, хотя, наверное, был ни в чём не виноват. Между собой они общались на синдарине. Общее впечатление было такое, будто хозяева породистой собачки неприятно удивлены её интересом к помойке, но отказать не смеют от великой любви. И меня повели в сторону одного из костерков, раскиданных между скалами.

      Ганконер в окружающей суете участия не принимал, и даже кто-то успел о нём позаботиться. Он сидел на сухой, давно сломанной ветром сосне, зябко кутаясь в плащ и держа в руках чашку с чем-то горячим, и отсветы пламени играли на красивом лице, подчёркивая его бесстрастность и холодность. При появлении нашей делегации теплее оно не стало; он просто молча смотрел. В другое время я бы стушевалась и ушла, но не сегодня. Представила, как вернусь в палатку совсем одна, и то, что вокруг толпа, скорее подчёркивает одиночество; потопчусь внутри, выискивая место, как собаки это делают. Лягу и сиротливо поскулю, как та же собака в печали; и сразу захотелось оттянуть возвращение. Лучше уж я помолчу рядом с Ганконером у костра, чем буду одиноко подскуливать в палатке. Чувствуя себя неотёсанной грубиянкой, навяливающей своё общество, подошла и присела рядом. Без приглашения.
      Близнецы и советник не ушли, но и присаживаться не стали, так и стояли вокруг. Зачем, спрашивается? Ладно, их дело. Зябко закуталась и нахохлилась, как и эльф, и приготовилась молча смотреть на огонь, потихоньку костенея от холода снаружи и внутри. Всё-таки рядом живая душа. Относительно)
      И тут относительно живая душа соизволила оттаять. Это было неожиданно.
      — Ну что ты, Блодьювидд? Ты жизнь, ты счастье, ты небесное пламя; тебе нужно цвести и радоваться. Что ты? Не горюй, не о чем горевать, — Ганконер повернул меня к себе, придерживая за плечи и заставляя поднять на него глаза. 
      По-моему, судя по невольному движению близнецов и советника, он делал что-то неправильное, и это для меня было непонятно. Оно конечно, эльфы приятно нетактильны, соблюдают личное пространство и почём зря никого не трогают. Что хорошо. Но раз уж так сложилось, что во время путешествия мы с Ганконером даже спали под одним одеялом, почему ему теперь нельзя немного приобнять и утешить? Но переход за несколько секунд от космического холода к теплу и сочувствию поражал. И всё, как будто прорвало: мне налили травника из стоящего рядом с костром котелка; для меня тут же расцвели неведомые белые цветочки вокруг соснового пня, и Ганконер, улыбаясь, воткнул в мои волосы цветок. Удивительным было ощущение: зима, падает снег, и этот хрупкий цветок со скрипучим упругим стебельком, щекочущим за ухом; цветок, пахнущий, как сами эльфы — вроде бы ничем — но весной, свежестью, безнадёжностью и надеждой одновременно. Фэйри, сказочные существа, внимание которых не приносит смертным ничего хорошего, но погибнуть, очарованной ими, не кажется такой уж страшной участью.
      Даже яблоко откуда-то взялось:
      — Держи, Блодьювидд. Я знаю, еда утешает тебя, — и интонации вернулись, та самая насмешечка, к которой я уже привыкла, — и попей, настой ацеласа пойдёт тебе на пользу; я чувствую, ты не совсем здорова.
      Прислушавшись к себе, поняла, что он прав. В груди и горле чувствовалось сухое жжение: похоже, возвращалась болезнь, почти убившая меня в подвале ратуши. Подняв глаза, увидела золотистое сияние, которым разгорались руки Ганконера, и отскочила:
      — Лечить нет! Выздоравливать! — и начала отступать на всякий случай. Ещё не хватало ему и правда помереть из-за меня!
      Ганконер, вздохнув, опустил руки и обернулся к советнику, сухо и неприятно что-то сказав ему. Тот, кивнув, развёл руками — вроде бы с раскаянием. Ага, прохлопал он мою болезнь, стало быть, и огорчается. Подумаешь, я и сама ещё не чувствовала. А Ганконер почуял. Великий шаман. Ну, раз лечить меня он передумал, то можно и вернуться. У меня есть вопросы. Усевшись на стволе, прихлёбывая вполне мерзкую на вкус настойку ацеласа, спросила:

      — Ганконер, почему Леголас уехать? Что случиться?
      Ганконер опустил глаза и помолчал. Потом с непроницаемым лицом указал на советника:
      — Ты не у меня, ты у него спрашивай.
      Я повернулась и спросила. И была удостоена прочувствованного поклона и длинной тирады, сводившейся к тому, что он не может сказать. Государственная тайна. Дела королевского дома. Видно, не всё мне можно. Вздохнув, вспомнила, что пафосный свиток, наполненный государственными тайнами, принц небрежно оставил валяться на снегу, и никто не подобрал. Хотя, даже если бы он был у меня, что бы я там поняла?
      У китайцев есть пословица, что-де, мышь, упавшая в сундук с рукописями, может грызть иероглифы, но к пониманию оных не приблизится. Ну и я: могла бы посмотреть, и даже может разобрала бы, где находится королевская печать. Из эльфов, понятное дело, никто бы мне это не перевёл, даже Ганконер: наверняка, как развернёшь свиток, при знании языка бросается в глаза, что это государственная тайна и дела королевского дома. Ладно.
      — Тебя тоже хотеть отправить с ним?
      — Да. Он отказался, потому что я болен.
      Ну хорошо, хоть больному дают домой вернуться, не гонят дела королевского дома обтяпывать:
      — Леголас скоро вернётся? — ой, вряд ли, не похоже, чтобы это произошло. И ответ Ганконера подтвердил мои мысли:
      — Не в ближайшие годы.
      Да, я больше его не увижу. И даже не попрощался. Не понимаю. Но что могла — поняла. Вопрос закрыт. И я сменила тему, коряво поинтересовавшись, что это за рога на шамане, и почему он так молчалив. Вот тут Ганконер разлился соловьём: тема для него была близкая и интересная. К тому же, видимо, далёкая от дел королевского дома, и мне можно было это рассказать. Раритетная шаманская шляпа, оказывается, используется крайне редко: она опасна для разума того, кто её носит, но даёт возможность видеть на десятки миль вокруг и дотягиваться до этих мест, так сказать, духовным кулачищем. В сущности, то, что Ганконер провернул один раз, совершив обряд с трубкой и тенями, но масштаб другой. Кроме того, он может влиять на погоду и много на что. Но надевший эту страшную корону — духом в ином мире, и попросту общаться не может, поэтому нет смысла пытаться с ним заговорить. Корона духов будет снята только в Лихолесье, и до этого времени шаман не будет жить, как обычно: еда, сон и отдых ему не нужны, он бдит всё время. Впечатлилась. Заворожённо выспрашивая Ганконера, машинально налегала на настой ацеласа и сама не заметила, как выхлебала пол-котелка, о чём пожалела: ближайшие пару часов пришлось постоянно отбегать в кустики, торжественно сопровождаемой близнецами.

      Мне не хотелось уходить от живого тепла Ганконера и интересных страшных историй. К тому же я понимала, что в кусты точно так же придётся бегать из палатки, пока пройдёт действие отвара; а то, что рядом с Ганконером весело и страшно, вдали от него будет просто страшно: воображение у меня хорошее. Попросить его составить компанию, погреть и усыпить меня ночью, как раньше, возможным не представлялось, судя по всему: если мои дуэньи от того, что он просто прикоснулся ко мне, так всколыхнулись, то это и подавно не получится. Жаль. Поэтому через пару часов, вздохнув, с сожалением попрощалась и двинулась к палатке. Близнецы и советник проводили меня, причём советник зашёл со мной в палатку, и я поняла, что чувствовала Репка, когда её лечил эльф. Действительно, чудесные ощущения, согреваешься до кончиков пальцев, и как-то веселее становится. Поблагодарила и спросила, не может ли он усыпить меня. Советник слегка поклонился, приложив руку к груди, и высказался в том плане, что рад быть полезным, и что ничего нет такого, чего он бы для меня пожалел — и протянул в мою сторону руку.

      Глаза я открыла, только когда меня уже без большой куртуазности начали дёргать за ногу: видно, более нежные попытки разбудить не действовали. Молодец советник, постарался на славу: спала без задних ног, и никакие думы меня не тревожили. Чудесно выспалась, а это всегда способствует приступам оптимизма. Выползла на воздух: за ночь снег прекратился, но морозец усилился — нос запощипывало. Госпадя, да как же я целый день на этом морозе проведу! Но всё оказалось не так плохо: мне последовательно вручили сухарь и кипяточку, а после еды — маску на лицо, как у близнецов, и белый плащ, оказавшийся теплее моего старого. За день совсем не замёрзла, даже руки, потому что оленем не нужно было управлять, и я всё время куталась в плащ.

К середине дня подъехали к большой реке, и, взглянув вправо, я с оторопью узнала знаменитые Врата Гондора. Очень вдалеке, но, бесспорно, это они: два каменных изваяния, протягивающих руку. Стало быть, это великий Андуин. Ещё больше оторопела, переведя взгляд на то, что было ближе, но чего сразу не заметила: полузанесённые снегом горы трупов. То, что торчало из-под снежных заносов, однозначно идентифицировалось как орки. Никаких видимых повреждений или крови не заметила. Просто, по ощущению, упали и умерли. Небось под шаманскую колотуху светлых и прекрасных эльфов ночью попали. А и хорошо. Сильная вещь эта шляпа, что уж там. Вот оно какое, добро с колотушкой!) Я иногда вчуже мыслеблудила, что дальняя артиллерия нашего мира при случае наверняка показала бы эльфам мать кузьмы, в прах разнеся священные рощи, а сейчас задумалась: может, и наоборот. Хорошо, что миры соприкасаются мало для кого. И рощи целее, и дальняя артиллерия. А ведь дедушка Толкин, поговаривают, орков с нас писал. С русских. Угу, а эльфов, интересно, с кого?) Попав сюда, думаю, что просто он видел. Издали, поэтому многие мелочи пропустил. А я вот вблизи увижу. Клёво.

      Андуин замёрз только у берега, в середине было видно, как чёрная вода бежит, и быстро. Пока думала, как эльфы собираются переправляться, едущие впереди раздались, и шаман выехал к реке. Я смотрела, как от копыт его лошади, трескаясь, разбегается в сторону другого берега лёд: река проморозилась в месте нашей переправы за несколько минут, и мы, спокойно перейдя на другую сторону, продолжили путь.

      Из плохого случилось то, что попытка снова пойти в гости к Ганконеру не удалась: советник костьми на пороге палатки лёг, но меня не пустил. Не подобает. А почему — не говорит. Но я же богиня? Вот поэтому и не подобает. И кланяется. С почтением и любовью. И медовым голосом сообщает, что всё объяснит владыка. Да, и вчера не подобало, но он думал, что это что-то важное. Просто так общаться нельзя. Далее это напоминало разговор с попугаем, который на все вопросы отсылает к владыке. Который, прошу заметить, в Лихолесье сидит. Я вздохнула и поняла, что оставшийся путь, должно быть, буду отменно скучать, потому что поговорить мне будет абсолютно не с кем.

      А из хорошего — эльфы откуда-то приволокли молока и яблок, чтобы я не пробавлялась сухариками в чистом виде. Должно быть, селения какие в окрестностях есть. Советник, явно пытаясь задобрить, весь жбан и всю корзинку мне принёс. И удалился, сказав, что непременно попозже навестит ещё и усыпит, если нужно. И чтобы я в случае необходимости обращалась к близнецам, они его сразу позовут.
      Повздыхала, вспомнив одну нещастную испанскую королеву: при выходе замуж к ней приставили специальную такую дуэнью, хорошо знавшую этикет. А в средневековой Испании, да для королевы, он был строжайший. И дуэнья ходила за ней по пятам и всё запрещала: «Королеве нельзя улыбаться», «Королеве нельзя смотреть в окно» так и сыпались на бедную женщину. Всё менялось, когда королева беременела: беременной позволялось всё. Нет, не так: ВСЁ. Как только она залетела, от души отхлестала дуэнью по щекам и приказала не являться на глаза. Вот интересно, а когда она перестала быть беременной, дуэнья снова появилась? Если да, то, конечно, у королевы был стимул ходить беременной всё время, эхе-хе.
      Вот и Ганконер: говорил, что мне можно всё, а где это всё? Хотя, возможно, он как-то извращённо шутил, а я, плохо его зная и не владея толком языком, не поняла. Ну да бог с ним. Вот неужто советник думает, что я сожру корзину яблок и вылакаю жбан молока? Хоть поделиться с кем-нибудь, что ли… Вылезла из палатки. Ага, шаман, как всегда, столбом стоит перед ней, а вон и близнецы. Нет, я не собираюсь в кусты. Просто хочу познакомиться, мы же не знаем имён друг друга. Близнецы заверили, что они моё знают очень хорошо и представились. Итак: Риэль и Аргонеот. Не знаю, как буду отличать их друг от друга. Я и в своём мире знавала близнецов, так эти, по сравнению с ними, очень хардкорные. Дело не в физическом сходстве: они, когда говорят с кем-то, то говорит всегда один, но использует местоимение «мы». А между собой они почти не говорят, и при этом чувствуется, что общаются постоянно, да только слова им не нужны. Говорю же, хардкорненько. Интересные какие чудовища. И я приободрилась, и мы чудесно пообщались. От еды они не отказывались, и мы запросто ели яблочки из корзины, и вполне безэтикетно запивали их молоком из жбана по очереди. Я увидела их лица без масок. Ну да, красота сказочная-эльфийская-скульптурная. Но до Ганконера далеко. На меня смотрят с симпатией, рады поговорить, но с лёгкостью представляю, как они могут быть страшны в бою, да ещё вместе, в связке. Увлекательные персонажи. Только собралась порасспрашивать их про всякое интересное, как опять появился советник, чтоб ему пусто было. И уставился так, как будто мы не над корзиной с яблоками стоим, а в упыри подались, откопали несвежий труп и лакомимся, а он, простой селянин, на нас нарвался и шокирован. И я так поняла, что он им что-то нехорошее высказал на синдарине; они смолчали, нацепили намордники и отошли; мне же советник ласково и с беспокойством (исключительно за меня саму, ага!) сказал, что не надо отвлекать охрану, во избежание, так сказать, а надо отдыхать, кушать, высыпаться — и дальше что-то про то, что ему владыкой оказано «високое довэрие» (вот прям грузинский акцент товарища Сталина вспомнился), и он его обязательно оправдает, довезя меня до Лихолесья без эксцессов.

      От усыпления отказалась, разозлившись. Ворочалась, засыпая, и думала, что пущай советник погодит: как доеду до Лихолесья, так обязательно владыке наябедничаю, что кекс этот недостаточно хорошо меня вёз. Нудел и мешал радоваться жизни, которой у меня не так-то много и осталось.

На смех и на зло:
Здравому смыслу,
Ясному солнцу,
Белому снегу —
Я полюбила:
Мутную полночь,
Льстивую флейту,
Праздные мысли.
© М. Цветаева

      И я скучала пять дней. Всё-таки чудесный администратор: эффективный такой. Я б на месте Трандуила никакие ябеды на него не принимала к сведению. Всё-то у него под контролем; и мы тихо-мирно, и при этом быстро продвигаемся. Имя зубодробительное, я не враз запомнила: Таллордир. Сам он со мной не общается почти, только по делу. И никому не даёт. Это печально не только в смысле скуки, но ведь и изучение языка не продвигается. Впрочем, если я правильно поняла, владыка даст мне знание языков. Наверное, с помощью магии. Это ж какой крутой колдун должен быть! Уровень — бог… Интересно и страшно посмотреть на такое чудовище. Ганконер уж на что ужасен, а не может, и мы говорим как получается, а получается через пень-колоду. Ну, да он молоденький ещё, какие его годы. Что-то с ним через пять тысяч лет будет. Если не пристукнут, конечно. Норов у него препаскудный, это даже я вижу, а ведь со мной он сама любезность.

      Хотя, спрашивается, зачем мне знание языков, если всё равно убьют? Ну как зачем: чтобы стать более приличной жертвой. Вон, те же ацтеки жертв делили: рядовых так убивали, а особо ценных годами при королевском дворе держали — холили, лелеяли и языку обучали. Чтобы те могли достойно предстать перед богами и понимали, когда те к ним обратятся. Так что всё может быть, и эльфы пристрастны к образованности богини.
      Я ценная жертва: вон, как трясутся. Таллордир кажинный день проверяет, как здоровье, и подлечивает. У меня вроде бы ничего не болит, но он что-то находит. Или для профилактики, не знаю. Он зануден и скучен, и стараешься побыстрее избавиться от его внимания, пока он какую-нибудь пакость не изобрёл и не лишил ещё чего-нибудь. Кормит хорошо: откуда-то берутся фрукты не по сезону, молоко, сыр, масло, хлеб.
      Репка всем довольна, кругленькая стала и весёлая. С ней он видеться пока не препятствует, и по вечерам я проведываю лошадку. Доползу, проведаю, а там ужин и спать, причём даже не спрашивает уже, усыплять ли; просто это делает. А с утра — лембас, кипяточек, плащ-маска — и на оленя, и всё в темпе-в темпе-в темпе. И весь день молча ехать, глядя не на окружающий пейзаж, а больше на спины эльфов, закрывающих его: еду-то я в центре. Оно понятно, что в обществе орков и людей время проводилось не в пример хуже, но человек привыкает к лучшему, и мне приятно было бы не чувствовать себя настолько одинокой, как сейчас, и развлечься. Не нравится мне этот хороший администратор.

      Этим вечером в сумерках не остановились — на горизонте виднелся лес. Какое-то время двигались в темноте и лагерем встали уже под его покровом. Эльфам, наверное, в лесу приятнее, чем в степи. Разбрелись все опять по отдельным костеркам, мерцающим то там, то сям — иногда довольно далеко друг от друга. Я с уже привычной скукой под конвоем близнецов посетила кусты и Репку; вернулась в палатку и мрачно погрызла в одиночестве того и сего, как мышь в погребе. Села, закутавшись в одеяло, и начала расчёсываться подаренной ещё Леголасом расчёской. Как-то она расстраивает меня своим видом. Выкинула бы, да причесаться нечем будет. Непрактично. Да и что ж мне теперь, всё с себя поснимать и выбросить? Я и одета-то в тряпки с его плеча. Они уж и постираны, а до сих пор иногда вдохну и вспомню. Нет, пусть будет. Не самые плохие воспоминания. Местами так совершенно сказочные.
      Кстати, о памяти, забыла упомянуть: я мастер чайной церемонии, вполне себе профессиональный, и, научившись разбираться в чае и в кофе, развила хорошее обоняние. Возможно, слишком хорошее для человека. Во всяком случае, по запаху чая с лёгкостью могу сказать, в каких условиях и сколько он хранился; по запаху зерна отличу индонезийский кофе от кенийского и тому подобное. Запахи внятны мне. Иногда это хорошо, а иногда… Иногда это горечь.

      Минут через пять подошёл Таллордир и почтительнейше выспросил про самочувствие. Не похоже, чтобы моя мрачность и холодность его напрягали — главное, ценная скотина здорова и всё идёт по плану. Уходя, вскинул руку, и я провалилась в сон. Но, кажется, даже во сне скучала и чувствовала внутреннюю пустоту, холод и безнадёжность.

      Проснулась в ужасе, аж подбросило: неподалёку свистела гаер симпина. В панике хотела выскочить из палатки, но проснулась полностью и сдержалась. Замерла, прислушиваясь: какой бы ужасной симпина не была, шаман, по идее, не должен был её подпустить, а если и подпустил, то, несмотря на устойчивость к магии и к оружию, полсотни эльфов наверняка разделают её. Снаружи тишина, только ветки шуршат — ни беготни, ни криков. Но звук я слышала! На ощупь, стараясь не шуметь, нашла и застегнула плащ. Всё остальное я на ночь и не снимала. Вновь замерла, став слухом. И услышала. Облегчённо выдохнула, поняв, что спросонья приняла за переливчатый свист чудовища звук настраиваемой флейты. Кто-то собирался играть и проходился по гамме вверх-вниз.

      Понимая, что Таллордира мой интерес не обрадует, тревожить его ну совершенно не хотела. Тихонько выползя из палатки, надеялась, что и близнецы не заметят, но уж это зря — бдительные стражи были на месте. Так, если я скажу, что мне надо куда-то, кроме кустов, они тут же доложат советнику. Что делать? Местами я бываю дико сообразительна: сделала вид, что пошла в кустики и просто выбираю, и таким образом продвигалась в сторону звука, игнорируя начавшее проглядывать недоумение сопровождающих, ранее с такой придирчивостью в выборе мною кустов не сталкивавшихся) Стратегия имела успех — довольно быстро выбрела на полянку, где вокруг костра собрался десяток эльфов. Узнала Ганконера; с флейтой возился как раз он. Ну как же, помню: в преданиях этот упырь как раз звуками флейты заманивал крестьянок. Меня он заманивал вряд ли, но, пробубнив под нос вспомнившийся стишок:
«я знаю что не приглашали,
но если вставил ногу в дверь
вы как нибудь уже встречайте
теперь»,
я выползла на полянку и пожелала хорошего вечера. Облегчённо выдохнула, поняв, что высокородные рады видеть маленькую и ничтожную меня.

      Удивляет, что, по ощущению, эльфу всё равно, сидеть или стоять; большинство присутствующих стояло. И вроде вместе они, а распределились по поляне не как люди. Не кучкуются. Большинство старается не у пламени, а в тени ветвей, под деревом оказаться. Поэтому вывороченный ствол, на котором сидит Ганконер, никем больше не усижен. Вот и хорошо. Подошла и села рядом, прислонясь к комлю. Я не эльф и люблю сидеть и лежать больше, чем стоять и бегать) Удобно примостилась и уставилась на огонь, надеясь, что привлечённое внимание сойдёт на нет; про меня забудут, и я тихо порадуюсь обществу и музыке. Интересно же, как это будет у эльфов! Если вспомнить про танцы — должно быть что-то выдающееся из ряда обыкновенного.

      Жизнь, как всегда, изгадила мечту: недрёманный администратор уже подходил к костру, всем видом выражая укор. Сжавшись, как напакостившая кошка, выслушала речь, полную заботы, о том, что надо выспаться, а не сидеть на холоде; что недопустимо так себя вести, и что владыка будет недоволен: мной, им и всеми окружающими; в завершение прозвучала торжественная просьба, более напоминающая приказ, вернуться к себе.
      У меня аж уши к голове прижались. Вцепившись в ствол руками, обречённо закрыла глаза и выдохнула:
      — Нет.
      Всё. Сейчас я узнаю, поволокут ли меня силой на место. А может, и ещё что сделают. В моём мире таких «богинь» в некоторых культурах и плёткой могли проучить, если они вели себя неканонично. Чтобы себя помнили и не расстраивали верующих.

      Но обошлось. Из-под лесного полога выступил незнакомый эльф и так же витиевато изъяснился с Таллордиром. Говорил, в общем-то, очевидные вещи — что владыка не может сердиться на желание развеселить богиню, и что ничего страшного не случится, если я посижу тут пару часов. Успею выспаться. Похоже, администратор уважал его; во всяком случае, они пришли к мнению, что да, ничего плохого не случится. Таллордир потыкал пальцем в небеса и ушёл, недовольный; но всё же меня с собой не поволок и над душой стоять не остался. Но тут Ганконер, совсем было собравшийся играть, убрал флейту, и это меня огорчило. На вопрос, как так, спокойно ответил, что надо подождать настроения, и добавил ещё что-то, чего я не поняла, но окружающие эльфы засмеялись и начали потихоньку расходиться. Наверное, какая-то шуточка, похоже, в адрес Таллордира. Вид у Ганконера был гораздо свежее; я порадовалась, что он выздоравливает, и спросила, почему он раньше не играл:
      — Раньше были чужие земли. Сегодня праздник возвращения в Лихолесье. Ещё неделя — и мы будем дома, — Ганконер подал деревянный бокал с травником, — потерпи, Блодьювидд, недолго осталось пробавляться кипятком и нотациями этого зануды. Во дворце тебе будет гораздо веселей, — и усмехнулся.
      Вот не скажу, что мне понравилась его усмешечка — что-то нехорошее в ней проскользнуло, какое-то двойное дно. Ну да ладно, у эльфов, небось, в любой фразе несколько смыслов, а я улавливаю только поверхностный, да и то через раз, поэтому лучше обсуждать более предметные вещи. И я спросила, зачем Таллордир тыкал пальцем в небо, уходя.
      — Он указал на положение звёзд, которое будет, когда он за тобой вернётся, чтобы сопроводить в палатку.
      Гм… ну да, этим существам идея часов и в голову не придёт, они с лёгкостью считывают точное время по солнцу, звёздам, ветру и тысяче вещей вокруг.
      — Он собирался силой увести меня?
      — Нет. Принуждать Блодьювидд ни к чему нельзя — ни силой, ни магией; за это казнят; за ТАКОЕ вызовет на поединок первый увидевший это эльф, — и только я обрадовалась, как Ганконер добавил, — но не стоит недооценивать магию занудства: он бы стоял тут и увещевал. Ты бы плюнула и пошла за ним.
      И я сникла, поняв, что он прав. Но очень хорошо, что рукоприкладство тут не принято; это, конечно, большой плюс. Волшебный народ, да…
      Ладно. Если так получилось, лучше выспросить у Ганконера всё, что интересно, пока есть возможность. Раз уж играть он не в настроении, и при этом разговорчив. Вспомнила про подарок Гимли. Протянув Ганконеру, спросила:
      — Ты сказать что-нибудь это кольцо?
      Тот взял его, рассмотрел и сосредоточенно прикрыл глаза. Помолчал минутку и, возвращая, сказал:
      — Магии в нём нет. Судя по рунам, это приглашение для тебя лично в любое время стать гостьей подгорного королевства. Что за сплав, точно не скажу, но похоже на серебро с мифрилом.
      О, как мило! Я чуть носом не захлюпала. Всё-таки Гимли, кажется, свойственна бескорыстная доброта. Почти позавидовала принцу, что он имеет таких друзей, и с нежностью надела колечко обратно.
      Посидела ещё, поёрзала от неловкости, но собралась с духом и спросила, зачем Ганконер убивал девушек. Похоже, я смутила его вопросом, но запираться он не стал:
      — Кто сказал тебе? Лаэголас?
      — Никто не говорить. Предания, сказки, — я беспомощно повела рукой.

      Ганконер вздохнул и рассказал. Я слушала и ужасалась. Как я поняла из его рассказа, он не чистокровный эльф. Невозможная, но существующая помесь. С орком. Его мать, эльфийка, была похищена, подверглась насилию, родила в плену и умерла. Излагалось всё это сухо, без подробностей, да и не знал он их. Младенец выжил, будучи подобран и воспитан оркским шаманом, оценившим его яркий магический дар. В двадцать лет — младенчество для эльфа — шаман решил, что тот недостаточно орк, и Ганконера изгнали из племени. Я узнала, почему эльфы так мало едят — они добирают силу, поглощая энергию солнца и звёзд, и питаться так учат с детства. Ганконер не умел и умер бы, если бы, по наитию, скитаясь без приюта, не научился тянуть жизнь из людей; сейчас он огорчался собой тогдашним, но тогда — предпочёл жизнь смерти. Эльфы нашли его, охотясь на инкуба, на которого жаловались жители селения, мимо которого они проезжали. Сначала хотели просто убить, но потом шаман, случившийся с ними, опознал в упыре юного полукровку, и сразу убивать не стали. Провели какие-то обряды, которые чуть не уморили его, но он не умер; зато эльфийская часть проявилась ярче, а оркская смертная кровь почти потухла в нём. Шаман Рутрир стал вторым приёмным отцом Ганконера и научил его питаться, колдовать, жить в новом для него мире. И, кстати, это он надел корону духов, чтобы охранять меня в пути. Ганконер надеялся, что отец сохранит разум.

      Что ж, значит, к полукровкам эльфы относятся неплохо. Но история эта, рассказанная сухо и бесстрастно, ударила меня, как обухом по голове. Я потрясённо молчала, пытаясь не расплакаться от ужаса и жалости к страшной судьбе незнакомой эльфийки, и к несчастному ребёнку, которого я увидела в Ганконере. Зря спросила. По лицу моему откровенному все переживания наверняка видны, а несчастный ребёнок хрен знает сколько ни в чём не виноватых селянок съел; ему восемьсот двадцать один год, и он сам кого хочешь несчастным сделает.

      — Блодьювидд, хотел спросить: почему ты не спишь? Людям нужно больше сна, чем эльфам, — Ганконер прервал молчание, и по лицу его видно было, что он не злится на меня и неловкости не испытывает.
favicon
mybee.page.link
Перейти

      Пожала плечами, вспомнив причину пробуждения:
      — Я заснуть, но флейта… думать, гаер симпина крик. А потом стать интересно.
      Эльф засмеялся:
      — Действительно, похоже. С синдарина «Гаер Симпина» переводится, как «Ужасная Флейта». Не надо бояться, они здесь не водятся, а если бы и водились, мы способны тебя защитить. Но не думал, что мои способности так устрашают) Пожалуй, стоит попытаться изменить первое впечатление, — и, помолчав и посмотрев на пламя, достал флейту.

      Когда он поднёс её к губам, я увидела подходящего к костру Таллордира. Пока мы разговаривали, подошло время; как-то незаметно это случилось. Но советник не успел ничего сказать — Ганконер издал первый звук. По раздражению, тут же скрытому, я поняла, что прерывать флейтиста Таллордир не станет — очевидно, не принято.

      Что ж, музыка эльфов так же прекрасна, как и танцы. Слушая, веришь, что у тебя есть сердце; чувствуешь себя несчастной и очень счастливой, жалеешь обо всём и ни о чём одновременно, и понимаешь, о чём писал один поэт, определяя поэзию:

Это — круто налившийся свист,
Это — щелканье сдавленных льдинок.
Это — ночь, леденящая лист,
Это — двух соловьев поединок.

Это — сладкий заглохший горох,
Это — слезы вселенной в лопатках,
Это — с пультов и с флейт — Figaro
Низвергается градом на грядку.

      Очарованная и раздавленная, я иногда взглядывала на советника и понимала, что творится что-то неладное: прервать Ганконера он не может, а сам тот останавливаться не собирается, и вспоминала одну историю, случившуюся в моём мире.
      Как-то певец Киркоров опаздывал на сборный концерт, и устроители попросили барда (хорошего, кажется, Лозу) спеть ещё несколько песен, пока Филька не доберётся. Тот согласился и начал петь. Киркоров приехал, и устроители показывали барду из-за кулис, что всё, спасибо, хватит. Тот кивнул, что всё понял, и объявил следующую песню. И следующую. И ещё. Разъярённый Филипп и взбледнувшие устроители метались за кулисами, как львы — Лоза пел. Только когда Филипп, окончательно разъярившись, уехал, Лоза с достоинством попрощался с тепло принимавшим его залом.

      Я ждала, что будет, не собираясь ничего предпринимать, и заворожённо слушала. Не знаю, когда прервался Ганконер, совершенно не ощущала течения времени. Но не скоро. Друг другу эльфы не сказали ничего. Было понятно, что нет между ними мира с этого момента, если он был, конечно.
      Подойдя к палатке, остановилась и попросила не входить за мной, сказав, что засну сама.

      Завернулась в одеяло, поворочалась, не понимая своего смущённого состояния, и тут флейта опять запела.
      Всю ночь не спала, слушая, как она радуется и тоскует, и заснула только под утро, не жалея ни о чём произошедшем со мной — соловьиный поединок того стоил, да.

на минном поле всё спокойно
поют дрозды и соловьи
и только мудрая кукушка
предусмотрительно молчит ©

      Со времён Братства Кольца в Лихолесье поспокойнело до такой степени, что его переименовали в Эрин Ласгален, «Зеленолистный Лес», и северная часть пущи была королевством Трандуила. В южной королём был Келеборн, и, как я поняла, туда мы не совались, объехав десятой дорогой по побережью Андуина. В своём лесу эльфы были при оружии, но напряжения, как в горах и степи, не чувствовалось, и дальнейшее продвижение по Эрин Ласгалену можно было проиллюстрировать частушкой:
«В роще за домом соловей напевал,
Тёще моей спать не давал.
Выйду я в сад, прогоню соловья,
Спи спокойно, тёща моя!»
      Роли соловушки, заботливого зятя и легкомысленной тёщи можете распределить сами.

      Подозреваю, Таллордир, сначала пытавшийся увещевать меня (я не слушала) и Ганконера (тот же результат), уж тому рад был, что я к ночи в палатку возвращаюсь, и образовался некий паритет: я возвращаюсь к полуночи, как только позовут — он не мешает уйти вечером. Время полетело быстрей, хотя ехать целыми днями через заснеженный и вполне однообразный лес было скучновато. При этом гнали эльфы здорово, я уставала, но всё равно таскалась слушать Ганконера.

      В жизни появилась интрига, интерес и веселье. Вчуже, как бывший администратор действующему, я сочувствовала Таллордиру, но не до такой степени, чтобы оказывать содействие. Задумалась было, не принесут ли соловьиные подвиги проблем Ганконеру, но решила, что из нас двоих он лучше понимает, что делает, и если идёт на конфликт — значит, зачем-то ему это нужно. Может, счёты какие сводит. Ну и ладно, а мне захорошело. Не приходилось больше сидеть в палатке вечерами; я просто шла на звук настраиваемой флейты, заставала уже немаленькое сборище и слушала, сколько хотела. Каждый раз удивлялась, как флейта, в качестве солирующего инструмента, в моих представлениях раньше способная разве что на пронзительные пастушеские напевы, в руках Ганконера обретала такую мощь, сложность и глубину. Хотя, если он дудел на ней восемьсот лет…
Музыка перемежались байками и взрывами хохота, и я бездумно смеялась, глядя, как золотые искры от костра взлетают в тёмные небеса, и чувствуя себя такой же искоркой, не переживающей ни о прошлом, ни о будущем — просто вспыхивающей и взлетающей.

      К концу недели уже в темноте выехали к реке и остановились на каменистом берегу, не переправляясь. Эльфы были молчаливы и торжественны. Сразу, достигнув берега, спешились и построились. Олень тоже лёг, я сползла с него и стояла тихо, стесняясь даже размять затёкшие ноги. Со смутной печалью и тревогой смотрела, как в тишине перед строем выходит Ганконер. В темноте он был тенью среди теней, и я узнала его по неуловимой, характерной для него манере двигаться: плавно даже для эльфа, и при этом он мог в любой момент замереть и быть статичным абсолютно, как камень.
      Строй ждал, достав луки и наложив на них стрелы. Я так понимала, нужно было разом поджечь их — стрелы собирались пускать в небо. У Ганконера в руках разгорался сиреневый комок огня, но вдруг, похоже, он передумал, и ком начал расти, становясь всё больше. Я стояла совсем близко и слышала, как гудит бледное пламя в его руках. По ощущению оно было холодным, но опасным, и, разгораясь, освещало сосредоточенное лицо эльфа. Всё-таки поразительно, как такая невозможная красота существует на свете. Когда шар стал размером с голову, Ганконер поднял его вверх и просто разжал руки — и сияющими глазами, с непонятным выражением смотрел, как он подымается ввысь и там становится всё больше. Перевела взгляд вверх и видела, как небеса бесшумно распускаются огненным георгином, становятся фениксом с алым хвостом и расплёскиваются золотыми фонтанами, бьющими из ниоткуда. Не знаю, сколько всё это длилось, время как будто остановилось. И вдруг вся эта феерия, это полыхание неба разом померкли, и последняя звёздочка рассыпалась стайкой золотистых, медленно спускающихся с высоты и угасающих бабочек. Одна села ко мне на рукав, и я, затаив дыхание, смотрела на её сияющие крылышки. Мгновение — и она стала ничем.

      Далее торжественность момента была нарушена перебранкой с Таллордиром на синдарине. Вот чувствовалось, что очень Ганконер за время путешествия кровь ему попортил. Не удержалась и спросила, когда всё кончилось и эльфы начали расходиться, о чём они спорили. Ганконер безмятежно ответил:
      — По традиции, в сутках пути надо предупредить владыку, что мы рядом. С помощью горящих стрел. Я немного изменил ритуал, и Таллордир недоволен, — и чувствовалась под его лёгкостью какая-то подспудная печаль. А может, это я свои ощущения на него переносила, не знаю.
      — Так лучше. Было очень красиво.
      — Да, было красиво, — эльф опустил глаза и больше ничего не сказал, только слегка поклонился, отходя.

      Была не пойми чем огорчена, но до такой степени, что руки тряслись. Есть не хотелось. Оставила молоко и яблоки нетронутыми и легла было спать. Конечно же, не спалось, и я надеялась услышать флейту: может, не только мне не спится? Ничего. Наверное, сегодня по традиции и веселья не положено? Какая, однако, скверная традиция! Ну ладно, может, соловушка не в настроении… Хотя всю неделю в настроении был и, казалось, большое удовольствие получал, тролля Таллордира. Ещё полежала, поворочалась. В голову полезли всякие мысли насчёт здоровья: не поплохело ли ему от неурочных фейерверков? С досадой думала, что нельзя так наплевательски к здоровью относиться (а фейерверки были чудесные! чудесные!), и вспомнила, что, пока Ганконер болел у гномов, ему постоянно таскали молоко. Наверное, помогало. Есть ли оно у него сейчас или только меня, как самую ценную скотину, потчуют? Но блин, к чему эти материнские чувства — ему восемьсот лет, он способен о себе позаботиться! А вдруг нет? Дурость избирательна. Как говорила Бьорк: «Сегодня ты умён, а завтра глуп». Выгонка ежевики, помню, тоже его подкосила, аж по стенке сполз. Возможно, меры не чувствует и, не восстановившись толком, колдует, как здоровый? Поворочалась ещё, нацепила плащ, сгребла баклажку и решительно полезла из палатки. Я только туда и обратно.
      Так, у палатки все в сборе: близнецы, шаман и Таллордир. Они спят когда-нибудь? Хотя да, эльфам меньше сна нужно…
      Собравшись с силами, не слушая увещеваний, прямо сказала, к кому мне нужно. Либо меня провожают, и я тут же вернусь, удостоверившись, что всё хорошо, либо шарюсь по тёмному лесу, пока не найду или не замёрзну. Всё-таки как оказалось легко и просто добиваться своего, зная, что побить меня не могут, эхе-хе.

      У костра, к которому привели близнецы, было пусто. Приглядевшись, поняла, что Ганконер сидит не рядом с огнём, а прислонился спиной к дереву и почти слился с ним. Поднял голову: и правда, лицо белое и глаза совсем больные. Шепнул бледными губами:
      — Музыки больше не будет, Блодьювидд. Всё.

      И я испугалась не хуже мадам Грицацуевой, узнавшей, что дивного заокеанского петушка переехали лошадью, но сдержалась: хватать за руки, заглядывать в глаза и спрашивать, могу ли помочь, не стала. Потому что я не могу помочь никому. Даже себе. Молча оставила баклажку с молоком и ушла. И потом уже тихо порыдала, когда никто не видел, переживая за соловья. Всё-таки женщины очень эмоциональны, да. Остаётся только осознать себя и примириться со своей сущностью.

я опущусь на дно глазное
твоих безумно синих глаз
и там чудовища морские
меня конечно же сожрут (с)

      С утра чувствовала себя вполне хорошо и натурально, не понимала, чего вчера так расклеилась. Ну, похужело Ганконеру, так до дома недалеко ему, неужто там не помогут? Ну глупости же.

      Эльфы торопились всё сильнее. Подозреваю, что играл свою роль «эффект стойла», то есть близость дома подгоняла. Разбудили, едва в морозном, сыром от близости реки тумане забрезжило какое-то отвратительное подобие утра; но я чувствовала приподнятое настроение окружающих и сама его отчасти переняла. Даже еду в палатку не принесли, наоборот, практически вытряхнули меня оттуда, сложив и убрав. Я уже, утеплившись, ждала, пока один из близнецов подведёт оленя, и только тут другой принёс печальный сухарь и кружку, в которой дымился отвар с плавающей веточкой не пойми чего. Мне тоже надоело жить на морозе, и я, давясь сухариком и обжигаясь кипятком, надеялась, что сегодня доберусь до тепла. Близнецы уверяли, что да, и упрашивали потерпеть, хотя я вроде бы ни словом, ни взглядом не пожаловалась. Да и на что жаловаться? Еду белоручкой, ничего не делая, ухаживают за мной. Мне тут лучше всех живётся. В бытовом плане. Посмотрела на них повнимательнее. Лица сочувственные. Ага, наверное, вчера мой скулёж слышали и решили, что это от холода и тоски. Ну, в каком-то смысле… Мда, какая неловкость. Ну да ничего, и это пройдёт.

      Да, настроение у всех приподнятое, лица праздничные. Я как-то привыкла к эльфийской бесстрастности и начала под ней различать оттенки настроения. Огляделась и, увидев Ганконера уже на лошади и с Репкой в поводу, попробовала к нему подъехать, но не вышло: олень — скотина вроде бы дрессированная, но мы друг друга не очень понимаем. Трудностей это почти не создаёт, всё равно всегда за кем-то едем. Меня смущают его тёмные звериные глаза и то, что он меня ни во что не ставит, кажется. С Репкой было проще. Потеряв надежду сдвинуть оленя, не постеснялась и крикнула:
      — Ганконер?
      Обернулись так, как будто всех и каждого так зовут. Но я и тут не стушевалась и продолжила:
      — Как здоровье?
      Ну, ответил хотя бы только он, слегка поклонившись, приложив руку к сердцу и выразившись в том смысле, что одно моё присутствие кого хочешь оздоровит. Вроде всё нормально: и лицо бледноватое, но не умирающее, и говорит, как обычно — то есть мрачно, с ехидцей и кучей смыслов и подсмыслов в каждом слове. И я выдохнула: поблазнилось, стало быть, вчера. И, раз уж начала, продолжила драть горло на морозе, обращаясь уже к лошадке, спрашивая, как она, и честя её Репочкой, солнышком и кисонькой. Репка, навострив ушки, заплясала на месте, признавая, что да-да, она солнышко и кисонька, и попыталась подбежать, явно с мыслью, не дадут ли чего хорошего. Ганконер, засмеявшись, удержал её, не подвинувшись ближе ни на шаг. И мне совсем полегчало.

      В этот день даже Таллордир отмяк и, против обыкновения, ехал рядом со мной и рассказывал всякое интересное. В частности, рассказал, что если в Лотлориэне вечное лето, то владыка Трандуил питает слабость к смене времён года, и уж если на дворе зима — то и в сердце Эрин Ласгалена будет зима. Но очень живописная. И, кроме того, при дворце владыки имеются оранжереи, в любое время года полные цветов и плодов; что есть пасека в дубовой роще, где в каждом дубе дупло, а в нём — пчёлы, и мёду этих пчёл, собранном с окрестных лугов, нет равного; что коровы, пасущиеся на тех же лугах, дают молоко, пахнущее земляникой, а масло и творог из этого молока, делаемые бесплотными слугами королевского дворца, достойны того, чтобы подаваться к столу богини. Я начала подозревать, что Таллордир верит, что еда — мой основной интерес в жизни, и старательно продаёт мне дворец, как хорошее для жизни место. Говорит, так сказать, с точки зрения моих выгод; и так выкладывается ещё, как будто у меня есть какой-то выбор. Приеду, покручу носом и свалю в закат, ага) Это было так мило и забавно, что я слушала, кивая и улыбаясь, и старалась разговорить его как следует. Было интересно, каков ход его мысли и что ещё он расскажет, если только слушать и ничего не спрашивать.

      И шо вы думаете: следующим лотом этой восторженной продажи стал сам владыка Трандуил. Таллордир с очень верноподданным лицом разобрал короля по косточкам, старательно нахвалив: по частям и вместе. Первый мечник королевства, и он же самый крутой шаман. Он же великий правитель и военачальник, он же знатный экономист — торговля при нём процветает, и король богат; просвещённейший из правителей, покровитель искусств и собиратель одной из лучших библиотек Средиземья. А род какой древний! Знатнее только боги — тут Таллордир почтительно поклонился в мою сторону.

      Чорт, да как король до сих пор ходит под грузом стольких достоинств, как его не разорвало от добродетелей! Представляю, как этому «бойцу и пахарю» сейчас икается от восхвалений. Аж подбрасывает, наверное, а он и не знает, кому обязан икотой, хе-хе. Посочувствовала королю, и, решив избавить его от недомогания, перевела разговор обратно на еду. Похоже, администратор и правда администратор, хороший и подкованный. И — ах! — королевские сады изобильны, только яблок выращивается несметное количество сортов: отдельно на еду, отдельно на мочение и варенье и отдельно на сидр. И тут мне стало интересно. Как же: сидр, легендарный напиток эльфов! Оказывается, яблоки для него так просто есть невозможно: мелкие и терпкие. Но сидр из них — лучший. И далее Таллордир самозабвенно вдавался в подробности, а я увлечённо слушала про процесс изготовления и связанные с ним сезонные обряды и традиции. Особенно вот впечатлилась тем, что туда мелких таких жучков валят. Спецом собирают и заваливают, в соотношении ведро к чану. И когда год на жучков неурожайный, то и в сидре нужного волшебства нету. Очень любопытно.

      Подступали сумерки, и звуки вокруг начали глохнуть. Поддавшись настроению, Таллордир тоже примолк, а я неблагодарно вспомнила пастернаковское: «Тишина, ты — лучшее из всего, что слышал». Ехала, погрузившись в мысли. Когда-то читала, что у эльфов существуют два двора: Благой и Неблагой. Если тут есть хоть какой-то отголосок правды, то вся благость — в Лотлориэне, а я еду в пасть Неблагих. И если эльфы, относящиеся к благому двору, к людям относятся неплохо, то от неблагих человеку ждать ничего хорошего не приходится. Даже «дивным народом» их называли, опасаясь, что если о фэйри говорить недостаточно почтительно, они услышат и покарают.
      Но да, они чудесны, удивительны, обворожительны и ужасны, и пробуждают в человеке способность мечтать, и иногда питаются этим. Однако Таллордир никогда не пробудил бы во мне способности мечтать. Не все эльфы одинаково обворожительны и ужасны, хе-хе)

      Ночь упала на лес, и даже свет звёзд не проникал под полог деревьев, а дворца всё не было видно. Разве что дорога стала пошире немного, что радовало: веткой в глаз не попадёт, а то мы всё ехали и останавливаться не собирались. В глухой тьме и тишине, и я безуспешно пялилась, пытаясь хоть что-то разглядеть. Тьма-тьмища. И тут что-то лёгкое и мокрое пролетело передо мной и упало на спину оленю. С опаской нащупала и поняла, что это цветок, похожий на те, что Ганконер заставил цвести в лесу, вокруг соснового пенька: тоненький скрипучий стебелёк, нежные лепестки пониклого колокольчика. И запах — свежести, весны и безнадёжности. По движению воздуха поняла, что с боков дороги в нас бросают эти цветочки, и иногда они задевали меня. Страннейшим, незабываемым ощущением было ехать в темноте, слыша только шум ветвей, мягкие звуки движения лошадей по снегу и лёгкий шорох подснежников, которыми осыпали нашу кавалькаду. По ощущению, мы выехали на достаточно открытое пространство, и цветы поменялись на — я почувствовала по запаху — цветы флердоранжа, сиречь апельсинового дерева, и, внезапно, розы. Во всяком случае, одной я получила по носу.

      Олень встал. Я почувствовала прикосновение лошади, на которой сидел шаман в короне духов; она обогнала нас и вышла вперёд. Шаман спешился. Снова услышала его звучный, хорошо поставленный голос, выкрикивающий что-то, с упоминанием моего имени, и глухой удар посоха, после которого тёплый золотистый свет залил окружающее. Открывшаяся картина поразила: воздух, светящийся сам по себе, и в этом свете величайшее из чудес этого мира — Король-Под-Холмом со свитой. Я столько читала страшных и прекрасных сказок, и вот эти сказки пришли за мной. И хотят меня съесть)
      Вокруг уже не лес, а заснеженный сад, сияющий и золотистый, и гроздья откуда-то взявшихся светлячков разлетаются от дуновений ветерка и опускаются на ветви кустов и деревьев, и на нарядную толпу, собравшуюся по бокам аллеи, в конце которой — высокая фигура в длинном серебристо-белом одеянии и в короне, чем-то напоминающей рога оленя, на котором я сижу — костяные острия в красных ягодках.

      Онемело смотрела, как к шаману с почтением подходит десяток эльфов. Двое из них с величайшим пиететом снимают корону духов — и он, постояв секунду, в обмороке падает на подставленные руки. Его несут в сторону короля, и эльфы по бокам аллеи кланяются, прижав руку к левой ключице, с восхищением глядя на беспамятного Рутрира. Кланяется и король, когда его проносят мимо, в сторону светящегося невдалеке дворца: голова в рогатом венце опускается; восхищение, печаль, понимание — всё выражается этим жестом. И… тишина. Когда несущие шамана исчезают из поля зрения, внимание окружающих тут же переносится. На меня. И смотрят все эти роскошные господа, как детсадовцы на наряженную ёлку. С неподдельным счастьем и праздничным светом на лицах. Оглядываясь, вижу, что спутников моих рядом нет. Никого, кроме спешившихся близнецов, торжественно помогающих сползти с оленя и уводящих его. Чувствуя себя очень маленькой, стою в конце аллеи, понимая, что надо идти вперёд — к невозможно высокой фигуре, с благосклонностью протягивающей в мою сторону кубок.

      Подойдя ближе, мимо радостно кланяющихся эльфов, вижу уже только холёную руку в перстнях, твёрдо держащую золотой кубок, и золотистые пузырьки, выпрыгивающие на поверхность. Напиток эльфов — сидр. В молчании беру, подношу к губам и выпиваю. Что ж, жучки если и были, то их отчерпали, и напиток воистину волшебный, голова тут же начинает кружиться. Наконец нахожу в себе силы поднять глаза, всё выше и выше — и встретиться взглядом с владыкой. Боже, мне казалось, что в образе Трандуила я чувствую дыхание гения Гильермо дель Торо, работавшего над ним, и что образ в фильме должен быть максимально похож на живого короля, но в фильме не чувствовалось и десятой доли этой грозовой силы и высокомерия, смешанного с благосклонностью и снисходительностью.
      — Совершенно настоящий, — бормочу по-русски непослушными губами, и слышу, как король говорит что-то, улыбаясь, и окружающие разражаются криками торжества и радости.       
И я улыбаюсь и радуюсь в ответ, думая, что сидр таки волшебнее некуда, с жучками в этом году точно всё было хорошо, и позволяю проводить себя во дворец, плохо запоминая окружающее — хорошо запомнился только огромный зал, в котором хаотично и вместе с тем в дивной нечеловеческой гармонии перемешаны стволы, корни, колонны, вырубленные в живом камне, водопад и чёрт знает что ещё, и под потолком — сияющая адским пламенем огромная, свернувшаяся в воздухе саламандра, освещающая всё это. Трандуил мановением руки отделил от неё маленький лепесток, превратившийся в крохотную саламандрочку, и, освещая ею путь, по каким-то фееричным, совершенно непривычной человеческому глазу архитектуры переходам, повёл меня всё выше и выше, и за нами следовала восхищённая толпа; снизу, сверху и со всех сторон раздавались радостные клики ликующих эльфов, которым, как я понимаю, присутствие богини для праздника было уже не нужно.

      Помню, что глазам стало легче, когда я оказалась в человеческом жилье с человеческими углами, кроватью и камином, в который тут же была заселена саламандра, и он вспыхнул вполне ласковым согревающим пламенем, а я рада была доползти до кровати и сесть на неё, и уже больше на ощупь, чем глядя, понять, что наконец-то усну на простынях: глаза слипались, и в голове шумело от впечатлений, усталости и сидра этого, по воздействию показавшемуся сильнее гнумской семидесятитрёхградусной настойки. Или это первый взгляд сказочного короля так действует на смертных — не знаю.

      Помню, как проснулась ночью и поползла искать удобства, даже смутно не представляя, как это может выглядеть у эльфов, и боясь обнаружить расписной мифриловый унитаз с присобаченными сверху рогами (говорю же, сидр удачный попался!), но нашла только маленькую комнатку с земляным полом. Подумалось, что, значит, у эльфов отхожие места напоминают ящики для котов) Выходя и закрывая дверь, увидела, что над полом взметнулись какие-то зелёные лианы или змеи, но не стала вдумываться, доползла до кровати и упала в неё, тут же заснув снова.

      Открыв глаза, увидела еле брезжащее утро и Трандуила. Поспать подольше его величеству, как выяснилось, не давало жгучее желание всобачить мне в голову знание языков — для начала синдарина. Чтобы ничто не препятствовало общению. Потом предполагались квенья и всеобщий. Всё это он сообщил очень мягко, и в лучах королевской благосклонности мог бы растаять айсберг. Ближе ко входу маячила восхищённая свита, очень напоминающая толпу зашуганных ординаторов при медицинском светиле, собирающемся провести уникальную операцию. С видом этого самого светила его величество индифферентно уселся на край кровати. Успокаивающе и сочувственно так заверил, что время подходящее; а что я голодная, так это очень хорошо: после магического обучения языку возможно лёгкое головокружение и лёгкая же тошнота. Но недолго. А потом мы пойдём завтракать. Попросил откинуться на подушку и расслабиться; положил руки мне на виски, заглянул в мои сонные глазки — и я почувствовала, как проваливаюсь в ревущий бездонный омут.

в палате операционной
хирург стоял как цитадель
собою выход закрывая
в тоннель ©

      Очнулась от на редкость пронзительного противного голоса. Разговаривали на террасе, и если первого я слышала хорошо, то второй, разговаривающий баритоном, то ли стоял дальше, то ли пронзительностью такой не обладал — его почти не было слышно.
      — Дорогой коллега, вы были несколько неосторожны, — дребезжащий тенорок был исполнен мягкого укора, — существо из иного мира, в котором совершенно, понимаете ли, нет магии. В нашем мире даже у хоббитов, не знающих и знать не желающих ни про какое волшебство, можно предсказать реакцию на магическое вмешательство любого толка; но в данном случае она абсолютно непредсказуема. А вы, мало того, что синдарин не только разговорный, но и письменный в эту несчастную головушку запихнули, так ведь сразу после этого в ней ещё и покопались от души, верно?
      Баритон что-то отвечал с виноватыми интонациями, но ни слова не разобрала. Зато тенорок дребезжал очень отчётливо:
      — Да, лечение воспринимает; да, жизненная энергия на пользу идёт. Если можно так сказать про нашу ситуацию. Ведь голубчик, если бы вы не держали её, она бы в тот же день умерла. Сами знаете: жизненная энергия сродни сексуальной. Не магической. Поэтому первое она воспринимает хорошо, а с магией надо было поосторожнее быть. А вы, так сказать, в девственное сознание вломились без подготовки. Неудивительно, что девочка заумирала. Сколько вы в неё за эту неделю жизненной силы вбухали? А она всё не очнётся. Не гуманнее ли, так сказать, отпустить её дух на свободу? И ей легче, и вам… — тут баритон возразил, причём я бы назвала это скорее ледяным ядовитым шипением, что контрастировало с прежними уважительными интонациями, но тенорок, нисколько не смутившись, продолжил:
      — Да, ёжиков я лечу до последнего, но, коллега, это же ёжики, не люди, понимаете разницу? — судя по тому, с какой нежностью произносилось слово «ёжики», они для говорившего были на порядок ценнее. Баритон, судя по тому, что плюнул, разницу считал в другую сторону, — ну, нет, так нет, батенька, воля ваша, но такими темпами энергия скоро вам понадобится. Вот, кстати, удивительно, сколько она может поглотить, и всё как в бездну… Хорошо, из уважения к вам, я попытаюсь вернуть её дух из другого мира.
      Так и вспомнился доктор Ливси со своим весёленьким: «Что ж, попытаемся спасти эту, в сущности, никому не нужную жизнь!»

      Вдруг они замолкли, и, по ощущению, повернулись ко мне.
      — Очнулась, — бодро, с позитивом продребезжал тенорок, — вот видите, коллега, а что я вам говорил? Молодость, пластичное и не слишком сложное сознание — практически без последствий перенесла даже ваши, так сказать, варварские методы… гм… проникновения.
      После этого словесного экзерсиса я почти ожидала, что Трандуил нападёт на Радагаста Бурого — другие упоротые любители ежей и одновременно монстры практической лечебной магии в этом мире мне были неизвестны, а владыка, если верить дедушке Толкину, вспыльчив. Но Трандуил, не обратив внимания на этот ядовитый, якобы простодушный плевочек, размашистым шагом подошёл к постели, и я увидела, что синяки у него под глазами похлеще, чем были у Леголаса после лечения Репки. Значит, они действительно умеют отдавать себя. Как интересно. «Лёгкое головокружение», — он сказал. «А потом мы пойдём завтракать», — он сказал. А потом падение в бездну, и, как я поняла из подслушанного разговора, неделя между жизнью и смертью. И вот этот изумительный консилиум с Радагастом, которого, очевидно, выковыряли ради ценной консультации из Росгобела. Кстати, совсем забыла, но Ганконер же упоминал, что благодаря владыке я и здесь-то оказалась. Пока я медленно и лениво думала о разном, Радагаст спросил у Трандуила:
      — Коллега, вы позволите? — и, дождавшись кивка, начал производить врачебные манипуляции, вглядываясь мои в глаза и поворачивая голову к свету. Меня, что характерно, не спросил. Ну канеш, я же не ёжик, а всего лишь богиня)
      Ладно, старость, да ещё такую могущественную и эксцентричную, надо уважать; это и для здоровья полезнее, и я покорно терпела. Но не радовалась. Прикосновения заскорузлых, грубых и грязных пальцев были неприятны, и никакое уважение ничего не могло с этим поделать. Я такая нежная тварь, эхе-хе. Искоса глянула на Трандуила. С обеспокоенным лицом ожидая вердикта Радагаста, теперь он напоминал молодое светило медицины в присутствии более матёрого зубра. И не знаю, как так вышло, но мне неудержимо захотелось пошутить. Осознавая, что это чревато, ничего не могла с собой поделать. Как можно ласковее улыбаясь Трандуилу, произнесла с придыханием:
      — О, владыка, благодаря вам моя жизнь полна событий.
      Он вскинул на меня глаза. Ух, ну и взгляд! Он даже тень насмешки чувствует! Госпадя, что я делаю! Но чёртов язык продолжал:
      — В диком мире, откуда ваше великолепное величество изволили меня выдернуть, всё-таки есть магия, и от моей болезни мог бы помочь один старинный, проверенный рецепт.
      Трандуил посмотрел с интересом и молча кивнул, прося продолжать.
      — Ежиный суп. Это практически панацея для жителей моего мира. Он снимает усталость, нездоровый жар, нечестивое уныние и приводит в благостное расположение духа. Но — и это очень важно! — ёж должен быть пойман и убит, будучи в счастливом расположении ежиного духа. Если ёж несчастлив — всё пропало! Мне очень нужен счастливый ёж! Умоляю, владыка, не дайте мне умереть! — подпустила трогательного дрожания в голос и просительно посмотрела на короля. А потом, тихонечко и искоса, на оголтелого любителя ежей, считавшего, что там, где ежа надо вылечить, меня уже можно с чистой совестью утилизировать — как тот отреагирует.
      Трандуил же, ни на кого не глядя, стремительно подошёл к дверям. Окликнул, как я поняла, дежурившего секретаря, и я слышала, как ему даются инструкции снарядить охотничью команду: навыкапывать из нор и настрелять наисчастливейших во всём Эрин Ласгалене ежей. Склочный ежелюбивый старикашка замер. Я напыжилась, стараясь сохранить спокойствие, но он, внимательно посмотрев на меня и сквозь меня, и как будто разглядев что-то большее, чем материальную оболочку, неожиданно весело сказал:
      — Голь на выдумки хитра, да, Блодьювидд? Какой удивительный у вас мир) — и окликнул Трандуила, — коллега, богиня ваша здорова почти и даже шутит. Не нужны ей никакие ежи, она просто захотела посмеяться над двумя почтенными пожилыми волшебниками. Отмените свой приказ, — и, внимательно присмотревшись, — если не потчевать её магией и не лезть к ней в голову хотя бы в ближайшую неделю, и совсем выздоровеет. На синдарине она болтает здорово, и даже врать научилась, но остальные языки придётся учить своими силами.

      Глядя на напрягшуюся спину Трандуила, я пожалела, что чорт дёрнул меня за язык, но подтвердила, что да, это была шутка. И смутилась, подумав, что, действительно, совершенно неуместны мои шуточки по отношению к старым, как мир, чудовищам, и неизвестно, как они мне аукнутся. То, что они друг над другом сами шутят, не в счёт. Хорошо, что этот старый поц хотя бы не понял, что рецепт реален, и принадлежит к пантеону восточной медицины, а то бы возненавидел и мир наш, и меня, как его представителя. Впрочем, чего бояться смертнице, откармливаемой к празднику, как гусь? Хотя, как чего — остаток жизни могут испакостить.

      Владыка пошёл провожать росгобельского кудесника. Я же, попытавшись встать, поняла, что вполне к этому способна, но только одеться не во что, кроме простыни, и рассудила, что лучше бы остаться в постели; но почему-то не осталась, и, завернувшись в простынку, как в тогу, поползла на террасу. В комнате было тепло, на террасе — холодно, а воздух вроде бы беспрепятственно гулял между ними; но ветер на террасе был, а в комнате не было. Несколько раз прошла туда-сюда, пытаясь понять, как сохраняется разница в температуре, при том, что ровно никаких перегородок, дверей и окон не было, и комнату от террасы отделял только ряд деревянных столбиков, увитых сухой жимолостью, и сквозь жимолость проглядывали руны, вырезанные на дереве. Терраса была заметена снегом, и при этом ни одна снежинка не перелетала за эти столбики. Наверное, магия. Сразу за перилами начинались ветви старого дуба, и открывался вид на заснеженный парк, с деревьями, кустами, лабиринтами, беседками, недействующими зимой фонтанами и прочими затеями. Снег был вытоптан участниками консилиума, и здоровенные следы королевских сапог (господи, какой у него размер ноги?! хотя при таком росте…) пересекались с маленькими следочками Радагаста. Кажется, они долго тут ходили.
      Наморозившись на улице, вернулась обратно и осмотрела своё пристанище: квадратная комната с простой кроватью, безо всяких там балдахинов, очень красивое деревянное кресло из старых перевитых отполированных корней и такой же столик. Пол из дерева, причём не струганого, а из таких же перевитых между собой ветвей, как и кресло. И стены такие же. Камин роскошный — такое ощущение, что из стоявшей тут скалы и вырубленный; саламандра в нём реет, посылая волны приятного тепла. Как я поняла, проблемы с топливом, золой и вытяжкой эльфов при наличии саламандр не беспокоят. Рядом с камином на полу курильница, легкий дымок из неё пахнет чем-то цитрусовым. Небольшой коридорчик ведёт в комнатку с земляным полом — уверена, что это удобства; вот кстати, что это были за зелёные лианы? Зашла, воспользовалась, и выходя, опять видела, как они полезли из земли. А вот ванной нет, никакой вообще. Как-то грустно без неё, ну да ладно.

      На этой печальной ноте вернулся король. Уселся в кресло, закинув ногу на ногу, и посмотрел на меня. Как всё-таки эльфы легко вписываются в окружающее! Не пытаясь устраивать поединок взглядов, опустила глаза и склонила голову. Осторожно взглянула — смотрит крайне непонятно. Молчала.
      — Блодьювидд, что же ты молчишь? Была так разговорчива… — интонации непонятны, их как бы и нет, но подтекстом фразы может быть что угодно: угроза, насмешка, искренний интерес.
      — Их величество старше и мудрее — сами знают, какой разговор начать.
      — Блодьювидд, ты всё время думаешь с ужасом, что мне пять тысяч лет, — король досадливо поморщился, — да не смотри ты так! Да, мысли я слышу, как фон; в голове у тебя копался один раз, чтобы понять предыдущий опыт и ассоциации; больше туда не полезу; пока выздоравливаешь, во всяком случае. То есть буду слышать только то, что думается громко и прямо сейчас. Поэтому же не могу точно сказать, не ошибся ли Радагаст: возможно, ты всё-таки хочешь, чтобы тебе сварили ежа? Просто при нём смолчала?
      Ответ не понадобился, видно, думаю я достаточно громко. А ведь удобненько: даже рот открывать при беседе не надо, собеседник напрямую улавливает всё… включая и то, что лучше бы осталось при мне. Каково это — копаться в сточных канавах чужих мыслей?
      — Я небрезглив, — боже, он улыбается, как старый дракон-людоед наивно припрыгивающей перед ним жертве, эдак снисходительно и с насмешкой! И это вот тоже сейчас слышит, как если бы я сказала!
      — Но да, мысли лучше озвучивать, чтобы я мог отделить то, что хотелось сказать, от того, о чём хотелось умолчать, — и король опустил ресницы.

      Что ж, сейчас самое время поговорить о важном:
      — Ваше величество, я так понимаю, что говорю на синдарине? — дождавшись кивка, продолжила, — спасибо. Мне тяжело было выражать мысли и понимать окружающих, и я очень благодарна за чудо, — тут Трандуил снова поморщился, и я поняла, что ему всё-таки неудобно за случившееся. Хотя я правда была благодарна, просто сразу не ощутила всей прелести возникшей лёгкости общения и понимания нюансов языка. Всеобщий, которому меня до этого учили, лежал где-то глубоко, и слова из него с трудом всплывали в памяти, а на свежеобретённом синдарине болталось без напряжения абсолютно. Какой великий маг!
      — Блодьювидд, заканчивай выписывать вензеля, — Трандуил улыбался польщённо, — к чему ты клонишь?
      — Лошадь Репка. Я хочу, чтобы она до конца жизни жила в тепле и холе, чтобы о ней заботились, как следует. Не надо класть её на мой костёр, если вдруг предполагалось это сделать.
      Опустил глаза. Задумался.
      — Может быть, ты и для себя хотела о чём-то попросить? — голос так мягок, и совершенно не могу понять эти интонации. Как будто насмешничает и сочувствует одновременно.
      — Конечно. Если это не очень выламывается из традиций, хочу, чтобы перед принесением в жертву мне дали что-нибудь духоподъёмное настолько, чтобы я не чувствовала ни боли, ни печали о надвигающейся смерти. У вас же наверняка есть возможность? Кстати, сколько мне осталось жить?
      Трандуил снова опустил глаза и задумался. Подсчитывает? Перебирает в голове снадобья? Король поднял глаза:
      — Ни то, ни другое. Мальчишки совсем запугали тебя, Блодьювидд. Языковой барьер, образованность и хорошее воображение так намешали в твоей головке правду с ужасными фантазиями — я, как ты это называешь, копался в ней, но так до конца и не разобрался с этим — времени не было, ты начала умирать. Сейчас ты всё прояснила. Нет, никто не собирается тебя убивать. Наоборот, чем дольше ты проживёшь среди нас, тем лучше. На праздник Середины Лета мы проведём обряд сожжения твоей смертности, и после этого, при желании, лет пятьсот ты протянешь. Это очень мало, но больше, чем живут люди. Но ты не захочешь столько жить, скорее всего. В последний раз богиня почтила нас посещением четыреста лет назад и пробыла с нами полгода. Ты не зря рождаешься смертной — небесное пламя не хочет долго быть в мире материального; богиня хочет выразить милость детям своим, но стремится к воссоединению со своей небесной частью, скажем так. Ты весёлый дух-покровитель этих лесов в смертном теле, и скоро захочешь отринуть его. Не припомню, чтобы Цветочная Королева жила в телесном мире больше десяти лет, но надеюсь, что в этот раз будет больше. Не похоже, чтобы ты хотела исчезнуть в ближайшее время, судя по тому, как тянула из меня силу, когда я делился ею. Ты очень жадная, Блодьювидд, — и засмеялся, когда я смутилась.

      — Что, правда выдающаяся жадность? — Трандуил, смеясь, кивнул, — а это пламя — его видно?
      — Видит любой эльф, — смотрит сияющими глазами, но, кажется, не очень-то хочет вдаваться в подробности. — Нет, отчего же. Я расскажу всё, что захочешь узнать. Просто, если ты не настаиваешь на счастливых ежах, то чего-то всё равно нужно поесть. Пока ты снова не начала есть меня) — как он всё-таки рад просто тому, что я не померла, это так странно для пятитысячелетнего чудовища.
      — Хватит думать про это! Что, в твоём мире я стар?) У нас есть эльфийка, которой двенадцать тысяч. Я вас познакомлю. Для эльфа я в средних летах, — я покивала, пряча глаза и думая, что, возможно, богине нравится смотреть глазами смертной на своих детей, восхищаясь и ужасаясь ими — и я оценила глубину и извращённость её воображения. Вот совершенно не чувствую в себе божественного пламени, на которое так очарованно смотрит Трандуил, и мне удивительно, что он улыбается и радуется, глядя на меня, всего лишь человечку.
      — Конечно, не чувствуешь. Пока. Ты же родилась с ним, сравнивать не с чем. Пойдём, я накормлю тебя. Или, может быть, более привычным за эту неделю способом? — рука владыки полыхнула золотистым светом, и он протянул её ко мне.
      — Нет, ваше величество. Спасибо. Вижу, что и так отъела немало, — с мрачностью разглядев его бледное осунувшееся лицо и синяки под глазами, устыдилась. Кажется, владыка за эту неделю хватил горя — вон, даже в волосах никакой диадемы, и одет в какую-то простую чёрную хламиду. Кстати, об одежде…
      — Кстати, да, — от вальяжного движения кисти то, что я считала стеной, отодвинулось.
      Гардеробная. Тряпья, видного в её глубинах, хватит, кажись, на все пятьсот посулённых Трандуилом лет. Подошла поближе, протянула руку к простому голубому платью, висевшему с краю, и снова испытала приступ стыда. Называть это произведение искусства тряпкой даже в мыслях было кощунством. Я плохо разбираюсь в одежде, но цену такой простоте понимаю. Платье легко соскользнуло с вешалки, и я решила надеть его. Зашла подальше, чтобы не смущаться и не быть смущённой во время переодевания, и увидела зеркало во весь рост и столик рядом, с расчёсками и какими-то мелочами. Сволокла с себя простынку и накинула платье. Да, его шил гений. Длинное, до пола; вроде бы простого кроя, но текучая голубая ткань так струится вдоль тела, что сама себе я показалась красивой, как никогда в жизни. Смущали соски, торчащие сквозь тоненькую ткань, но выглядело это естественным и не вызывающим. Ношение белья под ним точно не подразумевалось. Восхищённо поглазела на себя; расчесалась. Мда, волосы выглядят хорошо, но помыть их не мешало бы.

      Похоже, королю надоело ждать, пока я отлипну от зеркала: рядом со своим голубым и золотым отражением увидела его чёрное с белым, и удивилась, как он тихо подошёл. Искоса рассмотрела в зеркало: ну вылитый Кощей, бледен и в чёрном весь. Сказочное существо) Конечно, рядом с этим воплощением изящества никакое платье не спасёт; так носить одежду столетиями учатся, наверное. Хорошо, что они видят моё пламя и внешность для них вторична. В моём случае. Судя по тому, как они сами одеваются, случай этот единственный.
      В дверь постучали.
      — Надевай обувь, — Трандуил, кивнув, пошёл открывать, и вернулся почти сразу.
      Я безуспешно рылась в обуви, рядами стоявшей на полках, тянувшихся в несколько рядов вдоль стены. Владыка сориентировался за секунду: только взглянув, протянул руку и снял с полки голубые матерчатые туфли на мягкой подошве. Похоже, каблуки эльфийки не уважают. Ну ещё бы, поскачи по таким переходам: я смутно помнила, что деревянные желоба-коридоры вились в воздухе, как пьяные змеи, меняя высоту и направление, и я, пока шла в тот вечер, побаивалась упасть вниз. Хотела взять туфли, но Трандуил не отдал и кивнул на табурет рядом с зеркалом. Присела, не понимая, чего он хочет, и была смущена, когда он опустился рядом на колено и взял мою ступню в руки:
      — Да, действительно такая маленькая, Леголас не ошибся в размере, — смотрит, как я бы, наверное, смотрела на пяточки недельного котёнка: с умилением и лёгкой печалью о хрупкости и беззащитности этой дивной лапки.
      Смутилась и было попыталась отнять ногу, но сдержалась. Что я дёргаюсь, как крестьянская девственница. Как там, у Алексея Толстого: «Санька, сам царь целует, терпи!». А тут всего-то за ногу держит. И руки не как у Радагаста, чай: холёные, сильные, но странно нежные для первого мечника Эрин Ласгалена. Думала, что непрерывные упражнения с мечом должны делать руку подобной копыту лошади в ощущениях — но нет, она так же нежна, как моя, не измученная ходьбой, ножка. Ступня полностью скрылась в его ладонях. Какие пальцы длинные! И так странно холодят эти перстни и кольца… любит владыка побрякушки. Тут вспомнила, что Трандуил слышит мысли, и вспыхнула, и попыталась всё-таки осторожно убрать ногу, но это движение только обострило ощущения и чувство неловкости. Владыка засмеялся:
      — Блодьювидд, ты скоро привыкнешь, что я слышу мысли. Стоит принять это, как данность: изменить ничего нельзя всё равно. Да я бы и не хотел.
      Ну да, своеобразненькую интимность мысль, что я знаю, что он знает, что я знаю, создаёт. Интересно, каково эту интимность переваривают его советники и прочие. Трандуил только усмехнулся и надел туфельки, действительно севшие, как влитые. Я встала — очень удобные.
      — Кстати, и о побрякушках, — в руках владыки появилось ожерелье.
      Ловко нацепил и застегнул. Мда, мой жаргон оскорбителен для этих существ и мира, в котором они живут. Массивные куски старой сине-зелёной бирюзы, оправленные в древнее почерневшее серебро, ошейником охватили шею, подчёркивая синеву глаз и идеально завершая образ. Этому ожерелью чорт знает сколько лет, и ему нет цены. Так вот что владыке принесли, когда в дверь стучали. Наверное, увидел, какое платье выбрала, и быстренько распорядился. Однако, владыка куртуазен. Отказываться, я так понимаю, бесполезно.
      — Да. Это подарок в честь твоего прибытия. Я так рад, что ты осталась с нами и не покинула нас безвременно, — лицо опять сложное, не понять выражения.
      — Благодарю вас, владыка.
      Кивнул в ответ и показал подбородком на дверь:
      — Не за что, богиня, — точно смеётся! — я бы поел и помылся, за неделю как-то не случилось.

      Наконец-то завтрак!

ик мы тут ваш макет чужого
намедни складывали в ящ
ик сообщили бы что он нас
тоящ ©

      В коридоре у моих дверей, как выяснилось, дежурила толпа народу — охрана, секретари, советники, врачи. Трандуил счёл нужным прямо там представить собравшихся по очереди, рассказывая что-нибудь про каждого. Любопытно, что если советники и врачи слегка кланялись, то воины во время представления падали на одно колено и склоняли голову. Предполагалось, что на поклон нужно так же поклониться в ответ, а на коленопреклонение — подойти и прикоснуться к плечу: это знак подниматься. Ух, какие ритуалы у дивного народа. Я делала, что нужно, и удивлялась, каким облегчением и радостью полны эти сложные лица, с приросшей маской высокомерия — внутренний счастливый свет преображал их, он был им непривычен. Вот по-настоящему рады поклониться и трепещут. Они действительно видят пламя.

      Старалась запоминать, но не запомнила и половины. Эхе-хе, надеюсь, у меня не случится проблем с обидчивыми эльфами из-за моей дырявой памяти. В числе прочих мне представили эльфийку-воина, Мортфлейс, которая будет моим личным телохранителем и будет сопровождать меня везде. Когда спросила, зачем это нужно в пуще, где мне, по идее, ничего не грозит (ведь не грозит?), Трандуил пожал плечами:
      — Мне так будет спокойнее. К тому же, она будет не только охранять тебя, но и проследит, чтобы ты не плутала в незнакомых местах; покажет и расскажет всё, что захочешь. Кроме неё будет другая охрана, но их ты почти не будешь видеть. Мортфлейс же станет твоей тенью и, надеюсь, подругой, и будет жить в покоях по соседству. Она юна, всего четыреста лет, вы легко найдёте общий язык. При этом — выдающийся воин. Четыреста лет назад родилось талантливое поколение, да…
      Представляемая Мортфлейс всё это время стояла на одном колене, прижав руку к левой ключице и склонив голову, и, как и с остальными, чувствовалось: это для неё сильное переживание. Заинтересовалась и, прикасаясь к плечу, всмотрелась в лицо: очень красивая. Женственная версия Киану Ривза. Гордое тонкое лицо, высокие скулы; смоляные волосы, забранные в высокий хвост. Высокая и очень изящная. Хочется смотреть, как на произведение искусства, затаив дыхание. Да, мне будет приятна её компания. Всегда питала бескорыстную слабость к совершенным красавицам.

      После представления вся компания так и пристроилась следом.
      Днём дворец освещался лучами солнца, проникающими в отверстия в потолке. Выглядело всё очень-очень естественно и при этом подозрительно эффектно. Адскую саламандру я не увидела, хоть и покрутила головой в её поисках.
      — Днём спит, — Трандуил, идя впереди, давал пояснения, не утруждаясь ожиданием вопросов, облечённых в слова.

      Столовая была огромна. Похоже, это пиршественный зал, уж очень официально и торжественно выглядит; потоки света заливают причудливое смешение светлого дерева и резного камня, похожего на кружево и пену морскую больше, чем на камень. Зима, но везде серебристые, с легчайшим розовым оттенком розы с цветками чрезвычайно сложного плетения — обвивают колонны, свешиваются отовсюду цветущими гроздьями, и облетающие лепестки кружатся в воздухе, медленно опускаясь. Очень красиво, но у меня в таких местах аппетит пропадает. С новым интересом посмотрела на эльфов: может, это и есть секрет их волшебной стройности?) Приостановилась, разглядывая цветок, и со смущением поняла, что вся компания тоже стоит и почтительно ожидает, и ещё больше смутилась, когда королевская рука, не боясь очень таких откровенных шипов, оторвала цветок. Удивлённо подняла голову (ну почему, когда владыка совсем рядом, я ему в пупок дышу, и, чтобы в лицо посмотреть, надо голову задирать?)), и цветок тут же ловко был заткнут за ухо. Ага, Цветочная Королева, как же. Резко вспомнила дикий шиповник, расцветавший в руках Ганконера, и с беспокойством спросила:
      — Шаман Рутрир? Он сохранил разум?
      — Да, благодарение небесам, он выздоравливает и скоро будет представлен тебе.
      — А его сын, Ганконер? Я могу навестить их?
      — Тебе можно всё, богиня. Ты свободна. Как только захочешь, Мортфлейс проводит тебя, — Трандуил улыбнулся уголком рта.
      Агась, я так и думала, что Таллордир перегибает палку в своём административном восторге. Хорошо, надо будет доползти до соловья и узнать о здоровье. И да, идея дать мне спутника с функцией экскурсовода была шикарной. Кого бы я спрашивала, куда идти в пуще? Владыка очень щедр и гостеприимен, и я благодарно озвучила:
      — Спасибо, — и поклонилась слегка.
      Я так у эльфов насобачусь кланяться, как японец, не переставая) Трандуил молча поклонился в ответ, снова улыбнувшись, эдак с неоднозначностью. И что-то в этой улыбке было от ухмылки ощерившегося дракона, но я подумала тогда, что свет так падает, и благополучно пренебрегла.

      За разговором дошли до накрытого стола, стоявшего на небольшом возвышении в дальней части зала. Для такого зала нас мало, всего человек тридцать…
      — Мы здесь в неурочный час. Полным зал бывает во время официальных завтраков. В пять утра. Это основной приём пищи, — Трандуил с насмешкой смотрел, как я перевариваю эту информацию, — ужин в семь.
      Угу, про обед эти ранние пташки и не слыхивали, не заведено у них такого плебейства) То-то спутники мои днём и не думали останавливаться; а я считала, что они торопятся просто. Хотя и это тоже наверняка. Задумалась, что сосиськами тут не кормят точно. Эх, надо было соглашаться на ежа, пока предлагали: небось, одна трава да сухарики в меню. Глянула на стол — э, нет, владыку сухарями не потчуют. Блюда с несказанной красоты виноградом трёх сортов: золотистым, просвеченным солнцем, и каждая ягода размером со сливу; мелким продолговатым, рубиново тлеющим; и тёмно-синим с сизым налётом. Груды ягод и фруктов, узнаваемых и не очень. Ах, ну да, оранжереи же. Сыры разные: и белые, и с плесенью; орехи; сотовый мёд грудами и стёклый, в чашах; молоко, сливки и сливочное масло, творог. Хлеб белый и какой-то ярко-жёлтый, на кукурузный похож. Горячее представлено супом, похоже, из грибов со сливками. Я не пропаду здесь.

      Вздрогнула, увидев, как из теней на полу моментально соткалось существо, как будто свитое из веток, и почтительно отодвинуло для меня стул. Краем глаза видела, как такие же материализовались рядом с каждым присутствующим.

      — Это брауни, тоже эльфы. Они часть нас, занимаются хозяйством и приспособлены к этим занятиям, — спокойно сказал владыка.
      Эх, хорошо, что я эту хозяйствующую часть в первый раз увидела сияющим днём и рядом с королём, а не в сумерках и в одиночестве.
      Владыке, занявшему кресло, которое очень хотелось назвать троном, во главе стола, и пригласившего меня сесть по левую руку, брауни тут же поднесли золотой кубок с крышечкой; мне поднесли похожий, поменьше. Он открыл его, и оттуда повалил пар. Открыла свой — настой травок, тепловатый и пахнет совершенно иначе, чем то, что подали владыке.
      — Блодьювидд, не смотри так заинтересованно, я бы дал тебе попробовать, но эти настои делаются в соответствии с потребностями того, кому предназначены. Если попробуешь мой, снова начнёшь умирать, а я не готов расстаться с тобой, — боже, как эльфы смеются! Смотрела бы и смотрела, и хочется что-то сделать, чтобы это прекрасное лицо всегда было таким.

      Ела осторожно, помня, что после сухарей и недели питания… гм… владыкой лучше поберечься, но очень впечатлилась. Таллордир, нахваливая еду эльфов, скорее, как выяснилось, скромничал, чем преувеличивал. И ещё меня не оставляла мысль, что, кажется, кроме поесть, предполагалось и помыться. От души наевшись, в бане будет тяжело. Особенно, если она вдруг похожа на гномьи, например. Там и на голодный-то желудок нелегко) А грязной я себя чувствовала вполне и очень ждала, когда доберусь до тазика и мыла. И любопытно было, как это у эльфов устроено. Однако завтрак среди дня шёл своим чередом: оказывается, эльфы с аппетитом всё-таки есть на свете. Трандуил, например.
      Глядя, вспомнила анекдотик про двух быков, увидевших с горы стадо коров. Молодой бычок хотел спуститься быстро-быстро и отыметь столько, сколько успеет, а старый предлагал спуститься медленно и, опять же не торопясь, оприходовать всё стадо. Это я к тому, что владыка никуда не спешил, но напробовался всего, чего можно. Обсуждая попутно с советниками государственные дела, которые явно по нему соскучились, за неделю-то. Я старалась не думать, куда всё это лезет, и как он не разъедается при таком аппетите. Но думала. Король, насмешливо косясь, ел и тарахтел с министрами. Мгновенно разгневался, вместо ответа получив заминку — понятно, ответ уже в мыслях прочитал. Нашипев на советника, так же быстро вернулся к прежнему благодушному относительно состоянию. Говорил в основном про деньги, попутно травя и выслушивая специфические местные анекдоты. В частности, гномы Одинокой горы плакались, что драконья жадность, очевидно, досталась владыке, раз он так неуступчив в вопросе торговых пошлин:
      — Ничего, жадность у них в почёте, будут уважать. Не уступайте, — и, поднимаясь, добавил, — остальное обсудим завтра. Блодьювидд скучает и хочет провести время иначе, негоже заставлять богиню ждать.
      И жестом предложил мне следовать на выход.
      — Прошу прощения, иногда я раб своего сана, — король вздохнул.
      — Как можно, ваше величество. А почему остальные не пошли с нами?
      Трандуил обомлел и ужаснулся:
      — Ещё они в купальни за мною не ходили!!!
      Ага, купальни. Ну да, эльфы же, у них, небось не какие-нибудь простецкие бани, а «купальни». Боже, сделай так, чтобы там хоть вода горячая была!
      — Богиня, ну что заставляет думать, что во дворце эльфийского владыки кормят сухарями и мыться приходится в проруби? — ишь, как сочувственно спрашивает, и брови с видом бесконечного удивления поднял. Ах, помню, кто-то там шутил, что, дескать, «Только у Трандуила хватает бровей, чтобы как следует удивляться чему-либо»… интересно, он их укладывает? Такие роскошные соболиные хвостики… И много ли геев среди дивного народа?
      — Только под праздничный макияж, — цедит с сарказмом, — я не гей!
      Ну как так, я ж не виновата, что думаю! Хотя, канеш, надо думать почтительнее. Вот интересно, о чём стараются не вспоминать его советники, чтобы не разозлить? Я уже видела сегодня, как он взъелся на кого-то из них, причём явно не за слова, а за мысль невпопад. И разгон у владыки от феечки до мерзейшей ведьмы за секунду, со скоростью спортивного болида. Какое всё-таки ужасное — и восхитительное! — существо. Можно ли как-то скрывать мысли?
      — У четверых Великих шаманов получается. Двоих из них ты, кстати, знаешь уже: Рутрир и Ганконер. У одной старой эльфийки получается. У тебя не получится, не пыжься, Блодьювидд) И думай о чём хочешь, не надо так напрягаться)— беззаботно откликнулся Трандуил.
      Нет, владыка весел. Вот кстати, как он умеет заполнять этим своим баритоном любой объём помещения: от узкого коридора до огромного зала, даже если не повышает голос? Даже если говорит шёпотом, всё равно чувствуешь его голос почти как прикосновение… И при том, сегодня утром, когда он говорил на террасе с Радагастом, я слышала только тембр и ни слова не могла разобрать. И всё-таки, как я смогла так легко перескочить на язык этого мира полностью, включая идиомы? Великое волшебство, конечно… а я такое маленькое, неприспособленное и бесполезное существо в этом потрясающем мире, где развитие отдельного существа может достигать таких ужасающих высот, эхе-хе.
      Однако мы спускаемся всё ниже и ниже, и идём уже глухими коридорами, вырубленными в скалах, и темноту разгоняют светлячки, которых Трандуил создал, щёлкнув пальцами. Как живые, стайкой следуют за нами, а мы всё спускаемся.
      — Всё, пришли, — Трандуил дует на светлячков, как на свечки, тушит их, и наступает глухая тьма. Я слышу, как он нажимает на что-то, и свет дня заливает коридор, из которого открывается выход в просторное помещение со сводчатым потолком и стрельчатыми окнами под куполом. Спускались-спускались… ах, ну да, гора же, чему удивляться.
      Вдоль стен скамейки — это, похоже, раздевалка, просто с эльфийским размахом сделанная. На собор похоже)
      — Да, раздевалка, — кивает владыка и принимается делать самую естественную в раздевалке вещь: раздеваться. О как. Тут не принято делить купальни на женские и мужские?
      — Нет, — ему смешно, и он не собирается никак сглаживать ситуацию.
      Мне тоже становится весело: я не переживаю за свою наготу в присутствии владыки. Чай, не стадо орков, а светлый эльф. Ну, принято у них так. Смутительно, конечно, но ничего. Зато сейчас впервые в жизни на голого эльфа посмотрю) Интересно, а если в чём мать родила по пуще гулять, это тоже нормально воспримется?

      — Нет. Обнажённое тело спокойно воспринимается только во время купания; во дворце или в пуще практически любой встреченный эльф решит, что ты решила провести внеплановый обряд плодородия, и ему повезло. И тоже разденется, ведь богине ни в чём нельзя отказывать. Пока объяснишься, семь потов сойдёт, так что лучше что-то на себя накидывать)
      Ну надо же, какие интересные обычаи.
      — Раздевайся, Блодьювидд) 
      Ну как можно получать в таком почтенном возрасте столько удовольствия от подтравливания такой простой крестьянки, как я?
      — Ну, знаешь, эта свежесть чувств, это внутреннее смятение, ты так забавно мечешься, — ого, король ещё и эмпат.
      Ладно, хорошенького понемножку. Повеселился за мой счёт, и хватит. Вздохнула и потащила с себя платье. Стряхнула туфли. Закусив губу, подняла глаза на владыку. Боже, какие эльфы красивые, и с каким спокойным высокомерием он воспринимает мой взгляд! А меня смущать разглядыванием не стал и шутить больше не стал. Хорошо.
      — Повернись, расстегну ожерелье, — повернулась и подняла руки, убирая волосы; почувствовала лёгкое касание пальцев, расстёгивающих замочек и снимающих его.
      — Пойдём? — открыл дверь, и за ней оказалась пещера, освещённая красноватым, непонятно откуда берущимся светом.
      — Здесь мало кто бывает, очень горячие источники, но ты ведь хотела погорячее?) — я начала понимать, что владыка считает-таки меня первосортным развлечением и находит в троллинге прям вот неизъяснимую прелесть — и это, кажется, навсегда. Ну и пусть; мне весело и нескучно.

      Ближе к стенам пещеры оказалось расположено несколько бассейнов с бурлящей водой, из которых она выплёскивалась и стекала к центру, а потом текла под уклон, и далее начиналась гладкая такая горочка, как в аквапарке — кажется, при желании можно съехать вниз. Пока я ходила между бассейнами, макая в каждый ногу и решая, какой мне больше нравится, владыка бухнулся в первый попавшийся и со счастливым стоном раскинул руки по краям, расслабляясь. Мне стало завидно, и я тоже поторопилась залезть в ближайший. Случайно хлебнув, поняла, что водичка-то минеральная. Как роскошно живут эльфы) Как тепло и прекрасно, мне так в самый раз температура; и то правда, что не раз люди ужасались, попробовав воду, которой я моюсь, заверяя, что она очень горячая.
      — Блодьювидд, смотри: по горке можно скатиться вниз, там зал с водой похолоднее; дальше ещё одна горка, и ещё похолоднее. И так далее, и так далее. В верхнем зале до сей поры, наверное, только я и бывал, любителей такой горячей воды мало. Внизу могут быть другие эльфы. Стесняться никого не надо… так, про бояться говорить не буду, ты и не боишься.
      Я покивала и окунулась. Мыла здесь, кажется, нет. Ну да, эльфы не пачкаются почти, на что оно им. Ладно, не всё сразу. Постаралась отмыть волосы просто водой. Похоже, минералкой и без мыла отмывалось неплохо. Насидевшись в горячей воде, мы съехали вниз, и проследовали чередой залов, в которых и правда встречались эльфы группами и поодиночке. Особенно запомнился тот, в котором внезапно было темно, а вода уже температуры Красного моря летом. В этой пещере под водой росли какие-то великолепные, светящиеся в темноте красные, синие, зелёные и золотистые актинии, и между ними мелькали стайки цветных же сияющих рыбок. Пока я медленно гребла, пырясь на это чудо, Трандуил мелькнул мимо белым росчерком, очень стремительно, и ждал уже в другом конце, пока я доплыву. Разумеется, с таким ростом и прямыми широкими плечами он плавает очень хорошо. Вспомнилось, что в моём мире похожую фигуру и стиль я уже видела — у Майкла Фелпса, олимпийского чемпиона по плаванию. О, и эти длинные руки и ноги, конечно, дают преимущество в мечном бою. Пока на расстояние удара подберёшься, он уж нашинкует)

      Последняя чаша, с ледяной водой, находилась на выходе (выплыве?)) из пещер. Нависала над пропастью, и из неё открывался грандиозный вид на склоны, поросшие заснеженными соснами, выкрашенными в алый вечерней зарёй. Вода срывалась со скальной стены водопадом, и направо из чаши был пологий ступенчатый выход в тепло пещер. Хотелось посмотреть подольше, но было холодно, и я, трясясь, поскакала туда. До ледяной чаши тоже мало кто доплывал, и в зале мы снова были вдвоём, не считая материализовавшихся брауни, снабдивших нас махровыми полотенцами. Как хорошо, что они есть тут! Всё-таки умеют эльфы пожить) После полотенец нам были выданы совершенно одинаковые махровые же халатоподобные одеяния, только что размеров разных. Я ухватила не своё, совсем в нём утонула и была безжалостно вытряхнута Трандуилом, между прочим заметившим, что такой выдающейся жадности он никогда не встречал. Но тут я уже смогла отшутиться, напомнив, кому, по мнению гномов, досталась драконья жадность. Владыка скромно указал, что я его превосхожу в этом плане, раз урвала его одежду. Тут возразить было нечем. Я бы сказала, как это всё было поразительно, восхитительно, потрясающе, но он и так знал, озвучивать было ни к чему.

      После героического купания и перенесённой болезни аппетит проснулся волчий, и как раз к семи мы заявились в пришественный зал, застав те же лица и ещё кучу других. Я не особо смотрела по сторонам, налегая на трюфеля в сметане (где они их берут зимой? в пещерах, наверное, выращивают, как гномы), виноград и простоквашу. Трандуил снова был пойман советниками и, когда я наелась и заскучала, просто приказал брауни проводить меня к себе. С благодарностью попрощавшись, вышла из зала.

      В гардеробной подошла к зеркалу: волосы, глаза, кожа сияют. Водичка-то волшебная, похоже. И, кстати, после «надцатого» бассейна и без мыла до скрипа отмываешься) О, на столике под зеркалом лежит ожерелье. Наверное, брауни принесли. Наступила темнота, и саламандра в камине уютно так сияет и греет. На кровати новое бельё из небелёного льна и новое пуховое одеяло, больше и толще старого. Шарман) Госпадя, вот как хорошо спать в кровати под одеялом, а не по лесу шастать! Но спать пока не хотелось, и я поползла на террасу. Побродила там и села в кресло, завернувшись в хламиду эту махровую. На улице холод, но в ней тепло было. Сидела так, глядя на узкую полоску догорающего заката, не знаю сколько, просто дыша, пока не услышала с соседней террасы знакомый баритон:
      — Не спится?
      О как, я соседствую с королём не только в пиршественном зале… Посмотрела направо: деревянная решётка, увитая сухой жимолостью; теперь, когда пригляделась, вижу владыку, откинувшегося в таком же кресле. Террасы сообщаются, на соседнюю ведёт деревянная лесенка в три ступеньки.

      — Не спится.
      — Блодьювидд, хотел спросить: может быть, тебе хочется… чего-нибудь? Только скажи, я сделаю для тебя всё, — надо же, как глухо звучит голос из-за этой перегородки.
      О, отлично, нужно ковать железо, пока горячо. И я, ничтоже сумняшесь, попросила:
      — Пусть мне привезут кота, если есть они где-нибудь в окрестностях в человеческих поселениях. Он будет спать со мной, мурчать, и мне не будет одиноко в постели.
      Мне показалось, или владыка несколько ошеломился, ожидая чего-то другого? Чему он смеётся? Просмеявшись и прокашлявшись, с сожалением в голосе произнёс:
      — Невозможно. Иди сюда, и я покажу, почему.
      Задумалась. Владыка продолжал соблазнять:
      — Ну же, смелее) Ты же хочешь посмотреть, как живут эльфы?
      Хм… предложение, от которого просто так не откажешься, и я заскакала по ступеням наверх, морозя лапки. Что ж, терраса такая же, но дальше… Трандуил живёт в норе практически! Мне тут было бы тяжело жить — это отсутствие внятных углов, эти сияющие вместо ночников поганки на стенах! Только камин на мой похож ещё. Кровать из перевитых корней и стволов, с рогами какого-то доисторического чудовища в изголовье! Низенькая травка вместо белья, без никаких одеял! Ух, ну точно же Кощей Бессмертный! И ему тут уютно… да, совсем не человек, конечно. Апофеозом экскурсии стало явление любимца Трандуила: из-под кровати на меня вызверилась кобра. Белая. Семиголовая. Семь раздутых капюшонов, клыки, холодно поблескивающие глазки. На террасу меня вынесло, как пушинку. Кобра, не преследуя, кажется, даже с некоторой опаской уползла обратно под кровать — по-моему, поражённая моей реакцией. Отвизжавшись и подышав, я, собрав всё достоинство, сказала владыке, что понимаю, да: его зверушка с котом не уживётся. Про себя сожалея, что при мне нет лопаты, которой я бы на эмоциях показала мать кузьмы змеюке и владельцу её, тоже змеюке. Пусть бы подтвердил свою славу первого мечника!
      — А что, и подтвердил бы, — чорт, когда он так хихикает, то похож отнюдь не на феечку, а на молодую, но вполне себе состоявшуюся Бабу Ягу.
      Узнала, что королевский аспид принадлежал ещё его отцу, и это древнее и священное животное никогда не посягнёт на богиню, эльфа или человека, но кота съест. Кстати, питается оно мышками и крысками, отлавливая их по дворцу, так чтоб я не шугалась, если встречу: аспид меня не тронет. От предложения таки познакомиться с древним священным животным поближе отказалась, мягко пояснив, что надо и на потом что-нибудь оставить, не все удовольствия в один день. Предположение, что Блодьювидд просто не так хорошо разбирается в удовольствиях, чтобы правильно оценивать возможности Эрин Ласгалена в этом плане, отвергла, как несостоятельное, и любезно пожелала владыке хорошей ночи.

      Улёгшись в кровать, я наконец-то поняла, что буду жить. Смерть отступила. Нет, конечно, всегда есть возможность, что владыка усахарит экспериментом каким или шуточкой… Чудесное существо из мира сказок, что уж там.
      Засыпая, думала уж вовсе бесполезные мысли: похоже, первым мечником владыка является и в другом смысле… и что немного, наверное, достаточно храбрых и выносливых дам, которые могли бы выдержать поединок с этим мечом.

был неприлично тихий омут
чертями перенаселён
© NataliE

      Дивный народ продирает глаза в четыре. Как так можно жить, я не знаю, но вот. Утром была преласково разбужена Мортфлейс, и было видно, что так она рада смотреть на моё сонное лицо, что я не смогла сказать, что поспала бы и подольше. Опять же, вспомнила про завтрак. Голодной быть не люблю и напрягать никого не люблю собой. Лучше без необходимости местные порядки не нарушать. Задумалась, глядя на эльфийку, не зная, что предпринять: спала голой, и вылезать из кровати под её взглядом не хотелось, но она не дала долго сомневаться, жизнерадостно сказав, что сейчас можно умыться и одеться; всё для умывания в гардеробной. Одежду она мне поможет подобрать в соответствии с планом дня: после завтрака владыка сам хочет показать мне оранжереи; потом он убывает по делам, а я буду свободна и смогу делать, что захочу.
      Что ж, хорошо, когда хоть у кого-то есть какой-то план. Нашарила на полу у кровати сброшенную вчера хламиду, нацепила и босыми сонными ногами пошаркала в гардеробную.

      Точно, на столике у зеркала тазик с водой, в которой плавают лепестки какие-то, кувшин, полотенчико. Помылась, причесалась. Всё-таки водичка в пещерах волшебная, волосы сияют. Тем временем телохранитель мой деловито шарила в тряпках.
      — Вот. К визиту в оранжереи подойдёт.
      — Гм… Чем это белое платье подходит больше соседнего, тоже белого? — просто любопытно, я вот разницы большой не вижу. Приглядевшись, поняла, что тёмного совсем ничего нет в гардеробе — всё какие-то жизнерадостные цвета, и всё светлое.
      Эльфийка коротко пояснила:
      — Теплее. И к нему тёплая обувь и плащ полагаются.
      Океюшки. Хорошо, когда есть знающий компаньон. Платье и правда было не таким эфемерным, как то, которое я вчера выбрала наугад, и имело, если так можно выразиться, внутренний каркас и подкладку. Бельё и к нему не требовалось: корсаж был вшит внутрь. Какой минимализм! У тёток в городке и у гномок были всякие там нижние рубашки и бельё, и одежда многослойная. Не то у эльфов: платье одним куском надел, и усё) Мортфлейс прицепила белый с серебром плащ на какие-то колечки на плечах; я б не догадалась, для чего они. Глянула в зеркало и обомлела: не зря Лев Толстой наругивал красивые платья за то, что они заставляют женщину казаться лучше, чем она есть, себе самой и окружающим. Я была лучше, чем есть, это уж чего. Кто этот гений, создавший вьюгу, которую можно надеть на себя? Я хочу познакомиться с ним. Он мне интересен. Как персонаж.
      — Владыке будет приятно, если богиня наденет его подарок, — Мортфлейс подавала бирюзовое ожерелье. Вздохнула и подняла волосы, и эльфийка ловко застегнула драгоценный ошейник.

      — Если богиня желает принять участие в haparanhaime, то лучше поторопиться.
      — Где-где поучаствовать?
      — О, прошу прощения, это квенья, — лицо эльфийки стало сочувственным, похоже, вспомнила, как я чуть не померла от обучения синдарину, — церемония одевания короля.
      И изящным жестом пригласила меня на выход, совершенно не ожидая, что я могу отказаться. И я, было начавшая раздумывать, что отлично могу и с уже одетым королём увидеться, махнула про себя рукой и пошла за ней. Я с утра очень безынициативная, в отличие от эльфов. Если хорошо подумать, то инициатива редко лезет из меня в любое время суток, но в пятом часу утра с нею совсем никак.

      Вот кстати, террасы наши рядом совсем, но дверь в покои короля оказалась неблизко. Стало быть, спальная нора в самом конце анфилады, принадлежащей Трандуилу. Закрытый коридор закончился, и мы шли по галерее, нависающей над огромным тронным залом, освещаемым огненными отблесками гигантской саламандры, кольцами и восьмёрками свивавшейся в воздухе под потолком. Отсюда она была ближе, и я с любопытством и некоторой опаской наблюдала за её движениями. Хотя, что я так, маленькой в своём камине не боюсь же. Да, это место полно волшебства… Перешли по ажурному мостику водопад, низвергающийся с потолка пещеры, и наконец оказались на месте. Вход в покои короля — двустворчатые даже не двери, это на ворота тянет, и ворота эти распахнуты, хотя по бокам стоит неподвижная охрана. Мы проследовали по анфиладе пустых полутёмных залов, из которых только последний был полон эльфов. Мне кланялись и улыбались; и я кланялась и улыбалась в ответ, с оттеночком ужаса думая, что не дай господь кто-нибудь заговорит, а я его не помню. Но никто не заговаривал, царило молчание. Мы пришли вовремя: как раз распахнулись двери, и придворные потянулись в них.

      Отстранённый Трандуил сидел в кресле на низком подиуме в конце зала, в окружении очень пафосных господ. От вошедших подиум отделяло ограждение; кажется, из золота. Придворные выстроились возле ограждения в благоговейном молчании. Стоявший ближе всех к королю придворный, очевидно, камергер, склонившись к нему, сказал тихо, но я услышала:
      — Сегодня ненастная погода, требуется освещение. Кому Ваше Величество доверит право держать свечи?
      Я было задумалась, зачем свечи волшебнику, который может наколдовать светлячков и что угодно, и чуть не пропустила момент, когда Трандуил благосклонно изронил:
      — Блодьювидд.
      — Нужно поклониться малым поклоном и пройти на подиум. Проход слева, — шепнула Мортфлейс.
      С благодарностью покосившись на неё, и с чувством, далёким от благодарности, на владыку, я поклонилась, как вчера во время приветствий, надеясь, что это и есть малый поклон, и взошла на подиум. Мне торжественно, как олимпийский факел, вручили подсвечник, показали, куда встать, и я постаралась придать себе достойный вид, чтобы не изгадить чудесный спектакль «Парадное одевание эльфийского владыки».
      Итак, картина первая: придворный куафер расчёсывал короля, пока другой придворный держал перед ним зеркало. Трандуил разглядывал себя в зеркало вполне самовлюблённо, с удовольствием так.
      Картина вторая: снимание ночного одеяния. Один разряженный, чрезвычайно пышный господин помогал справа, другой слева. Они спустили королевскую одежду до пояса, после чего началась движуха: выстроившиеся в ряд придворные передавали друг-другу что-то, оказавшееся рубашкой. Король принял рубашку, накинул её на плечи — и удивительно, но они ухитрились одновременно опустить ночную хламиду и надеть рубашку без зазора. Я стояла торжественным подсвечником, стараясь не думать, на что бы всё это было похоже, если бы одежда короля на сегодня предусматривала штаны. Впрочем, у каждой собаки своё обычье, у нас вон тоже короли так одевались. Наверняка сложный ритуал имеет смысл. Вот хоть придворных занять. Пусть уж лучше за честь штаны застегнуть собачатся, чем заговоры строят.

      С трудом представляю, чтобы на месте этих господ мог быть Ганконер или кто-то из воинов, с которыми я ехала, но кто знает — может, они бы это за честь посчитали. Или просто эльфы тоже не все одинаковы: знакомство с Таллордиром тому порукой. Небось разный народец в королевской свите обретается, и всех требуется в кулаке держать. Если подумать, королям за вредность молоко давать надо, как в одном фильме говорили)
      Вспомнив про Ганконера, подумала, что сегодня самое время его навестить, собиралась же. Мысли текли своим чередом, а спектакль продолжался: придворные сановники по очереди выдавали остальные предметы одежды, натягивали сапоги (о, кстати, король таки в штанах: то ли заранее надел, то ли я, задумавшись, эту интригующую часть церемонии пропустила), застёгивали пряжки и подвязывали меч. Далее на золотом подносе подали какие-то мелочи, которые король распихал по разным частям одежды. Сам.

      В заключение водрузили на голову корону, причём возились довольно долго, вплетая её в волосы. Стоя близко, видела, как его царапнули зубцом за ухо, но он как будто и не заметил. Терпел с равнодушным и действительно очень царственным видом. Что ж, такова его царская доля) Как уверял Телемах, не худшая на свете. Но блин, терпеть такой спектакль каждый день… И тут владыка, вроде бы ничего не замечавший, вскинул на меня глаза. Почему каждый раз это чувствуется, как удар воздушной стены? Мысли останавливаются.
      — Блодьювидд, присутствовать каждый раз не требуется, только по желанию. Мне приятно тебя видеть, но я могу ждать и до завтрака. Можешь приходить сразу к нему.
      Я так поняла, мне милостиво разрешили спать до пяти и не держать свечку) А ведь это наверняка большая честь, свечку-то владыке держать. Король, слегка усмехнувшись, пожал плечами:
      — Богиня, это для меня честь, что ты подержала свечку) Знаю, ты любишь спать, но надеюсь, будешь являть своё сияние по утрам хотя бы к трапезе.
      И вот непонятно, это пожелание или приказ, и какова степень моей божественности относительно божественности самого владыки. Трандуил только ухмыльнулся. Встал и жестом предложил выходить. Толпа, почтительно пропустив, тут же торжественно выстроилась следом, и сказочный король со свитой двинулся откушать трюфелька с чем бог послал.

***

      Когда вышли на улицу, сразу почувствовала, что да, одежда тёплая, но вырез на груди совершенно ни к чему, когда пронзительный промозглый ветерок со снегом задувает в него. Трандуил, шедший немного впереди, резко остановился, и, когда я, конечно же, наткнулась на него, немного отстранил и показал, как застёгивается плащ, наглухо закрывая горло. Молча развернулся и пошёл дальше. Я шла следом, ощущая и благодарность и ещё какое-то странное чувство. На коже как будто остался след от прикосновения этих длинных пальцев. Меня смущает тактильность и очень подкупает в эльфах, что они к ней не склонны. Хотя вот и аппетит у короля выдающийся для эльфа; может, и тактильность вышесредняя. В сущности, это мелочи. Его прикосновения приятны. Но… как-то выводит из равновесия, заставляет тревожиться.

      Оранжереи были именно так прекрасны, как и ожидалось, и ломились от плодов и цветов, и вечное лето в них было в сто раз ярче, чем в человеческих подобных заведениях. Оно и понятно — магия… как-то я потеряла аппетит и душевную простоту после эпизода с плащом, и предложения попробовать то и это встречала вяло; но, когда дошли до роз — забыла обо всём, пялясь на несуществующие в мире людей цветы: чёрные, как ночное небо, и такие же бархатные; жёлтые королевственные, сияющие изнутри, размером с мою голову — это удивительное ощущение, когда опускаешь лицо к цветку — и тонешь в нём; и серебристые, невозможные совершенно, действительно цвета бледного серебра, но при этом живые, живые! Когда Трандуил сорвал цветок и потянулся ко мне, немного отстранилась, боясь обидеть, но и не хотелось усугубить странное состояние: слегка потряхивало, немного ныли виски; может, прикосновения фэйри так влияют на слабую человечку? Да, с Леголасом (где ты, сокол ясный? — нет-нет, лучше не помнить, забыть) ничего подобного не чувствовалось, но он и не излучал такой грозовой силы.
      — Не думай, не печалься о своей бесполезности и слабости. Эти розы — в них тоже нет пользы, но они лучшее, что есть в мире. Да, они беззащитны. Эльфийским розам нужна защита, и она у них есть. Богиня, позволь мне, — король сделал шаг, и, глядя в глаза, протянул руку. Стебелёк серебристой розы защекотал кожу, процарапываясь сквозь волосы, — я уеду сейчас; вернусь к закату. Надеюсь, ты разделишь со мной вечер. Отдохни, ты ещё не выздоровела полностью.

***

      Смотрела, как ему подводят огромного оленя, как владыка надевает перчатки, подхватывает поводья и уезжает вместе с толпой вояк. Если вчера он говорил с финансистами, то сегодняшний день отдан клике «ястребов», и они повезли владыку куда-то к границе пущи; что-то насчёт охранного периметра, он хочет посмотреть сам.
      Мортфлейс предложила вернуться в постель и отдохнуть, но я, помня про Ганконера, попросила проводить к нему. Спросила, принято ли у эльфов предупреждать о визите: оказывается, богине все и всегда рады… ну хорошо, а если, допустим, он будет с женщиной? И меня совершенно не поняли: что ж, значит, они будут рады вдвоём. Не зная, как достичь понимания, я просто оставила эту тему.

      Ганконер жил в огромном дубе, и расщелина снизу была входом. Через несколько шагов пришло понимание, что изнутри жилище наверняка изменено магией: расширено пространство, и витая деревянная лестница уходит к золотистому свету далеко вверху. Мортфлейс отстала — похоже, лесенка была непростая. Поднимаясь, почувствовала, что стало жарко, и расстегнула плащ. Подъём казался бесконечным, и совершенно неожиданно закончился. Передо мной открылась круглая комната, с книжными шкафами по стенам, письменным столом и стулом, круглым окошком, в котором была видна пуща. В середине комнаты, в круге из горящих свечей, в позе лотоса сидел Ганконер, и перед ним стоял золотой кубок, почти доверху полный крови, которая стекала по его руке. В другой руке был короткий, похоже, ритуальный нож, которым он вскрывал себе запястье. Вздрогнув, поднял на меня глаза:
      — В этот раз быстро, — и, вглядевшись, — чудесно, очень похожа. Проходи, возьми мою кровь и раздевайся, я не хочу ждать.
      Удивилась. Понимая слова по отдельности, совершенно не понимала, о чём он. Вроде бы на синдарине я теперь говорю, как носитель, но вот же незадача — не понимаю.

      — И даже реакция, и выражение невинности на лице, всё схвачено… Послушай, если я за всю ночь не почувствую подмены, с утра нацежу ещё бокал крови — лично тебе. И скажи, чтобы всегда присылали только тебя. Раздевайся, — голос, всегда такой мягкий, стал ниже, и глаза потемнели. Чего проклятый шаман накурился?! Осторожно начала отступать. Он очарованно, охрипшим голосом сказал:
      — Совершенно, как настоящая, это потрясающе. Не то что в прошлые разы: с налёту. Какая высокая степень достоверности, продолжай в том же духе, можешь даже посопротивляться, — нечеловечески плавно, текучим движением встал и как-то моментально оказался рядом, очень близко, и я почувствовала его тяжёлое дыхание.
      Прижалась к стенке, чтобы уйти от контакта, подумав, что день сегодня щедр на нежданную тактильность. Замерла, когда Ганконер протянул руку к розе в волосах, вынул её, и медленно, глядя на грудь (боже, какие у него чёрные ресницы!), засунул цветок стебельком в ложбинку, открывающуюся в вырезе платья, а потом заглянул в глаза так, что захотелось оказаться где-нибудь подальше. Облегчённо выдохнула, когда в комнату ввалилась Мортфлейс. Ганконер отвлёкся и удивился. Мортфлейс, моментально оценив обстановку, сказала два слова:
      — Это она!!! — с непередаваемым выражением.
      Ганконер встряхнулся, как кот, которого облили водой, резко обретя привычный облик, и тут же зачем-то затолкал нас в угол, провесив в воздухе золотистую паутинку, отгородившую от остальной комнаты, и кинулся тушить свечи, но очевидно, не успел сделать, что хотел: по лестнице что-то поднималось, слегка порыкивая. Когда оно входило, Ганконер что-то крикнул, и невнятная фигура вспыхнула, превращаясь в демона. Точнее, в демонессу. При рогах, копытах, хвосте и крыльях. Сияющая, с пастью, полной острых зубов, она с насмешкой прорычала:
      — Зачем было заставлять принимать истинный облик? Заказ вроде был на другое?
      Ганконер, обретший обычную бесстрастность, сухо обронил:
      — Ложный вызов.
      — Без разницы. Ты всё равно должен кровь.
      — Вот она. Бери и уходи.
      Демонесса прошла к бокалу, по пути заметив нас и посмотрев алчным и полным непередаваемой насмешки взглядом, дёрнулась было с рычанием в нашу сторону, но Ганконер что-то сказал, и она вернулась к крови. Взяла бокал и исчезла.

      Поражённая увиденным и раскаявшаяся сто раз, что вот не предупредили занятого мага и нарвались на демона, да и ему что-то испортили, наверное, я поизвинялась, расспросила о здоровье, совершенно не запоминая полученные ответы, и как можно быстрее откланялась. Пока шли обратно, снова почувствовала, что погода сегодня мерзкая, и застегнула плащ, попутно с содроганием вспомнив про цветок, достав его из декольте и бросив на снег. Голова горела, потряхивало. Мортфлейс с сочувствием рассказывала, что шаманы-де существа сложные, а уж этот особенно. Оказывается, Ганконер считается отморозком, опасным и непредсказуемым, противоречивым и нестабильным, с необычными для эльфийского шамана талантами — отчасти из-за происхождения. Отношение к нему крайне неоднозначное. Но — сила. Один из четырёх Великих шаманов и второй по силе в Зеленолесье. «Эльфийским розам нужна защита», да…
      Не хотелось сразу идти во дворец, и мы просто побродили по лесу. Пуща чудесна, особенно, если тебе её показывает эльф.

***

      Вернулись как раз к закату, но позже Трандуила. Тот уже сидел на троне, а внизу стоял Рутрир, я узнала его. Мы проскочили в малые ворота и так же незаметно хотели пройти к себе, но Трандуил заметил и позвал:
      — Блодьювидд, я уже начал беспокоиться. Всё хорошо?
      — Да, ваше величество.
      Замалчивать эпизод с Ганконером, понятное дело, было бы глупо, но хоть объясняться было не нужно: Трандуил уже смотрел в глаза Мортфлейс, явно перерывая её память.
      Опустив глаза, помолчал. Рутрир напряжённо смотрел на него.
      — Хорошо. Блодьювидд, как ты воспринимаешь то, что увидела там?
      Где «там», объяснять не стал — и так было понятно. Вздохнула, подумав: вот зачем спрашивает, всё же видел… и не хотелось ничем навредить соловью. Сама виновата, явившись незваной к занятому… эльфу. И чувствуется, что вопрос неспроста, и что есть подо всем этим какие-то нехорошие подводные течения и дрязги, которых я не понимаю. Но, когда не знаешь, что сказать, лучше говорить правду. Она так же ужасна, как и ложь, так что разницы практически нет, но и врать не пойми зачем тоже смысла нет. Огорчённо ответила:
      — Ваше величество, Ганконер вызывает демонов, платя им кровью. Я расстроена увиденным — мне кажется, он нездоров и совершенно не бережёт себя. Мне не хочется, чтобы с ним случилось что-то плохое.
      Трандуил повернулся к Рутриру:
      — Что ж, Рутрир, заслуги твои несомненны, и мы их ценим. И не хотим лишать Эрин Ласгален одного из Великих шаманов. Замены Ганконеру нет, он очень талантлив. Меня, как короля, огорчила бы его смерть. Я освобождаю его от визитов во дворец и от службы на ближайшее время. Но передай ему: пусть он побережёт себя, иначе с ним действительно случится что-то плохое, а мне бы не хотелось огорчать Блодьювидд и, ещё раз повторю, лишать Эрин Ласгален могущественного колдуна. Пусть выздоравливает и забудет свою болезнь, и побережёт себя для общего блага.
      Во время речи Трандуил просто излучал благоволение, и Рутрир расслабился и ушёл довольный. Король ещё посидел, помолчал. Между бровями залегла печальная складочка. С сочувствием спросил:
      — Что, Блодьювидд, тяжёлый сегодня день?
      Я только печально вздохнула.
      — Пойдём погреемся в источниках? Я замёрз.
      Я тоже чувствовала себя продрогшей и несчастной. Печально покивала, и остаток дня прошёл хорошо: горячие источники сняли головную боль и напряжение. Вниз не спускались. Интересно, как брауни понимают, что делать: тёплые тёмные одежды, такие же, как вчера, но чистые, ждали в раздевалке наверху. Во время ужина я клевала носом; очень развозит, когда из холода и непонятного несчастья попадаешь в тепло и уют; ушла с ужина раньше всех и уснула, только опустив голову на подушку. Поневоле превратишься в раннюю пташку, когда подъём каждый день в пять)

я на иностранных
в общем ни гу гу
по французски только
целовать могу ©

      Проснулась рано, раньше четырёх. Ну ещё бы, сразу после заката уснуть. Поворочалась с боку на бок. Не спалось, и я начала думать. Вчера, по ощущению, из-за больной головы думалось другим местом, пониже спины которое. А сейчас не болит. Начала подозревать, что эльфийские источники бьют легендарной «живой водой». Ах, волшебный народ, ми-ми-ми же. И меня чуть не изнасиловал представитель оного народа, да с романтичностью так. Ганконерова выходка с цветочком, неприятно поразившая вчера, сегодня казалась скорее забавной. Но истинно прекрасной я ощутила затею Трандуила дать мне компаньонку. Если бы не она, со мной бы вчера поступили, как с демоном, искренне веря, что я и есть демон. И один бог знает, чего наш талантище наупотреблял перед вызовом: глазки у него были темны до беспросветности, и кем он там меня видел — не поймёшь. И, несмотря на относительно романтическое начало, неизвестно ещё, что нравится восьмисотлетнему шаману, которого вполне ужасные эльфы считают отморозком внутри себя. Замучал бы, считая, что играет с демоницей, а потом, отойдя, ужаснулся. И его бы тут же свои и замочили за убийство богини. Так, общение с соловушкой надо свести к нулю. О чём, собственно, Трандуил вчера и позаботился. И оба будем целее. А ведь, если подумать, что такого: шаман непогожим зимним днём решил скрасить себе жизнь, вызвал суккуба, а я пришла и всё испортила. Ой, как неудобно. И перед папенькой его, который, узнав про художества сына, прибежал к Трандуилу кланяться, как я сейчас поняла. Хорошо, что король силён в менеджменте и кадрами не разбрасывается почём зря)

      Ещё полежала. Однако не спится. Похоже, я и сегодня урву у кого-то высокую честь подержать владыке свечку) Встала, огляделась. Платья вчерашнего нет уже, брауни унесли. Выбирать новое из огромного количества не хочется. Зато у кровати хламида, в которой я вечером пришла, лежит. Очень, очень уютная вещь и при этом выглядит прилично: во всяком случае, в пиршественный зал в таких много кто заявляется, включая Трандуила. А вот на церемонии одевания короля в них никого не было, все разряжены. Ну и ладно, я, может, так просто погуляю. Ну, или Мортфлейс проснётся и поможет. Нацепила и босиком выползла. В этих одёжках многие и босиком ещё ходят. Видно, чтобы ближе к природе быть. А что, во дворце невозможная чистота — наверное, действует магия, обеспечивающая, в первую очередь, конечно же, чистые подолы блистательному владыке, любящему подметать ими полы) Старое, с шелковистым блеском времени (и при этом чудовищной крепости!) дерево и гладкий камень приятны босым ногам.

      Выйдя, нервно оглянулась, вспомнив про аспида. Конечно, сказано, что не нападёт он, но даже если просто встретится, всё равно адреналин подскочит. Я восхищаюсь рептилиями, но и боюсь. Да, ходила специально побояться и повосхищаться на выставки. Была подписана вконтактике на группу знатного герпетолога Арслана Валеева вместо фильмов ужасов. Как посмотришь в альбомчике «Последствия укусов» фотографии, так и радуешься, что ты здесь, а рептилии где-то там. При личной встрече с любой из них испытывала простое отчетливое желание иметь в руках лопату из рельсовой стали и ею от гада отмахиваться, если нет возможности убежать вперёд собственного визга. Сдержать себя и быть спокойной могу, но приходится прикладывать к этому усилия. И с придыханием смотрела на габонских гадюк (они выглядят, как смерть!), стремительных агрессивных мамб и тайпанов, и тому подобное. И, кстати, на самого герпетолога.
      Умер в тридцать один год — да почиет он в персиках.
      Надежда отечественной подвальной террариумистики. Выглядел, как сам говорил, облезлым чуркой. Говнистый: ругался с коллегами, любил скандалить и устраивать провокации и срачи в инетике. Учёная степень по биологии. Жил во Всеволожске; имел дом с подвалом, полным змей. Роскошная коллекция: королевские кобры, мамбы, тайпаны и так далее, и так далее. Ему удавались сложнейшие разведения редких змей, и он увлекался популяризацией герпетологии. Четыре года смотрела с ужасом и восхищением. Он показывал страшных тварей так близко. Я узнала, что такое «рык ханны»: ханна, она же королевская кобра — чудовище, голова которого бывает по размерам сравнима с головой жеребёнка, в стойке она высотой с человека; у неё развитый интеллект, она не шипит — она рычит, когда агрится. Некоторые моменты бывали ужасными, но ему везло, и надеялась я, что такой интересный человек поживёт подольше. История, как он в Гане с другом в ночной саванне ловил чёрную плюющуюся кобру незабываема: два знатных герпетолога Арслан Валеев и Андрей Веденин поехали на герпинг (ловлю змей) в Гану. Место хорошее, там какой только смертельной дряни не водится. Пошли они ночью в африканской пустыне на змей охотиться. В свете фонарика увидели шлангоподобный чёрный хвост, уползающий под куст. Кинулись ловить канешна. Оказалась лесная плюющаяся кобра здоровенная. Она когда плюётся, удивительно ловко попадает в глаза и люди слепнут. И ещё кусается конечно — это смерть, особенно в Гане: там с врачами туго. И вот один схватил змеюку за хвост и держит(фонарик во лбу горит), второй судорожно роется в рюкзаке в поисках перчаток противоукусных и очков антиплевательных, и сразу в темноте и спешке конечно найти не может. А кобра агрится, и темно опять же, того гляди вцепится или в глаза плюнет — она-то по фонарику ориентируется. Тогда Валеев начал раскручиваться с коброй, чтобы центробежная сила не позволяла ей развернуться для атаки. Представьте эту феерию: ночная саванна и человек с фонарём во лбу, раскручивающий смертельной каруселькой трёхметровую кобру. "Карусел-карусел — кто успел, тот присел"(с)). Напарник достал перчатки и очки, надел — и принял изрядно покрутившуюся, адски злую кобру, упаковал в мешок. Валеев, отпустив змеюку, совершил ещё пару оборотов и упал в кусты. Есть что вспомнить человеку, жизнь-то какая интересная — не каждому доведётся кобру за хвост покрутить в Африке ночью.

      Когда он умер от укуса чёрной мамбы, мир стал скучнее. Опечалил.

      Эльфы всё время говорят про пламя, делающее меня богиней, которое они видят несомненно — так вот, в нём пламя восхитительнейшей упоротости видела я. Ужасалась и восхищалась. А сейчас вот с ужасом и восхищением смотрю на дивный народ. Они, конечно, опасны, но да, заставляют мечтать. Не зря поэты с ума сходили)
      Аспид этот семиголовый в Индии моментально сделал бы Трандуила богом. Впрочем, он и есть бог. Хорошо хоть с маленькой буквы. Но дёргаться смысла нет: зверушку его, как он сам говорил, где хочешь во дворце встретить можно. В том числе, наверное, под собственной кроватью, не под трандуиловой. И хорошо, если не на. Кстати, надо перетряхивать одеялко-то, перед тем, как лечь, чем чёрт не шутит. Тут я, как божество, до владыки абсолютно не дотягиваю, в качестве петов гораздо больше уважая котиков. Жаль, что нельзя завести.

      В мыслях этих доползла до балкона, с которого видно было тронный зал.
      А беспокойное у Трандуила хозяйство: смотри-ка, тоже не спит. Ночь глухая, ан кому-то неймётся аудиенцию получить. Похоже, владыка и не ложился — работает, как раб на галерах, хе-хе. Наверное, в этом свете и церемонии одевания не будет. Интересно, сколько сейчас времени. Часов-то нет, никаких. Эльфы и так легко ориентируются.
      Встала, опершись о перила, поджимая то одну ногу, то другую, и от скуки смотрела, что внизу происходит, но ничего сильно интересного не увидела: ну, беседует владыка с какими-то гномами. О чём — не слышно: шум водопада, который совсем рядом, мешает. Но, по-моему, они уже откланиваются.
      Осмотрелась вокруг и обратила внимание на то, чего раньше не замечала: рядом с балконом, откуда-то снизу, растёт живой, с руку толщиной стебель. И вон в отдалении ещё один, и вон там, и вон там. Покачиваются, немного извиваются, но выглядят так органично, что на них особо и не смотришь во всём этом смешении дерева, камня, воды и живых растений. Рассмотрела поближе, колупнула немножко. Лиана отдёрнулась, как живая. Удивилась, протянула руку — она ещё отдёрнулась, как будто дразня. Тут уже я на всякий случай отпрыгнула и с изумлением наблюдала, как на блестящем голом стволе на короткой ножке вырастает и распускается огромный белый цветок, чем-то напоминающий магнолию.
      Восхищённо охнула и встретилась взглядом с владыкой, заинтересованно наблюдавшим за реакцией. Увидел, что заметила, и засмеялся, и тут же волной по всем стеблям пошли распускаться цветы. Что-то сказал, но из-за водопада не слышно, и я, пожав плечами, покачала головой. Тут же верхушка стебля наклонилась поближе и обвилась вокруг талии. Я испуганно отдёрнулась, но в следующее мгновение уже была приподнята над полом, а в следующее распахнутыми глазами смотрела, как подо мной с ветерком проносится очень-очень далёкое дно пещеры, и всё ближе становится трон, к подножию которого лоза благополучно меня и доставила. Ну, как благополучно: повизжать я успела. И голова закружилась, поэтому пришлось присесть на пол для надёжности. Владыка элегантно так развалился на троне с видом самой прелестной феечки Средиземья и улыбался; ямочки на щеках играли весельем. Я бы обозлилась, но почему-то не было соответствующего запала; а шуточка и правда хороша, хоть и валидольна. В моём мире считалось, что умеренный стресс способствует здоровью, долгой жизни и хорошему цвету лица. Ну, такими темпами никакие обряды не понадобятся: владыка продлит мою жизнь только шутками. Вчера (ах нет, позавчера уже) аспид, сегодня лоза… Мелькнула мысль, что вот так, наверное, Кощей Бессмертный с Василисой заигрывал бы, если бы нравился ей. Госпадя, да что она в том Иване нашла… Кощей-то увлекательнее.
      Вот интересно, у него есть кто-нибудь?.. Да наверняка, ни в жизнь не поверю, чтобы эльфы за свои тысячи лет любили один раз, как дедушка Толкин писал. Насчёт любви точно не скажу, может, любят и раз в жизни, но это не мешает, очевидно, иметь романы. Иначе Леголас был бы девственником, с Тауриэлью-то ничего не вышло. А он не девственник. Мягко говоря. По другим версиям, не толкиновским, дивный народ живёт чуть ли не в свальном грехе. Не знаю насчёт свальности, но за тысячи лет, наверное, можно всех придворных дам перепробовать. Ну, по крайней мере, храбрых и выносливых) Ух, как мысли прыгают, и тошнит что-то.
      — Простите, ваше величество, я, когда пугаюсь, всякую дрянь начинаю думать.
      — Это в каком месте дрянь: где ты меня с отрицательным героем ваших сказок идентифицируешь или где думаешь, всех ли придворных дам я перепробовал? Или ещё где? — мягко уточнил владыка, но глазами сверкнул.
      — Это просто поток сознания, не обращайте внимания, сейчас пройдёт.
      Чорт, играет, как со щенком. И чего мне не спалось сегодня…
      — Не злись, богиня, — владыка спустился и рукой поманил к себе лозу, — я просто хотел показать. Лоза растёт тут, чтобы ловить незадачливых гостей, оступившихся на переходах и упавших. Знаешь, незапланированный труп может сильно осложнить политику)
      «О, то есть может быть и запланированный?»
      — Ну конечно может, ну что ты, Блодьювидд, как маленькая. Она и тогда пригодится: подножку подставить, придушить… — на меня уже смотрела не феечка, а пятитысячелетний социопат.
      «Да, действительно, разгон от феи до дракона за секунду. Чудесное существо».
      — Так вот, смотри: для тебя они безопасны. Ты можешь прыгнуть вниз — они поймают. Хочешь попробовать?
      Я посмотрела вниз:
      — Пока воздержусь.
      — Ну ничего, потом как-нибудь попробуешь. Ими можно управлять, достаточно позвать и указать направление перемещения. Попробуй.
      Я посмотрела на лозу и попыталась потянуть её к себе мысленно. Лоза, немного помедлив, придвинулась и обвила меня. Представила себе точку в паре метров вверху — и тут же оказалась болтающейся там. И точно так же была доставлена вниз. Снова присела: стоять было тяжело, голова кружилась.
      — Для первого раза хорошо. Потом освоишься и перестанешь ходить ногами)
      — А почему вы так не передвигаетесь? — я уже представила себе королевскую свиту, подобно бандерлогам скачущую по лианам, и ухмыльнулась. В ответ услышала сухое:
      — Вот поэтому.
      Ну точно Кощей!

***

      Оказалось, что время уже к пяти, и мы, без помощи лиан, цивилизованно дошли до пиршественного зала. Во время завтрака владыка впечатлил меня, предложив попробовать муравьиные яйца, и чтобы непременно закусывать их какими-то маринованными корешками. Ужасаясь про себя, попробовала — дивное сочетание. Однако вегетарианство эльфов на насекомых не распространяется — вот хоть и жучков, которых они валят в сидр, вспомнить.
      Лестно высказавшись в том плане, что нечасто встретишь такое раскованное и готовое к экспериментам с едой существо, как я (и ведь от чистого сердца хвалит! владыка-то гурман!), Трандуил выразил сожаление, что та часть мозга, которая отвечает за магическое восприятие языков, оказалась не такой восприимчивой, и я вынуждена буду учить квенья сама; после завтрака он покажет мне библиотеку и познакомит с учительницей, которая будет обучать меня. Кстати, ей двенадцать тысяч лет, и она самого владыку учила, когда он был в возрасте ловли шмелей.

      — В каком возрасте?
      — А, любимое детское развлечение: охота на шмелей.
      — И что с ними делают?
      — Как что? Едят. Они интересные: пушистые и сладкие, внутри-то нектар. И жгучие, конечно. Если укусить успеют.
      И я представила Трандуила юным чертёнком, гоняющимся по лугу за шмелями — каких-то пять тысяч лет назад… И жрущим их.
      Какой, однако, впечатляющий чёрт вырос… Моя беда и счастье в том, что я графоман. И буду восторженно пыриться на чудище, даже если оно очень опасно. Для таких, как я, это норма. Гуманитарии традиционно бескорыстно, с риском для жизни, склонны интересоваться чудовищами, правда, писания их частенько чудовищ не устраивают. Вон, знатный поэт Пьер делла Винья очень вдохновлялся образом императора Фридриха Гогенштауфена (Италия, 13 век) и был сначала им обласкан, а потом ослеплён и заключён в клетку на площади, и простолюдины кидали в него камнями. Заказчик не был доволен) Хотя стихи были хороши.
      Мне, должно быть, интересно будет в библиотеке, да.

***

      — Силакуи Галанодель.
      Трандуил почтительно склонил голову, представляя нас друг другу.
      Эльфийка ждала меня и владыку в библиотеке, огромной и светлой, с мозаичным полом. Здесь, как и в жилых помещениях, никаких стёкол не было, просто открытое пространство, но снег и ветер оставались снаружи. В центре стол неимоверных размеров с разбросанными на нём картами; в глубине, за стеллажами, виднелись столы поменьше.
      Госпожа Силакуи, прижав руку к сердцу, сказала, что такого чистого и прекрасного пламени она не видела никогда, и счастлива засвидетельствовать, и так далее, и тому подобное. И что она обучит меня квенья в два счёта — и тридцати лет не пройдёт, как я заговорю) Далее, без больших обиняков, владыка был выпровожден, и я тут же услышала в голове сухой кошачий шепоток:
      — Богиня, если мальчишка будет сильно донимать, бросай дворец и перебирайся ко мне. Предлагаю сегодня обойтись без занятий: я покажу тебе пущу, познакомлю с эльфами; Трандуил-то никого не подпускает, да? Ты никого и не знаешь толком, не считая, конечно, бедолаги Ганконера, — и кошка у меня в голове рассмеялась, а я поняла, что чтение мыслей не предел — старая ведьма может ещё и свои передавать.

Сон или смертный грех —
Быть как шелк, как пух, как мех,
И, не слыша стиха литого,
Процветать себе без морщин на лбу
© Цветаева

      Для столь древнего существа моя учительница удивительно легка в общении. Интересно, сколько у неё под этой маской других. Небось, как кочан зимней капусты: вдруг не облупишь. И хорошо. Вполне могу себя уподобить еврею из анекдотика, в котором ему сообщали, что в его отсутствие соседи его ругают. На что еврей благодушно отвечал, что в его отсутствие могут даже таки бить. Вот и я: поулыбайтесь мне в глаза, скажите что-нибудь хорошее, а что уж за глаза да про себя — это дело десятое. Не бьют, и на том спасибо. Мда, отчасти напоминает циничный подход владыки, позволяющего думать что хочешь, при условии, что это не озвучиваешь.
      Вспомнив предупреждение Радагаста, торопливо сообщила, что в голову мне лучше не лезть, во избежание ухудшения здоровья.
      — Не переживай, не буду. Мне ни к чему.
      Ну конечно, то-то мне резко поплохело… Эта ослепительная красавица с белоснежной гривой и огромными голубыми глазами, так талантливо косплеила ехидную, но добродушную пожилую даму, что хотелось поверить. Но если ей двенадцать тысяч лет, а владыке только пять, то примитивный подсчёт показывает, что в ней сидит два-два с половиной Трандуила (а прикольно измерять степень коварства персонажа в трандуилах, хе-хе, если владыку принять за единицу, то стандартный человек, наверное, будет 0,001 трандуила, ихихи)
      — Ладно, я немножко копнула, но больше не буду. Вижу, плохо сказывается. Но богиня, поверь, я желаю тебе только лучшего, — кошачий голосок в голове истекал медком.
      — Двенадцать тысяч лет… не устаёшь ли от жизни за такое время?
      — Кто устал, тот и не живёт, — мда, голос весьма жизнелюбивый.
      Но всё-таки она производит впечатление очень бодрой и злокозненной бабки, и, пообщавшись буквально десять минут, начинаешь ощущать её именно такой, какой она хочет показаться. Смотришь как будто сквозь молодость и красоту, а там такое интересное существо, что красота уже всё равно, есть или нет.
      — Почему не вы правите королевством?
      — Милочка, а мне оно надо? Я стара, а не глупа. Должность-то собачья. И я тебя уверяю, если Трандуил вдруг решит отказаться от короны, что, конечно, маловероятно, его будут слёзно упрашивать остаться, а потенциальные кандидаты начнут разбегаться, как тараканы. Над королём и наследником в Эрин Ласгалене трясутся. Но! Это не повод давать мальчишке жульничать!
      Ну канеш он для неё мальчишка… если с этого, как его там, «шмелиного» возраста она его учила. Это ладно. Всё-таки, чего она хочет от меня? Какова мотивация?
      — Цветочная Королева должна быть счастлива и свободна, — с твёрдостью произнесла госпожа Силакуи, — я не допущу нарушения традиций.
      — Так меня вроде бы и не ограничивают.
      Та только посмотрела и хмыкнула, при этом излучая такое искреннее беспокойство обо мне, прям вот родственное, что я купилась. Не умом, чем-то другим. Всё-таки действует на меня её архетип матери. Удивляться не приходится — он и на Трандуила действует, а уж я ему не чета. И мы собрались, тепло оделись, сели на лошадок (мне пытались пропихнуть оленя, но я настояла на Репке) и поехали. Мортфлейс госпожа Силакуи брать с собой не хотела, заверяя, что в её присутствии и без охраны со мной ничего не случится, но я, помня вчерашние события, посчитала, что она не будет лишней. Дескать, счастливая и свободная богиня находит её общество приятным. Силакуи фыркнула по-кошачьи, но смолчала. Мортфлейс же посмотрела с благодарностью: уверена, для неё это служба не только мне, но и Трандуилу, и проштрафиться, пустив богиню гулять без присмотра, она не хочет. И очень она как-то естественно помогла мне запрыгнуть на Репку, подставив ладони.

***

      Жила она в огромном белоснежном дереве, одиноко стоявшем на лугу у реки.
      — Это мэллорн?
      — Нет, богиня, мэллорны не прижились у нас, — как показалось, с печалью ответила Силакуи, — это ясень. Просто очень старый, и мы настолько сроднились, что сейчас он больше похож на меня, чем на то, чем когда-то был.

      Лошадки остались внизу, на первом, если так можно выразиться, этаже, с земляным полом, покрытым сухими листьями, и с яслями, полными сена, где за ними присматривали местные брауни. От дворцовых они отличались — если те как бы свивались из теней, вырастая из пола, то эти более походили на крупных, в пол-человеческого роста мышей, стоящих на задних лапках, невидимых почти всегда, но иногда проявляющихся.

      И настолько хорошо мне показалось в этом не слишком просторном жилище, что, вместо того, чтобы погостить пару часов и уехать, я провела здесь, совершенно нежданно, пару недель. Королевский дворец был огромен и мрачноват, а в светлых комнатушках ясеня, набитых всяким волшебным, но не ужасающим скарбом, я чувствовала себя в гостях у очень, очень, очень любящей бабушки. Травник с лимонными пирожными (оказалось, они есть в этом мире! Ну, или есть для меня), путешествия в гости к окрестным эльфам. Я познакомилась с удивительными существами, и все были рады мне. Чистота, достоинство и никаких аспидов или бокалов крови, стоящих на полу в ожидании, пока за ней явится демон.

      Я познакомилась с портным, создавшим мои платья, и была поражена, как дрогнуло его холодное лицо, когда я восхитилась ими. Так, как будто он не знал и был не уверен в своей гениальности, и вот сейчас понял, что жизнь удалась — только потому, что богиня сказала об этом. С болью в сердце подумала, что, наверное, любой творец часто чувствует себя шарлатаном, и, когда уверяется (а я богиня, они верят, когда говоришь!), что, оказывается, не шарлатан, а совершенно настоящий волшебник, расклеивается и начинает плакать, полностью теряя лицо. В случае с эльфом не плачет, но лицо потрясённое. Всё-таки стрёмно быть богиней. Мне пришлось научиться быть чуть холодноватой, глядя на любые, самые восхитительные вещи, и смотреть как бы сквозь них, потому что любой понравившийся предмет, что бы это ни было, тут же дарился, и по лицам хозяев я понимала, что отказ не будет принят, и что они чрезвычайно рады подарить это мне. После пары прецедентов, оказавшись владелицей старинного, отравленного каким-то злокачественным ядом кинжала и раритетной лютни, гораздо более нужной её владельцу, чем мне, не умеющей на ней играть, я глазела по сторонам гораздо, гораздо осторожнее)

      На другом берегу речки в очень похожем ясене жили близнецы — как оказалось, Риэль и Аргонеот приходились внуками госпоже Силакуи, и она периодически спроваживала нашу компанию (меня, Мортфлейс и близнецов) проехаться до какой-нибудь достопримечательности, причём эльфы в этом плане алиены хуже японцев: могут отправиться смотреть на какое-нибудь конкретное дерево строго к определённому времени, чтобы освещение наилучшее было. Деревьев в пуще много, и с близнецами за это время мы познакомились гораздо лучше. Не мешали администраторы и необходимость нести службу) Я рассказала им про старинные гнумские забавы, как-то взятие снежных городков, и мы вчетвером сваляли снежный город, после чего почти каждый день крепость переходила из рук в руки. Я чувствовала себя, как наш президент на татами: вот чую, что поддаются, а поймать не могу — до того ловко. Прям начинаешь верить в себя, как в крутого завоевателя снежных городков) В пещеру с горячими источниками, находившуюся под ясенем, мы с Мортфлейс ходили вдвоём — я понимала, что у эльфов принято вместе, но не хотела дискомфорта. Во дворце отказаться от подобной компании значило поставить себя в смешное положение, а здесь как и не заметили. Так мило)

      Как и положено в гостях у бабушки, спала я, пока могла. То есть до десяти-одиннадцати; к этому времени подходили близнецы, и я каждый раз думала, откуда на завтрак берутся оладьи с вареньем, ведь не эльфийское же блюдо ни разу! Понятно, что жарят-то их невидимые мыши, но рецепт! Подозревала, что он вытащен из моей же головы этой госпожой метелицей, так чудесно игравшей добрую бабушку, но спрашивать не хотела. Просто радовалась, и всё. И мы ели, и смеялись, и потом она проводила урок квенья для меня, задействуя всех присутствующих носителей языка)
      А потом — гости, красоты зимней пущи, снежные бои, горячие источники и сон в тихой светлой комнатке, и в круглом окне белые занавесочки. А отдёрнешь — заснеженный луг, река и ясень близнецов вдалеке. Они зазывали в гости, но как-то мы не собрались, всё время было чем заняться, и совершенно эти занятия не надоедали. А потом всё в одночасье закончилось, потому что приехал Трандуил, и я стала свидетелем скандала между ним и госпожой Силакуи. Владыка, оказывается, посылал сообщения с вопросами, долго ли мы тут будем сидеть, и получаемые ответы его не устраивали совершенно, и не пора ли вернуться? Госпожа Силакуи сварливо просила оставить молодёжь в покое: сами-де разберутся, что делать, а богиня молода, и нынешняя компания в самый раз по ней, что ей во дворце киснуть. После чего они перешли на тот самый квенья, и далее я ничего не понимала, пока собачившиеся стороны не обернулись и не спросили, чего я сама хочу. Интонационно разговор на квенья мне очень не понравился, хотя я не понимала причины такой грозной свары. Не желая ссор, повздыхала и согласилась вернуться. Наверное, присутствие сакральной меня именно во дворце важно для владыки. Но Силакуи так сразу не отпустила, только через три дня, и очень настаивала, чтобы, если дворец надоест, то я бы к ней перебиралась. Да, эльфийское гостеприимство почище гнумьего оказалось. Неожиданность какая. Через три дня, попрощавшись с ней и с близнецами, мы вдвоём с Мортфлейс отправились обратно.

      Ехали не спеша, и по дороге у нас состоялся занимательный разговор: эльфийка, с которой мы сдружились, насколько могут сдружиться человек и эльф, озабоченно поведала, что не знает, что делать, и попросила совета; как-де бы я поступила на её месте. Не то чтобы я была большой любительницей их давать, советы-то, но тут была заинтригована и развесила уши. Итак: эльфийке сделали предложение стать королевской любовницей. Не женой. И она сомневалась, не зная, как поступить. Я призадумалась. У Трандуила имелась одна особенность, которая могла смутить. Меня бы смутила. Я не ощущала себя достаточно храброй и выносливой, чтобы попытаться принять в себя ЭТО. Но раз купальни во дворце общие, Мортфлейс наверняка осведомлена, и, раз всё-таки сомневается, значит, её смущает скорее статус, чем… прочее. Ну и отлично. Владыка был добр ко мне, ну и я, стало быть, полью воды на его мельницу. Сделав самое убедительное лицо, расписала Мортфлейс все прелести её положения: отсутствие официальных обязанностей и сплошные радости жизни, положенные королевской канарейке; это не считая того, что карьера королевской протеже в гору попрёт. Грех отказываться, надо брать) Про себя при этом думала всякое паскудство, что вот-де, дам придворных и правда всех перепробовал, и дальше двинулся. Но про это, конечно, вслух не говорила.
      И так за разговорами время прошло незаметно.

      Удивилась только тому, что приезд наш был обставлен, как возвращение блудного попугая: с осыпанием розовыми лепестками и толпой, встречающей на входе. Но ничего, даже приятно было) Кстати, мне представили новую учительницу: чем-то Трандуилу старая не потрафила. Или, скорее, всё-таки она жила далековато и не хотела таскаться во дворец, а мне у неё жить было невместно, как богине. Хотя я бы пожила. Самого владыки, кстати, не увидела — наверное, по делам куда-нибудь умёлся.

      Вечером забралась в кровать и поняла, что тут себя как-то больше дома ощущаю, хоть и провела всего несколько дней, да и дворец не слишком уютен для человека. Привыкла. И вздрогнула, когда рядом с кроватью свился из теней брауни, прошептавший почтительно, что владыка желает видеть меня и ожидает на террасе. Мда, сдалось ему в этот туманный оттепельный вечер сидеть там! Всё-таки эльфы, конечно, близки к природе. Мне вот и у камина под одеялом неплохо так лежалось. Совсем избаловала меня госпожа Силакуи)

      Встав, нацепила уже привычную тёмную одежду и пошлёпала босыми ногами на террасу, где, обжигаясь снегом, проскакала по ступенькам наверх, и в полутьме, разгоняемой светлячками, увидела владыку, сидящего в кресле у стола, и пустое кресло рядом. Молча подошла и уселась, с облегчением подобрав ноги под одежду.
      Перед владыкой стоял кувшин и пара бокалов, и он, тоже молча, разлил по ним резко пахнущее подогретое вино. Трандуил, похоже, сидел тут давно и, что меня удивило, был слегка подшофе.
      — Разве эльфы могут пьянеть от вина?
      — Могут. Если хотят. Причём лучше всего действует сидр, а хуже — крепкие напитки. Их организм воспринимает, как яд, и тут же разлагает. Это красное дорвинионское. Очень подходит к погоде. Попробуй. Всё-таки что-то и люди умеют делать хорошо, — голос Трандуила был мягок. Вино как будто сделало его ещё более обволакивающим и низким.
И да, эльфы расисты.
      — Блодьювидд, ещё скажи, что они тебе нравятся, люди-то)
      Я промолчала. Похоже, меня владыка человеком не очень-то считает. И, скорее всего, если бы считал, то слова со мной не сказал бы.

      — Ну почему, может, и сказал бы… У тебя есть дар, которого издавна не хватает дивному народу. У нас рождаются великие воины, шаманы, архитекторы, инженеры, портные, художники, скульпторы, певцы и так далее, и так далее, но почти никогда — сказители. Поэтому вполне допускаю, что тебя могли бы забрать, чтобы писать для нас и о нас. Кстати, сейчас никого нет на должности историографа. У Элронда есть, а у нас нет.
      Я с приятностью задумалась о такой чудесной графоманской должности. Да, мне нравится идея.
      — Погоди, сейчас не об этой должности речь, — владыка усмехнулся.
      — А о какой?
      — О, ты правда не понимаешь… я как-то не принял во внимание, что ты мало среди нас живёшь, и не хотел ждать. Мортфлейс говорила с тобой сегодня? Вижу, да. Так вот, любая эльфийка поняла бы, что на самом деле спрашивается у неё, и, давая совет согласиться, она выражает своё согласие. Мортфлейс сказала, что ты весьма хорошо отнеслась к возможности стать, как ты сказала, «королевской канарейкой».

Дон Педро:
— Хотите пойти за меня?
Беатриче:
— Нет, ваше высочество, разве только у
меня будет еще муж для будничных
дней. Ваше высочество слишком
драгоценны, чтобы носить вас каждый день.
© Шекспир. «Много шума из ничего»

      Подавилась красным дорвинионским. Трясущейся рукой с осторожностью поставила бокал обратно, пока остальное на себя не вылила. Не может же он сейчас слышать всю путаницу, что у меня в голове? Если да, то моё сочувствие. Удовольствие ниже среднего, думаю, смотреть на этот клубок терний) Обижать короля не хочется — даже не потому, что это чревато (а это чревато, не сомневаюсь!), а просто потому, что не хочется. Образом Трандуила я очарована — так, как поэты очаровывались эльфами на протяжении веков. Однако графоманская увлечённость не предполагала… этого. Но нужно ответить, и говорить правду: врать в данном случае смысла никакого. Ещё и взъестся. Не пытаясь заранее сформулировать ответ, открыла рот, надеясь, что он сам скажет что-нибудь умное, и — о, чудо! — рука прижалась к сердцу, голова склонилась, и я повела вполне гладкие речи:
      — Ваше величество, моё сердце полно восхищения, но я всего лишь человек. Я не пара эльфийскому королю, и могу только смотреть на вас, как букашка смотрит на звезду — без мысли приблизиться. Это невозможно, великолепная пылающая звезда сожжёт недолговечного мотылька.
      Ни слова неправды. Если уж от одного его взгляда коленки подламываются и чувство, как будто воздушная стена ударила, то каково же при более близком контакте! Это не считая… ещё кое-чего.
      — Блодьювидд, зачем повторяться, — лица в темноте не вижу, но голос исполнен снисходительной насмешки и укора, — от восхищения ты уже отказала моему сыну. Если правда так уж восхищаешься, напрягись и придумай другую причину)
      Э… ну, не то чтобы прям вот отказала…
      — Ну да. Кое-что он успел. Целоваться научил, — цедит сквозь зубы.
      При упоминании Леголаса почувствовала болезненный укол в сердце. Уж не влюбилась ли всё-таки?
      — Не влюбилась.
      Мда, владыка хорошо покопался в моей голове. Может, он меня теперь лучше чем я сама понимает. И всё же, и всё же… Творец укоризна человеков. Больно, не хочу больше. И тут до меня начало доходить.
      — Государственная тайна. Дела королевского дома. Что было в том письме?
      — Приказ немедленно уезжать. Догнать посольство, отправляющееся в Линдон, и представлять там Эрин Ласгален — до той поры, пока не будет заключён союзнический договор. Сколько я знаю Линдон, это дело небыстрое. Лет пять точно протянут, — голос владыки был спокоен и холоден, — да, вы более не увидитесь. И да, ослушаться он не мог. У нас такое не принято.
      Понятно. Я смотрю, небесное пламя интересует эльфов не только платонически. А ведь принц совершенно не ждал подлянки. Говорил же, что сам привезёт в пущу, и что отец рад будет. Ну что ж, никто не говорит, что он не рад… Но без принца. Выперли сокола на дальние рубежи, чтобы не отсвечивал. А всё-таки не попрощался и не сказал ничего. Пренебрёг. Стряхнул, как листик, опустившийся на рукав.

      — В этом деле каждый за себя, богиня. Я вижу, старая ведьма не много тебе рассказала, преследуя свои цели… что ж, пусть между нами не будет недопонимания: богиня проявляет себя, когда человек или гномка (да, предыдущее воплощение, четыреста лет назад, было гномкой) из ребёнка становится девушкой. Обычно она влюбляется насмерть в первого эльфа, которого увидит. Любовь богини делает его неприкосновенным. То есть, тот, кто нашёл Блодьювидд, становится её… мне сложно найти слово на синдарине, обычно эти вещи рассказываются на квенья… скажем, принцем-консортом. Если по каким-то причинам этого не произошло, и она никого не любит, то возможно всё. Богиня может выбирать, кого хочет, но избранник не имеет статуса неприкосновенности, и его может вызвать на поединок всякий желающий. Желающих хватает, и она достаётся сильнейшему. Последний раз такое случилось три тысячи лет назад. Она никого не любила. Этот цветочек хотел, чтобы за него сражались. Такова была воля небес, и побоище было страшное. Я не успевал убивать её избранников, но она была моей!
      Сквозь шок мелькнула глумливая мысль, что рога-то у владыки на короне выросли, видно, как бы в задаток… ну или он потом себе такие заказал. На добрую память.
      — Не делай такое лицо, Блодьювидд, богиня вне этики. Это живое пламя, любовь в чистом виде! Любой, кто умирает из-за тебя, считает, что оно того стоило. И да, каждое твоё появление сопровождается вспышкой рождаемости, с которой у эльфов плохо, и это бывают прекрасные дети. Тогда погибли многие, но родилось на порядок больше. И она родила мне сына, что тоже дело почти невозможное, больше такого не бывало, — голос короля смягчился, стал нежным и печальным, — и покинула меня меньше, чем через год после его рождения. Её огненный дух не мог больше оставаться на земле.
      И тут я поняла, что владыка тоже может не только воспринимать мысли, но и транслировать, и даже не мысли, а мыслеобразы — увидев как бы со стороны, непонятно чьими глазами завораживающее зрелище: высокая призрачная пирамида наподобие ацтекской, окружённая толпой эльфов, и по лестнице наверх, к бледному, почти не видному на воздухе пламени, восходит женщина в белом. У подножия Трандуил — явно моложе, чем сейчас. Он смотрит ей вслед так, как будто сейчас умрёт, и только потянувшийся к его лицу светловолосый младенец у него на руках заставляет его оторваться и с нежностью взглянуть на ребёнка.
      — Мать Леголаса была богиней?
      — Да.
      — Почему она не осталась с сыном?!
      — Потому что богиня. Ты поймёшь. Потом, — голос короля звучит глухо и печально, — ты права, эльфы могут любить не однажды. Я видел твои воспоминания и то, что ты читала о нас. Талантливые сказочники, знаешь ли, всё равно видят через призму своего человеческого воспитания. И да, в восприятии человека мы любим всю жизнь. Всю его жизнь.
      Ах, ну да: «Сто лет — миг в жизни эльфа»… Я для него, как для меня бабочка-однодневка. Мотылёк.
      — Да. И я печалюсь об этом, — король помолчал, — ты думаешь, что я плохо поступил с сыном. Всё так. Но это ничего не меняет. Ты не кровожадна, Блодьювидд, твоё пламя не требует смертей — иначе я бы уже начал убивать, хотя, как владыке, мне огорчительно терять воинов, даже если это окупится сторицей. Ты свободна в выборе, и при этом твоим консортом буду я или никто. Помни и не удивляйся: любого, кто тебе понравится, я вызову и убью. Если ты не влюбишься — а ты не влюбишься. Ты очень осторожна в этом плане, и я понимаю. Очень… больно. В отсутствие любви твоим выбором правит королева чужих, так? Что ж, самая оранжевая бутылка в этом лесу — я.

      Ого, как он глубоко залез в голову! Все ассоциации выудил… Интересно, он меня иногда немного запугивает потому, что где-то в глубине мне это нравится?
      — Да) Но мне тоже это нравится. Кстати, о запугивании: познакомься поближе с моим змеем.
      Тут меня сплющило от понимания, что шутки за триста любят даже боги, и от того, что аспид, оказывается, всю дорогу сидел на груди у Трандуила, обвивая его шею, а сейчас, повинуясь невидимой команде, сполз на стол и раздул все семь капюшонов, глядя на меня. В полутьме мертвенно поблескивали его холодные глазки и слышался грозный свист, издаваемый семью головами. Боже, пошли мне лопату!
      — Не нужна тебе лопата, — с оттенком нетерпения, — подставь руку, как будто веточку, и он переползёт на неё. На столе холодно, а твоё пламя наверняка ему понравится. Ну же!
      И я протянула руку, всё ближе и ближе. Почти неслышное касание его языков, момент, когда он замер, и я ждала, что таки тяпнет, — и вдруг он сдул капюшоны наполовину и заинтересованно заполз на руку, обвив её, и тут же перебрался из широкого рукава на шею, скользнув под воротник. Обмирая, ждала, ощущая, как он тыкается мордами мне в шею, за ухом, как ворошит волосы. Змей повозился ещё и успокоился, почти перестав двигаться. На ощупь он оказался сухим и тёплым, немного шершавым. Сбылся для меня кошмар многих и многих: у меня на шее сидит кобра. Сглотнула и продолжила беседу:
      — Владыка, позвольте полюбопытствовать, — стресс и понимание, что терять почти что и нечего, можно не стесняться, — каким образом та богиня, три тысячи лет тому как, доставляла вам такое количество поединков? За меня вы, вроде бы, ни разу ещё не схватились, и я не замечала, чтобы кто-нибудь смотрел на меня с вожделением)
      — Я ждал, что закричишь и попросишь убрать. Ты сильна духом, — с насмешливым восхищением произнёс Трандуил. — Ты просто ненаблюдательна, наивна, и, я бы сказал, невинна. Умереть просто так никто не хочет, зная, что шансы победить исчезающе малы. Тут надо вести себя иначе, наподобие гномской лавочницы: улыбаться, как будто аванс выдаёшь, и глазками поводить, как будто кредит открываешь. И действительно… гм… давать. Тогда я буду занят с утра до вечера, убивая обезумевших претендентов. Но ты же этого не хочешь?
      — Знаете же, что нет, — змей на шее согрелся до температуры тела и ощущался уже чуть ли не как часть одежды, но когда Трандуил, заставивший расцвести цветок жимолости, протянул руку, чтобы вставить его в мои волосы, встревоженно и недовольно приподнялся с шипением навстречу его руке, и снова улёгся, когда тот, вставив цветок, руку убрал.
      Интересно, это такой садизм изысканный: посадить женщине на шею кобру, а потом дарить ей цветочки и вести куртуазные разговоры? Не, ну форма лёгкая, конечно. Читала где-то тошнотное описание, как один индийский раджа, медленно сажая врага на кол, вёл с ним разговоры об искусстве. За ответы невпопад рядом на кол сажали одного из детей казнимого.
      Трандуил снова протянул руку к волосам, медленно пропустил прядь сквозь пальцы, и, лаская шею холодными пальцами, грея их, с расстановкой прошептал:
      — Да, я бы… насадил… тебя… на кол. Медленно… Заставляя опускаться всё ниже и ниже, но говорить об искусстве в это время ты бы не смогла, — и прихватил за волосы, поворачивая голову и шепча в ухо, — ты могла бы только кричать. Богиню нельзя ни к чему принуждать, но может быть, ты хочешь сама, чтобы насильно? Только намекни… достаточно просто подумать, и я всё возьму в свои руки.
      Мда, «Кто женщину вот эдак соблазнял, кто женщиной овладевал вот эдак»…
      — Пожалуйста, нет, я не хочу, — сквозь зубы, стараясь быть максимально искренней.
      Резко отодвинулся. В зыбком сиянии светлячков на лице видно сомнение и недоверие. Задумался, опустил глаза:
      — Ладно.
      И я, выдохнув от облегчения, почувствовала, как он осторожно снимает пригревшегося аспида с моей шеи. Пока владыка относил древнее священное животное, чтоб ему пусто было, в спальню и выпускал с бережением, я трясущейся рукой дотянулась до бокала и выпила, жалея, что там не гнумья настоечка. И встала, решив, что на сегодня сильных ощущений хватит. Доползла на дрожащих ногах до решётки и спустилась по ступенькам.
      — Подожди, сладкая.
      Трандуил очень легко, невесомо почти прижал к решётке — но чувствуется, что сила нечеловеческая, конечно.
      — Пожалуйста, я прошу тебя, стань моей сегодня. Я могу сделать это очень нежно, — от задыхающегося шёпота закружилась голова, и я начала пьянеть. Хотя, может, это дорвинионское действует. Боже, у меня так давно ничего не было, я так соскучилась по нежным прикосновениям.
      — Я буду очень ласков. Ляг со мной, скажи да. Умоляю, дай мне то, что я хочу, — от поцелуев в ухо и шею я вспыхнула и начала всхлипывать. Не в силах больше сдерживаться, попросила:
      — Это могут быть только поцелуи? — мне очень хотелось кончить, но не хотелось, чтобы в меня вошли ЭТИМ.
      Только что полыхавший Трандуил резко отстранился:
      — Я не мальчишка, чтобы согласиться только на поцелуи, а потом всю ночь в одиночестве сходить с ума и трястись от неутолённого желания. Я хочу всё. Пожалуйста, позволь… овладеть полностью, побыть с тобой, как мужчина с женщиной, я так мечтаю об этом. Мне не хватит поцелуев, я голоден и хочу близости. Если ты не готова, то лучше никак.
      Я не знала, что ответить, и молчала, опустив голову и отвернувшись. Миг — и руки, сжимавшие мои предплечья, разжались, и я услышала шорох одежды стремительно удалявшегося Трандуила.

      И всю ночь протряслась от неутолённого желания. Жалкие попытки сделать это самой с собой не приносили никакого облегчения. Голова горела, внизу живота чувствовалась тяжесть. Из горла рвался кошачий мартовский вопль, и я была готова унизиться, прося у Трандуила что-то с этим сделать, но только не то, чего хотелось ему. Я недостаточно храбра и вынослива для его меча.

люблю врагов внезапный происк
среди пирушки щегольской
гостей лицом в салат паденье
и преддуэльный матерок
© supposedly-me

      Поняв, что не засну, пошла в гардеробную. Без удовольствия поплескала в лицо водичкой: совершенно не полегчало, только озябла. Осталась недовольна, рассмотрев себя в зеркало. Переживаемые ощущения подробно и искренне так отражались на лице: бледность, огромные зрачки, тени под глазами, искусанные распухшие губы — красота, что уж там. Сидела, печально кутаясь и думая, что надеть тёпленькое и незаметное на завтрак. Не то чтобы у меня был аппетит, но лучше поесть и попить, вдруг полегчает. Опять же, ужин не скоро, так что завтраком пренебрегать не стоит. Не знала, как ко мне относится владыка в свете вчерашних событий, что скажет и сделает, но это всё равно: я пойду и поем. А на крайний случай, если жизнь испаскудится, так госпожа Силакуи очень, очень настоятельно зазывала к себе. Настолько настоятельно, что невозможно было воспринять это хоть с какой-то неоднозначностью. Какие бы цели она ни преследовала, а мне у неё хорошо было.
      Однако любопытно: стало быть, если верить королю, стоит мне любому (ну почти, ведь есть же у них геи; любящие кого-то; асексуалы и прочее?) эльфу глазами аванс выдать и улыбками кредит открыть, как он сойдёт с ума… Раздумалась, не проверить ли на ком-нибудь, но сочла такое поведение абсолютно неэтичным. Если владыка говорил правду, то результатом будет дуэль со смертельным исходом. Представила это топтание по снегу в парке (или где это у них происходит?), и голову, отсечённую мечом, эффектно так, с брызгами крови, летящую в мою сторону. Хорошо, если бессердечно выбранного кого-нибудь, а если Трандуила? Нет! Такого счастья нам не надо. Лучше поберечь авансы с кредитами: стать причиной смерти никого из этих прекрасных существ не хочется. Кстати, почему Трандуил считается настолько, если выражаться геймерским сленгом, имбой? Неужто в любом поединке нет места случаю? Надо будет полюбопытствовать при возможности.

      Тяжело-то как! Я себя знала — неделю накатывать будет. Но это переживаемо. И не повод к действиям. Как одна дама говорила: «Да, секса я хочу. А давать — нет». Тоже чисто женская подлость, диктуемая подсознанием. Что ж, принятие себя такой, какая есть, очень полезно для внутренней гармонии. Госпадя, да что ж надеть-то? Нет ничего тёмного и незаметного, под стать настроению. А то, что на мне, я вчера обляпала винишком. Потому что руки тряслись.

      Проблему моментально разрешила заглянувшая Мортфлейс: посмотрев, сочувственно вздохнула, но ничего не спросила (какая истинно прекрасная молчаливая женщина!) и без тени сомнения достала платье цвета пыльной розы. Розовое, Карл! Мне бы в голову не пришло такое выбрать — разве что польстившись на закрытое наглухо горло и рукава в три четверти; но я взяла, поблагодарила и надела. В сущности, это ж не так важно. Посмотрелась в зеркало и почти привычно обомлела: по отдельности я и платье смотрелись не очень, а вместе создавали красавицу. Я привыкла, что розовое делает меня похожей скорее на поросёнка, чем на принцессу, но этот конкретный оттенок розового мне подходил, не был пошлым, и его отсвет каким-то образом давал здоровый цвет лицу и скрывал тени под глазами. Поразительно, конечно. Ну, я и в своём мире любила пользоваться дружескими услугами дам с хорошим вкусом. Удобненько было, мне, не любящей шопинг и примерки, приходить в магазин и прямиком идти в примерочную, а подруга шла вдоль рядов одежды и указывала консультантам: это, это, это и то. Глядя на эти вещи сама, никогда бы их не выбрала, но после примерки, да в сочетании, оказывалось, что всё подходит. Девушка, кстати, подрабатывала платным помощником для создания гардероба, вот забыла, как должность называлась. Как работа, ей это не очень нравилось: удивлялась, зачем ей платят только для того, чтобы не принимать её советы, спорить и выбирать самим всякий ужас — и таких клиентов было много. При том, что платили исправно немаленькие деньги, и услугами пользовались регулярно. Меня это тоже удивляло: она чудесно справлялась. Ну, видно кому-то важно было не одеться к лицу, а самоутвердиться, дело житейское. Но я радостно принимала её помощь, счастливо не вдаваясь в подробности выбора, и потом наслаждалась ещё, когда меня принимали за женщину со вкусом, делали кумплименты и завиствовали) Житие мое)

      — Богиня, это платье действительно скрывает бледность и тени под глазами, — насмешливо шепнул Трандуил вместо приветствия, когда я умостилась рядом.
      Хорошо. Он хотя бы со мной разговаривает.
      — Я не сержусь. И хорошо, что ты не стала экспериментировать с выдачей авансов. Я бы убил… авансируемого — хотя бы для того, чтобы донести серьёзность намерений. Приятно иметь дело с умной женщиной.
      Мда. Тоже вот удобненько, конечно, даже и рот открывать не требуется. Ну, вряд ли он высокого мнения о моём уме. Хотя, канеш, всё познаётся в сравнении) Ничего, пламя всё окупает, да, владыка? Чтой-то не ощущаю я своей божественности. Помню забавный стишок, про попаданку, вмешивавшуюся как только можно в биоценоз сказочного мира: она и реликтовых чудовищ поубивала, и на подол принцессе наплевала, и с бургомистром поссорилась, и все от неё плакали. А потом она таки добралась до замка Чорного Властелина:
«Вот уже и Черная Твердыня
Приглашает девушку войти.
Отчего же сердцу стало тесно
В недрах обольстительной груди?
Перед ней стоит тиран и деспот —
Нереальной прелести блондин.
Феминизм воительницы в муках
Околел под взглядом синих глаз,
И, приняв предложенную руку,
Мэри-Сью злодею отдалась.
А немного позже в тронном зале
В нише под короною из звезд
Слуги Властелина увидали
Чучело девицы в полный рост.
Как живая: стать, прическа, абрис,
Гордость и презрение в глазу.
«Дурочка набитая vulgaris»
Золотом написано внизу.
Постамент украшен аметистом
С хитрою подсветкою внутри…
Просто был тиран таксидермистом —
Тоже хобби, что ни говори»
      Нет ли где у владыки такого зальчика? Мысль эта лениво перекатывалась в голове, а я тем временем, пошарив глазами по столу, аппетита так и не почувствовав, выбрала что-то вроде жареной сметаны, решив, что горячее и жирное может помочь от телесного похмелья, вызванного отнюдь не вином — которое я, несомненно, испытывала. Повозила в жиже ложкой; обнаружила, что приправлена сметанка, и густо, красными муравьями: видно, для пикантности. Вот алиены) Осторожно попробовала — очень даже ничего. И потащила в рот полную ложку.
      Тут же замерла, поняв, что привлекаю всеобщее внимание. Что случилось? Судорожно проглотила и оглянулась на Трандуила, вроде бы отвлёкшегося на другой разговор. Удивительно, как он может элегантно есть, не прерывая беседы. Я не могу так, мне всё время кажется, что, когда я что-то ем во время разговора, он смотрит и как будто о чём-то думает смутительном, и давлюсь. Это, скорее всего, интровертность во мне играет.
      Точно. Благосклонно сияет в мою сторону, а из пола рядом с ним вывинчивается брауни с подносом:
      — Зачем же аметисты? С постаментом тоже спешить не будем. К этому оттенку платья подойдут розовые опалы. К тому же, если верить преданиям, они помогают от бессонницы)

      Я не разбираюсь в драгоценностях, но с восхищением уставилась на молочно-розовые, с багровыми всполохами переливы кабошонов в массивном браслете, и робко протянула руку, когда Трандуил взял браслет с подноса. Застёгивая, шепнул:
      — Дай мне возможность подарить тебе камни, подходящие не к теням под глазами, а к сиянию женщины, познавшей немыслимое наслаждение.
      Тьфу. Да, рыжие краснеют легко, охотно и по любому поводу, но зачем специально вгонять в краску прилюдно? И нет, я не верю, что могу испытать что-то, кроме боли от… этого. Ну, вот просто не совпало.
      — У меня достаточно опыта…
      Нет-нет. Сейчас владыка начнёт про старого, не портящего борозды коня… который глубоко и не вспашет.
      — Ты правда думаешь, что не вспашу?)
      А, ну если так… с таким-то таранным орудием, конечно…
      — Ещё ни одна женщина не кричала подо мной от боли. Я умею заставить желать так, чтобы меч, которого ты боишься, казался… очень сладким. Ты будешь умолять о проникновении.

      Боже, у меня сейчас ухо в трубочку свернётся. Всё, не могу больше. Попыталась выдернуть руку и уйти от этого позора. Предположим, шёпот слышу только я, но, по ощущению, лицо у меня уже свекольное, и это видно. Трандуил, нежно удержав за запястье, извинился, и попросил остаться:
      — Блодьювидд, не уходи, поешь. Не хотел смущать, само получилось. Ты очаровательно краснеешь, но я не прощу себе, если заморю тебя голодом. Кстати, ты в любое время можешь прийти сюда — брауни накроют для тебя лично. Но, повторюсь, мне хочется по утрам видеть твоё лицо. Тем более, всё равно у тебя каждый день в шесть утра урок квенья.

      Оп, а я надеялась таки уснуть…
      — Это время считается наилучшим для запоминания человеком чего-либо, — любезно пояснил владыка и наконец-то был увлечён другим собеседником.
      Потянулась к ложке, но тут заговорил эльф, сидевший чуть наискось:
      — Богиня, тебе не спится? Плохой сон можно улучшить, принимая специальный эликсир. Если ты выразишь желание, я принесу сегодня к вечеру.
      Открыла рот, чтобы радостно согласиться и возблагодарить, но тут Трандуил снова посмотрел в нашу сторону и мягко произнёс:
      — Такие сложности ни к чему. Если богине не спится, она всегда может обратиться ко мне, и я сделаю всё, что требуется. Благо, идти далеко не придётся, — голос просто сочился елеем, а лицо тихим сиянием.
      Подумав, покачала головой:
      — Не смею тревожить ночной покой владыки, — и, с уважением кланяясь второму собеседнику, — если можно, несите эликсир. А то я и сама могу за ним зайти.
      Интересно же. Это, наверное, лекарь, и он знает много всего увлекательного. А во избежание ненужных поворотов (как-то: брызжущей кровью головы, летящей в мою сторону, с укором в гаснущем взоре — ух, ужасно как!) всегда можно взять с собой Мортфлейс. Тихонько спросила у неё, как его зовут: может, он мне представлен уже.
      — Да, вы знакомы. Ардариэль, королевский травник, — шепнула еле слышно моя телохранительница, и я благодарно глянула на неё.
      — Всё, что пожелает богиня, — вот не надоедает же эльфам кланяться.
      — В таком случае, я зайду сегодня, ближе к вечеру? Это будет удобно?
      — Моя жизнь принадлежит тебе, Блодьювидд.
      Однако какой интересный речевой оборот. Такого мне раньше не говорили. Чорт, и опять все смотрят. Чем-то этот диалог вызвал непонятное внимание всего стола. Причём ощущение, что смотрят, как сарычи с ветки на тухлятину, лежащую между двумя львами. И ждут, пока те сцепятся. Скосилась на владыку: лицо ледяное, и глаза сияют, как радиоактивные сапфиры; и смотрит он на моего собеседника в упор. Гораздо внимательнее посмотрела на Ардариэля: вот с чего я решила, что это добрый дедушка под маской эльфийской юности и красоты? Не услышавший неудовольствия владыки только потому, что составлением эликсиров и возможностью их применения увлечён до безумия и полной глухоты к остальному? Молод, молод… и дивно хорош собой: такой же ослепительный синеглазый блондин, как король, только моложе гораздо; брови узкие, вразлёт и глаза раскосые к вискам немного приподняты. В отличие от меня, понимает, что происходит, и его несёт: во всяком случае, глаза перед Трандуилом не опускает и слегка улыбается, нехорошо так. Знаете, вот иногда в голове играет какая-нибудь музыка. Шутят ещё, что, стало быть, её в астрале передают. Так вот: в чертоге стало очень тихо, но лично я услышала явственно раздающиеся в астрале первые такты «Хабанеры».

      …!!! Не зная, насколько теряю лицо и не поздно ли уже, трясущимися губами, но стараясь говорить громко, внятно и с выражением, произнесла:
      — Нет!!! Я передумала! Прошу простить, я не знаток эльфийских обычаев и могу что-то неправильно понимать. Владыка прав: если мне будет плохо спаться, я обращусь к нему и ни к кому более. При всём уважении к вашему искусству, — поклонилась Ардариэлю, — в ваших услугах я не нуждаюсь. Но очень благодарна за предложение. Ещё раз прошу простить.
      Так, кажется, моя паническая болтовня испортила торжественный момент, и напряжение пошло на спад. Трандуил, помолчав, вполне дружелюбно предложил:
      — Что ж, господа, предлагаю продолжить обсуждение оборонных укреплений в библиотеке. Заодно проводим богиню, она действительно не очень хорошо ориентируется в нашем мире. И может заблудиться иногда. Не стоит доставлять ей неприятные ощущения, — и тут же добавил, — впрочем, по дороге вполне можно завернуть в парк. Если heru Ардариэль пожелает.
      Опустил глаза и ждал ответа.
      —Умоляю, не надо заворачивать в парк! Это лишнее, я туда не хочу! — и поняла, что от меня сейчас ничего не зависит: выбор предоставляется Ардариэлю.

      Тот молчал отвратительно долго, тоже опустив глаза и закусив губу:
      — Хорошо, не будем доставлять богине неприятные ощущения.
      И тут я выдохнула. Уж я думаю, это были бы очень неприятные ощущения, если бы Трандуил разделал юного бога у меня на глазах! А жалко-то как было бы! Госпадя, я бы валерьянки попросила, да боязно: вдруг опять поймут неправильно. Заплетающимся языком, но очень прочувствованно поблагодарила за понимание и доброту, поизвинялась и с большим облегчением восприняла конец этого завтрака. Так и не поела, мда.

      И мы медленно, с подобающей королевской свите торжественностью, проследовали в библиотеку, где Трандуил со своими «ястребами» уткнулся в карты, раскиданные на огромном столе в центре помещения, а я с учительницей в уголке, где их было уже не слышно, часа полтора занимались квенья. Когда мы закончили и попрощались, Трандуил с генералами ещё обсуждали что-то. Я посидела рядом, свернувшись в круглом изящном кресле, с интересом прислушиваясь, но понимала немного: они говорили, мешая синдарин с квенья. Создаётся у меня впечатление, что квенья у эльфов используется, как аналог мата для господ военных дубов, а также во время ссор. На меня они обращали не больше внимания, чем на щенка или котёнка, позволяя присутствовать безо всякого напряжения, что я что-то подслушаю. Говорят о своём: если зацепят взглядом, он тут же светлеет, лицо отмякает. Ну никакой угрозы не видят, сплошная благодать. Что-то подобное пережила давно ещё, когда везла щенка шпица в метро: был поздний вечер, полупустой вагон с замотанными работой женщинами. И какое неземное сияние золотило эти уставшие щучьи рыла, когда они видели щенка! Доброта, любовь, сострадание; выраженное желание причинять добро, хе-хе — и лица вместо рыл. Вот и эльфы — они же смотрят, как люди на умилительного щенка или котёнка. Или вот на юродивого: близок к богам, ничего не понимает в земном, надо защищать и покровительствовать.
      Мортфлейс с гораздо большим интересом и пониманием прислушивалась к беседе, стоя у окна. Я бы уже ушла, но не хотела её огорчить: ей, кажется, интересно было. Начала зевать и уснула под бубнёж генералов, заглядевшись на снег, падающий на улице, и на огненные переливы саламандры в библиотечном камине. Проснулась, проспав чуть ли не весь день: сгущались ранние зимние сумерки, разгорался закат. Удивилась, что Мортфлейс по-прежнему рядом. Действительно, тень.

      И мы с ней пошли в купальни. Шли совершенно другим путём; она привела в пещеры пониже, не на самом верху. Эх, надо было попросить повыше. А отсюда наверх не поднимешься: можно только вниз съезжать. Спросила, почему не сделают лесенки наверх, и получила ответ, сияющий очевидностью для эльфа: никак нельзя, эстетическая концепция пострадает. Ах, ну да, конечно, это ж всё объясняет))
      Уже не спеша и не стесняясь, разглядывала светящихся рыбок в тёмной пещере: оказывается, если плыть со скоростью потока, они начинают тебя, ну, не знаю, как назвать... обгрызать. Несильно, чуть-чуть покусывая. Сначала напряглась, но Мортфлейс сказала, что это нормально. Эльфийский пилинг. Телохранительница всё время была рядом. Я барражировала бревном, и вода тихонько несла меня; так мы спускались из зала в зал. В самом конце, в ледяной чаше, любуясь закатом и алыми соснами, вспомнила и спросила, почему считается, что одолеть владыку в мечном поединке так сложно. Объяснение, что он «обоелеворукий» поняла не очень — нормальные руки у владыки. Мортфлейс рассказывала, что он способен любое движение вывернуть неожиданным подлым способом. С ним очень тяжело сражаться. Ну, это не считая длинных рук и ног. И того, что он пять тысяч лет практиковался. Интересно было бы посмотреть. Но без убийства. Вот кстати, в нашем мире «обе руки левые» похвалой-то не было)

      Ужиная, старалась по сторонам не смотреть, хватит мне на сегодня переживаний. Одно хорошо, хоть про ночные за дневными забыла. Вечером вышла на террасу подышать перед сном и в который раз удивилась, какой тут воздух: его можно пить, им можно умываться. Остро ощущается радость от дыхания. Чудесно живут эльфы.
      Трандуил и сегодня сидел с кувшином подогретого вина. Видно, красное дорвинионское и для этой погоды подходит) Молча подошла, села в кресло рядом. Он молча налил. И сидели: он пил, я нюхала. Пить не люблю, и пью очень редко, но погреть руки о бокал, глядя на закат, было приятно; сейчас от Трандуила не чувствовалось напора, как вчера или сегодня утром, и с ним было приятно просто помолчать. Посидев, собиралась уже прощаться на ночь, когда он наконец сказал:
      — Я назначил турнир мечников, начало через неделю. Любой юный дурень может попробовать навтыкать мне, не умерев при этом, — и, вздохнув, — всё-таки шаманы умнее, и жизнь ценят выше. Без шансов не играют. И то хорошо.

а в женском трепетном не надо
пять надо и одно ещё ©

      Неделя пролетела за беготнёй: во дворец съезжались участники турнира и приглашённые гости. Обычно относительно тихий и пустой до гулкости, сейчас он гудел ульем. Бесконечные знакомства, поклоны, улыбки — все лица сливались в одно, а над всем этим довлела мысль: как бы не вляпаться, случайно выдав аванс какому-нибудь бедолаге. Всё время было какое-то занятие, и в кровать я падала без сил, неприятно удивляясь, что, казалось бы, непыльная должность богини требует, оказывается, такой суеты. Представляю, каково было королю и тем, кто этот турнир подготавливал. Но слава сущему, он начался.

      У меня было когда-то два чудесных животных: абиссинская, омерзительно дорогая кошка с родословной принцессы и выставочными титулами — и помоечный кот, взятый для равновесия во вселенной. И оба животных страсть как любили птичек и охоту. Но если кошка это всегда обставляла антуражно и пафосно, то кот был безэмоционален и люто практичен. И ровно тоже самое, как выяснилось, можно было сказать про фехтовальный стиль короля.

      Для поединков, тренировок и турниров существовала цельная арена, усыпанная красноватым песком и с трибунами чуть ли не как в Колизее, и с царской ложей.       Откуда я в обществе придворных лизоблюдов и изредка приглашённых гостей могла наблюдать поединки.       Начиналось всё с поднесения кубка с зельем:
      — Богиня, оно позволит видеть эльфийскими глазами и достойно оценивать красоту поединков.
      Угу, точно, человеческими я бы только мельтешение увидела. Они быстрые. И да, красота сказочная. Такая кажущаяся лёгкость, они порхают — и только при столкновении клинков, или когда кто-то из поединщиков врезается в ограждение, чувствуешь, что сила бычья.
      Также поблизости всегда присутствовали сарычи из генеральской клики, вежливыми замечаниями о технике боя старавшиеся дать понимание происходящего — и, как я подозреваю, не дать недооценить высокое искусство владыки.

      Смотрела с интересом, и не надоедало. Очень зрелищно — кроме поединков кого угодно с Трандуилом. Там всё было быстро, безамплитудно и практично. Поединки шли до первой крови, и владыка сливал соперников моментально, даже как будто не дав им себя выразить. Мдэ, в фильме это выглядело несколько иначе… Однако, знатоки смотрели с восхищением, и моё внимание периодически обращалось на то и на это — мелочи, которые они считали проявлением высшего мастерства. Боюсь, я, как дилетант, восхищалась гораздо менее продвинутыми бойцами.

      Что-то подобное переживала, в первый раз попробовав знаменитый китайский чай Да Хун Пао, и старательно распробовав, сказала, что он имеет вкус слабый, невыраженный и отдаёт гнилыми пеньками и тухлым сеном. Присутствовавшие знатоки скорчили кислые лица и промолчали — а про себя, небось, подумали: «Как ты живёшь-то на белом свете, голубушка») Не, потом я всё поняла, и Да Хун Пао внятен мне. Но в смысле понимания фехтовальных тонкостей я была на уровне любителя дешёвого ассама с сахарком и бутербродиком, которому наплескали какого-нибудь там Фэн Хуан Дань Цуня с материнских кустов. Не могла я должным образом оценить грозную простоту стиля владыки. Но знатокам на слово — верила. Сама старалась поменьше говорить и побольше улыбаться, да всё королю, а не кому-нибудь. Во избежание инцидентов.
      Опытные воины, кстати, почти не участвовали — видно, и так знали расстановку сил, а молодёжь, она ж впечатлительная. Спровоцировать реальный поединок не хотелось.

      Обрадовалась, когда приехала госпожа Силакуи со внуками. Старая эльфийка, посетив мою комнату, вдохнула и по-кошачьи фыркнула:
      — Мальчишка жульничает! — но объясниться отказалась наотрез. Заинтересованная, я поползла в библиотеку и нарыла трактат об ароматах и их воздействии. Проштудировав, по описанию запахов, поняла, что в курильницу добавляют травки, вызывающие, как ни странно, желание жить, радоваться… и слабые афродизиаки. Что ж, из того, что мне известно о владыке, он ведёт себя, может, и жульнически, но относительно честно. Богиню нельзя принуждать силой и магией, и это соблюдается. Однако, фармакологией вот не погнушался. То-то так взъелся, когда травник предложил эликсирчику усыпляющего) Похмыкала и попросила унести из комнаты курильницу. Мне нравился этот запах, однако, ночами хочется спать, и сны чтобы были светлые, а не хард порно с владыкой в главной роли, как в последнее время повадилось сниться. При этом и с королём хочется быть в дружбе, чтобы между нами было согласие. Я высоко ценю отношение к себе, как к… гм… эльфийской розе. Тепло, приют и прочие плюшки, которые мне даются просто так, за то, что я есть. Оно понятно, что король меня сам сюда и вытащил; а всё же, по сравнению с орками и людьми он очень-очень светел. Я же беззащитна, и прекрасно помню, чего могла ожидать от орков и людей, у которых только счастливый случай избавил от насилия. Но от смерти в темноте, на грязной соломе, заходясь от кашля, или на костре — что они там успели бы раньше, меня спасли уже эльфы (ох, сокол, где ты?.. даже не попрощался, зная, что насовсем уходит, ну как так-то). Во всяком случае, афродизиаки орки и люди в своём мире считали излишними. Так же, как и подкуп. Хорошо связанная женщина в этом не нуждается, ага. Владыка однозначно светел, и нравится мне… как образ, и это делает этическую оценку его действий скучной для меня. Я и в прошлой жизни, бывало, дружила от чистого сердца с совершенно адскими отродьями, радуясь их уникальной говнистости. Которую они и на меня проецировали, канеш, но что поделаешь — как говорил один старый индеец, «Змея не может перестать быть змеёй». Эх, была бы я придворным историографом, и могла бы с восхищением вздыхать, глядя на чудесную далёкую звезду, и строчить восторженные описания дворцовых мероприятий, исторических событий, и владыка бы там был описан эдак с пиететом) Впрочем, пописывать я и так начала, пытаясь перенести на бумагу пережитое. Просто так. В свободное время либо писала, либо копалась в библиотеке. Но свободного времени за неделю случилось не очень много, из-за турнира. Давался-то он в мою честь, и надо было присутствовать и сиять.

      В финал вышел, ожидаемо, владыка — и Аргонеот, тоже, для понимающих, как выяснилось, ожидаемо. С братом он встретился в полуфинале. Зрители ожидали зрелищного драматического поединка. Меня стиль близнецов очень впечатлил — агрессивные, быстрые даже для эльфов, они почти не сражались в обороне, в основном атакуя. Их, оказывается, в свиту взяли для охраны, как лучших бойцов-ближников из имеющихся. Считаются очень талантливыми, но молоды всё-таки. Раньше мне казалось, что все эльфы в первую очередь лучники, но нет: стрелять, конечно, учат всех, и по сравнению с другими расами они все гениальные лучники, но внутри их общества тот же Трандуил в этом смысле считается бездарью. А сын его наоборот.       Побеседовав с Мортфлейс, узнала, что выраженный талант обычно один, два реже, и принц хороший лучник и разведчик. То есть может пролезть, куда не просят, и остаться незамеченным. Ну, недаром он предводительствует местным спецназом)

      А, так вот: полуфинал был чистым договорняком. Риэль, даже не пытаясь защищаться, дал себя порезать первым же выпадом. Эльфы во время поединков молчат.       Слышно только поединщиков: лязг и свист клинков, шорох песка… и молчание, никаких криков, визга и тому подобного, к чему я привыкла в человеческом мире. В знак восхищения осыпают розовыми лепестками, и тогда уже радостно кричат. На квенья. Язык для сильных моментов, в общем. А так смотрят сдержанно, переговариваются вполголоса. Но во время этого проигрыша я услышала недовольный общий выдох, и лепестками выигравшего никто не осыпал. Госпожа Силакуи, присутствовавшая в ложе, сочла нужным пояснить:
      — Аргонеот старше на час, и он приказал Риэлю проиграть, желая сам встретиться с владыкой в финале. У нас очень уважается кровное старшинство.
      Ну как же, как же, вот и Трандуил что-то на эту тему говорил. Когда рассказывал, как сына куда-то там к чёрту на рога спровадил.
      — Не думай о печальном, Блодьювидд. Улыбнись поединщикам, они сражаются в твою честь, — кошачий голосок зазвучал в голове. Госпожа Силакуи чуть заметно улыбалась.
      И то правда, зачем портить увеселения кислыми щами. Хотя, как по мне, так это менеджерский ход короля: сохранить юных, как он сам выразился, дурней. Поймут, что шансов нет, и отступят. Вот интересно, а если Аргонеот выиграет? Что будет дальше? Что-что… логично предположить, что вызовет короля. Интересно, что будут делать эльфы, если Аргонеот его убьёт? Любопытно, как здесь выглядят похороны, да ещё королевские?.. Вещь редкая, думаю, бессмертные же, на войне только и гибнут. Что ж, хорошо, что эта их богиня является нечасто, да вот незадача, это я и есть, и они так и норовят помереть. Будет ли траур в случае смерти короля? И, очевидно, призовут наследника. Я увижу принца, но лучше б я никогда больше его не видела, чем увидеть в горе. И владыку будет очень жалко, такое чудесное сказочное существо, пусть бы жил и жил… А матери этих мальчишек, которые могли бы умереть, тот же Ардариэль, каково им? Не сахарная должность, богиней-то быть. Впрочем, как я понимаю, мой случай очень редок. Моя любовь дарует неприкосновенность. Но я не люблю.
      — Богиня, не думай об этом, ты ни в чём не виновата. Ты несёшь обновление, подобно весне. И улыбнись, начинается финал. Если Трандуила и победят, то сейчас. Тогда, возможно, он сам отступит и даст тебе свободу, — ох, лукавит Силакуи, я видела, какое лицо было у владыки, когда он описывал, сколько народу положил ради благосклонности предыдущей богини! Не отступит.
      — Что ж, бессмертие, которым нельзя рискнуть, скучно; и поверь мне, оно того стоит. Прими свою судьбу и улыбнись, они смотрят на тебя!
      Вот алиены чортовы! Скрепив сердце, улыбнулась — и снова печально задумалась. Читала как-то роман Марты Кетро, "Такой же толстый, как я ". По сюжету героиня осталась единственной женщиной на земле, обладающей лишним весом (забавный ход!). И тут же стала богиней, вокруг которой разгорались нешуточные страсти. И совершенно она не получала удовольствия от своего положения, а чувствовала себя по большей части так, как будто по горло в дерьме стояла. А иногда по дерьму волны шли. Что ж, я в лучшем положении. Эльфы не люди, и то хорошо. Пусть победит Трандуил, я его скромненько поздравлю — и зароюсь в библиотеку. Может, и до конца жизни. Ну его, обновление это, старое-то-что-есть меня радует, пусть все будут живы, а я стану самой тихой королевой на памяти эльфов, эдакой библиотечной крысой) Возрадовалась и сама себя поздравила с умной мыслью.

      — Блодьювидд! — король, одетый в чёрное, стоял напротив белого Аргонеота, но повернулся ко мне, — тебе скучно? Нет интриги? Посмотри, я сделаю этот поединок веселее и переживательнее… ну, испугайся же за меня хоть немного!
      И повернулся к Риэлю, стоявшему за ограждением:
      — Heru Риэль, прошу, — и указал на арену рядом с Аргонеотом. На его удивление подначил:
      — Ну давайте, вы же верите, что вместе у вас получится! — и расцвёл нехорошей усмешкой.
      Судя по тому, как покачнулись, выдохнули и замерли присутствующие, поединок стал переживательнее не только для меня.
      Господи, какой он красивый! Эти сияющие глаза, это лицо, полное жизни!
      Риэль, сначала растерявшийся, моментально подобрался и повеселел. Перемахнул через ограждение, и близнецы, посмотрев друг на друга, мягким плавным шагом разошлись по краям арены, как два белых волка вокруг чёрного. Трандуил достал меч; посмотрел на него влюблённо и оценивающе — и, когда развёл руки, мечей стало два.
      — Клинки Свет и Тень, близнец меча приходит из мира духов, — восхищённо пробормотал один из сарычей. Вот кстати, любит король военщину, охотно с ними общается не только по делу, часто они вокруг него… хотя, чему удивляться, не финансистов же сюда приглашать было.
      — Эти кольца — они защищают пальцы во время поединка?
      — Да, кольца мечника, — генерал польщённо покивал, и вот прям видно, что радуется интересу и хоть какому-то пониманию. Госпадя, как им мало от меня надо! Ну, или много, это ж как посмотреть.
      — А магия в них есть? — внезапно проснулось любопытство. У самого-то Трандуила было не спросить во благовремение, конечно.
      Ответила Силакуи:
      — Есть конечно, это обереги, он их никогда не снимает, как и кольцо на указательном пальце, с необработанным алмазом. На указательном эльф обычно носит обручальное кольцо, и камень для него дарит мать невесты, но в случае с владыкой…
      — А где жена владыки? Он вдов? — не удержалась и перебила.
      — Трандуил не был женат. На тебе нельзя жениться, — в тоне появилась укоризна, — это грех, пытаться связать узами брака свободный дух. Но кольцо он носит в память о богине, подарившей ему сына и тем освободившей его самого — от необходимости заключить династический брак ради продолжения рода.
      Ах, ловко, ловко… и без тёщи обошёлся, и жена не пилит. Впрочем, с точки зрения сакрализации собственного образа он абсолютно верную политику ведёт, связав себя именно с богиней, и как бы предстоятельствуя за свой народ перед небесами. Похоже, богиня трактуется, как бессмертная возлюбленная… май фэр леди, кто понимает. Тогда понятно, чего ему так неймётся. Подтверждение статуса. Ну, это не считая того, что им всем нравится пламя, настолько, что можно и бессмертием рискнуть. Интересно, какими глазами он смотрел на ту, четыреста лет назад, влюблённую в другого? И как жилось ей?

      И тут поток мыслей прервался — бойцы схлестнулись.
      Ни до, ни после я не видела такого фехтования. И никогда не увижу. Сначала близнецы сумасшедше, с яростью гоняли Трандуила по всей арене, и вот тут с амплитудностью и зрелищностью всё было хорошо. Я забывала, как дышать, и удивлялась, думая, какая же дыхалка должна быть у эльфов, чтобы выдерживать такой темп и напряжение. Близнецы бились, как одно существо в двух лицах, и от осознания их чудовищного единства мороз по коже пробирал. Они налетали, как два белых вихря, пытаясь взять Трандуила в клещи, загнать в угол — но владыка уворачивался и уходил, а потом перешёл в нападение. Такая это была нечеловеческая красотища… стремительный гибкий хищник… то ли он был продолжением мечей, то ли мечи — его продолжением, и я окончательно поняла, насколько у Трандуила всё с этим оружием непросто. И что сейчас он не просто сражается — он товар лицом показывает, демонстрирует, чего стоит на этом свете. И я думала, что его фехтовальный стиль слишком хорош для меня.

      Эльфийское зрение позволило увидеть, как стремительный клинок царапает скулу одного из близнецов, и почти одновременно оставляет отметину над бровью у другого, и всё закончилось. Противники уважительно поклонились друг-другу. Царапины близнецов затягивались на глазах, зато они отчётливо расцветали жесточайшим разочарованием — видно, крепко в себя верили. Царственно отвешенный комплимент, что противники они чрезвычайно достойные, и что ещё лет пятьсот, и им, возможно, не будет равных, по-моему, только добавил уксуса в их лица; они поздравили владыку и отошли. И зал взорвался восхищёнными криками на квенья.
      Трандуил стоял, осыпаемый лепестками, купаясь в лучах восторга. Почувствовала, как мне в руки пихают корзинку лепестков; рассеянно взяла, подошла поближе к краю ложи и тоже притрусила владыку. Дальнейших действий не ожидала: вот он вскидывает глаза, а вот я отрываюсь от пола, и, обвитая лианой за талию, стремительно переношусь ближе. Ага, лианы есть и здесь. В этот раз отреагировала спокойно, молча стояла и ждала, на песке этом красном, подняв выжидательно голову, чтобы видеть его лицо:
      — Не слышно ничего за криками, а я спросить хотел, божественная: что говорит твоя королева чужих? — а дышит всё-таки тяжело: похоже, близнецы и правда достойные соперники.
      — О мой король, она говорит, что вы самая оранжевая бутылка в этом лесу, — я вздохнула и ещё посыпала на владыку лепестками из корзинки, которую так и не выпустила из рук — и хорошо, что не выпустила: если бы во время полёта она упала бы на голову какому-нибудь почётному гостю, градус торжественности значительно бы снизился, а мне позору было бы больше.
      — Что ж ты не слушаешь её и присваиваешь меня только на словах? — насмешливо поднял бровь. Я молчала. Не знаю, что у меня в голове сейчас можно прочитать: чувствовала я себя поленцем, без мыслей совершенно, только с желанием не обозлить владыку. Мне было интересно с ним и хотелось человеческого тепла. Ну, или нечеловеческого. Всё равно он больше никого не подпускает, а если с ним поссориться, то одиноко будет.
      — Я в восхищении. Рада, что вы победили, — ну да, если бы проиграл, неизвестно, что меня ожидало бы, а так всё по-старому и относительно по-доброму. Правда рада.
      — Блодьювидд, ты такая меркантильная! — хорошо, смеётся, — идём, сейчас в саду будет праздник в честь победителя.
      — А награждение? Приз? Кубок чемпиона? — да неужто здесь никакой медальки не дают?
      — Как? Ты не знаешь? Приз — это ты! — с удовольствием поглядел, как вытягивается моё лицо, и захохотал. Мда, в каждой шутке есть доля шутки, а на дурацкий вопрос и ответ соответствующий.

      Заснеженный сад в золотистом сиянии; светлячки и гирлянды фонариков; фонтан, бьющий живым пенящимся золотом сидра.
      Трандуила тут же увлекли поздравлятели, причём чествовали, похоже, от души: эльфы постарше, как мне показалось, тоже испытывали облегчение, что расстановка сил не поменялась; а разочарованная молодёжь утешилась сидром, с лёгкостью растопившим эльфийский холод. Сад наполнился взрывами смеха. Я задумчиво посмотрела на фонтан: интересно, когда я в прошлый раз сидр пробовала, это от него так развезло? Вряд ли… Устала тогда, переживала о разном, увидела столько нового. Можно ради эксперимента тяпнуть немножко, наверняка не проймёт, как в прошлый раз. Просто эльфы так веселы, а я нет. Диссонанс.

      И действительно: в голову ударило совсем слегка, и чувствовала себя прекрасно. Моментально пришло веселье и общительность… всё-таки не зря на раутах гостям наливают. Оглядевшись, поняла, что многих из присутствующих уже помню и знаю, кто они, и мне есть о чём с ними поговорить, поэтому легко и с интересом перемещалась между группками эльфов, болтая о том и о сём.
      В какой-то момент забеспокоилась, увидев мышиный оркестр: мышки в пол-человеческого роста наяривали на флейтах и каких-то струнных… а я-то думала, откуда музыка! Но мыши… протёрла глаза, забеспокоившись, так ли уж хорош для людей эльфийский сидр, и была успокоена владыкой, оказавшимся поблизости: да, мыши, да, играют.
      Не удержалась и рассказала анекдот:
      «Приходит к директору цирка мужик:
      — У меня потрясающий номер!
      — Показывайте!
      Мужик ставит на стол коробку из-под обуви, а в ней мышиный оркестр сидит. Всё, как положено, исполняют симфоническую классику. И дирижёр малюсенькой палочкой машет. Через пять минут директор плачет от счастья:
      — Конечно, я беру на работу Вас и Ваш оркестр! Только ответьте мне на один вопрос: первая скрипка — таки еврей?»
      Естественно, анекдот был понят только владыкой, перерывшим мне голову и знавшим, кто такие евреи и в чём смех) От второго предложенного владыкой бокальчика я было благоразумно отказалась, но он заверил, что совершенно точно вот прямо сейчас это будет очень полезно для здоровья, и что в такую чудесную ночь нельзя не веселиться.
      Так странно в зимнем саду пить холоднющий сидр, пузырьки которого, кажется, ударяют прямо в голову, и сама становишься лёгкой, как этот пузырёк. Пошёл снег, закружила метель, но это, казалось, только раззадоривало гостей: помню владыку, лихо отплясывающего в начале змейки (ну как с таким шлейфообразным подолом получается так органично это делать? и когда он успел поменять чёрное на серебристое?), сквозь вьюгу в танце движущейся по аллеям и всё увеличивающейся за счёт присоединяющихся из закоулков танцоров. Змейка заплеталась в совершенно безумные виражи и хороводы, и светлячки толклись над веселящимися богами.

      Которых средневековый святоша, вне всякого сомнения, счёл бы демонами.

***

      А может, второй бокальчик и лишним был. Потому что к себе я вернуться решила почему-то через Трандуилову галерею. Он очень убедительно сказал, что террасы всё равно сообщаются — можно и так пройти. Это было логично, и мы прошли по анфиладе залов, в которых было темно, хоть глаз выколи. Хорошо, что эльфы видят в темноте лучше людей, и владыка не дал мне сломать шею, поддерживая в стратегические моменты. Оказалось, что за парадным залом для церемонии одевания короля есть ещё гардеробная, кабинет, ещё что-то и ещё, а уже потом нора, зайдя в которую, владыка счастливо застонал. Я его очень понимала, и благодушно, но наспех пожелав хорошей ночи, мнила добраться до своей человеческой норки, но была приостановлена предложением ещё посидеть на террасе. Ночь-то и правда хороша, не грех такую продлить. Подумав, сказала, что устала от платья и обуви, и хочу раздеться, поэтому, наверное, нет; на что, опять же, поступило абсолютно логичное предложение всё снять и переползти в уютную домашнюю одежду: вот, владыка даже свою пожертвует, он пока раздеваться не хочет. Совершенно не увидев никаких препятствий, сволокла с себя всё, сняла заколки и счастливо завернулась в тёплый балахон, утонув в нём. На террасе уже откуда-то взялся кувшин с подогретым красным: ну конечно, для этой погоды оно тоже подходит как нельзя лучше — снег же валит) Но в балахоне было очень тепло, как будто носишь на себе уютный дом. После танцев и смеха напала молчаливость, и я просто присела на кресло напротив владыки, задумчиво цедящего вино. Пить больше не хотелось, но посидеть рядом было приятно.       Светлячки высвечивали то холёную руку, держащую бокал, то умиротворённое лицо Трандуила. Уже слегка задрёмывая, поглубже зарылась в его балахон и вдохнула запах:
      — Чем пахнет? — еле уловимая насмешка в голосе.
      — Старым ледником, замшелыми холодными камнями… чуть-чуть оттенок ментола — и лилий. Сорта «Регале», — ответила тоже с насмешкой, но чистую правду, — древний король пахнет древним льдом и королевскими цветами, логично же, — и захихикала.
      — Что, староват для тебя?)
      — Ах, ваше величество, вы юны и прекрасны, — беззаботно ответила, выпрастывая из-под себя начавшую затекать ногу, чтобы поудобнее сесть. И замерла: ступня оказалась поймана. Удивлённо вздохнула и прислушалась с любопытством к ощущениям: рука короля была тёплой и приятно грела; не хотелось сразу выдёргивать ногу, и я затихла. Чувствительные руки — удивительно, как они остаются нежными и сверхчувствительными, и при этом имеются положенные при фехтовании мозоли. Это кажется таким невозможным. Палец немного надавил на подъём ступни, вызвав очень приятные ощущения:
      — Сейчас темно, но я помню, что здесь у тебя родинка, — Трандуил говорил приглушённо, и голос его становился всё ниже и бархатистее.
      Помолчал и добавил:
      — Она снится мне.
      Вздохнула, очарованная и разочарованная одновременно: ведь как изящно всё сделал, и всё испортил. Хорошо же сидели( Попыталась аккуратно отнять ногу, но он не дал:
      — Не беспокойся, Блодьювидд… сегодня я не готов к подвигам в честь богини любви. Арена забрала почти все силы. Просто расслабься, это всего лишь массаж ног. Позволь мне…
      Расслабилась и позволила положить свою ногу на его колено. Не было сил сопротивляться: прикосновения и поглаживания были очень приятными, и развезло сразу и сильно. Не знаю, что это для владыки, но у меня ступни очень чувствительные. Когда-то давно со мной случилась странная история...
      Я помню тот день, как смех, как беготню босиком по цветущему белому клеверу и размахивание ракеткой. В основном помнится ногами: ощущение от клевера, от его листьев и цветов, и от холодной росы на них, и немножко от грязи, и сопротивление воздуха разгорячённым ногам, когда скачешь за воланом. Партнёр был что надо: принимал самые сложные подачи и отбивал так, что ловить было интересно. При этом ещё смешили друг друга, и словесная подача отбивалась так же непринуждённо, с подкруткой; нечасто так бывает.
      Муж смотрел (уж бывший теперь — о да, я полна лишних подробностей), как я бегаю, и похвалил: сказал, что хороша и на Марию Шарапову похожа. Проглотила горечь от простодушного комплимента, улыбнулась и поблагодарила.
Мы собрались уезжать. И как-то очень ловко это вышло: оказалось, что я сижу в машине, свесив ноги наружу, а гостеприимный хозяин старательно смывает грязь из шланга, не стесняясь прикасаться к ступням. И уже не смеётся, а молчит. И я молчу и смотрю, как солнце дробится в струе. И стараюсь ничего не чувствовать — я же порядочная замужняя женщина, мне не положено. И кошусь на мужа — нет, он смотрит и не видит, не понимает. Для него ноги это просто ноги — культяпки, которыми ходят.
      Если бы я была искушена больше, то не допустила бы этого, а так вышло, что вышло. И я всё чувствовала — что мои ножки маленькие, ослепительно прекрасные, женственные, совершенной формы, сверхчувствительные (не то что я вот так про себя думаю — но в тот момент так чувствовалось). Если бы я расслабилась и уплыла, то могла бы кончить от прикосновений. И при этом ни секунды не стыдилась себя, совершенно не пошло всё это было.
      Я более не видела этого человека и не говорила с ним (жаль — интересный персонаж) и не знаю, был ли он извращенцем. Может, только я)
      Разведясь, я вспомнила про случай этот и, ничтоже сумняшеся, полезла на сайт футфетишистов. Закинула пару соответствующих рассказиков, фотографии, и села ждать. У-у-у, скока их написало! И ни один не написал так, чтобы мне было не стыдно себя, если я встречусь с ним. Скучны, трусливы… В какой-то момент надоело. Я перестала открывать письма и удалилась с сайта. Королева чужих на корню, без тени сомнения зарубила начинание, могшее принести всяческие удовольствия.

      Интересно, он это делает потому, что увидел у меня в голове, или самому нравится?
      — Ш-ш-ш, не думай об этом, просто расслабься.
      От того, что его руки делали со ступнёй, очень скоро захотелось стонать и всхлипывать, и я совершенно не могла это прекратить. И не хотела. Никогда не было так хорошо. Этот озноб и жар, и тёмная снежная ночь остались со мной навсегда. Чувствовала каждый нерв, как будто он ласкал меня всю.

      — Конечно, ты не любишь пустые прикосновения и тактильность. У тебя же тело чувствительное, как скрипка, — его шёпот ласкал ухо, — на всё реагирует. Такой инструмент не подходит для грубых мужланов и для мальчишек — он для твёрдой, опытной, и при этом нежной руки. Я могу сыграть на нём, и могу вывести за пределы возможностей. Не бойся, привыкни ко мне. К моему запаху, к моим рукам…
      Скоро я перестала понимать речь, и вся ушла в ощущения. Стонала и плакала, не стесняясь. Кончила от массажа ступни. Он прав, тело и правда, как скрипка, реагирующая на каждый чих. А Трандуил силён. Ну да, пятитысячелетний эльф, да эмпат, да телепат…
      Развезло ужасно, и я была благодарна, когда он донёс меня до кровати, уложил и ушёл, пожелав спокойной ночи. Потянулась и повозилась под одеялом по простыням, радуясь волшебной чувствительности и счастью тела, и удивительно хорошо уснула.

 «Героев легенд просят не беспокоиться. Образ героя гуляет сам по себе. Слава не стесняется приличиями. В любой момент и по первому требованию сочинитель, гнусный пасквилянт, принимает обратно слова, предложения и абзацы. Взамен сокрушенно приносится равновесное количество извинений. Автор не отвечает за фольклор и не властен над мифом» © М. Веллер, «Легенды Арбата».

      Певучий радостный голос Мортфлейс уже привычно сообщал, что пора подниматься — пятый час. Грёбаные жаворонки, полночи ведь плясали, зачем так рано! Я не выспалась!
      Проспала бы, да в шесть урок, и никто его не отменял. Думаю, если я не явлюсь, эльфийка, обучающая меня квенья, может оскорбиться. Надо вставать. Приоткрыла глаза и увидела, что всю ночь обнималась с одеждой Трандуила. Упс. «Пить надо меньше, меньше надо пить».© Повернулась в другую сторону: перед носом стоит ларец. Посопела, повздыхала и осторожно открыла. Бусики. Разные и много. Вспомнила совсем всё, оторопела и порадовалась, что не ножные кольца. Хотя, может, и они в этих россыпях закопаны, кто знает. Всё-таки неравнодушен владыка к камушкам — и сам носит, и канарейкам вот дарит. На нём, кстати, дивно смотрятся.

      Мортфлейс, бестрепетно покопавшись в ларце, весело спросила:
      — Что нравится богине? Платье можно подобрать под украшение. Владыке будет приятно, что его подарок оценили.
      В ответ я прикрыла глаза и скорбно помолчала, собираясь с мыслями. Из общения с повелителем я уже поняла, что стоит положить ему в рот палец — и не то что с рукой, а со всем, что есть можно попрощаться. Скорее всего, камушки означают благодарность за вчерашнее и авансом предупреждают, что сегодня вечером я пополню собой ряды храбрых и выносливых дам. А я не такая, и боюсь, что как бы опытен и осторожен он ни был, всё равно покалечит. Ну не верю я, что ЭТО можно пихать, прости господи, в живого человека! В меня так точно. И ведь знает, что я так думаю, но сам, очевидно, считает иначе. Впрочем, если судить по вчерашнему, он может быть и прав. «Ах, я не готов к подвигам, ах, это всего лишь массаж». Ловок, что уж там. И, поскольку у нас всё уже вроде как было, он просто возьмёт то, что считает своим; бездействие и попытка притвориться ветошью не пройдут, и придётся верещать и упираться, и поссориться, чего мне совершенно не хочется. Но придётся. Я всё-таки не девочка, и, если бы не откровенная физическая несовместимость, давно бы уже дала владыке — только потому, что ему этого хочется, а он мне любопытен. Из вежливости, опять же) Но вдруг у него упадёт планка? Вон, какими кошачьими глазами смотрит. Помереть таким экзотическим способом я не готова, так что добродетель лучше соблюсти.
      — Нельзя ли надеть что-нибудь, указывающее на мою печаль и раскаяние? Без драгоценностей?
      Выяснилось, что ничего с печалью и раскаянием в моём гардеробе нет. Цвета майской травки, лазурных небес, пепельно-розовый, золотистый… ладно, будем считать, что белый, как считалось у некоторых народов, цвет печали.
      Посмотрелась в зеркало: сонная, но довольная жизнью, на лице ни тени раскаяния. Неубедительный образ)
      — Может быть, это? — Мортфлейс подняла нить каких-то камней, похожих на ледяные звёзды. Бриллианты?
      — Нет, совсем ничего не надо.
      Вот интересно, эльфы всё самое сияющее любят с утра нацепить, а вечером, если не праздник, одеваются поскромнее. У людей, наоборот, бриллианты только по вечерам надевают. Ох, если бы я не боялась оскорбить владыку и надеялась быть правильно понятой, отправила бы ларец обратно. Но и надевать не стану — не собираюсь я надкусывать эти пирожные! Ах да, напомнило мне это всё случай один. Итак, вставная новелла.
      За время пребывания на Мамбе познакомилась с интересным персонажем. Мальчик среднего роста, с очень хорошей осанкой, сплошь из мышц; лицо на фотках не особо светил, но фотки из Испании-Германии-Франции; писал легко, интересно и по делу. Производил впечатление человека сильного и неагрессивного (по отношению к девочкам), уверенного в себе. И мы как-то легко и безмятежно договорились встретиться и пообедать вместе.
      Помню, что надела платье фирмы ДД-шоп (ах, жаль, что прикрылось это заведение, умевшее одеть относительно стройную женщину с грудью, как белую леди). Цвета зелёного яблока, с рукавами и глухим воротом (не люблю открывать грудь, и чрезмерное внимание к ней не люблю), и поползла. Помню, как шла, провожаемая метрдотелем по пустому обширному залу между столиками к самому дальнему, в углу. За которым над кровавым стейком сидел человек в официальном таком пиджаке. И чем ближе мы подходили, тем позитивнее у него становилось лицо, а я соображала, от вежливости он его радостным делает или правда нравлюсь. И не знала. Ну, видимо, пока мы шли, он всё, что хотел, разглядел, и я ему понравилась. Из-за стола вежливо встал и поклонился, и что-то хорошее сказал — и тут же, по ощущению, начал беспокоиться о взаимности интереса. Эдак умело, усаживая, потрогал за запястье, проверяя реакцию — не отпрыгну ли. Я про себя отметила, что мсье, кажется, продвинут в вопросах невербальности, и зачла плюсиком. С интересом рассмотрела: я-то близорука, и издали мало что видела. Миллиметровая стрижка, стёртое и невыразительное лицо — а глаза умные и нехорошие; и, похоже, всякое повидавшие. Такие иногда «червивыми яблоками» называют. Своеобразный тип. Под пиджаком слегка, но характерно топорщился пистолет в наплечной кобуре. Мужчины, по роду деятельности вынужденные эту кобуру таскать, в чём-то понимают девочек с большой грудью и их проблемы, связанные с неудобными бюстгальтерами: тоже бывает натирает и устают от веса. На жаргоне кобура эта, кстати, «лифчиком» и называется) Руки чистые, ухоженные, часы дорогие, обувь фанатично начищенная. Я смотрела и не понимала, кто это: для хорошо стоящего мента молод, для военного богат; и не чиновник, те оружие не носят и осанка у них другая. И я спросила попросту.

      Ну что: он знал три языка, служил по дипломатической части, причём за границей должность называлась вице-атташе, а если в России, то по табели о рангах «Первый помощник второго секретаря». На вопрос «Чьего секретаря?» он засмеялся и объяснил, что секретарь ничей, это просто название должности.
      Да, небедный, потаскавшийся по европам, истории интересные сыпались как из худого мешка. Разговор был способен поддержать на любую тему: хоть про рыбалку, хоть про оперу. По типажу на президента похож, только помоложе, конечно. И очень его беспокоило, нравится ли он.

      Что ж, королева чужих прошипела в его сторону что-то милостивое, а внутренний графоман был очарован. Я поняла, что имею дело с анекдотическим персонажем — тем самым «голубоглазым мальчиком с длинными руками». Их боится весь мир: то они кого-то отравят, то что-то ценное украдут, то ещё как-нить нагадят. Из любви к Родине, да. Вот он тут, живой и настоящий, и опыт общения с ним бесценен для меня, как для графомана. Так что да, нравился. Про душу и сердце мы не говорим: если бы от них зависело, так у меня бы совсем личной жизни не было, а телу же иногда что-то нужно бывает. И я старалась улыбаться поприветливей и всячески невербально демонстрировать интерес, но, похоже, из-за скромности не слишком получалось. Во всяком случае, он отчётливо так беспокоился, как бы я не свинтила. Было смешно и лестно)

      Подошедший официант склонился, желая выслушать мой заказ, и «ромашковый чай» ввёл в недоумение и огорчение обоих: и официанта, и моего визави. По ходу, ожидалось, что я закажу первое, второе и третье) Но есть не хотелось, так зачем же пропадать добру? Я настаивала на чае. Тогда было предложено выбрать к чайку пару-тройку десертов. Глядя на обеспокоенность собеседника, поняла, что вывод о том, насколько нравится, он сделает исходя из того, насколько я его обожру. Если от души, значит, всё в порядке, зацепил. Если ромашковый чай, значит, девочка сидит из вежливости и думает, как бы уйти. Предложила выбрать десерт ему самому, на свой вкус. Любопытно же, что выберет. Он сказал, что в десертах не разбирается, вздохнул и попросил официанта: «Несите всё». Десертов в меню оказалось около десятка. Какие-то принесли сразу, какие-то подносили по мере приготовления. Успокоенный персонаж жизнерадостно травил анекдотики про работу и тупость немцев, обзывая их биороботами (да уж, думаю, что ты, ушлый голубчик, вводил их в ступор периодически, хе-хе), а я надгрызала то крем шантильи с коньяком из какого-то там уникального терруара, то жаренные в сухарях яблоки с ванильным мороженым, и с восторгом слушала. Персонаж действительно оказался интереснейшим: удивительным образом сочетались в нём интеллект, высокое общее развитие — и расизм, цинизм, шовинизм и сексизм. Женщин он ощущал, как радость, счастье, украшение жизни, но бабу-начальника представить не мог, и в команде дипломата Захаровой работать отказался. Патамушта баба. Но мне, как любовнице, впоследствии жизнь улучшал всячески, и был безупречно любезен. Такая маскулинная душка) «Разве можно от женщины требовать многого?»©, да?;)
      Отдельно в ряду его недостатков радовал воинствующий патриотизм, который наличие интеллекта никак не усмиряло. Все, кто свалил из России и живёт за границей — предатели Родины. Я это никак не оценивала, но радовалась, что есть на свете такие увлекательные персонажи. И страшные. И что среди умных есть патриоты и ватники, и они имеют длинные руки. Ми-ми-ми.

      Оба мы были разведены и счастливы этим. Таскаться с ним куда угодно: в музей паровозов, истории религии, на светские рауты было интересно. И полезно, как он сам считал, для образования новых нейронных связей — это не даёт поглупеть. Удивилась, узнав, что в МИДе на Новый Год гостей развлекают тараканьими бегами; также было любопытно увидеть атташе в официальном пафосном голубом мундире, расшитом серебром… обычно-то он был на работе в костюме скучного цвета, а на отдыхе в джинсах и футболке.
    
      И как-то он удивительно много таскался по России: то на Алтай с кем-то охотиться и принимать кровавые ванны из пантов для омоложения (по этому поводу я заподозрила, что ему больше лет, чем он мне озвучил), то в Мурманск, то в Сочи, то ещё куда. И при этом часто писал, звонил и общались мы чаще, чем с кем-либо ещё. Плохо было одно: мы не очень совпадали в определённом смысле, и я так и не поняла, почему. У него было прекрасное тело спринтера (о, я с удивлением узнала, что спринтеры, в отличие от стайеров, бегают мышцами, и у них обширная мускулатура), и всё было хорошо, но в постели мне было скучновато, и потом немного болела голова. Каждый раз, когда он вёз меня домой после всего, я думала, не научился ли он какому дерьму эзотерическому и не тянет ли из меня что-нибудь. Не верила в такие штуки и считала глупостью, но думала вот. Я и сейчас думаю, что это глупость, просто не совпадали мы. Хотя он ничего такого не ощущал и, вроде бы, всем был доволен. Во всяком случае, мои поползновения расстаться всячески гасил и удивительно в этом преуспевал.

      Читала когда-то про капитуляцию Германии и дипломатические выверты, связанные с этим. Фашисты хотели сами составить правительство и сохранить власть, пожертвовав минимумом, не доводя до безоговорочной капитуляции.
      И вот значит войска приостановились на какое-то время, но ждут только команды, чтобы продолжить, и советское командование, конечно, не остановят никакие потери — они уже миллионом пожертвовали при штурме Берлина.
      Генерал Соколовский описывает в мемуарах (а что воякам оставалось после войны, все мемуары писали… вот чем ужаснее жизнь, тем больше есть, что вспомнить, эхехе) первые неудачные переговоры с генералом Кребсом.
      «Я знал, что опытный дипломат — а Кребс был именно таковым — никогда не начнёт разговора с того вопроса, который для него является главным. Он обязательно сначала разведает настроение своего собеседника, а затем постарается повернуть разговор так, чтобы о главном вопросе заговорил первым тот, кто должен его решить. Для меня и для всех присутствующих при переговорах смерть Гитлера была действительно новостью первостепенной важности, но для Кребса она служила лишь дипломатической маскировкой основного, самого главного вопроса». ©
      «Ну, думаю, хитёр этот Кребс: второй раз повторяет одно и то же — излюбленный приём дипломатов добиваться цели настойчивым повторением одной и той же мысли в разных вариантах». ©
      Каждый раз, встречаясь с атташе, думала, что в следующий раз откажу. И вот он писал или звонил, и я чувствовала себя генералом Соколовским, которого ловко опутывает Кребс) Разговоры о неважном, о погодах и личном. Без вопроса, на который можно ответить «нет», без паузы, в которую можно вкрячить это «нет». Ответить можно было только «да». Восхищалась персонажем и снова встречалась.
      Потом его таки услали далеко; писал и звонил оттуда он нечасто. Через три месяца приехал в отпуск, и я соврала, что вышла замуж. Он огорчился, холодно поздравил меня и исчез. Чудесный персонаж, рада, что он был в моей жизни.

      Так вот, Трандуил — чудесный персонаж. Очаровательная фея, страшный дракон, маскулинный шовинист. Ведь этот ларец — те же девять десертов. Возьми и скажи «да»!
      Я не надену ничего оттуда и скажу «нет».

      Шла завтракать и печально думала, не предложить ли ему быть, так сказать, фиктивной любовницей? А что, статус подтвердится, и так ли уж нужно консумировать это? Но боялась, что оскорбится он этим предложением. Впрочем, если расположен оскорбиться, то всё равно это сделает, потому что сейчас всё надуманное дерьмо нароет в моей голове. И что меня ждёт? Начнёт третировать? Всё-таки это будет насилием? Даст уехать?

      Трандуил вскинул глаза (какие синие сегодня!), как только мы появились в зале, и смотрел, пока шли до места. Лицо холодное, выражение непонятное. Поприветствовал кивком и продолжил разговор, не заговаривая со мной.
      Я, понятно, тоже молчала. Попила травника из кубка (интересно, что мне заваривают? Здесь тоже афродизиаки?), печально заела чем под руку попало и засобиралась на урок в библиотеку. Когда уходила, Трандуил остановил:
      — Блодьювидд, нам нужно поговорить. В Королевской оранжерее в восемь, — и, обращаясь к кому-то за столом, — перенесите наш отъезд.

      Боюсь, я была тупой ученицей сегодня: на квенья сосредоточиться не удавалось, потряхивало, и голова была тяжёлая. В оранжерею меня провожала Мортфлейс. Я шла и чувствовала, что руки и ноги холодные. Идти не очень хотелось.
***
Дорогие читатели, если нравится книжка, буду благодарна за сердечко и подписку. Спасибо)

 Шла я, кажется, нога за ногу — ведь уж если куда идти не хочешь, так и идётся небыстро. Трандуил уже ждал. Собирались куда-то толпой немаленькой: финансисты и охрана короля, уже на лошадях, ждали у выхода. Там же осталась Мортфлейс. Трандуил был одет тепло, и в оранжерее, заливаемой щедрым солнцем из ниоткуда, — на улице-то солнца не было, и снег с ветерком намекали на разыгрывающуюся вьюгу (куда их несёт в непогодь?) — ему было жарко. Перчатки уже снял и стоял, нетерпеливо так похлопывая ими по ноге. Подошла и, сжавшись, подняла глаза.
      — Блодьювидд, ты такая логичная и готовая к сотрудничеству становишься, если тебя подпоить. Моя бы воля, так ты бы и не просыхала)
      О, хорошо, он хотя бы не в гневе. Шутит.
      — А я думал, это ты на меня разгневаешься за вчерашнее.
      — Я просто не…
      — Погоди. Я уже знаю, как видишь это ты. Теперь давай о моём видении, хорошо?
      Тоже верно, зачем языком трепать, когда он и так в курсе. Молча кивнула.
      — Не обманывайся: вчера я намеренно тебя подпоил и воспользовался твоей неопытностью. Хотел, чтобы ты расслабилась и поверила в мои возможности.
      Владыка помолчал, явно прислушиваясь к тому, что я думаю о его возможностях. Скромно опустил глаза и расцвёл, потом глянул искоса, засмеялся:
      — Богиня, зачем так заполошно краснеть? Побереги… краску. Хочешь персик?

      Дотянулся до ветки старого, разлапистого дерева (вот не думала, что такие бывают на свете… да чтобы цвело и плодоносило одновременно!) и сорвал. Мда, картина маслом: «Змей соблазняет Еву персиком». Подвинулась поближе и взяла. Владыка, слегка задержав руку, заглянул в глаза и охрипшим голосом сказал:
      — Ты так извивалась и всхлипывала, когда я ласкал тебя, но, поверь, это было почти ничто по сравнению с тем, каким это может быть для нас, — и, отодвигаясь, насмешливо, — поэтому, говорю же, побереги краску. На другой случай. Не считай, что я придаю большое значение случившемуся и жду продолжения этим вечером. Для меня, как для мужчины, это было почти ничем. Вот если бы ты была храбрее, и у меня горела бы изодранная тобою в кровь спина… — владыка мечтательно и насмешливо выдохнул, — и не бойся, я не такой дурак, чтобы ссориться с богиней. Есть анекдот: «Поссорился как-то ёж с Радагастом и три года с ним не разговаривал. А Радагаст и не заметил».
      Хмыкнула, подумав, что Радагаст бы заметил и за ежом бы бегал по всему лесу, унижаясь и моля о прощении, но спросила другое:
      — И кто из нас ёж в этом анекдоте?
      — Я, конечно, прекрасная.
      Гм… смищьно. Думаю, владыка лукавит: если бы хотел дать почувствовать свою немилость, уж он бы донёс посыл. Почувствовала бы.

      — Не бойся насилия: если бы это случилось не как игра, на меня пошли бы войной другие эльфийские владыки; но прежде, чем они перешли бы границу, меня бы убили свои. Но даже если бы мог — не стал бы. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Со мной. И я вижу, что ты боишься гораздо меньше. Поскольку я, не будем врать, ограничиваю твой круг общения, то от скуки или при любом огорчении ты захочешь быть утешенной мною… да и захочется же тебе мужчину, в конце концов, с таким-то темпераментом. В момент, когда это случится, ты придёшь сама, — далее он сказал что-то на квенья и на непонимание в глазах пояснил:
      — Идиоматическое выражение. Только не спрашивай перевод у своей учительницы, она весьма чопорна. Переводится, как: «Выроню из-за пояса календарь». Когда пара хочет ребёнка, она занимается известно чем в строго определённые дни, и, если чувства сильны и мужчина не выдерживает, то роняет из-за пояса календарь, и всё идёт насмарку из-за его пылкости. «Желать, несмотря ни на что», «Быть готовым всегда»… С квенья трудно перевести все смыслы) Так вот, я выроню из-за пояса календарь и утешу тебя. Ты не пожалеешь о своей храбрости. Не заставляй меня ждать долго — прояви щедрость, свойственную богине, и приходи ко мне. Я ничем тебя не огорчу.
      Ага. Отлично. Живём! (не-не, не приду). Трандуил глянул с насмешкой и спросил:
      — Божественная, да что ж мне делать, чтобы ты трястись перестала? Хочешь, в ледяной воде выполоскаю, вдруг меньше станет?)
      Подавила в себе желание выбежать. У оранжереи его свита ждёт, а меня Мортфлейс. Неудобно будет. Глядя, как владыка закис от смеха над собственной шуточкой, тоже засмеялась. Бог с ним, пусть шутит, как хочет, лишь бы смеялся. Стараясь продышаться и перестать краснеть, сменила тему, спросив, куда король собирается. Отсмеявшись, тот сообщил:
      — К гномам Одинокой горы. Им сюда ездить тяжело, на козлах-то через сугробы, а мы на длинноногих лошадях, да с шаманом, удерживающим наст… зимой чаще мы к ним. Экономические советники лошадей загоняли, ездя туда-сюда и утрясая торговый договор и соглашение по пошлинам. Осталось только мне доехать и поставить подпись под договором. Будет печально задержаться и пустить их труды прахом. Надо поторапливаться, пока гномы не одумались и не упёрлись снова. Им кажется, что я слишком жаден, — и дальше, себе под нос, с довольством, — паскуды редкостные, но я их переупрямил.
      О, это интересно… книжку я читала, любопытно, как оно в реальности выглядит.
      — Не в этот раз, богиня. Я бы взял тебя с собой, чтобы развлечь, но мы поедем быстро, да и непогода. И есть нюанс: если ты приедешь со мной, гномам и в ум не взойдёт раскладывать нас по разным спальням, а я не захочу объяснять, что ты… гм… не даёшь мне. А лечь с тобой и не тронуть — уволь меня от таких испытаний. Я тогда о деле думать не смогу и подмахну всё, что мне подсунут. Если же ты позволишь сделать тебя своей — тогда тем более, я им и пошлины-то на радостях упраздню. Невыгодно тебя брать)
      Ну, это вряд ли. Не верю, что короля удовольствия заставят с выгодой расстаться)

      — Я вернусь завтра, в середине дня. Если обстоятельства не задержат, но вроде бы не должны. Предполагается только подписание торговых соглашений… ну, посмотрю, не появились ли интересные камни и драгоценности — может, что-то понравится, — и, через паузу, — что тебе привезти от гномов?

      Задумалась. Что нужно канарейке, живущей на всём готовом и утруждаемой только уроком языка раз в день? У меня всё есть. Камушки, которые имеет в виду владыка, для меня имеют ценность только как знак его тёплых чувств. Вспомнила анекдотик:
      «Позвал купец своих трёх дочерей и говорит:
      — Собрался я в дорогу трудную. Уезжаю в страны дальние по делам купеческим. Что привезти вам, любимые мои? Каких гостинцев пожелаете?
      Старшая и средняя, соответственно, заказали промтовары, а младшая, потупив глазки, робко попросила:
      — Привези мне, батюшка, чудище заморское для утех сексуальных извращённых…
      — Чтооооо?! — взревел купец и потерял дар речи.
      — Хорошо, батюшка, пойдём длинным путём. Привези мне аленький цветочек!»
      Это я к тому, что и цветочек никакой не нужен… чудище заморское — вот оно. Мне только храбрости не хватает, как одному трусливому льву из сказки) Её, может, заказать?)
      — Это тебе самогону, что ли, гномьего привезти?))) — владыка, беззастенчиво отслеживавший ход мыслей, снова закис от смеха. Госпадя, я сама в своих мыслях с трудом разбираюсь, как он что-то там видит?
      — Угу. И окорок свиной. Храбрость закусывать, — я уже представила, как под шокированными взглядами сотрапезников глушу самогонку и заедаю свиной ногой, держа её за копытце и намахивая, как Гимли это делал.
      — Я бы посоветовал не закусывать храбрость, — мягко сказал Трандуил, — для наиболее полного её проявления) Ладно, гномьи гастрономические специалитеты, я так понимаю, тебя только в шутку интересуют?
      — Да. Я не пью. И не хочу раздражать вас мясоедством. Местная кухня меня более чем устраивает.

      По владыке было видно, что он бы остался и ещё пошутил, но дело и правда не ждёт. И при этом он не может почему-то уйти, всё длит и длит беседу.
      — Я вижу, что ты равнодушна к драгоценностям. Постоянно носишь только гномье колечко смешное. Кстати, удивительно — так понравиться этим подземным крысам.
      Тут я счастливо прижмурилась: персонаж себе соответствует. Высокомерный, да. Есть стишок, в котором автор никак не может определиться, прекрасна или ужасна принцесса… да-да, «Принцесса была прекрасная, погода была ужасная…» Мне было бы достаточно просто смотреть на него. Как кошка на огонь камина — щуриться блаженную вечность на красоту и ужас этой принцессы.
      — Но я всё равно привезу тебе камни: носи их, как знак моего расположения. Ох, Блодьювидд, ты так безмятежно начинаешь сиять, когда понимаешь, что в очередной раз тебе ничто не грозит, как будто правда что-то угрожало!
      — Жизнь, ваше величество, полна опасностей и неожиданностей, — пожала плечами, рассматривая персик, который до этого держала в руках. Выглядел он увлекательно, и я немножко куснула.
      — Когда ты чувствуешь себя в безопасности и счастливой, то начинаешь лучиться довольством, как наевшаяся лесная кошка. Я хотел бы чаще видеть тебя такой — и при этом испытываю парадоксальное желание смутить этот покой и довольство… поцелуем, например, — поколебавшись, добавил, — жалел той ночью, что не согласился только на поцелуи, пусть бы ты и представляла на моём месте… кого-нибудь другого.
      Ну надо же, вот вроде бы и мысли читает, а всё равно напридумывал себе всякого. Представлять себе одного на месте другого совершенно невозможно. И не хочется.
      — Покой вы вполне успешно смущаете. Что неудивительно: вы сказочный король, а я простая женщина.
      — Блодьювидд, если бы ты, заверяя меня в этом, не обгрызала так спокойно персик, я бы больше поверил, — очень мягко, но с каким-то обещанием, — мало смущения!
      Обомлела, подавившись. Ведь сам мне этот персик сорвал! Ведь не ждал же, что я его на память засушу! Посмотрела на него потрясённо, с возмущением. Какие голубые, совершенно кошачьи глаза! И смотрит влюблённо, как разве что на меч свой смотрел. Отпрыгнула, выронив злополучный персик, но тут же оказалась притиснутой к дереву.
      — Один только раз, — сдавленно, сквозь зубы, — я же чувствую, что ты хочешь, зачем мучать и себя, и меня?
      — Я не могу, зачем настаивать на невозможном?! — дёрнулась, но безо всякого успеха.
      — Тебе не будет больно, тебе будет очень хорошо, — всё так же, сквозь зубы.
      Приподнял и посадил на развилку дерева, и я стала даже немножко выше, чем он. Поелозила по ветке, пытаясь соскользнуть — не выходит, держит крепко.
      — Или будет больно, или вы потерпите сокрушительное фиаско. Я не хочу ни того, ни другого. Вы просто слишком хороши для меня. Всего слишком, что поделаешь) Да, нравитесь, да, хочу, но не трогайте меня, ваше величество. Мне мучительно попусту желать.
      — Нет. Я хочу, чтобы ты желала меня настолько мучительно, насколько возможно. Когда ты станешь моей, то посмеёшься над своими страхами, — придержал за подбородок и прикоснулся губами к губам, совсем слегка. — О, какие у тебя глаза стали огромные! Не бойся, всё. Дальше, только если сама придёшь и попросишь.
      Спуская вниз, сказал:
      — Идём. Радуйся жизни и веселись, но не цвети так уж безмятежно — жди меня и желай, — и, кивая в такт моим мыслям, — да, жестоко. Да, знаю, что опять будешь мучаться и плохо спать. Всё в твоей воле — достаточно сказать «да».
      Мысли стали в основном матерными, и владыка с гадкой улыбочкой добавил:
      — Да, я сука белобрысая. А ты богиня со вкусом персиков)
      И развернулся к выходу.

***

      Вывалившись в растрёпанных чувствах на мороз, удостоилась комплимента от Рутрира. Шаман, бесцветность и холодность которого всегда меня настораживали, посмотрел с улыбкой и высказался в том роде, что аура моя сияет золотом и алыми всполохами, и это-де красота невозможная, и что весны в этом году стоит ждать гораздо раньше положенного. Каков был ход его мыслей, спрашивать не стала. На всякий случай. Открыла было рот, спросить про здоровье Ганконера, и закрыла. Эти случайные раздевания; цветы, расцветающие в мою честь; соловьиные подвиги; полыхание небес, закончившееся севшей мне на рукав и мгновенно погасшей бабочкой, и сказанное белыми губами: «Музыки больше не будет, Блодьювидд. Всё». И, вишенкой на торте — роза, задумчиво засунутая в декольте. Вспомнила, как упругий стебелёк ме-е-едленно протискивался в ложбинку, тяжёлое дыхание Ганконера и тьму в его глазах.

…!!!

      Второй по силе шаман Эрин Ласгалена. Не первый. И я надавала ему авансов. С учётом того, что первый шаман — Трандуил, это были авансы на тот свет. Совершенно в ином свете предстали елейные пожелания владыки Ганконеру выздороветь и поберечь себя. Чтобы не случилось ничего плохого.
      Подышала, успокаиваясь. Хорошо, что соловей хочет жить. Я бы до невозможности огорчилась его смертью. Пусть выздоравливает, но вряд ли мои вопросы ему здоровья прибавят.

      И тут владыка мягко спросил, обращаясь к шаману:
      — Как здоровье Ганконера?
      Тот посмотрел с беспокойством и задумался, подбирая ответ.
      Трандуил с оттенком нетерпения холодновато добавил:
      — Это не мой интерес, спросить хотела Блодьювидд, но постеснялась. Переживает и чувствует себя виноватой.
      Вот странно, лицо у Рутрира обычно такое бесстрастное, а тут куча эмоций. Оно понятно, что я за время жизни с эльфами начала лучше понимать их, а всё же… Он облегчённо, с радостью слегка поклонился в мою сторону:
      — Богиня, ты ни в чём не виновата. Это судьба, и она смилостивилась: сын, благодарение небу, выздоровел. Сила возвращается к нему, и он сейчас весь в медитациях и практиках. Большая радость для меня.
      Было видно, что говорит от чистого сердца и сам верит. Мне прям захорошело. Тоже поверила. На прощание поулыбалась владыке — и он улыбнулся в ответ, ухитрившись при этом романтично изнасиловать взглядом, вызвав волну злости, желания и смущения.

***

      Чудесно провела оставшийся день. На душе полегчало, и я с чувством покопалась в библиотеке, а под вечер попросила отвести меня в горячие источники на самый верх. Мортфлейс побыла там со мной, но в бассейн не полезла. Зато я узнала, что владыка действительно когда-то урыл дракона, и с тех пор многие верят, что выдающиеся способности к магии огня, любовь к кипяточку и жадность, дающая фору гномьей — его наследство от убитого змея. Оные сплетни рассказывались с горящими глазами. Слушались тоже)

      За столом царило веселье. Как говорится: «В отпуск уехал один директор, а отдохнул весь коллектив». Вот госпожа Силакуи тоже читает мысли, но никого это не смущает… хотя она, наверное, всем тут добрая бабушка, и всех помнит в «шмелином» возрасте. Приехав на турнир, уезжать она не торопилась. Риэль и Аргонеот вообще, как выяснилось, состояли в охране владыки — они были в свите, с которой он уехал к Одинокой горе. То есть, не так уж эта семейка привязана к своим ясеням. Ладно.
      Я впервые нормально огляделась и отметила, что Ардариэль на месте, живой, здоровый и даже не отстранённый от двора. Тут же услышала в голове шепоток Силакуи:
      «Богиня, так Трандуил всех разгонит… ты просто никому больше не улыбалась и не обещала навестить вечерком) Ты попробуй))»
      «Я по наивности. Пожалуйста, останавливайте меня, если я буду… э… авансы выдавать».
      «Какое ласковое, тихое и вместе с тем яркое пламя», — кошачий шепоток звучал очарованно и коварно. «Жалею, что внуки не смогли навалять королю», — и вздохнула.
      «А если б… наваляли?»
      «Ах, богиня, что говорить, не вышло», — кошка в голове расстроилась и отказалась говорить дальше.

      Ладно. Оглядев стол, наконец-то, не боясь подавиться от внимания владыки, вдумчиво соорудила совершенно крестьянский бутербродик: кукурузный хлеб, масло, белый сыр. Цапнула винограду. Открыла кубок с питьём и, подумав, спросила:
      — Господин Ардариэль?
      Сарычи прервали разговор и уставились на меня дружно и заинтригованно. Решили, небось, что решила добить случайно выжившего травника. Тот поднял на меня глаза, и в них была та же мысль. Что неприятно, выглядевшая грозной надеждой. Гм… ну, если подумать, умирать-то только завтра, когда Кощей вернётся, так что можно успеть порадоваться пламени. Если скромненько обозначить то, что я поняла из пантомимы. Почувствуй себя Клеопатрой, хе-хе.
      — Вы не сердитесь на меня?
      — На «ты». «Вы» только владыке, и то по желанию богини. Нет. Ты не понимала.
      — Да, я хотела только поговорить. Как и сейчас.
      Молчание за столом перестало быть грозовым, эльфы потихонечку снова заговорили. И я беззастенчиво выспросила, что в моём кубке. Ардариэль старательно перечислил все травы и их действие. Да. Жульническая духоподъёмная бурда, вызывающая желание жить, повышающая настроение, иммунитет и чувственность. Слегка. Закрыла кубок и попросила у брауни горячего молока с мёдом и пряностями. Видела, другим приносят. И мне принесли. Хорошо.

      Наевшись, так же беззастенчиво встряла в разговор и спросила, как вышло, что предыдущая богиня пробыла с эльфами всего полгода. Мне сокрушённо рассказали, что она была почти ребёнком, пятнадцать лет. Очень стеснялась себя и того, что родилась гномкой (вот, кстати, гномки, которых я успела узнать, были о себе очень высокого мнения, и совершенно справедливо). Страдала, влюбившись в эльфа, и мечтала стать похожей на него. И не подпускала к себе.
      — Сожжение смертности она воспринимала, как обряд, который сделает её эльфийкой, и ей не противоречили. Отчасти так и есть. До этого она не хотела принадлежать возлюбленному, хоть и любила его, а он уважал её невинность. Во время обряда она осознала свою природу и покинула нас, что для Дайэрета стало тяжёлым ударом.
      — Что с ним сейчас?
      — Живёт в одиночестве. Горюет до сих пор.
      Мда. Не повезло мужику. Повздыхала и пошла спать.
      И только лёжа в постели вспомнила, что, когда самой было лет четырнадцать, снилось, что я родилась гномкой, и очень этим несчастлива. И влюблённость, внезапную и невозможную, светлого эльфа. Пущу, в которую он меня привёз, и радостную веру, что призрачное пламя сделает меня эльфийкой, и ждущее счастье. На этом сон кончался. Однако.

***

      Спалось, как и предполагал ослепительный король, он же белобрысая сука, как в сердцах подумалось, плохо. После урока квенья вернулась досыпать и спала, пока в два не разбудила Мортфлейс, радостно сообщившая, что, если я хочу принять участие в церемонии встречи короля, то пора вставать и одеваться. И я встала, поплескала в лицо водой и оделась. Интересно же, что за церемония такая. Если б знала — ни за что бы не пошла.

      Вьюга разошлась за ночь и посыпала возвращающихся снегом гораздо бодрее, чем встречавшие — розовыми лепестками. Но король был доволен. Наверное, удачно съездил. Опять же, наверняка греет мысль о горячих источниках и тепле. Соскочивший с оленя Трандуил, доставая из-за пазухи горсть синих прозрачных звёзд, оказавшихся ожерельем, сдвинул тёплый плащ с моей шеи и холодными пальцами надел его. Камни были теплее пальцев, согретые им на груди. Шепнул:
      — Меня греет мысль о горячей тебе.
      Засмеялся на ответное возмущение и вдруг напрягся. К нам подходил незнакомый мне эльф. Тот сказал что-то на квенья, и окружающие притихли. Трандуил ответил и кивнул немного вбок, куда тут же отошёл Рутрир и, двинув посохом, расчистил в сугробах полянку, зазеленевшую и покрывшуюся расцветающими подснежниками.

      Я обмерла, всё понимая. Несмотря на травку и цветочки, это было подготовкой к бойне. Позорно вцепилась в рукав Трандуила. Осторожно отдирая меня, он тихо сказал:
      — Это вызов, богиня. Я должен ответить.
      Вцепившись сильнее, панически спросила:
      — Но зачем насмерть? Почему нельзя до первой крови? Проигравший отступает, но остаётся жив? Не хочу так! — приготовления были ужасны и безнадёжны, и особенно поражала обыденная готовность и деловитость присутствующих.
      Трандуил ответил со спокойным высокомерием:
      — Проигравшему не нужна милость, и бой ведётся насмерть не потому, что богиня кровожадна, а потому, что легче умереть, чем отдать, — и стоял, ожидая, что я отпущу его.
      Было понятно, что ничего сделать нельзя, но я медлила, на что-то надеясь. Подошедшая Силакуи обняла за плечи и мягко заставила отцепиться. Трандуил двинулся в круг, где уже ждал незнакомец.

      Спросила у Силакуи непослушными губами:
      — Кто это? Я его даже не видела никогда.
      — Ты вчера спрашивала про него. Это предыдущий твой консорт. Дайэрет.
      — Зачем он?
      Если даже он убьёт короля, я не захочу его видеть.
      — Ах, не думаю, что он надеется убить. Просто кто-то танцует, чтобы вспомнить, а кто-то — чтобы забыть, — пробормотала Силакуи. — Не отворачивайся, улыбайся. Ты богиня, они сражаются и рискуют бессмертием ради твоей улыбки.
      Какая улыбка, мне бы в обморок не упасть!
      — Держись. Дыши глубже и улыбайся, сейчас это важно.
      Чортовы алиены! И я, как могла, собралась духом.

«В Кракове на Ратушной площади стоит бочка с солёными огурцами и на ней написано: «Посол Советского Союза» ©

      В руках у темноволосого эльфа было короткое копьё.
      «Краста. Длиной и мощью компенсирует длину рук и мечей Трандуила. С толком оружие выбрал», — одобрительно пропел кошачий голосок Силакуи в моей голове.
      «Улыбайся, и проигравшему будет не так тяжело умирать».
      Я сейчас упаду.
      «Держись. И улыбайся».
      Я прислушалась и постаралась наклеить улыбку на помертвевшее лицо, вызвав одобрительный вздох кошки в голове. Дайэрет повернулся ко мне и восхищённо что-то сказал на квенья.
      «Он сказал, что его жизнь и любовь принадлежат тебе, и что лучше уйти в Чертоги Мандоса, чем жить, как он живёт сейчас. Ты рано его покинула».
      Я не знаю его!
      «Да, но это ничего не меняет», — кошка снова вздохнула, на этот раз печально.
      А ничего, что я — человек, а она была гномка?! Или ему всё равно? Господи, да какой же они меня видят-то? Некстати начала думать всякое паскудство, в частности, вот если бы юная гномка никого не любила, значит, Трандуил и до неё домогался бы? Представляю эту пару! Хотя, что я, конечно, домогался бы. Король у нас без комплексов, что уж там.
      Владыка что-то ответил Дайэрету.
      «Он говорит, что сейчас его в эти чертоги и отправит».
      Мне показалось, что перевод коротковат для такой длинной фразы.
      «Остальное — непереводимая в дамском обществе игра слов».
      Понятно. Не надо мне учить квенья, надо просто найти словари идиом и обсценной лексики. Выдолбить их — и я буду подкована в достаточной мере.
      Посмотрела на владыку: тот, кивнув Рутриру, стоял, не двигаясь, ледяной статуей. Меч не достал. Рутрир, стукнув посохом, что-то сказал.
      «Начало поединка объявлено».

      Смерть эльфа пахнет почти так же, как смерть орка, человека или свиньи. Тёплой кровью и распаханными внутренностями. Помню, что отстранённо думала, что если бы «Хоббита» снимал не Джексон, а Тарантино — картинка ему бы понравилась.
      Нежно цветущая полянка, заметаемая вьюгой, и Трандуил, весь в крови. Нижняя часть лица блестит, как лаковая алая маска, и над ней страшные драконьи глаза. Каждая капля крови видна на белой одежде.
      Этот бедолага за доли секунды успел добраться до него и даже замахнулся, кажется. Мне как-то не позаботились поднести кубок с зельем, дарующим эльфийское зрение, и всё, что я успела понять — Трандуил на расстоянии вырвал ему сердце. Жизнь покинула Дайэрета моментально; тело лежало у ног владыки, и кровь из разорванных артерий и распахнутой грудной клетки заливала подснежники. Был Дайэрет — и нет его, и даже тело мало напоминает эльфа — одни кровавые ошмётки. На меня запах крови повлиял, как нашатырь: собралась и успокоилась. Волноваться смысла нет, всё уже случилось. Хладнокровно слушала одного из сарычей, пояснявшего, что шаманские практики в таких поединках используются редко: на маленьком расстоянии, один на один, тяжело быстро скастовать заклинание. Пока плетёшь, противник зарубит. Но Трандуил вот смог.

      Рутрир что-то произнёс, и стайка искр, потихоньку проявившихся на останках, поднялась в небо и исчезла; и сразу же из земли появились лианы, оплели труп и утянули вниз. Полянка обрела прежний вид за несколько минут. В это время все стояли молча, не двигаясь. После исчезновения тела Трандуил вздохнул:
      — Блодьювидд, это были похороны. Помню, тебе было интересно. Королевские будут точно такими же.
      Поёжилась:
      — Хорошо, что это не королевские. Надеюсь никогда на них не присутствовать. И вообще больше их не видеть.
      — Смотрю, утешение тебе не нужно. Ты сильна духом. Может быть, ты хочешь утешить меня? — он уже рядом, эти сияющие глаза и алая кровавая маска. — Мне — нужно.
      — Ах, ваше величество, всем сердцем желала бы утешить вас, но недостаточно сильна духом для этого.
      — Не смею настаивать. Сегодня, по крайней мере. Ты молодец, держишься, как подобает, — большая рука сжимает плечо так ободряюще, что правда легче становится. Трандуил редко бывает со мной таким… человечным. Обычно присутствие владыки ощущается штормом, грозой; всё время искрит от него.

      Да, время идёт, и я уже статистику имею: каким бывает и не бывает сказочный король. Как странно обошлась со мной жизнь)

***

      Чудесные похороны у эльфов. Сильные. Погибшего осудила бы за глупость, но не смею. Что маленькая я знаю о нём?

      Во дворце попыталась тихонько отколоться от свиты и свернуть в сторону купален. Не знаю, почему Трандуил не идёт смывать с себя кровь. Может, не до того ему. А я попытаюсь не то что отмыть пережитое, а просто побыть сама с собой. Тихо не вышло, он остановился и спросил:
      — Куда ты, богиня? — и прислушался к мыслям, не дожидаясь ответа. Это ж какая всё-таки экономия слов получается, эхе-хе.
      Мортфлейс было двинулась за мной, но Трандуил посмотрел на неё, и она остановилась. Как она его понимает! С полувзгляда… меня она так, конечно, слушать бы не стала. Настаивала бы на компании, для безопасности — и я с благодарностью глянула на короля. Тот кивнул и отпускающе двинул рукой, поворачивая в другую сторону.

      Чтобы попасть в самую верхнюю пещеру, нужно было идти по каким-то тёмным коридорам, и путь я не помню, поэтому пошла почти наугад и попала в зал, в который раньше не заворачивала. Освещённый дневным светом из высоко расположенных больших окон, с бассейном размером… ну, не знаю, три на три, наверное, вода в котором как будто вскипала. Да, гидромассаж) Всегда проплывала мимо, потому что всегда в бассейне кто-то был. Они бы мне наверняка обрадовались, но было смутительно немного. А сейчас купальни пусты, все вокруг вернувшейся делегации приплясывают. Хорошо. Залезла, поползала туда-сюда, находя самое приятное место. Чтобы сидеть на вырубленных по краям каменных скамейках, нужно было держаться: если расслабиться, тело всплывало, выталкиваемое движущейся водой. Лежала головой и руками на бортике, а телом на воде, и бездумно смотрела на белёсое вьюжное небо в высоких окнах, и казалось, что и глаза у меня сейчас такие же, как это небо, и нет ничего между мною и ним. Момент безвременья.

«Я один между землёю и небом
И мне, никому иному, посылает оно улыбку».
      Японские самураи ценили такие моменты: жизнь была полна событий во времена феодальной розни; смерть всегда близка. Не было никакого завтра. Его никогда нет.
      Вся моя жизнь — сейчас.

      Опустила веки, задумавшись, а подняв, смотрела уже не в белые небеса, а в глаза цвета океана. Эльф. Видела его мельком издалека в трапезной. Кажется, мы не представлены, но я обратила внимание на внешность, подумав, что, если Трандуила, Леголаса и много кого из них можно сослепу принять за человека, то этого — ни за что. Эта копна белокурых волос ниже лопаток. Эти глазищи, сияющие, сине-зелёные, огромные, в длиннющих ресницах, немного приподнятые к вискам. Не бывает таких людей. Вот Ганконер красавец, но нет в нём такой неотмирности. Чисто эльфийская красота. В апофеозе. Лёгок в движениях даже для эльфа; глядя на его талию, вспоминаются восточные сказки, в которых браслет может служить поясом для героя; и с божественным высокомерием, как все они, принимает восхищённое глазение на себя.

      Вспомнила, что и сама лежу на воде, как на блюде, во всей красе, да ещё и занимаю собой почти всё пространство, как кошка на кровати — вроде маленькая, а как лапы туда и сюда разложит, так места больше ни для кого нет. Попыталась себя притопить и сесть на скамеечку под водой, утонула целиком и вынырнула, хохоча и отфыркиваясь.
      — Простите. Присоединяйтесь. Сожалею, если мы представлены, а я не помню, как вас зовут. Человеческая память так несовершенна, — и постаралась скорбно вздохнуть (если б человеческая! моя конкретная, эхе-хе).
      — Ланэйр, — эльф кивнул.
      Всё-таки забавные у них нравы. Очень спокойно, текуче опустился в бассейн, и я совсем близко увидела скользнувшее с бортика в воду совершенное тело. Восхищённо вздохнула, и сама себе удивилась: когда же смущаться начну? Но чувствовала себя легко. Наверное, привыкла. Или когда не рядом с королём, то почти в любой ситуации чувствую себя комфортно. Вблизи от Трандуила как будто сам воздух давить и искриться начинает.

      Сначала хотела посидеть рядом минутку, из вежливости, чтобы он не думал, что из-за него ухожу, а потом-таки уйти. Но он спросил что-то про погоду, и через полчаса с удивлением поймала себя на том, что беззаботно и с интересом разговариваю, причём болтается про всё подряд: про чайную церемонию и жизнь в том мире — ни с кем про это не говорила. А он рассказывает про этот мир, и всё так легко и естественно, и чувствую себя, как будто рядом друг — а я ведь не верю даже в понятие дружбы. Спохватилась и заподозрила всякое: легкость, с которой собеседник влез в душу, отдавала профессионализмом. Кажется, он пришёл сюда не случайно. Что ж, подождём. И, сохраняя внешнее дружелюбие, болтала о разном, но не сильно преуспела — не читая мысли, лицо и язык тела собеседник читал очень хорошо:
      — Богиня, не надо напрягаться… Я не доставлю тебе огорчения, как сделал это сегодняшний самоубийца.
      Обречённо сглотнула. Начало нехорошее. Но молчала и ждала. Чего-то же он хочет от меня. О погоде просто так, кажется, никто со мной не говорит. Жаль. Хорошо болтали. Интересная личность.
      — Я давно хотел поговорить, но возможности не было; к тебе так просто не подберёшься. Сегодняшний день оказался счастливым для меня… Как тебе живётся? Не чувствуешь ли ты себя несвободной? Несчастливой?
      Задумалась. И снова промолчала. Эльф продолжал, внимательно глядя на реакцию:
      — Я вижу, король не вызывает у тебя выраженного отторжения, но прислушайся к себе: может быть, ты хочешь быть свободной от его внимания?
      Осторожно спросила:
      — Что будет, если я скажу, что хочу?
      В аквамариновых глазах появился опасный огонёк:
      — Я вызову его.
      — Это самоубийство. Он лучший мечник Эрин Ласгалена.
      — Эрин Ласгален не единственная эльфийская пуща на свете. Есть и другие, — безмятежно ответил Ланэйр. — Я лориэнский посол. И на мечном турнире сто лет назад поединок у Трандуила выиграл.
      О как. Помолчала, переваривая информацию. Посол же продолжал:
      — В нынешнем турнире участие могли принимать только местные. Меня не приглашали. Но я и не рвался. Как уже говорил, не хочу тебя опечалить, но хочу, чтобы ты знала, что есть и другие возможности. Если ты говоришь «да» — и целуешь меня, я считаю это согласием на вызов.
      Запаниковала и поспешно объяснила, что нет, ничего такого не хочу.
      Ланэйр в ответ сверкнул глазами:
      — Я же просил не бояться! Я не такое чудовище, как местный король, и ни к чему вынуждать тебя не буду. Только добровольно. Подумай над этим, не отказывай сразу. Я готов всегда, в любое время.
      Облегчённо выдохнула, и снова напряглась, задумавшись, не вызовет ли его Трандуил после того, как покопается у меня в голове. Ну, или вышвырнет из Ласгалена. Чтоб готовностью не отсвечивал) Открыла рот, чтобы ещё раз вежливо отказаться, но сказать мне ничего не дали:
      — Не надо сожалеть о смерти одного из бойцов. Неважно, сколько живёшь. Жизнь — это мгновение за мгновением, и мера жизни — то, как дух расцветает в каждое из этих мгновений, — ух, какие высокомерные твари! — Богиня, я буду счастлив вступить в поединок. Может быть, ты сейчас хочешь поцеловать меня?
      И посмотрел такими глазами, что у меня во рту пересохло. Какая всё-таки красота! В моём бывшем мире жилось иначе. Читала как-то байку:
      Одна девушка проиграла спор и по условиям должна была проползти по ночному двору на четвереньках, крича: «Я хочу мужчину!». И вот она ползёт, следом идёт её компания, наблюдая, чтобы условия были выполнены, и, заодно, чтобы никто её не обидел. Девушка ползёт и кричит. На балконе первого этажа курит мужик. Присмотревшись, тушит сигарету и перекидывает ногу через перила. Девушка заметила, и продолжая ползти, закричала: «Я хочу мужчину! Но не этого!»
      Так вот, в том мире было просто: внутренняя королева чужих отказывала сходу огромному большинству, что я считала нормальным. Хотя иногда мучилась этим. Как в анекдотике. Хочу, но не этого) Здесь же она несколько ошарашена, по ощущению. Ей подходят почти все. Такие дела.

      Я поняла, почему трандуилова богиня три тысячи лет назад шла вразнос. Они этого хотят, просят об этом и смотрят так, что, если бы не понимание последствий, я бы сейчас Ланэйра поцеловала и всё остальное. Тело, наконец отошедшее от стрессов, живущее в холе и в атмосфере, постоянно провоцирующей чувственность, мучительно и внезапно потребовало своего. Мысли он читать не умел, но всё понял.
      — Ты желаешь меня в сердце своём, — очарованно.
      Да-да, «и кто из вас пожелал женщину в сердце своём, тот уже с ней согрешил», канешна. Помню ехидные размышления писателя Лукина на эту тему: у него персонаж наивно не мог понять, что вот-де, неоднократно забивал он голы в ворота Бразилии. В сердце своём. Так значит ли, что и наяву тоже?
      Насчёт сердца, кстати, тоже не скажу, что в сердце. Это другое место, но ладно, так романтишнее)
      Но посол — молодец. Трандуил бы накинулся. Этот только желваками сыграл. Понятно. Действие запускается поцелуем, данным добровольно. Посмотрела с благодарностью и позорно сбежала.

нет в мозгу извилин
нет на лбу морщин
нет для грустных мыслей
никаких причин
© Мурка

      Я, кажется, начала чувствовать отсутствие Трандуила во дворце — всё вокруг становилось как-то спокойнее. Чувство было отчётливое, и я почти не сомневалась, что владыка куда-то умёлся. Мда, действительно беспокойная должность.

      Всё-таки сильно моя человеческая норка отличается от эльфийского жилья. Хоть правильные углы взять. Мило, что об этом позаботились. А освещение всё равно только дневное, да саламандра к вечеру просыпается. Сегодня вьюжно, темновато на улице; она проснулась рано и светится угольями. Брауни уже были и прибрались: всё скрипуче чистое, кровать заправлена. Ожерелье свежеподаренное, оставленное в раздевалке, уже лежит на столике, рядом с ларцом. Присела, открыла ларец и задумчиво поперебирала блестящие даже в таком свете драгоценности. Жемчужные бусы цвета топлёного молока, с каплевидными подвесками из таких же по цвету жемчужин. Такой тёплый цвет, что даже на ощупь кажутся тёплыми. Бриллиантовые звёзды; моховая зелень изумрудов и что-то ещё, и что-то ещё… в детстве очень бы очаровалась и долго перебирала, а сейчас наскучивает быстро. Если владыка исчезнет, это место станет пустым и холодным для меня. Не хочу. Для меня драгоценностями ощущаются эти сказочные существа. Жалко. Наверное, я плохая богиня. Знавала одну даму, которая на моём месте походя, не задумываясь, провоцировала бы поединки и с теплотой вспоминала убитых любовников, радуясь живым. Истинная ветвь, полная цветов, без рефлексирования — живущая только своей женственностью. Косой бы прошлась. Показала бы клятым алиенам мать кузьмы. Я ж не такова.

      Богиня, конечно, живёт, как хочет, и в поступках свободна, но вот их последствия… Сказочный Кощей — такой, какой есть, другим не сделается. Пока жив. Присутствовать при его похоронах не хочу. До этого времени он казался мне имбой, которому никто не страшен, но появление лориэнского посла всё спутало. Чудесная, чудесная личность, но насколько можно верить в его декларируемое благородство? После беседы с ним отчётливо поняла, что о погоде да с бескорыстием мало с кем из мужчин тут можно побеседовать — богиню, грубо говоря, каждый хочет завалить. Как бы скромно и закрыто я не жила — конфликты всё равно будут возникать. А мне не улыбается лепить на лицо улыбку и «вести себя, как подобает», глядя, как они друг друга усахаривают. Как вообще существовали какие-то полиандрические связи? Они же все передраться норовят. А я какая-то жестокая богиня получаюсь, эхе-хе. Хорошо хоть, с криком «Кали маа!» сами себя не режут, как делали оголтелые поклоннички богини Кали.

      Не знаю, что делать. Возможно, госпожа Силакуи даст ценный совет? Постучалась к Мортфлейс и попросила проводить.
      Норушка Силакуи похожа на трандуилову: переплетение веток, отсутствие углов. В ясене-то уютнее было. Или она там в мою честь все… гм... неуютности попрятала?
      — Немножко да. Мне хотелось, чтобы богиня в моём доме чувствовала себя хорошо, — Силакуи, улыбаясь с необыкновенной добротой, явно перетряхивала мои мозги. Как хорошо, что с ней можно переходить сразу к делу, без экивоков!
      — Трупов многовато. Удручает, — боже, я скоро в Эллочку Людоедку превращусь с такими всепонимающими собеседниками!
      Силакуи приподняла брови с немного наигранной насмешкой и ненаигранным удивлением, и с сочувствием:
      — Всего один. Пока. Это ничто.
      Ну, как я понимаю, она сравнивает с предполагаемым будущим.
      — Для меня много. Учитывая, что следующим может быть король.
      Силакуи помолчала, задумчиво пожевав губами, и изронила:
      — Что ж, милочка, я дам бескорыстный совет. Корысти у меня в твоём деле не осталось, к сожалению.
      Не удержалась и перебила:
      — Что было бы, если бы близнецы выиграли?
      Силакуи безмятежно улыбнулась:
      — Я попыталась бы договориться с Трандуилом, чтобы отпустил тебя. Твоим домом стал бы мой дом, а в будущем, надеюсь, ясень близнецов, — и, отвечая на невысказанный вопрос, — нет, мы не считаем, что у всех близнецов одна душа на двоих. Но у этих конкретных — почти. Да, Аргонеот и Риэль идут в комплекте. Ты привыкла бы гораздо быстрее, чем тебе сейчас кажется, — последнюю фразу она произнесла с насмешечкой.
      Понятно. Вот и Трандуил так считает, что в комплекте, раз обоих одновременно вызвал. И разделал) Я молчала, стараясь не задумываться, как это должно быть в ощущениях для женщины во время… другого поединка.
      — Но мы сейчас не об этом, — Силакуи вздохнула с печалью, — если хочешь мира, держись от посла подальше. Нежный цветочек он только для тебя. Поверь, с коварностью и беспринципностью там всё хорошо. Вызывать без твоего согласия он не будет, раз пообещал: но как только ему покажется, что он достаточно тебе нравится для того, чтобы обрадоваться его победе, он найдёт способ спровоцировать владыку, чтобы тот сам его вызвал. Это несложно. Не факт, что выиграет, но шансы велики. Кое о чём он смолчал, конечно: из четырёх поединков во время разных турниров за ним осталось только два; остальные два выиграл король. Если не хочешь видеть одного из них мёртвым, сделай вот что, девочка моя: не разговаривай и даже не подходи к Ланэйру. Старый эльф может вывернуть наизнанку любое слово, любое душевное движение. Он способен сделать самое невинное прикосновение греховным. Впрочем, это ты уже знаешь, да? — Силакуи взглянула с доброй усмешкой и продолжила:
      — Носи даренные владыкой драгоценности, да увешивайся погуще. Демонстрируй лояльность, улыбайся королю, а не красней и не отпрыгивай на глазах у всего двора. А, и чуть не забыла: дай ему уже. Не бойся, там всё хорошо, я точно знаю. Если мне не веришь, у кого хочешь спроси.
      — В смысле: «у кого хочешь»? — я обомлела.
      Силакуи, не моргнув глазом, уточнила:
      — У любой женщины. Юношей можешь не спрашивать, он не по этой части. А дамы все, как видишь, живы и здоровы, — и, с ехидством, — многие даже довольны остались.
      Подобрала челюсть, с достоинством смолчав в ответ. Но анекдотик вспомнила:

      «Верный Петька увидел однажды, как Василий Иванович — весь в новеньком, с иголочки, весь расфранченный спешит, чему-то улыбаясь и никого вокруг не замечая.
      — Ты куда, Василий Иванович? За каким счастьем?
      — Спешу к Анке свататься.
      — Да ты что, Василий Иванович, опомнись, она же, сказывают, едва не со всей Кубанью спала.
      — Ежели так, поворачиваю назад.
      На другой день Василий Иванович увидел, как Петька спешил куда-то, — весь в новое вырядившийся.
      — Ты куда, Петька?
      — К Анке спешу свататься.
      — Ты же сам вчера говорил, что она со всей Кубанью переспала.
      — Может, и так, Василий Иванович, да я не будь дурак, на карту сегодня поглядел: сколько её, той Кубани?!»

      Сколько его, Эрин Ласгалена-то… пять тыщ лет всё-таки.
      Улыбка Силакуи обрела неуловимую схожесть с ухмылкой старого крокодила:
      — Девонька моя, эльфийки свободны и независимы; моногамия, бывает, соблюдается — ради любви или для рождения ребёнка, но за тысячи лет и правда можно поменять пару-тройку любовников.
      Что ж… они чудесно живут. Нет финансовой зависимости, проституции, никто не считает женщин имуществом. Действительно свободны. Боги.

      Скрипнула зубами, подумав, что как раз богине свобода эльфиек не светит. Но ладно, искомый совет получен. Начала благодарить Силакуи и совершенно неожиданно увлеклась скоромным разговором на тему: кто, с кем, и сколько раз. Мне подробно рассказали про разных персонажей, а я, развесив уши, слушала.
      В частности, душка Ганконер увлекается больше демоницами, чем эльфийками (агась, знаю, сама видела). А ещё больше, чем женщинами, он увлекается художественной резьбой по оркам. Считается выдающимся мастером боли. Вкупе со знанием оркских диалектов это делает его незаменимым в полевой разведке. Из орочьих угодий не выползал. Поэтому и меня нашёл.
      Ну, Ганконера цветочком я и не считала, а посплетничать было увлекательно. Надеюсь, ему не сильно икалось.
      А вот принц — цветочек и лапочка. Обычно влюбляется. В последний раз несчастливо, лет сто пятьдесят назад, ещё до войны Кольца. Когда начали обсуждать принца, сплетничать вдруг показалось не так весело, и я таки попрощалась с госпожой Силакуи.

      Подумала, что совет её хорош, и надо попытаться хотя бы внешне его соблюсти. Собираясь на ужин, попросила Мортфлейс навешать к выбранному платью как можно больше подходящих драгоценностей. Как всегда, удивилась результату: в зеркало на меня смотрела красивая кукла, совершенно не пошло выглядящая в килограмме ювелирных изделий. Если бы я сама подбирала — выглядела бы, как тётя Песя на пляже в Одессе. Чудный народ.

      И что бы вы думали: идя в столовую, совершенно случайно встретила господина посла. Тот стоял на дороге, с весёлым лицом, украсившись чем бог послал. Вот уж кому идут побрякушки! Подумалось, что Трандуил-то и правда феечка только по сравнению с гномами да людьми, а среди эльфов он брутален до невозможности. Всё познаётся в сравнении) Интересно, как я буду избегать Ланэйра, если он избегать меня отнюдь не намерен? Задумалась было на эту тему, а тело и язык в это время как будто жили своей жизнью: поймала себя на том, что с любезной улыбкой слушаю посла, смеясь шуткам, и совершенно забыла, куда шла. Силён. И присутствие Мортфлейс ему не мешает: она тоже оживлена, прелестна и весело заболталась, аж на себя не похожа. Уважаю и начинаю опасаться. Кажется, не стоит пытаться соблюсти политес: можно просто разворачиваться и убегать)

      Начать опасаться надо было пораньше: сцену застал король, как раз ввалившийся во дворец с главного входа. И он, и свита были заметены снегом. Отряхиваясь, Трандуил поднял глаза — и увидел. Не поняла, как он это воспринял; во всяком случае, сразу отвернулся.

      На ужине король разговаривал о делах с сотрапезниками, со мной — не сказав ни слова. Это как-то смущало, я привыкла к его вниманию. Но ладно, занят владыка, что докучать. После ужина вышла подышать на террасу и сидела, закутавшись и думая о разном. Случайно пригрела уши: Трандуил тоже вышел и ждал, когда ему принесут кувшин с вином, и напоследок давал указания секретарю, почтительно их записывавшему. С удовольствием вслушивалась скорее в голос, чем в смысл речей, и вдруг меня как холодной водой окатило. Бархатный баритон произнёс:
      — Ах да, напоследок: с утра отправьте heru Ланэйру вызов. По всем правилам, с уважением, — помолчал и с сарказмом добавил, — посол всё-таки.

пробита моральных устоев
броня
горит поцелуями кожа
господь отвернись ты накажешь меня
позже ©

      Достукалась. Ноги стали неприятно ватными, в животе застыл холодный ком.
Владыка уже выпроводил секретаря и тихо сидел с бокалом. Почему он так спокоен, а мне так дурно, как будто меня убивать собираются? И внутренняя истерика на тему: «Всё пропало, шеф, всё пропало!"© Ноги не ходят, голова не думает. А самое время было бы.
      С точки зрения высот духа хорошо будет посидеть с королём, разговаривая о прекрасном и отвлечённом — прощаясь с ним, а потом пойти и поцеловать посла. Для меня ведь разговорчик-то срежиссирован. Так добавить бодрости в режиссуру.

      Вздохнула, почувствовав, что уже хотя бы встать смогу, и тихонько поднялась по заледеневшим ступенькам. Подошла к Трандуилу. Он поднял на меня глаза, и я молча скинула одежду. Так удивился, как будто не ожидал ничего подобного:
      — Блодьювидд, что это за tecindo? — и, в ответ на непонимающий взгляд, раздумчиво, — наверное, можно перевести, как «перформанс».
      Усомнилась в переводе, но пусть так.
      — Внеплановый обряд плодородия.
      Какие кошачьи очарованные глаза и диссонирующая злая усмешка:
      — Ты пытаешься купить жизнь Ланэйра?
      — Пытаться что-то купить у великого короля? Нет. Это подарок.
      Похмыкал:
      — Минуту назад ты ни о чём таком не думала. Поразительная спонтанность. Живая весна) — и, потеплевшим голосом, — что ты хочешь, чтобы я подарил в ответ?
      — Себя. И свою жизнь. Хотя бы в этот раз, — если я что и хотела купить, так жизнь самого Трандуила. У него же.

      Владыка вздохнул, встал, поднял мою одежду и закутал меня обратно. Чуть не упала, решив, что это отказ.
      — Что ты, разве можно тебе отказать, emma vhenan… Сядь, подожди немного.
      Устыдилась, подумав, что в последнее время король почти не отдыхал и может быть вовсе не готовым к плотским радостям. И что вызов отложил просто потому, что отдохнуть хотел, а не меня запугивать. Слегка поперхнувшись смешком, Трандуил ответил на мысль:
      — Я готов. Ты не готова. Подожди немного.
      Забравшись с ногами в кресло, смотрела, как он через брауни вызывает секретаря обратно, — и, о, счастье! — отменяет распоряжение. Не была уверена, что он сделает это.
      Затем просит передать Ардариэлю, что примерно через час нужно подать на террасу настой трав, названия которых он внятно и со знанием дела перечислил на квенья.
      И отменяет урок на завтра. Ничего не забыл)
      Подал мне руку:
      — Богиня, пойдём, погреемся? Я замёрз сегодня, и тебе на пользу пойдёт. Расслабишься.
      Похоже, Трандуил знает, что делает. Ну ещё бы, опыт-то и правда есть. Всё отработано небось.
      — Да. Не переживай, доверься мне, — а посмотрел с укором. То ли за то, что не доверилась полностью, то ли за мысли про всю Кубань.

      В раздевалке сглотнула, увидев ЭТО в стоячем состоянии. Когда на сердце отлегло насчёт дуэли, пришли переживания другого рода. Мда, владыка прав: он готов, а я нет. Хорошо хоть не торопится. Ведёт себя спокойно, болтает на отвлечённые темы. Если бы не насмешка, затаённая в синих глазах и в голосе, и не очевидный стояк, так совсем бы всё прилично было. А так получается ещё неприличней, чем если бы сразу накинулся. Он же специально говорит о разном, но при этом не даёт забыть ни о своём состоянии, ни о том, что вот, уже скоро. Вальяжно раскинув руки по краю бассейна, потягивается, как кот, очевидно радуясь теплу; задаёт вопросы, требующие ответа, и внимательно слушает — и при этом иногда смотрит так, что понятно: думает он не об этом, и не трогает только потому, что хочет продлить момент, и получает наслаждение, смущая и заставляя всё осознавать.

      Впрочем, тепло и правда расслабило. Когда вернулись на террасу, кубок с настоем уже был на столике.
      — Выпей.
      Принюхалась.
      — Лёгкое успокаивающее и расслабляющее гладкую мускулатуру зелье, моя недоверчивая valie, — владыка сел и наплескал себе дорвинионского. Ну канеш, ему успокоительное не нужно. Спокоен.
      Выцедила весь кубок и повернулась, чтобы тоже сесть. Надо ж, наверное, подождать, пока подействует. На гладкую мускулатуру. Чтобы он мог этим бревном…
      Владыка расхохотался. Кресло уехало от меня, поддетое ногой Трандуила, подвёзшего его к себе поближе и положившего на него ноги. С удобством так вытянулся и поманил рукой. Подошла. Сгрёб в охапку и усадил на колени. Повозилась, устраиваясь.
      — Что-то мешает? — владыка был сама любезность. Как будто не знает, что да. Сидеть не гладко. Хоть бы скорее, что он тянет?
      Обнял за талию и выдохнул на ухо:
      — Ш-ш-ш-ш, не торопись. Позволь мне насладиться победой.
      Уж и победа. Сама пришла, сама разделась… Плюхнулась, как созревший плод — хорошо хоть не на холодное лоно. Нехолодность прям сильно ощущается.
      — Да, Блодьювидд, можно было и ещё поломаться. Что ж ты так? — спрашивает с усмешкой.
      Посмотрела в ответ с возмущением. Пятитысячелетний эльф радуется, что переиграл крестьянку?
      — Не злись, nandelle. Всё абсолютно серьёзно. Я просто подумал, что тебе захочется иметь выбор: стать моей или улыбаться завтра, глядя на танец смерти — и я дал его тебе. Я не насильник: ты можешь уйти.
      — И улыбаться завтра танцу смерти?
      — Да.
      — Я останусь. Возьмите меня.
      Напрягся всем телом и явным усилием воли снова расслабился. Прохладной рукой отвёл волосы в сторону и прошептал на ухо:
      — Когда ты просишь, Блодьювидд, совершенно невозможно тебе отказать, — и, с насмешливым сочувствием, — бедная маленькая заинька, загнанная волками, да?) И сейчас эту заиньку будут… большим. Нежно… — и резко вдохнул сквозь стиснутые зубы.

      Почувствовала, как кровь плеснулась в лицо и кое-куда пониже.
      Не найдя, что ответить, только вздохнула и подобрала под себя вылезшую на холод ступню. И расслабилась в руках Трандуила. Больше всё равно ничего не оставалось.

      Владыка молчал, обнимая и вдыхая запах волос и кожи, и от его дыхания мурашки бежали по шее. Какое-то время звук дыхания, становящегося всё сбивчивее, нарушался только ровным звяканьем медленно снимаемых и складываемых на стол колец. Потом он повернул меня к себе. От движения халатик распахнулся, и грудь освобождённо выпрыгнула, прижавшись к полуобнажённой груди Трандуила. Ух, какое у него стало лицо! Забыла о смущении, уставившись. Как он очарованно замер, окаменел… видно, что очень захорошело. Никогда такого прекрасного лица, как сейчас, у него не видела. И вообще никогда ни у кого. Владыка кашлянул и глухо сказал:
      — Вижу тебя такой всё время, — и, не давая отодвинуться, с беспокойством спросил:
      — Я… немного давил. Но я же для тебя возлюбленный? Не насильник, не случайная прихоть?
      Ничего себе «немного»! Хотя с учётом его возможностей, наверное, немного. По сравнению с орочьей верёвкой на шее — совсем чуть-чуть и с куртуазностью. Нет, нет, не хочу здесь и сейчас это помнить.
      Кощей таков, каков он есть.
      — Конечно, возлюбленный, — прошептала, чувствуя, что говорю правду.
      Счастливо выдохнул и попросил:
      — Погладь меня. У нас, если женщина хочет мужчину, если разрешает ему всё — она прикасается к его ушам. Чувствительное место, — и беззащитно замер.

      Нежно запустила руку в его волосы, голой грудью чувствуя, как у него тяжело бьётся сердце. О, шелковистее, чем кажутся. А я ведь в первый раз его трогаю, до этого не прикасалась сама.
      Прижала горячую ладонь к уху, дёрнувшемуся, как у зверя. Да, не человек…
      Дарвинов бугорок — всё, что осталось в результате эволюции от острого уха у людей; здесь полностью развит, и окружающие ухо мышцы рабочие — чувствую, как подрагивают. В трезвом сознании меня бы смутило, а сейчас уже несло и казалось увлекательным, хотелось озорничать, и я храбро исследовала чувствительные завитки, обжигая их дыханием, немножко прикусывая; шепча нежности и признаваясь, что да, хотела и хочу, что мечтаю о нём, что желание потрогать не давало покоя много дней.
      Владыка, откинувшись на спинку кресла, позволял всё, закрыв глаза, и тяжело, со всхлипами, дыша:
      — Хорошо врёшь, — со стоном.
      Уши действительно чувствительное место. У Трандуила так точно, вон как завёлся. Интересно, что его больше заводит: женская лесть или ласки? Хотя лесть, по-моему, их величество чья угодно заводит.
      — Шути-шути, не стесняйся, — как он быстро пришёл в себя!
      И на ухо:
      — Меня заводит твоя нежность и твоя покорность, и что я скоро буду в тебе. Пойдём, — и пошевелился, намекая, чтобы я сползла.

      Смущённо слезла с него и с сомнением посмотрела на маячащую в комнате постель, покрытую короткой травкой.
      — Да-да, туда, — указал подбородком, — что ж ты мнёшься, a’maelamin? Хотела же быстрее) Я не заставлю тебя больше ждать, ну?
      Босыми ногами осторожно прошла по холодному дереву и снегу, остро почувствовав переход к теплу.

      Скованно присела на кроватеподобный лужок. Сейчас я пересплю с эльфом. Блин, он понимает, что я не просто человек, а человек из другого мира? Мало ли какая у нас разница в анатомии? Ведь уже один раз чуть не убил, впихнув мне в голову синдарин! Помню, Радагаст что-то бурчал про неподготовленное девственное сознание, в которое владыка варварски вломился…
      — Прости, прости… я буду очень осторожен. Но не отпущу, — Трандуил стоял у камина, протянув руки к пламенеющей саламандре.
      Немного смутилась, поняв, что это делается для того, чтобы не прикасаться ко мне замёрзшими пальцами. Так мило.
      Опаньки, а ведь тут, кроме саламандры, ещё и змеюка обретается. Надеюсь, ей не приспичит выползти. Вздрогнув, зябко закуталась, хоть не холодно в комнате, и ноги под себя поспешно подобрала. Задумчиво потрогала травку — шелковистая до скользкости. Интересно, это ему не мешает? Наверное, нет. Со всем Эрин Ласгаленом не мешало, и со мной не помешает. Вспомнился простодушный полковник из военных афоризмов Козьмы Пруткова: «У нас гостила дочь инженера из Водяных сообщений, сама потрошила лягушек. Гг. офицеры очень хвалили». Дамы очень хвалили) Может, будет не так плохо.
      — Да, я нравлюсь женщинам, — сухо проронил Трандуил. — Блодьювидд, высокомерие к лицу богине, но не слишком ли думать, что кормят в моём дворце сухарями, мыться приходится в ледяной воде, и что ночь с владыкой — «Может, будет не так плохо»?
      Посмотрела с испугом, не разгневался ли, но нет — глаза смеются. У него сейчас такое счастливое лицо… уже одно это того стоило.

      Подошёл, присел на пол рядом с кроватью, как-то очень естественно погладил по шее, шепнул:
      — Я только попробую, — и я вдруг очутилась голая, навзничь лежащая, с ногами на его плече, и он уже медленно вводил два пальца… туда.
      — О, твоя роза так удивлена) Не зажимайся, тебе сейчас будет очень сладко, — и пальцы вошли до конца. И я вспыхнула, и потеряла голову. Помню, что действительно срывающимся голосом просила войти, и делала комплименты его дракону, на что слышала в ответ насмешливо, тягучим голосом:
      — Подожди-подожди, только что «дракон» был «этим» и «бревном». Не торопись, ты не готова.
      Мне казалось, что даже если он разорвёт меня, это всё равно будет ощущаться, как удовольствие.

      Что ж, пятитысячелетний эльф действительно может сыграть на теле, как на флейте: каждое мгновение мне казалось, что лучше быть не может — и тут же становилось. Полностью беспомощная перед своими реакциями, краем сознания понимала, что Трандуил себя не отпускает: возбуждение и очарованность не мешали ему шутить. Удивляли странные качели: позволяя делать с собой всё, что он делал, я в какие-то моменты ощущала только дикое возбуждение, а в какие-то вдруг осознавала, что и как делается. Стыд, смущение и осознание, что он специально заставляет это чувствовать, смывало очередной волной невозможного удовольствия — я ощущала себя мошкой в бокале, куда наливают шампанское. Жучок в сидре) Мельком подумалось, что от такого и правда умереть можно, и тут же услышала:

      — Зато какая смерть, да, богиня?)

      Господи, да когда же он войдёт? Я не могу больше.
      — Сейчас. Я тоже не могу больше. Согни немного ноги и расслабься, — и с коротким стоном удовольствия резко вогнал.
      Боже, нет! Всё-таки огромный!
      — Не зажимайся, дыши… Позволь мне, я правда не могу. Я нравлюсь твоей розе, она-то как раз не боится, — очарованно, голосом, ставшим ниже на октаву.
      И, проталкиваясь внутрь мелкими толчками:
      — Твой цветочек так покорно заглатывает меня) Как я хотел, чтобы ты почувствовала, как я буду разжимать тебя изнутри членом, — и в этот момент что-то перемкнуло у него в горле, и дальше он только стонал на вдохе, закинув голову, закрыв глаза и вгоняя всё глубже. Войдя, остановился, и, подышав сквозь стиснутые зубы, спросил почти спокойным голосом:
      — Ну что? Как будто на колу сидишь?
      Подумала, что это не кол, это действительно бревно, и смущённо отвернулась. Да, розе он нравился, она была скользкой, и ей было многовато. Она стремилась вытолкнуть его обратно, но он не давал. Когда мне удавалось, извиваясь, немного сползти наверх, он просто делал движение, и снова заполнял собой до отказа.
      — Нет-нет, так не получится. Подожди немного, она сейчас привыкнет, и я смогу насладиться тобой, — дыхание Трандуила становилось всё более рваным, а голос умоляющим. — Сладкая, ну прими меня наконец!
      Эта странная борьба продолжалась довольно долго: попытка сползти, лёгкий толчок, загоняющий член обратно, и глухие просьбы срывающимся голосом. Она приносила всё большее удовольствие, и в какой-то момент я почувствовала, что внутри как будто и правда распускается огненная бархатистая роза. Очень удивилась ощущениям, вопросительно посмотрела на Трандуила — чтобы увидеть, как он каменеет, накрываемый волной страсти; глаза из ясных становятся мутными, черты лица плывут и тяжелеют, и губы кривятся, как от невыносимой муки. Попыталась отодвинуться, но он не дал.
      Почти без голоса, на выдохе:
      — Нет-нет. Не могу больше. Шутки кончились. Я ждал тебя три тысячи лет, — и ударил, перестав себя контролировать.
      Не успела испугаться, потому что была накрыта такой же волной. Всё, что он делал до этого — было лёгкой прелюдией. На синдарине он больше не сказал ни слова, полностью перейдя на квенья, и перестал играть со сменой поз и каким-то разнообразием. Со стороны, наверное, выглядело не слишком интересно. Но разница в переживаемых ощущениях была колоссальной. Всё, ранее известное мне в качестве наслаждения, не имело никакой ценности по сравнению с этим. Это как если бы я пыталась согреться на морозе, зажигая спички — а потом вдруг очутилась внутри солнца. На краю сознания мелькала уверенность, что, при желании, Трандуил действительно мог бы убить меня таким образом, если бы не давал иногда подышать и отойти от немыслимого наслаждения, и я бы даже не почувствовала смерти. Просто остановилось бы сердце. Я же всего лишь человек)

***

      Не помню, как заснула, но сквозь сон слышала чудовищную грозу и шум ливня. Земля сотрясалась, но я спала и спала.

      Проснулась в своей постели от поцелуя короля:
      — Вставай, соня, ты спишь уже второй день. Королевская канарейка должна не только спать, но и есть)
      И иногда её имеют до потери сознания.
      — Чудесная, чудесная должность, — вслух, льстивым голосом.
      Какое у него стало мягкое, безмятежное лицо!
      — Держи, выпей, — и передал со столика бокал с каким-то настоем.
      Почувствовала, что да, пить хочется. И есть. И что жизнь прекрасна, но нова и подозрительна для тела, перешедшего пределы, доступные человеку. Пошевелилась и тут же ощутила болезненный отголосок бешеных ночных толчков. Трандуил, заметив тень боли, быстро успокоил:
      — Это пройдёт. Ты маленькая внутри, но способна выдержать меня, — и, вздохнув, добавил, — чуть с ума не сошёл, пока заставил тебя принять мой член полностью. Дальше будет легче, ты привыкнешь.
      И, не давая ничего сказать, обвил шею ожерельем:
      — Это красный бриллиант «Пламя Арды». Камня чище и прекраснее не найти, но я был неправ, когда говорил, что подарю тебе камни, достойные твоего сияния: таких нет, — и поцеловал.
      Всхлипнула, тут же начав его желать, но он отстранился со смешком:
      — Нет. Придётся подождать недельку, прежде чем повторить.
      — Зачем? У меня ничего не болит… почти.
      — Ты не чувствуешь. Нагрузка на сердце и нервную систему была огромной, и не надо торопиться, пусть тело и дух придут в норму.
      Ну, это да. Встав, почувствовала слабость, и что шатает немного.
      — Ах, да. Спасибо. За ожерелье, за все драгоценности… я ж ни разу не поблагодарила. А более всего за вас и вашу жизнь, владыка. Хорошо, что вы читаете в сердце, словами я передать не могу. Позвольте, я приведу себя в порядок.
      — Да-да, я подожду, — Трандуил отпускающе махнул рукой и уселся в кресло.

      Мда, это место всё-таки саднит. Но терпимо. Сходив в кабинет задумчивости, пошла умываться и взглянула в зеркало. Подозревала, у меня будут синяки под глазами, но из зазеркалья смотрела голая сияющая богиня. Скоро я перестану узнавать себя. И да, «Пламя Арды» не зря так пафосно называется. Огромный красный камень в окружении белых. Неспокойный камушек. Глядя, как он полыхает изнутри, подивилась, что «Глазом Саурона» не назвали. Но да, символично. С намёком на пережитую ночь.
      Вспомнила, как любовница одного латиноамериканского диктатора, известная умом и остроумием, пришла на раут в роскошном жемчужном ожерелье, и кто-то из дипломатов не слишком удачно польстил, спросив, сколько же ракушек пришлось открыть, чтобы получить такое чудо. Присутствовавшие, знавшие, что на местном жаргоне «ракушка» значит женский половой орган, вздрогнули и притихли, но дама, улыбнувшись, ответила: «Всего одну, мсье, всего одну».
Примечания:
tecindo — "пиздец"(квенья)
nandelle — "скрипка"
a’maelamin — "возлюбленная"

«Две вещи удивляют меня в этом мире: звёздное небо над головой и нравственный закон внутри нас». © Иммануил Кант

«Нравственного закона во мне как не было, так и нет, зато звездное небо над головой имеется, и оно воистину прекрасно».
Макс Фрай. «Жалобная книга».

      Всё-таки ночь с богом даром не проходит: шатает меня.
      — Я хочу лечь.
      — Nandelle, тебе нужно поесть. И немного пободрствовать. Я настаиваю, — интонация обеспокоенная.
      — Как переводится это слово? — любопытно же.
      — Скрипка, — охрипшим голосом.
      Видно, подтекст заводит. Так посмотрел, что вспомнила о своей наготе и смутилась, но прикрываться не стала.
      С вожделением глянув на кровать, вздохнула и позволила одеть и причесать себя. Всё-таки не каждый день владыка горничную из себя изображает. Посмотрела на результат: белое платье, золотые волосы, и «Око Саурона», ах, простите, «Пламя Арды» кажется зияющей раной на шее. Образ безупречной жертвы. Карнавальный костюм «Простыня после первой брачной ночи». Владыка тоже весь в белом, и на указательном пальце кольцо с сияющим красным камнем. Понятно. Статус подтверждён, богиня завалена, и надо сообщить об этом наглядно. Он, наверное, если б мог, то и простыню бы вывесил, будь я девственница.
      — Блодьювидд, ты плохо обо мне думаешь. Это просто в знак радости… о случившемся знает любой посвящённый в любом уголке Средиземья — после грозы и наступления весны.
      С изумлением уставилась на него и забыла, о чём хотела спросить. Какое сложное лицо, какие глазищи! Мелькнула мысль, что я могу в любой момент потрогать это сказочное существо, и он обрадуется, он подарил мне себя… так удивительно. Какая красота — и мне досталась. Ах да, и всему Эрин Ласгалену)
      — Твоей королеве чужих должно нравиться, что я востребованный самец, нет? — ему смешно, и он раздражён одновременно.
      — Ей и нравится, — пожав плечами и вздохнув. Эта моя часть, может быть, всего ближе к тому пламени, которое так хорошо видят эльфы. Но не всё же ему меня троллить, можно и мне иногда подкусить.
      — Emma vhenan… — помолчал и с непонятной, немного насмешливой интонацией, — переводится как «единственная любовь». Я хотел от тебя только пламени и надеялся, что ты влюбишься, но ты, поскупившись на любовь, отдарилась силой. Иногда это случается с избранниками богини. Возможно, ты всё-таки немного переживаешь, как бы меня не убили) Я обычно устраивал грозу при смене зимы весной, да и просто под настроение, но локальную и гораздо позже. На всё Средиземье и так рано меня не хватало, а сейчас это было легко, — ещё помолчал и добавил с горечью, — жаль, что не влюбилась.
      И на мою попытку ответить:
      — Конечно, ты не властна в чувствах, что ты, богиня. Не огорчайся. В любом случае, твой избранник — по ту сторону счастья.
      О как. Без комментариев.
      Однако пока я отсыпалась, владыка, стало быть, игрался с нежданным подарунком. И заодно демонстрировал возросшие возможности.

      Бросив взгляд наружу, удивилась: вчера (ах, нет, позавчера, но всё равно!) всё заметал снег, была глухая зима, и старый огромный дуб лез заснеженными корявыми сучьями на террасу. Не, он и сейчас ими лезет, но ветки покрыты не снегом, а набухшими почками, и лес за парком весь в зелёной дымке. Снега нет нигде. Видно, грозой смыло.
      Грандиозно в Средиземье происходит смена времён года. Владыка, глядевший на меня и явно рывшийся в голове, польщённо опустил глаза. Что ж, я, похоже, и правда богиня — раз мой консорт способен на такое. Действительно царь-жрец, и в моём лице к нему благосклонна земля во всей своей ужасающей хтонической силе.

      Во время завтрака без конца поднимались тосты в честь весны и Трандуила, призвавшего её; бокалы только успевали наполняться сидром. По залу гулял шальной весенний ветер, и эльфы были пьяны, по ощущению, скорее им. Всем было весело.
      Мне поднесли какие-то травки укрепляющие. Сидром не потчевали, да я и без него на ногах плохо стояла. И тарелку с серыми склизкими кусочками.
      — Это что?
      Трандуил засмеялся:
      — Тuile, (что переводится, как «ранняя весна»)… кстати, не забудь завтра явиться на урок… это так называемый «завтрак новобрачной». Делается из редких грибов. На вкус дрянь, но очень полезно.
      В ответ на ехидный взгляд:
      — Нет, мне не требуется. Я ж не новобрачная, ноги не трясутся)
      Это не эльф, это поганый тролль. Но за заботу спасибо. Попробовала — на вкус ровно такое же, как на вид. Действительно дрянь. Потянулась к сырку с плесенью и винограду, и была беспардонно остановлена:
      — Сначала это.
      Прям ресторан «У мамы Софы» — за ваши деньги проследят, чтобы вы помыли руки, доели всё на тарелке, и прочитают пару нотаций)
      С сарказмом поблагодарила за внимательность к моему здоровью и доела. Серая слизь напрочь отбила аппетит к прочему, но бодрости прибавилось, да.

      Кстати, господин посол Трандуила не поздравлял. Зато на меня очень внимательно посмотрел. Не поняла его взгляда и призадумалась: вот почему король не выпрет неугодного посла обратно в Лориэн?
      — Да я бы выпер, ваша нежная дружба и его ухлёстывания за тобой мне не нравятся. И сразу начнут болтать, что я испугался. Это, конечно, мелочи, разговоры всегда ведутся разные. Но неприятно. К тому же, Элронд замену пришлёт, а этот — зло уже известное. Как-то сработались, политике замена может повредить, — рассеянно ответил на мои мысли владыка. — А то Элронд и сам приедет, да со свитой.
      — Ну и что, пусть бы и приехал?
      — Э, нет, пусть лучше один Ланэйр, чем Элронд и свита. Они мне все погреба вылакают, а дорвинионское и без них на исходе. И будут строить глазки тебе. Гешефта менять одного на многих не вижу.
      И с благосклонностью улыбнулся послу, получив в ответ не менее ласковую улыбку. Вот заметила, что очень, очень вежливый народ. Понять можно: все при оружии, за любой косой взгляд можно быть вызванным на поединок. При этом поединки вещь очень редкая — жизнь себе подобных эльфами очень уважается, стараются зря не прерывать. Отсюда и церемонность с вежливостью, и сдержанность, переходящие в холодность и лицемерие. И эти же эльфы устраивают такие оленьи турниры при появлении богини. Интересные существа)

      Читала я описания эльфийских шабашей, писанные попавшими в холмы средневековыми поэтами, и вот сама увидела нечто подобное. День прошёл в тронном зале: владыку поздравляли не пойми откуда взявшиеся, совершенно невозможные ужасные существа. Я-то думала, что вот есть прекрасные эльфы, маги и воины, и есть свитые из теней, травы и веток брауни, и подозревала, что просто эльфы додумались отделить от себя ген мытья унитазов, создав этих самых брауни. Но нет: есть ещё малюсенькие фэйри на летающих стрекозлах (тоже, тоже часть эльфов!), живущие и торгующие новостями; и мышеподобные фэйри, и даже похожие на пауков. Удивительно разнообразный народ. И все они ближе к Трандуилу, чем люди. Лесной царь, сказочное чудовище…

      И не только эльфы: ошалело смотрела, как цвергов сменяют ведьмы, за ними являются древни, а за ними медведеподобные потомки Беорна (ой, он таки смог расплодиться, и они живут в пуще, удивительно!) Причём речи о делах почти не велись, зато славословий в честь великолепия короля и его силы было ужас как много. Церемонно приносились поздравления владыке по случаю вчерашней грозы. Поздравляли пышно, эпитеты находили самые героические. Кажется, я проспала нечто действительно впечатляющее: говорилось про потоки огня, низвергавшиеся с небес, про сотрясание земли… так-то да, устроить распускание не отдельно взятого подснежника, а всего Средиземья — впечатляет, что уж там.

      Трандуил не спешил, принимая восхищение и купаясь в нём; склонял голову, улыбался и всячески благоволил. Интересный обычай… Поздравляли его и при этом исподтишка на меня взглядывали. Стоять за троном было тяжеловато — организм осознавал, что вот-де, там побаливает, здесь связки немного растянуты и бочок помят, и вообще хочется спать, но владыка шепнул:
      — Пожалуйста. Я прошу…
      И я стояла. Видно, так надо. Традиция. Только жалела, что утром Трандуил не стал меня лечить от этих мелких недомоганий. Из романтических соображений — пусть-де напоминают о прошедшей ночи.

      Силакуи, кстати, тихо высказала мне своё возмущение напором Трандуила и его методами ухаживания, и при этом первая поздравила, только от дверей отошли.
      — О великий король, такой грозы в Средиземье не видывали никогда. Как ослепительно и рано пришла в этом году весна! Примите мои поздравления, это было великолепно! — обольстительным певучим голоском. При этом недовольная кошка в голове шептала мне, что владыка сыграл грязно — и выиграл; богиня выбрала его, и это судьба, но всё же…
      Не занимая никаких официальных должностей, при дворе госпожа Галанодель была силой, с которой считались все. Не была она ясеневой отшельницей, как я подумала поначалу.

      Вот и сейчас — стояла невдалеке, и кошачий шепоток в голове рассказывал про важных господ, пафосно поздравляющих короля. В основном анекдотики, часто неприличные. Я не удержалась и спросила, почему поздравляют его, а меня никто не поздравит?
      «Богиня, да тебя-то с чем поздравлять?» — искренне удивился кошачий голосок. И добавил с ядовитостью: «Надо ж понимать, что король наш удостоился благоволения богини. А богиню с чем поздравить? Так, жалкий королишка».
      В этом месте ухо Трандуила гневно дёрнулось, и я поняла, что, может, в голову Силакуи он влезть не может, но разговор с ней подслушать способен. И делает это. Та об этом, кажется, знала, и кошка в голове расхихикалась, когда король наградил госпожу Галанодель убийственным взглядом. Но сама она имела вид чрезвычайно почтительный.
      Вот интересно, сильно ли она ему кровь портит…
      — Достаточно, — сквозь зубы, — но бывает очень полезна.

      Удивительные ощущения, когда это острое ухо гладишь и прикусываешь… нет, неделя — это долго, я сегодня хочу, сейчас. Стоять мне тяжело, но лежать-то я могу?
      — Мне, конечно, лестно, но ты не можешь… гм… лежать. Тебе только кажется, что можешь, — тихонько на ухо, со смешком, прихватив за волосы.
      При этом все присутствующие радостно смотрят и как бы всем видом слегка смущаются, но очень-очень поощряют эту интимность. Оно понятно, это уж во всех религиях одинаково — небось, наша близость символизирует всяческое процветание. Ладно.
      И всё-таки мне кажется, что я всё могу, и что предыдущие мои опасения беспочвенны. Я ж хтоническая богиня, и я бездонна… в определённом смысле слова, хе-хе. Одним из основных образов фольклора является женский детородный орган. Он считается всеобъемлющим символом плодородия, могучей силы жизнетворчества, некоей огромной ёмкостью, наделённой волшебной способностью преобразования всего, что туда попадает:
«Как и дочка-то с маткою спорилася,
Маткина пи...да широка, а у дочки шире ея:
Скрозь маткиной пи...ды да и барочки прошли,
Скрозь дочкиной пи...ды корабли прошли,
Корабли прошли и со парусами.
Мужик пашенку пахал и туды, в пи...ду, попал,
И с сохой, и с бороной, и с кобылкой вороной».
(песни, собранные П.В. Еиреевским, 1860-1874)
      Народ зря не скажет) Так что зря бревна боялась, пускай оно меня боится.
      — Богиня, кончай пошлятину думать, у меня встанет сейчас, — недовольное шипение.
      И шо? Разве не будет это очередным подтверждением того, с чем его сейчас поздравляют?
      — Неприлично.
      Что естественно, то не безобразно.
      — Заканчивай глумиться, Блодьювидд… в более древних обрядах приветствовался также и публичный вариант того, чем мы с тобой занимались наедине. Не хочешь воскресить обычай? Чудесная древняя традиция, — промурлыкал владыка, — я весь твой. Ну?
      А, нет, нет. Спасибо, заканчиваю.
      И остаток дня тянулся медленно, а неумолимые поздравлятели всё не кончались. Не знаю, как дожила до ужина.

      Весь день думалось, что я хочу вернуться в постель, и что хочется укусить Трандуила за ухо. Но раньше владыки с ужина уходить не хотелось и спать одной тоже. Должна же я иметь какие-то дивиденды со своего положения?
      — Я не выдержу, если лягу с тобой, а тебе пока нельзя.
      — Не надо терпеть, я всё могу, и мне не хочется спать одной. Богине нельзя отказывать, — прошептала с безмятежностью в острое ухо и удивилась, как подействовало.
      Кровь бросилась в лицо Трандуилу. Он резко свернул разговор, встал и сделал приглашающий жест, предлагая следовать за ним. Смущали, конечно, понимающие взгляды, которыми нас провожали сотрапезники; я бы на рысь перешла, чтобы в спину скорее смотреть перестали, но король, конечно, шёл с достоинством.

      Почти затащила его к себе и начала лихорадочно расстёгивать одежду, не прислушиваясь к увещеваниям, произносимым всё более срывающимся голосом. Казалось забавным и возбуждающим, что он так панически просит остановиться и при этом так явно тает. Разительное отличие от того, что было позавчера.
      — Emma vhenan, мне мучительно терпеть, зная, что я не могу взять. Что ты делаешь? Хватит.
      — О, мне много не надо, только пообниматься и заснуть вместе.
      — Мне надо, — владыка вздохнул и сдался. Сам расстегнул не слишком поддающиеся моим усилиям хитрые эльфийские застёжки и лёг:
      — Мне не очень уютно на человеческой кровати.
      Ну да, как мне на травке без одеяла. Зато на человеческой кровати, да под одеялом очень уютно, когда тебя обнимают и обвивают длинные ноги и руки. Тепло, и не только физически, и безмятежно. Я затихла, вдыхая его запах и ощущая тело. Позавчера как-то уж очень много впечатлений было, не устоялись они, а сейчас поспокойнее. Игнорируя то, что упиралось в меня весьма недвусмысленно (ну, раз нельзя, так и нельзя, я ж не настаиваю!), играла волосами, гладила ушки. Трандуил просто терпел. Всё-таки какие плечи широченные! Рост и одежда скрадывают атлетичность и придают изящества, но разница в размерах у нас велика, и ничем мы не похожи.
      Навозившись, довольная, отвернулась и, прижавшись к нему задом, приготовилась заснуть.

      — Блодьювидд, тебе ничто не мешает? — вкрадчиво спросил король.
      — Нет, ваше величество, всё хорошо.
      — Я понимаю, конечно, что недоласкал тебя, сразу набросившись наперевес известно с чем, но ты жестока, — выдохнул он, и я как-то вдруг оказалась стоящей на четвереньках.
      ЭТО упиралось сзади и довольно сильно. Подёргалась, но безуспешно, и, немного нервничая, ждала. Трандуил, окаменев, тяжело дыша, нежно тёрся о лепестки. И да, розе он нравится, она скользкая. Когда он упёрся посильнее, я, сама себе удивляясь, кончила. Довсхлипывав, попыталась вывернуться и лечь, но была удержана в той же позе. Занервничав сильнее, просительно сказала:
      — Не могу. Пожалуйста, не надо.
      — Irima, желанная, а как же «…пусть бревно меня боится»? Где твоя храбрость? — и он немного вдвинулся, по ощущению, до предела растянув меня, — твоя роза хочет, я нравлюсь ей. Ты же кончила, я почувствовал, как ты обожгла меня, не зажимайся так сильно, позволь…
      Пьянея от насмешливого бархатистого голоса и одновременно пугаясь всё больше, и понимая, что нет, не могу, пискнула:
      — Это от ужаса. Ей нравится, но она не может принять.
      — В смысле, она кончила от ужаса, что я вхожу? Чтобы я решил, что уже всё, и прекратил?))
      — Да.
      — Какая прелестная наивность. Возможно, стоило всё-таки сделать так, чтобы кончил я?)
      — Я могу, только по-другому, не так, — я попыталась вывернуться и показать как, но это мягко пресеклось.
      — Я хочу так. Мне хочется входить в тебя, — его уже ощутимо трясло, он говорил с трудом, сквозь тяжёлое дыхание, сдерживая стоны, — я люблю просто брать женщину, чувствовать её трепет изнутри, разжимать тугой бутон, заставляя принять себя. Всего остального мне мало.
      И ещё немного надавил:
      — Сладкая, а как же «с сохой и с бороной, и с кобылкой вороной»? Ты была так самонадеянна этим утром, а?) Совершенно забыв, что перед тем, как я взял, что хотел, ты приняла горячую ванну и выпила расслабляющее, и я ещё полночи дышал сквозь зубы, лаская тебя и готовя к этому? Что ж ты сейчас не так самоуверенна? Maia, какая мука — желать и быть желанным, и не мочь войти просто так! Нельзя, нельзя… — и перестал удерживать.

      Облегчённо вывернулась и прилегла рядом. Трандуил скованно обнял, прижимая к напряжённому телу, шепча в ушко:
      — Я так мечтаю, чтобы прошла эта неделя, nandelle… Я заставлю тебя сесть на мой кол, и тебе это понравится. Я научу тебя всякому… ты же невинна почти.
      Ну, я думаю, по сравнению с ним — да, невинна.
      — Но ты имеешь право требовать от меня тепла и близости, и ласки. Я дам тебе всё, что захочешь, и вытерплю эту пытку.
      Я не знаю, как он терпел, лаская меня и шепча что-то на квенья, пока я не уснула, но мне было очень хорошо. И не одиноко.

***

      Проснулась одна. Понятно, на человеческой кровати владыке спится так себе. Увидев его в трапезной, засияла навстречу и огорчилась его виду: осунувшееся лицо, тени под глазами.
      — Мне лестно, что, засыпая, ты думала, что я гораздо лучше кота, — ехидно шепнул владыка, когда я села рядом. Ох, совершенно не помню, что думала в это время… интересно, он способен видеть мои сны?
      — Да.
      Чудовище.

      На уроке постоянно ловила себя на том, что думаю не о языке, а о всяком неудобосказуемом. Дошла до такой степени рассеянности, что спросила, что значит запомнившееся выражение, вчера сказанное Трандуилом на квенья, и лишь потом спохватилась, что это может быть что-то неприличное, а учительница моя, госпожа Ардет, чопорна.
      — «Ты прилетела восхитительной стрелой в моё сердце» — идиоматическое выражение. Владыка признался вам в любви, — сухо улыбнулась эльфийка и продолжила.
      Ага. Понятно. Лучше не спрашивать перевод того, что слышу ночью. И попросила наконец словари: фразеологический и обсценной лексики. И провела полдня в библиотеке, наслаждаясь их перелистыванием.
      «Да будут орки тебе братьями», «Козёл, не имеющий рогов», «Гномская твоя душонка», «От тебя пахнет, как от человека!» — ми-ми-ми. Лапушки какие расистские)

      Развлечение прервала Мортфлейс, позвавшая посмотреть на ледоход — река Быстротечная вскрылась, и мы с ажурного мостика смотрели, как шуршащие льдины плывут в сторону озера. Мортфлейс рассказывала, что скоро начнётся торговля, товары увозят-привозят по реке, и можно будет прокатиться на лодке, посмотреть на озеро и человеческий город, если захочу, пусть только окончательно потеплеет.

      Вечером, когда владыка выбрался отдохнуть от забот с кувшинчиком дорвинионского (удивительное вино, к любой погоде подходит!)), воздух был тёплым, весенним совершенно), молча подошла и хотела сесть рядом, но он потянулся и усадил к себе на колени. Зарылся лицом в волосы, вдохнул. Вот интересно, я ему человеком не пахну?

      — Нет. Ты пахнешь богиней. Блодьювидд, я за неделю с ума сойду, а ты немилосердна, — простонал, и при этом не дал слезть с себя. И я сидела тихо, глядя на высыпавшие звёзды, по-весеннему огромные, и иногда поёрзывала. Молчала, и он молчал.
      Поцелуи со вкусом дорвинионского, большая рука, в которой тонула моя ножка, и уже ожидаемый взрыв от «всего лишь массажа ног». Заснула, по-моему, прямо там, в его объятиях.

«Вот вы говорите, живётся как в сказке,
Но сами судите, легко ли в ней жить?
Когда в этой сказке нельзя без опаски…
Нельзя без опаски ни шагу ступить» ©

      Вот интересно: отношения между вояками, финансистами и представителями, так сказать, богемы, у эльфов неважные. Раньше не видела отличий, а теперь даже по внешности могу сказать, кто есть кто. Внятны мне стали их одежда и побрякушки, и оружие. Военные считают остальных гражданскими шпаками, которых нужно защищать, не слишком к ним прислушиваясь; те, в свою очередь, тоже вояк не жалуют. Объединяет всех король. Запрягает, бедолага, в одну телегу коня и трепетную лань. Ну ничего так вроде получается, рука тверда. Опыт есть, опять же)

      Великие шаманы, оказывается, тоже не все заточены под нападение-оборону. Шаман Глоренлин, например, больше занимается бытовой и природной магией, ему обеты начисто запрещают убивать, и из пущи он не выезжает почти, а если выезжает, то охрана у него будь здоров. Охране-то обеты убивать не запрещают)
      А папенька Ганконера, наоборот, любимец военных дубов, спец по магической поддержке. Разговор случайно зашёл, я во время завтрака спросила, как вышло, что с двумя шаманами я знакома, а с двумя нет. Сарычи оживились и любезно вылили на меня кучу информации. Так, Глоренлин, мало того, что из пущи не ездок, он и из жилища-то своего редко выходит. Только по делу. Увлечён магией, ему не до беготни. Ой, понимаю. При дворе бывает, когда от него что-то надо, а так дворец не жалует — атмосфера не нравится, суеты много.

      Четвёртый же, Уллан, сейчас в Линдоне. Тоже шпак, но польза от него есть (да, сарычи, естественно, со своей колокольни всё рассматривают, профдеформация же)) — он провидец и силён видеть, слышать и передавать информацию на очень далёкие расстояния.
      Ага, принц ведь тоже в Линдоне. Заподозрила, что шаман там сидит, чтобы наследничек чего не выкинул. Для подстраховки и слежки.
      — Да, богиня. Ты очень догадлива, — владыка слегка раздражён, и непонятно, чего в его голосе больше — любезности или ехидства.
      Подумав, с любопытством спросила, а шпак ли Ганконер. Интересно же, как они этого персонажа видят.

      — Нет, Ганконер только на вид шпак. Воевал с ним. Мы тоже первое время думали, что вот, прислали заумного книжного мальчишку, ему же тогда всего ничего было, Рутрир его одного только начал отпускать. А потом случилось преследовать отряд орков, укравших… кое-что. Догнать догнали, но они в пещеры ушли и оборону организовали. Спускаться за ними — половина наших легла бы, да делать было нечего, собрались уж, а тут он. На расстоянии тогда убивать не умел, но придумал, как запрудить речку. Всех утопили, всё племя, до последнего щенка! С нулевыми потерями. Осталось только воду спустить да забрать, что нужно было. Ганконер не шпак, — холодноглазый Морралхиор, расист из расистов, а смотри-ка, с какой симпатией к полукровке!
      До последнего щенка, стало быть… И говорит ещё этак с позитивчиком, от чистого сердца нахваливает, совершенно для него это не мерзко и не тошнотно. Да уж, из книжных мальчиков всегда получались самые продвинутые убийцы. Интересный, конечно, персонаж, но меня вот чего-то поташнивает, лучше не углубляться в биографию. Пусть остаётся соловушкой.
      Трандуил поперхнулся и засмеялся, но не сказал ничего.

***

      Познакомилась с торговцем. Весёлый дядька с кудрявой бородой. Странно было увидеть человека, отвыкла я от них. Громоздкий, неловкий. И да, пахнет… человеком. Он получал деньги за привезённое винишко (то-то король обрадуется! и не он один)), а мне как раз возгорелось посетить хозяйственные задворки с ознакомительной экскурсией, и тут-то мы и встретились. Бочки с вином выгружались и закатывались в подвал брауни в присутствии эконома и нескольких стражников, простукивавших бочки (ишь, бдят!), и я остановилась поглядеть. Он заметил меня и выпучил глаза:
      — Девонька! Ты-то тут откуда? В эльфийском логове? — видно, что поражён.
      И смотрит, как на телёнка с двумя головами. Не может ни с чем соотнести в своём опыте. Переводит взгляд то на лицо, то на платье, то на драгоценности, которыми я, вняв совету Силакуи, стала увешиваться, аки праздничная ёлка.

      Я первым делом порадовалась, что всеобщий кое-как понимаю, а потом задумалась, что бы ему ответить. Мортфлейс была рядом, но индифферентно молчала, глядя поверх головы торговца. Эконом и стражники, и без того холодные, начали излучать холод на порядок сильнее, но торговец, даром, что положено ему чувствовать настроения, совершенно этого не заметил и радостно ждал ответа.
      — Блодьювидд, к вашим услугам, — и посмотрела с намёком.
      Намёк он понял:
      — Дядюшка Гату, милая. Вожу сюда из Эсгарота вино. Немало тут его выпивают.
      А как же, уж я-то в курсе. Торговец не унимался, и глазки его блестели живым любопытством:
      — Одежда и украшения у тебя эльфийские, да вижу, что не эльфийка… Чьих ты?
      Ох, кого-то мне этот милый человек напоминает… глядя на его горящие глаза, вспомнила: коллегу одну. Я была в неё почти влюблена, уж очень персонаж ужасный. Адское отродье.
      Когда у неё лопались брюки на пузце — виноваты были гнилые нитки и мерзавцы, продающие некачественный товар. Мысль, что штаны лопнули под напором пузца, ей и в голову не приходила.
      Когда мыла пол шваброй, велела за ней ходить и рукава ей поддёргивать, чистый дядя Поджер (ну, у писателя Джерома был такой персонаж, он, когда гвоздь вбивал, заставлял всю толпу домочадцев вокруг плясать с мелкими поручениями). Я ходила и поддёргивала. С восторгом. Увлекательный образ, с ней интересно было.
      Привезли как-то доставку мне — на сайте заказала всякую мелочовку вроде чулок и пояс под них красный: случайно прельстилась. А она возьми и спроси, что у курьера в мешочке. Я б нипочём не спросила, если бы человек сам не рассказал — мало ли, что там. А она спросила. Я сказала. Она спросила, зачем мне это нужно, Карл!!! И добавила, что никогда в жизни про меня бы не подумала, что я могу такое покупать и носить. Я же такая интеллигентная! И целый час молчала потрясённо, но отошла, к сожалению, и снова обрела дар речи.
      На следующий день все офисные работники, глядя с сочувствием, по очереди, тихонько отозвав в уголок, рассказывали, что она распространяет про меня ужасные сплетни, и спрашивали, как я её терплю.

      Ой, да она меня и не напрягала, только радовала своей непосредственностью. Немного скучаю по ней)

      И этот дядька живо её напомнил. Что ж, раз спрашивает, отвечу:
      — Я любовница короля.
      Ага, проняло. Потрясён, не верит — но, разглядывая жемчуга и бриллианты, и во лжи моей увериться не может. Цену этим бусикам даже я сразу поняла, а уж торговец…
      Посмотрел на эльфов и наконец попридержал язык. Точнее, совсем умолк. Жаль, я надеялась, что он сохранит болтливость и порассказывает что-нибудь интересное… впрочем, то, как он взглядом по мне шарил, не слишком понравилось, и я равнодушно попрощалась.

***

      Дня через три совсем потеплело, и Мортфлейс спросила, не хочу ли я прокатиться по реке. Госпадя, да кто ж знал-то, что так невинно она называет совершенно адский рафтинг на вёрткой лодчонке! Сама-то она одета была, как всегда, скромно и сообразно воинскому званию, в зелёную мужскую одежду, а я как была в длинном платье, так в эту лодчонку и загрузилась! Таки ж мне ещё и весло выдали, и мы погребли. Вспомнила анекдотик, как-де иностранные любители гребного спорта удивлялись, почему это в советских экипажах гребцов всегда одинаково зовут: Гребибля и Гребубля.
      И уж я почувствовала себя Гребублей! Если под дворцом река была относительно спокойной, то дальше начались пороги, и я сначала мало запоминала окружающий пейзаж, орудуя веслом, визжа и хохоча, и отплёвываясь от пены. Потом река снова поспокойнела, но всё равно оставалась быстрой, и за несколько часов донесла нас до озера.

      Полюбовавшись издали Эсгаротом, набродившись по побережью, сплетя венок из подснежников, я начала интересоваться, попадём ли мы во дворец к ужину: вдруг осознала, что против течения в этой реке не выгрести. Мортфлейс, ухмыльнувшись, успокоила, что обратно к ужину попадём, сейчас-де она это дело организует — и отлучилась, а я осталась ждать её, разгуливая по полянке с подснежниками.

      И наткнулась на охотников, несущих свежеубитого оленя. Мы взаимно удивились. Они приятно, а я не очень.
      — Гляди-ка, баба! Откуда такая? — скинув наземь свой конец палки, на которой висела оленья туша, один из них подходил всё ближе.
      Они смотрели, как на бесхозную вещь, и говорили так, как будто я их не слышу.
      — Тряпки эльфийские… Но у эльфиек таких сисек не бывает. А камушки знатные, — и, обращаясь ко мне, — цыплёночек, ты как тут оказалась?
      Я промолчала.
      — Осторожнее, Фракки: дядюшка Гату болтал, что вроде как Трандуил метреску человеческую завёл, так не она ли… глазки-то вон какие синенькие, как у ихнего короля ельфийского, — второй не подходил, смотрел издали.
      Фракки аж подавился:
      — Да чтобы этот заносчивый дундук на человеческую бабу посмотрел? Ни в жизнь не поверю! — и, ещё раз оценивающе посмотрев на меня, раздумчиво, с нарастающей злобой:
— Но может, кому из остроухих и приглянулась. Что ж вы, бабы, на эльфов-то такие падкие? Мёдом у них намазано? Там в штанах-то хоть что-нибудь есть?
      Ой, дядя, если б ты знал! Я молча смотрела и ждала продолжения. Бежать смысла не было, к тому же Мортфлейс не могла быть так уж далеко.
      Фракки продолжал разоряться, подходя всё ближе:
      — Смотреть на вашу мерзость противно. Да я б на такую, как ты, не взглянул даже, если б у меня деньги были. Я б знаешь, с кем жил?
      Знаю. Со свиньями. Боже, как приятно понимать, что не дотянутся до тебя эти твари своими жуткими лапами! Скорее всего… госпадя, ну почему у них сакральный запрет на ношение богиней оружия? Узнала об этом, когда примерялась к дарёному отравленному кинжалу. То есть владеть можно, а носить не подобает. Хотя, конечно, во дворце я об этом и не вспоминала, не страдая совершенно, а сейчас остро не хватало ножичка. Как говорится, кинжал хорош, когда он есть. Не факт, что отмахалась бы, но хоть попробовала бы. Да где уже Мортфлейс? Я начала паниковать и закричала, когда это ходячее говно протянуло руку.

      И тут в протянутую руку вонзилась стрела. Фракки скорчился и заорал. В землю перед вторым воткнулось несколько стрел.
      Они вот прям сразу, сразу всё поняли и с поразительной быстротой угарцевали в сторону моста. Фракки опережал — видно, стрела в руке бодрила. Обернулась — из-за деревьев выступило несколько эльфов. Та самая охрана, которую я не вижу. Упоминал же Трандуил, а я забыла.
      — Блодьювидд, ты в порядке?
      Покивала, не чувствуя, чтобы так уж в порядке была. Трясло от пережитого.
      — Спасибо. Вы вовремя, — поклонилась и прижала руку к сердцу, пытаясь не расплакаться.
      Один из эльфов сделал движение в мою сторону, но был остановлен другим:
      — Не подходи. Богиню утешит владыка, — и, обращаясь ко мне, — Блодьювидд, прости, мы до конца не могли поверить, иначе остановили бы их раньше. Думали, просто хотят что-то спросить. В человеческую жадность и подлость мы верим, но чтобы глупость таких размеров! — и эльф осуждающе вздохнул.
      Это да. Видно, побрякушки глаза застили охотничкам.

***

      Обратно добирались с ветерком: нашу лодчонку тянула виверна, каким-то образом призванная Мортфлейс. Расслабившись без необходимости грести, с интересом осматривалась: пейзажи были чудесные.
      На порогах за лодку пришлось держаться чуть ли не зубами: она просто взлетала. Что там американские горки! Было ужасно и восхитительно. Я как-то и позабыла о происшествии.
      Совершенно вымокшая, с венком из подснежников, сбившемся на шею взамен утопленного на порогах драгоценного ожерелья, хотела тихо прошмыгнуть в купальни, чтобы согреться, и остановилась, увидев, что моя охрана что-то рассказывает Трандуилу, сидящему на троне, и вокруг довольно большая толпа собралась. Подошла поближе.
      — Вы проследили за ними? Хорошо, — и король кивнул секретарю: — Подготовь официальную ноту. Трандуил Ороферион требует выдачи этих двоих для казни, как оскорбивших Блодьювидд, и чтобы уже сегодня нота была доставлена градоначальнику. Выполнять, — и, подняв глаза на меня, ласково, — nieninque, подснежник мой, да неужто ты за них просить собралась? Они к тебе милосердия не проявили бы.

      — Может, у них дети есть. Сиротами останутся, — с мрачностью ответила я, — и может, они изменятся… со временем, если получат шанс.
      — Ты спелась бы с Гэндальфом, nieninque, но между вами есть разница: он может быть очень великодушным, потому что способен себя защитить, а ты беззащитна. Я защищаю тебя, как умею. Для напавших будет устроена показательная казнь — в присутствии людей. Их, собственно, только поэтому в лесу и не убили, — понятно, то-то я удивилась сдержанности эльфов! Думала, не хотят меня огорчать видом смерти, да не тут-то было, — и пусть каждый nyeno atahanca знает, кто ты, и чем грозит недостойное поведение в отношении тебя.
      Опаньки, наконец-то я самостоятельно смогла что-то на квенья опознать! «Nyeno atahanca» — «Козёл безрогий». Уии, я делаю успехи)

      Владыка, обернувшись к Рутриру, спросил:
      — Твой сын здоров? Если да, мне завтра будет нужна его служба. Пусть проведёт «Зелёный лист» для преступников.
      — Ваше Величество, может быть, я вместо него?
      — Ты нужен мне для другого. Ты говорил, что он полностью излечился. Или это не так?
      — Полностью, Ваше Величество, — Рутрир опустил глаза.
      — Так пусть выполнит свои обязанности, а потом может снова не показываться на глаза, — холодно произнёс король. Рутрир только молча склонился.

      Трандуил обернулся ко мне:
      — Богиня, погреемся вместе? А потом ужинать. Я попросил Ардариэля заварить расслабляющие травки. Неделя, знаешь ли, прошла, — и владыка усмехнулся.
      Ох, а я и забыла…
      — Ты забыла, а я помню. Ах, да: спрашивай перевод того, что слышишь ночью у меня, не у учительницы. Ты выбрала невинное выражение, есть и другие, — и владыка на ухо прошептал пару фраз, тут же переведя их на синдарин.
      Мда, порнография… а звучит-то как нежно, бархатисто, сладко так)
      Трандуил засмеялся смущению и набросился с поцелуями.

      Пока шли тёмными коридорами к источникам, несколько раз прижимал к стенке, и чувствовалось, что терпеть ему тяжело.
      От горячей воды и еды, и от травника меня ужасно развезло: всё-таки целый день скакала на свежем воздухе, много пережила… было, конечно, совершенно по-свински уснуть в спальне Трандуила. Помню, как лежала на его ложе, на травке, и ощущала, что сон затягивает неумолимо: пролепетала что-то извиняющееся и заснула.

на казнь иду весь при параде
сквозь стоны ругань рёв и плач
не надо плакать я хороший
палач
© shumolechka

      Крутой писатель Лавкрафт считал, что секс уподобляет человека животному в худшем смысле слова. В текстах — ничего про это. Чудовища и архитектура их мира, да… Нет, мы, конечно, можем, ухмыляясь, вспомнить, что женат этот асексуальный расист был, на минуточку, на рыжеволосой, чрезвычайно витальной еврейке. По любви.
      Узнав, очень смеялась. Но, однако, как вышло, что, занимаясь этим, он уподоблялся грязному животному, а я уподобляюсь богине, вижу в этом счастье и радость жизни? Не понимаю. Видно, я животное, и как-то с этим надо жить. Почувствовала присутствие рядом и открыла сонные глаза.
      — Богиня, если б ты ещё занималась) А то только думаешь. В постель тебя не дозовёшься, и храбрость твоя обратную пропорцию к близости кровати имеет. Это я к тому, что не так далека ты от вашего сумрачного гения) Что, чудовищен я тебе, еmma vhenan?
      Трандуил стоял рядом.
      — Ты всё проспала: завтрак, урок, приезд градоначальника с присными… Середина дня уже. Ну разве можно так увлекаться? В синяках вся, руки в мозолях… Болят?
      Потянувшись, прислушалась к себе и поняла, что ничего не болит, и я неплохо выспалась на травке без одеяла.
      — Рад за тебя, — с сарказмом, — кстати, о чудовищном: вставай. Отцы города Эсгарота привезли этих nyeno atahanc. Скоро казнь.
      …!!!
      — Что надеть?
      — Что-нибудь весёленькое, позитивное.
      Сука белобрысая.

      Сам, впрочем, тоже одет в весёленькое — зелёная парча и шёлк. В высокой короне — зелёные клейкие листочки. И все эльфы в зелёном. Намёк на название казни? Слышала что-то про этот «Зелёный Лист», но помню только название. Что ж, сейчас увижу.

      Процессия, следовавшая тенистой тропой под пологом древнего неприветливого леса, была немаленькой: придворные, потом люди, потом стража, тащившая приговорённых. Тропа вывела на поляну, в центре которой раскорячилось приземистое и толстое старое дерево. Мне показалось, что даже сучки у него как-то хищно топырятся. Осторожно рассматривая, вдруг поняла, что рядом с деревом стоит Ганконер, настолько неподвижный, что не воспринимается живым. И он не в зелёном. Что-то длинное, из чёрной, почти негнущейся на вид ткани, накрытое сетью из золотых бляшек, соединённых между собой цепочками и целыми коваными пластинами. Смотрится статуей. Лицо осунувшееся, волосы гладко зачёсаны назад. Впервые заметила, что в его правое ухо по краю вставлено несколько колечек. Уставилась так, что он, видно, ощутил взгляд, и ухо с серёжками недовольно дёрнулось. А ведь никто из эльфов серьги не носит. Держат уши в неприкосновенности. Интересно, он просто выёживается или это для каких-нибудь надобностей?

      Трандуил, оглянувшись на отставшую процессию, тихо сказал:
      — Помни: люди должны впечатлиться. Не торопись, напугай их как следует.
      — Ваше Величество, но напугаться может и богиня…
      — Богиню я утешу, — голос Трандуила холоднее льда, — а люди пусть ужаснутся и расскажут своим. Чтобы каждый человечишка, увидевший богиню, боялся подойти к ней с грязными мыслями! Пусть кланяются и расползаются! Ты понял меня?
      — Да, Ваше Величество, — Ганконер кланяется, и чувствуется, что невесело ему.
      С чего бы? Не нравится убивать? Его заставляют? Вспомнила, что раньше работа палача часто сваливалась на инородцев… в моём мире. Здесь так же?
      И услышала кошачий голосок Силакуи:
      «Нет, богиня. Он убивает потому, что имеет дар. И ему это нравится. Просто тебя стесняется».
      Так зачем заставлять убивать в моём присутствии?
      «Мальчишка ревнив. Хочет скомпрометировать потенциального соперника».
      Узнаю душечку Трандуила. Всё понятно. Сейчас будет что-то блевотное, надо держаться.
      Ганконер посмотрел совершенно больными глазами и вдруг спросил:
      — Блодьювидд, как тебе живётся?
      — Жизнь полна событий: вчера по речке сплавлялись, сегодня вот казнь… — что-то я глупости несу, а остановиться не могу, — я рада тебя видеть.
      И, неожиданно для самой себя, разулыбалась. Ганконер странно усмехнулся, отошёл и достал флейту. По окраинам поляны уже собралась толпа. Первая жертва была вытолкнута на середину, и Ганконер поднёс флейту к губам. Резкие, визжащие однотонные звуки складывались в чудовищную мелодию, хуже, чем в любом фильме ужасов. Жертва, тот самый мужик, которому вчера прострелили руку, недоуменно озирался, не понимая, откуда ждать беды, и совершенно не видел того, что уже видела я: от корявого дерева к нему приближались зелёные тяжи, похожие на змей.
      «Он будит дерево», — зашептала Силакуи.
      Дальнейшее я помню, как визжание флейты, которому вторили высокие крики жертвы. Тяжи подтаскивали её к дереву, одновременно прорастая сквозь тело. Крики становились всё выше и ужаснее. Отвернулась, но не слышать это было нельзя. Стараясь отвлечься, огляделась по сторонам: эльфы смотрели со спокойным одобрением. Владыка, улыбаясь краешком рта, благосклонно кивал. Наверное, всё проходило, как ему хотелось.

      Градоначальник, весьма упитанный хорошо одетый господин, бледен, и лицо у него, как сырое тесто — белое и трясётся. Странно, на такой должности должен был немало повидать… плохо держится. В целом да, люди впечатлены. Интересно, я такая же белая?
      Когда дерево открыло тлеющие разумом и злобой глазки, со скрипом распахнуло дупло, похожее на пасть, и стало затаскивать ещё живую жертву туда, градоначальник начал оседать. Спёкся. Люди плохо выглядят: кто-то близок к обмороку, кто-то блюёт… Живут в жестоком мире, неужто ничего подобного раньше не видели? Хотя да, здесь нет фильмов ужасов. Взглянула на Ганконера: у того, наоборот, губы покраснели, и по ним блуждает тоненькая страшная улыбочка. Что ж, у соловья тяжёлое детство, сложная биография… немудрено, что приобрёл сомнительные склонности. Интересный персонаж.

      Второму мужику пришлось легче: видно, Трандуил решил, что люди достаточно впечатлились. Сказал, что оказывает преступнику милость, и самолично смахнул ему голову, тот и понять не успел ничего.
      Дерево не побрезговало и трупом, тоже в дупло затащило. Второй не влез целиком, ноги наружу торчали. Ну ничего, наверное, переварит и доест. Представила, с какой симпатией и каким голосом про него рассказывал бы добрый дедушка Николай Николаевич Дроздов:
      «А сейчас мы посмотрим на процесс питания реликтового человекоядного дендроида. Обратите внимание, какие интересные у него тентакли и как ловко он ими пользуется!»
      Любопытно, если просто проходить мимо, оно нападёт?
      «Нет, богиня. Но если присесть под ним и задремать, то можно не проснуться… Сейчас Ганконер усыпит его, чтобы не вздумало продолжать. У реликта нет чувства сытости».
      Ганконер и правда играл уже что-то спокойное. Колыбельная для дерева…

      А дальше мы пошли ужинать. Дерево накормили, надо и самим поесть. Война войной, а обед по расписанию. Людей Трандуил выпроводил, и не подумав пригласить к столу. Впрочем, оно и гуманнее — судя по зелёным лицам, тем было не до еды, да и от общества эльфов они избавились с радостью.
      Эльфы же аппетита ничуть не растеряли, да и я себе удивилась, обнаружив энтузиазм к еде. С волками жить… Ну так-то да, я ж со вчерашнего вечера не ела, а набегалась будь здоров. Ганконера сарычи усадили с собой, чуть наискосок от меня, и вот он как раз не ел, только наливался чем-то, зато старательно так. Лицо холодное и очень скован. Чего это он? Или шаманы не едят обычную еду? Хотя Рутрир ест… Не удержалась и спросила.
      — Богиня, разве ты не шокирована? — Ганконер поднял глаза и внимательно посмотрел на меня, и, удивлённо, — нет, нет… устойчивая психика, да, Блодьювидд?
      И вдруг отмяк. И оказалось, что обычную еду он ест. За столом повеселело. Я полюбопытствовала, давно об этом думала, зачем они во время путешествия сжигали тела убитых орков, если получавшиеся из них куксы отпугивали от нас живых?

      Оказывается, с точки зрения эльфов, убить простительнее, чем не отпустить душу. Огненное погребение или обряд отпускания не дают телу стать куксом, и всегда стараются провести его. Вот да, заметила, что, пока Ганконер усыплял дерево, Рутрир шептал что-то, и зелёные искорки поднимались в небо. Отпускал души, наверное.
      Ганконер, сев на любимого конька, начал рассказывать про классификацию куксов, про то, какие кадавры бывают, и при каких обстоятельствах он с ними встречался. Я развесила уши, затаив дыхание и забыв про еду. Ганконер же, наоборот, начал есть, и ничуть ему тошнотные описания аппетит не портили. Профессиональное, наверное. Владыка был весел, окружающие тоже, и застольная беседа хоть и не совсем соответствовала месту и времени, но значительно оживляла ужин. До тех пор, пока я не спросила у Ганконера, как здоровье, и он не ответил привычным:
      — В твоём присутствии — всегда прекрасно, богиня.
      Но чувствовалось в этом гораздо больше яда и подтекстов, чем обычно. А может, дело в том, что я наконец могла говорить с ним, больше понимая в сказанном, а не как раньше, когда была почти безъязыка. Немного уеденная отчётливой издёвкой, на автомате, тоже с насмешкой, спросила, что ж он тогда редко со мной видится, раз это так благотворно влияет? И была поражена переменой в лице и голосе, когда он глухо ответил:
      — Не по чину мне, богиня, видеться с тобой, — и добавил, невесело усмехнувшись, — сама же знаешь.
      Разговор стих, и я почувствовала нас объектом всеобщего внимания. Что ж мне не молчалось-то… Трандуил весело шепнул на ухо:
      — Не трясись, nieninque… я первый его не вызову, резона нет. Но поговори ещё с ним — и он сам меня вызовет, ему очень хочется. И будет убит. А я в твоих глазах стану убийцей невинного соловья, — последние слова он произнёс с ядом, — и не спадай ты так с лица, Ланэйр тоже косится. Ему всё кажется, что я тебя обижаю.

      Так, лучше больше ничего не говорить. И уйти. Плохо только, что ноги ходить не хотят, как отнялись.
      Знала одного ротвейлера, который очень не любил мыться. Его нужно было нести в ванну вдвоём, а он ещё цеплялся когтями за косяки.
      Я бы не пошла смотреть на этот поединок, им пришлось бы волочь меня, а я бы теряла лицо, и, цепляясь за косяки, плакала, умоляла и вела себя некрасиво. Впечатлила бы эльфов, у которых всё красивенько) Может, они бы тогда побрезговали дракой за такое малодушное существо?
      — Нет. Богиня вне этики. Просто устроили бы это здесь, и ходить бы никуда не пришлось, — и тут он меня приобнял, с сочувствием так, — я хочу погреться, составишь мне компанию?
      Облегчённо кивнула. Хотелось погреться и забыться. Стресс снять.
      — Я заставлю тебя забыть обо всём, — ласково, с хрипотцой.
      И, обернувшись к Ардариэлю, владыка попросил того через час подать расслабляющий травник к нему в спальню.
      Ардариэль кивнул и слегка поклонился. Молча. Вот и этот… только сейчас представила, каково ему варить зелье, зная, зачем. Трандуил, конечно, бестактен, но с другой стороны, что ему делать? Он здесь живёт. И королевствует. Вот б…дская деревня!
      — Истинно так, богиня! — в синих глазах запрыгали смешливые огоньки.
      Встал и подал руку, помогая подняться. Так, ноги вроде ходят всё-таки. Но не очень.
Король извинился, что покидает собрание, и я уже дёрнулась к выходу, но он, удерживая за локоть, ещё какое-то время постоял и подождал. Молча.
      Я поняла, чего он ждёт, и хлопнулась в обморок.

***

      Очнулась в своей кровати от ледяного свистящего шёпота:
      — Ты говорил, что он здоров! Я почти поверил и решил посмотреть… Физически — да. Сила из него так и хлещет. Но душевно… этот болезный меня чуть на поединок не вызвал — зная, что дёрнуться не успеет, испепелю! И, если бы богиня не упала, вызвал бы! К морготовой матери, пусть сейчас же катится в Линдон и сидит там! Охолонёт… и жив останется. Объяви ему свою отцовскую и мою королевскую волю. И чтобы завтра духу его в Эрин Ласгалене не было. Убивать не хочу, чтобы не лишиться благоволения Блодьювидд, она пристрастна к «соловушке». Но уже начинаю об этом мечтать, — голос стал обманчиво мягким, — всё, иди выполняй. Дай двух сопровождающих, и пусть секретарь напишет письмо Уллану, что у него появится ещё один подопечный.

      Уй, вот только днём удивлялась, насколько людишки впечатлительны, а и сама туда же. Всегда была такой здоровенькой, ни разу в жизни чувств не лишалась, и даже не совсем понимала, как это бывает. Легко — просто нарастающая слабость, ноги становятся совсем ватными. Чувствуешь, что всё окружающее как будто смазывается, ноги подламываются, и мягко падаешь. Испытываешь чувство вины за проявленную слабость, но при этом с облегчением покидаешь явь. Как-то так) Ничего слишком ужасного. А как кстати пришлось! Интересно, если насобачиться падать в обморок, можно ли будет этим пользоваться для разрешения подобных ситуаций? Вряд ли больше одного раза прокатит… небось, приведут в чувство, утешат и продолжат, сколько я успела алиенов клятых узнать. Или перенесут на другой день. Да, пусть уже соловья спровадят подалее.
      — Прости, богиня. Я не знал, что всё так плохо, иначе не позвал бы его.
      Всё-таки Ганконер интересная личность. Легко нарушающая любые сценарии. Всегда от него можно нежданчик получить.
      Владыка задумчиво покивал головой:
      — Да, непредсказуем, и становится всё сильнее. Это будет величайший из шаманов, если сам себя не доведёт до беды из-за вспыхнувшего чувства.
      И, с недовольством:
      — Ардариэлю пришлось варить другое зелье. Выпей, — и протянул кубок.
      Да уж, предыдущее сейчас ни к чему было бы. Голова кружится, ноги по-прежнему отнимаются, и руки трясутся, мелкой такой, отвратительной дрожью, и в животе как будто кусок льда. В кубке что-то горячее, приторно-сладкое, с сильным лекарственным запахом. Выпила и зябко закуталась в одеяло:
      — Я хочу тепла. Живого.
      — Не смею отказать. Подожди немного, мне помогут снять корону.
      Что ж у него при этом такая улыбочка, с оттенком муки, и на дне глаз паника? Как будто не пообниматься зазывают, а чёрт-те что делать собираются. Наверное, не так легко переживать объятия без… гм… продолжения.

      Глядела, как куафер с камердинером почтительно выпутывают и выплетают корону из волос Трандуила, как расчёсывают этот белый шёлк, и тряслась всё сильнее.
      Дождавшись, пока приведут в порядок волосы, изронил:
      — Дальше сам, — и закрыл за ними дверь.
      Взялся за застёжки:
      — Не переживай, Блодьювидд, всё наладится. Переволновалась, сахар в крови упал. Сейчас тебе станет лучше.
      Посмотрела с благодарностью. Всё-таки хорошо, когда лечат и носятся с тобой, а не так, как с бургомистром — Трандуил холодно попрощался с людьми, и ничьё здоровье и уровень сахара в крови его не волновали, да…
      Подозреваю, что звук эльфийской флейты они в кошмарных снах слышать будут и только со всякими ужасами ассоциировать. Я же так и не ощутила Ганконера настолько ужасным, насколько его пытались показать. Умом понимаю, что неправа, но умом ли я живу?) Как там: «Нет ума — живи чувствами. Нет чувств — живи, как все». Живём тем, что есть.

      Для меня его флейта была другой. Если бы под эти звуки меня чудовищу скармливали, может, всё иначе было бы. Но мне он жизнь спас. Раза так три-четыре. Цветочки среди зимы цвести заставлял, ежевикой кормил и страшные сказки рассказывал. Надеюсь, он уедет без эксцессов. Иначе у меня сахар в крови упадёт до невозможности.

законы писаны ворами
от них легко уйти дворами
© Санчесъ

      Продрав глаза, поняла, что светло. По ощущению, часов девять. Исполнилась тепла и благости относительно короля, очевидно, не велевшего будить. Но таки завтрак я пропустила. Помнится, их величество говорили, что для меня персонально накроют, было бы желание. Кушать хочется, так что сейчас проверим. Не испытав ровно никакого желания подбирать платье, кое-как причесалась, закуталась в тёмную хламиду и босыми ногами пошаркала в трапезную.

      Дворец тих и пустынен. Никого по дороге не встретила, если не считать скульптурно неподвижной стражи — ещё бы, в девять-то утра все по делам расползлись. Тихонечко открыла дверь и сунула нос в пиршественную залу. О, живые всё-таки есть: король в неурочный час сидит за столом и беседует с кем-то в длиннополом белом одеянии и с длинной белой же гривой. Близоруко прищурившись, рассмотрела прислонённый к креслу рядом с ним посох и висящую на спинке оного белую шляпу.
      Во дворце, стало быть, гость. Неудобно незваной вклиниваться в их общество, пойду-ка я отсюда.
      Только собралась тихонько закрыть дверь, как гость обернулся и уставился на меня и сквозь меня. Опасливо застыв, несколько секунд чувствовала, что как будто рентгеном просвечивают, а потом ощущение сменилось волной необыкновенной теплоты, участия и восхищения. И тут я узнала эти лучащиеся добротой лукавые морщины. Подавив в себе желание с криком: «Здравствуй, дедушка Гэндальф!» кинуться к нему на шею, стояла и смотрела. Неизвестно ведь, зачем он здесь, что знает обо мне и как относится. Не факт, что хорошо.

      Дедушка же Гэндальф себя никаким рефлексированием не утруждал. Подскочив со стула, как молоденький, поклонившись, развёл руки и благостно, с умилением, чуть ли не сюсюкая, вопросил:
      — А кто это к нам пришёл?
      Тут же вспомнила анекдотик про маленького, хорошенького малыша, приведённого в кабинет к прокурору, и, когда тот так же умилённо спросил, кто это к нему пришёл, получил мрачный ответ: «Кто-кто… кто бабушку убил!»
      Трандуил захохотал. Гэндальф нет. Видно, мысли не читает. Поулыбалась, поздоровалась и подошла поближе. Вопросительно посмотрела на короля. Тот, перестав смеяться, сквозь зубы процедил:
      — Уехал, — и, гораздо приветливей, — присоединяйся, засоня)

      От сердца отлегло, и я радостно уселась за стол. Огляделась и осторожно скосилась на Трандуила: меню было примерно таким, какое я представляла себе, только попав сюда — сухие лембасы, зелёные листики, корешки. Всё очень постно выглядит. Ах да, и серые слизнеобразные кусочки, которыми меня после первой ночи кормили.
      Первая, она же покамест и последняя, ибо нефиг живого человека такой дрянью потчевать, хе-хе. Трандуил укоризненно посмотрел, я только ухмыльнулась.
      Но спрашивается, где трюфельки в сметане? Виноград, сыр, мёд и прочее? Я привыкла к хорошему. Заподозрила, что король не так уж рад дедушке Гэндальфу и втихаря троллит его. Вот откуда, значит, такие представления об эльфийской кухне, ага… Но кувшин с вином стоит, и они, похоже, больше на него налегают.
      Трандуил, выразив желание за мной поухаживать, с энтузиазмом навалил в тарелку постной несъедобности, особенно уделив внимание серой слизи. Сухо поблагодарила; с сомнением ковырнула, подумав, что, пожалуй, вечером поем, и взяла кубок с травником.

      — Ах, деточка, уже в третий… нет, кажется, в четвёртый… нет, всё-таки в пятый, прости старческую память, раз удостаиваюсь видеть твоё сияние — и каждый раз, как в первый! Красота невозможная! — смотрит с таким же умилением, как и эльфы. Но, по-моему, и подсмеивается… знаем мы эту «старческую память», угу. Только зазевайся, очнёшься на другой стороне материка в компании гномов, штурмуя драконью гору) Если по дороге не съедят. Молчала и улыбалась.
      Кислые мысли текли сами по себе; Гэндальф же продолжал осыпать меня комплиментами, да причём видно, что от чистого сердца, а потом перешёл и на короля, пафосно заявив, что, как издалека видно моё пламя, так и моего избранника тоже видно сразу. Сделал паузу и добавил:
      — Хотя также видно, что изначально честь предназначалась другому, нет? Вот об этом-то я и хотел поговорить.
      По тому, как подобрался обычно вальяжный владыка, поняла, что дошло до серьёзного. Причём подобрался неуловимо, внешне сохранив вальяжность. Пожал плечами:
      — Я избран богиней добровольно.
      — Да, грозу я видел. Вот и это тоже… — Гэндальф тяжело вздохнул, — такая сила не приходит просто так. Нарушение равновесия сил предполагает возможные изменения.
      Трандуил раздражённо дёрнул плечом:
      — Ты хочешь сказать, что я нарушил волю небес, и за этим последуют потрясения. Я правильно понимаю, старик? — и, не давая тому ответить, — что сделано, то сделано, добровольно я ничего не поменяю.
      В трапезной как будто потемнело, и они оба стали больше. Запахло грозой.
      Трандуил, нависая над Гэндальфом, добавил вкрадчиво:
      — И я в силе. Ничем не ограниченной. Свою же ты можешь применять только в случае нарушения равновесия, а его пока нет.
      — Пока, — куда делся добрый дедушка, лучащийся добротой и морщинами! Смотрит, как Клинт Иствуд, только сигары не хватает!

      Заворожённо смотрела, как они едят друг друга глазами, и боялась шелохнуться. В какой-то момент поединок взглядов прервался, и вот уже снова сидят и улыбаются, как друзья, светло и весело. Как и не было ничего. До чего они догляделись, так и не поняла, но Гэндальф ещё часа два дудел что-то про законы развития общества и потребное к ним уважение — особенно от лиц, облечённых властью и ответственностью. И что, если король не верит ему, пусть посоветуется с местным светочем духовности, Глоренлином. Ага-ага, я вот с ним даже не знакома. Из чего делаю вывод, насколько сдались владыке советы светоча насчёт духовности. В любимцах у Трандуила ходит белоглазый убийца Рутрир, от чистой духовности весьма далёкий.

      Трандуил, откровенно скучая, качал носком сапога и разглядывал кольца. И пыжился. Удивляясь чародею, желающему донести до короля то, с чем он никогда не согласится, посматривала искоса, в который раз удивляясь сказочной красоте эльфийского владыки и вспоминая, как он выглядит без одежды… закусила губу, вспомнив, как ночью гладила это тело. Поняла, что да, соскучилась, и коротко вздохнула, с досадой подумав, как некстати пришло желание.

      Подумала было уйти, но Трандуил мотнул головой:
      — Блодьювидд, не уходи. Не хочу отпускать тебя сейчас одну… подожди немного, valie, — и взял за руку, положив её к себе на колено и накрыв своей. И дальше развлекался, играя с моими пальцами и нежно взглядывая, и было очень понятно, что законы развития общества в интерпретации Гэндальфа владыку интересуют мало, а мага он слушает только из вежливости.

      Что ж, Гэндальфу в настойчивости не откажешь, но он наконец понял, что слова его пропадают втуне (я удивилась, сколь долго он верил в себя)), начал прощаться, по-моему, из мстительности сделав прощание многословным и всячески превознеся короля, обзывая его «лучезарнейшим» и прочими ругательными словами) Тот благодарил и хвалил в ответ. Я слушала вполуха, больше интересуясь играми с пальцами.
      Уходя в портал, Гэндальф, глядя почему-то на наши соединённые руки, пробормотал почти про себя:
      — А может, и обойдётся. Хотя, думаю, нам стоит ждать… — грозно воздев палец, — дракона из тьмы.
      — Дракона стоит ждать всегда. Прощай, Митрандир, — с эльфийской безмятежностью поглядев на грозящий палец, ответил владыка, вставая и проникновенно кланяясь — полагая конец беседе, чтобы у Гэндальфа не возникла мысль пойти на второй заход.

***

      После ухода волшебника со стола моментом исчезла серая слизь и иже с ней, и появились трюфельки. Владыка, в кои веки никуда не спеша, допивал вино, пока я ела, и мы просто болтали.
      Брауни уже всё убрали, а мы всё сидели, как-то хорошо сиделось в этом весеннем свете, в тишине и пустоте зала, под падающими с капителей лепестками роз.
      Наконец во благовремение вспомнила и не постеснялась спросить, не знает ли он, что с моими… гм… праздниками. Уж апрель на носу, пять месяцев с моего переселения в Средиземье прошло, а женские недомогания всё не возвращаются. Была поражена переменой в его лице — оно стало мягким и мечтательным, и он, как будто не веря себе, спросил:
      — Ты хочешь подарить мне ребёнка?
      Сделав соответствующий вывод по озадаченному молчанию, хмыкнул и сообщил, что эльфийки женский цикл включают-выключают по своему желанию, обычно, только если хотят забеременеть. Мой был выключен Леголасом, когда он меня лечил — в пути женщине гораздо проще живётся без этого. Заодно, если я не заметила, был остановлен рост волос на теле. Человеческие женщины всё равно часто их удаляют, так зачем ресурс тратить? Пусть лучше на голове быстрее растут!
      Покивала, только сейчас осознав, что да, вот ногти приходится подпиливать специальным камнем, а волосы и правда не растут нигде, кроме головы. Зато на голове за пять месяцев отросли — были до талии, стали до бёдер. Я-то больше валила это на чудодейственность местных вод. Стричься тут считается кощунством, и даже королевский куафер понимается не обстригателем волос, а их хранителем.

      — Если ты хочешь ребёнка, я верну тебе цикл, но посоветовал бы сделать это после середины лета, когда будет пройден обряд сожжения смертности, чтобы не возникло проблем с его проведением.
      Хочу ли я ребёнка от короля эльфов? О да.
      Трандуил, услышав мысль, порозовел. Явно тронут, не находит слов. И, как всегда, когда у владыки нет слов, он переходит к осыпанию материальными ценностями — испытывая дежа вю, смотрела, как из пола вывинчивается брауни с подносом, на котором груда драгоценностей.
      И, тоже не находя слов, думала, что лучшим подарком для меня был бы маленький беловолосый принц. Или принцесса. И что мир ужасен, выкидывать в него новое существо — грех, но я приму его на душу. Если, конечно, физически смогу родить. Не очень-то я фертильна, хоть и богиня плодородия. Сапожник без сапог, эхе-хе.

***

      — Пойдём, — Трандуил потянул к выходу.
      — Куда?
      — В постель.
      — А травник?
      — Если ты не поняла, в кубке он и был.
      — А погреться?
      Он притянул меня в свои объятия. Так увлекает за собой откатывающаяся от берега волна. Неумолимо. Головокружительно. Упругость губ, их влажность — всё как у человека… только ощущения при поцелуе совсем другие. Потом он поднял меня, будто я ничего не весила, и, шепнув:
      — Не могу, хватит, nieninque, — посадил на край стола.
      Панически выдохнув, выставила руку, упёршись в скользкую серебряную пряжку его пояса, и, соскользнув ниже, натолкнулась на подрагивающий, рвущий ткань чудовищный член.
      — Я не могу, я сейчас прямо здесь… — голубые глаза стали совершенно кошачьими.
      Он медленно и мягко укладывал меня на стол, задирая подол, и сразу, не подготавливая пальцами, упёрся и начал вдавливаться, не пытаясь остановиться.
      Крики и просьбы «Не сейчас», «Не здесь», «Не так» встали у меня поперёк горла. Судорожно дышала и не могла произнести ни слова, и только удивлённо распахнула глаза, когда поняла, что он уже входит, и я принимаю его, чувствуя лёгкое жжение, умеренное распирание и звериную похоть. То-то у травника вкус был другой… лошадиная доза небось, да и афродизиака бухнуто немало — так, чтобы наверняка.
      С тихим низким рычанием он толкнулся раз, другой и вошёл в ритм.
      — Nieninque, прошу тебя, открой глаза… вот так, — и толчки стали бешеными. — Не закрывай, пожалуйста, смотри на меня…
      Как он может что-то говорить? Я была способна только на крики. Всё время хотелось закрыть глаза и полностью уйти в ощущения, но он просил не закрывать, и я помню эти высокие, кипенно-белые потолки, эти колонны, с которых свешивались гирлянды роз, этот яркий свет, заливающий их, и его синие глаза, дышащие зрачки в которых заполняли всю радужку.
      — Ох, как я сейчас кончу… не закрывай глаза, almare caimasse… как я мечтал об этом, какое это блаженство, — он хватал воздух открытым ртом, со всхлипами, запрокидывал голову, с явным усилием опуская её обратно, и двигался всё быстрее, пока челюсть не свело судорогой страсти, и он, не в силах вскрикнуть и вздохнуть, не затрясся, отдавая раскалённое семя.

      — Богиня, прости, прости.

      Он с мокрым звуком вышел, и я почувствовала, как по ногам побежали скользкие тёплые струйки. Сжалась, но он, застегнувшись, уже завернул меня в одежду и понёс, хрипловато говоря:
      — Как мне было хорошо, как я хочу продолжения. Пойдём в спальню, а то я здесь продолжу тебя насиловать. Ох, как хорошо, когда ты готова, как сладко было войти в тебя, но я хочу на кровати, досыта, долго, долго.

      Он совершенно сошёл с ума, поставив на четвереньки на кровати. Эта поза почему-то заводила его так, что он терял всякую связь с реальностью и мог только рычать и всхлипывать, толкаясь сзади и придерживая за волосы, намотанные на руку и заставляя прогнуться сильнее.
      Так же быстро кончив второй раз, он заснул ненадолго, и я разглядывала его при дневном свете, удивляясь, что эльфы, оказывается, не совсем безволосы: в промежности золотился почти незаметный пух, и он же спускался вдоль хребта, на копчике сгущаясь почти в хвостик. Умилившись, подёргала за шёрстку и спросила, принято ли у эльфов прекращать рост волос на теле, а если да, то почему он этого не делает. Трандуил почему-то немного смутился:
      — Некоторые прекращают, женщины в основном. Я не хочу. Я мужчина, воин… Тебе не нравится?
      — Нравится. Я совершенно очарована, — и вцепилась зубами в хвостик, немного потянув за него, вызвав смущённый смешок — и — следом — очередной пароксизм страсти.
Интересно, когда он занимается любовью, то начинает пахнуть лилиями — пронзительно и очень свежо.

      Была неприятно поражена, когда в какой-то момент открыла глаза и сфокусировала их на аспиде, свисающем с рога, торчащего из спинки кровати. Аспид пялился на нас с совершенно кошачьей бесстрастностью и кошачьим же отвращением. Смотреть противно-де, но я посмотрю… чего только не измыслят некоторые. Я бы, может, повизжала и попросила его убрать, но тут Трандуил сменил… гм… угол проникновения, и волна ощущений смыла всё.

      К следующему утру ноги тряслись, но ходить могла. Очевидный прогресс, хе-хе.
      Какие у него синие глаза стали, какой голос бархатный, с вдруг проявившимися нотками мальчишеской беззаботности, и это выражение счастья на лице… Какое всё-таки прекрасное, сказочное существо.

Радуйтесь и будьте благословенны!
В Инис Эйрин приходит весна,
А значит скоро вспыхнет безумный костер Белтейна! ©

      Меня начало смущать собственное отражение. Это холёное, за месяц обретшее скульптурные формы лицо, эти вишнёвые губы и особенно глаза. Иногда, случайно увидев себя в зеркалах, удивляюсь, как они невинны — действительно, как у недельного котёнка; а иногда это глаза женщины, познавшей немыслимые удовольствия, обещанные королём, и знающей то, чего человек знать и чувствовать не должен. Сытая, бесконечно избалованная, презрительно улыбающаяся кошка. Это я и это тоже я. Как это может быть?
      Иногда думаю, что странным у меня стало понимание подходящего мужчины: надо, чтобы выглядел на двадцать два-двадцать четыре года, иначе старый, но был не моложе восьмиста, иначе щенок)
      Анекдотик есть: «Украинское село. Сын приходит до хаты весь в печали. Мать интересуется, в чём дело.
      Сын:
      — Да я, мамо, до Оксанки посватався.
      — А она?
      — А она попросила член показать. Сказала, что маловато будет, и отказала.
      Мать молча хватает хлопца за рукав и идёт к дому Оксаны. Открывает родительница Оксаны. Мать Грицко молча снимает с него штаны. Мать Оксаны:
      — ОГО!
      Мать Грицко:
      — Вот и я кажу «ОГО!». А ваша Оксана — балована!»
      Я теперь балованная Оксана, это уж чего… Не будем лицемерить и возблагодарим судьбу, хе-хе.

      Сегодняшний день странен тем, что Трандуил, обычно равнодушный к тому, во что я одета (и, по совести, всем нарядам предпочитающий наготу), к вечеру попросил надеть белое простое платье, и сам переоделся — в зелёное, и в высокой рогатой короне у него появились цветы бузины и боярышника.
      В таком виде мы явились в тронный зал. Была поражена количеством присутствующих — в основном, мужчин. Из женщин только самые старые и уважаемые. Силакуи, конечно, в непосредственной близости к трону. И у всех на рукавах зелёные ленточки. Кроме гигантской огненной саламандры под потолком, дополнительная иллюминация: стайки шаловливо разлетающихся от малейших движений воздуха светлячков. Колонны, переходы, перила — всё увито цветочными гирляндами. Удивилась:
      — Что, сегодня праздник?
      Трандуил светел и торжественнен:
      — Да, богиня. Сегодня наша ночь. Ты моя королева, я твой король, и священный союз, который мы заключим, принесёт счастье и плодородие Эрин Ласгалену и всей Арде. И я стану твоим консортом официально, с проведением соответствующего обряда.
      Ах да, праздник начала лета, Бельтайн… Завтра, стало быть, первое мая.
      Посмотрела на короля и с трепетом осознала, что да — Великий Рогатый Бог, властелин лесов и полей. Король-олень во всём божественном великолепии. Думала ли я когда-нибудь…

      Стоя за троном, с подозрением смотрела, как к нему торжественно подносят оружие, которым пользуется Трандуил: мечи, копья… даже какая-то короткая дубинка. Её раньше не видела.
      — Обычно ею во время шаманских поединков добивается поверженный противник, — любезное пояснение как-то не успокоило, наоборот.
      Глядя, как оружие почтительно укладывается на подставки на ступенях трона, владыка мягко утешил:
      — Не стоит напрягаться. Сегодня меня могут вызвать на поединок, но чисто теоретически. Я всех уже распугал. Некому вызывать. Но традиции должны быть соблюдены, поэтому праздник начинается здесь — формальным ожиданием вызова. Обряд проводится каждую весну, и майской королевой любой эльф может объявить любую эльфийку. Это считается волей богов, и, если никто не вызывает его на поединок, они в этом году считаются воплощениями Блодьювидд и её консорта.
      — А если вызовет?
      — Поединок насмерть, всё как обычно. Консортом становится победитель. В этом году пара определена… да она и обычно бывает определена — берутся самые влюблённые два дурака, — владыка засмеялся, и, тут же посерьёзнев, добавил, — но обычай древнейший, за это время случалось всякое, бывали и побоища. В этот раз ничего такого не будет, — и посмотрел с нежностью.
      Я кивнула. Заподозрив, что, если бы я до сих пор, так сказать, ломалась, то сегодня этой самой майской королевой меня бы объявил Трандуил, спросила:
      — А если объявленная… э… отказывается от чести?
      — Такого не бывало, — король искренне удивляется, — объявляющий рискует бессмертием… не было настолько бессердечной женщины, чтобы отказаться. И это считается волей богов.
      Ага, то есть точно собирался припереть не так, так эдак.
      — Да, богиня, это был вариант на крайний случай. Я рад, что смог соблазнить тебя раньше.
      Излучаемым владыкой самодовольством, если правильно подойти, мне кажется, можно было бы освещать и отапливать дворец не хуже, чем саламандрой. Интересная личность… неоднозначная такая)
      — Нравлюсь? — в голосе владыки насмешка.
      — Да, ваше величество. Сами знаете.
      — Знаю. Но услышать приятно.
      Вздохнула, и, радуясь, что все соперники заранее распуганы, с интересом ожидала продолжения.

      Трандуил сидел, покачивая носком сапога и непринуждённо травя анекдоты; я смеялась, кожей чувствуя направленные на нас восхищённые взгляды, но это не смущало — безмятежность и ожидание светлого праздника, казалось, были разлиты в воздухе.
      Удивилась и напряглась, когда Трандуил прервал анекдот на полуслове и слегка нахмурился, глядя в сторону входа: вдалеке внизу по переходам кто-то поднимался, и по мере его продвижения ровный весёлый гул толпы сменялся потрясённым молчанием, расходящимся волнами.
      Обеспокоенно осмотрелась — все взгляды были направлены в ту сторону. Трандуил смотрел туда же, и лицо его становилось холодным и гневным.

      Он подходил всё ближе, иногда скрываясь за прихотливыми поворотами подвешенных в воздухе переходов. Игра света и теней не давала опознать его — даже если мы были знакомы. И только когда он подошёл совсем близко и поднял глаза, я узнала.

      Думала, что больше никогда в жизни не встречу этот ясный взгляд. Верила, что смогла забыть, но встретив, поняла, что скучала, скучала — и замёрзшее сердце ожило и зашлось, почувствовав истинное наступление весны. Даже если смерть близка. Потому что его смерть я не переживу — но будь, что будет.
      — Блодьювидд, я объявляю тебя майской королевой!
      Очарованно застыла, глядя в холодные синие глаза принца, смотрящие не на меня — на Трандуила, и, осознав, что сейчас может случиться, тоже посмотрела на короля.
      Спустя вечность тяжёлой тишины, в реальном времени наверняка уложившуюся в несколько секунд, тот глухо обронил:
      — Если мой сын такой дурак, что способен вызвать меня на поединок, то я пока не безумен и вызов не принимаю.
      — Вызов принимаю я, — я сначала узнала мягкий насмешливый голос Ганконера, и только потом пустота на площадке чуть ниже трона, на которой стоял Леголас, пошла рябью и явила что-то, показавшееся сначала сгустком тьмы, но, когда рябь исчезла, там действительно стоял он — в той же чёрной одежде, в которой был в день казни.
      Зал всколыхнулся. Метнув короткий взгляд на Трандуила, поняла, что тот потрясён и в гневе. Ну, думаю, да — службы охраны и шпионажа получат разбор полётов и встряску эпических размеров. Но не сегодня. Сегодня случится tecindo. Подкравшийся незаметно.

      Потому что они уже стоят напротив друг друга в вызывающих позах на этом пятачке, и к ним подходит Рутрир. Он же сейчас объявит поединок! Если минуту назад я пыталась понять — неужто Трандуил, отказавшись от поединка, передал меня сыну, как вещь? Но ведь, если бы он согласился на него, то было бы совсем ужасно — и тут ситуация поменялась во мгновение ока на немногим менее ужасную, развивающуюся быстро и страшно, и я не знаю, не знаю, что делать!
      Бросив панический взгляд на Силакуи, мысленно спросила:
      «Можно ли это как-то остановить в соответствии с традициями?» — покрываясь холодным потом от ужаса и безнадёжности. Неожиданно получила быстрый утвердительный ответ:
      «Можно. Достаточно бросить между ними цветущую ветку».
      Оглянулась вокруг и только собралась безжалостно выдрать ветку из гирлянд, увивавших трон, как за спиной моментально соткался брауни, и ветка ткнулась мне в руку. Понятно, Трандуил хоть и застыл ледяной статуей, полной достоинства, наследника потерять не хочет, а шансы велики. Подсуетился.

      Кинула. Ветка долетела, слава сущему, и квакнулась ровно посерёдке пятачка, рассыпая лепестки. Я насторожённо замерла, не совсем веря, что помогло, но с облегчением увидела, как Леголас убирает парные мечи в ножны, и смоляные, очень нехорошего вида тени, начавшие было расползаться от Ганконера, потихоньку бледнеют.
      Госпадя, как присесть хочется! Так ведь не по этикету на ступеньку садиться. Но ноги ватные. И алиены смотрят все на меня и молчат. Что-то ещё требуется?
      «Ой, богиня, всего ничего: ты должна выбрать того, кто будет первым», — кошачий голосок доволен и насмешлив.
      «Что? В смысле первым?»
      «Не переживай, сегодня только один, тот, кого выберешь. Другой — тогда, когда захочешь. Завтра или через неделю… как пожелаешь, но ты должна назначить время. Прерывая поединок, ты согласилась на обоих».
      «Твою же ж мать! Хорошо не на весь кагал…» — я прислонилась к трону, чтобы не осесть на пол.
      «Нет, что ты, богиня… Следующий посягнувший будет иметь дело с королём… сына-то он, видишь, не вызвал, а сложившуюся дуэльную пару разбить не мог».
      «Я могу отказаться?»
      «Не принято», — голосок сух и деловит.
      И я вспомнила, как давно ещё, в моём мире, интервьюер спросил одного из американских политических деятелей, почему не бывало такого, чтобы вот отпрезиденствовал, допустим, человек два срока, а потом подождал, пока после него один срок пройдёт — и снова в президенты баллотировался, ведь нет абсолютно никаких законодательных актов, мешающих этому. И деятель ответил, помолчав и подумав: «Не принято», — таким тоном, что всё стало понятно. У эльфов никак не проработана реакция на отказ майской королевы потому, что отказывать «НЕ ПРИНЯТО». Я всё поняль. Прецедент создавать я не готова, будем следовать традициям. В конце концов, подумаешь, сегодня один, завтра другой… Как там, у Бокаччо: «От поцелуя уста не умаляются, а, как месяц, обновляются».
      — Nieninque, держись, ты близка к истерике. Сейчас не время, — голос Трандуила сух и озабочен, он уже спокоен, — крайне сожалею, что так вышло, и приношу свои извинения. Изменить ничего нельзя, пусть всё идёт, как идёт. Понимаю, что тяжело привыкнуть к мысли о том, что произойдёт, но что случилось, то случилось. Как только будет возможность, я выкину обоих из Эрин Ласгалена, и они более никогда не побеспокоят тебя. И да, «сегодня один, завтра другой» — не советую.
      — Почему? Через неделю кошернее? — с насмешкой глянула на Трандуила.
      — Nieninque, я нежен с тобой… — ох нет, это у него лицо спокойное, а сам-то он не сказать, чтобы спокоен, голос полон сдержанной злобы, и подлокотник трона крошится и рассыпается под пальцами, сжавшими его, — но, если бы я рискнул бессмертием и всем, что у меня есть, и не побоялся бы гнева отца ради одной ночи с женщиной — эта женщина не то что с кем-то спать на следующую ночь, она бы неделю с кровати встать не могла!
      Прониклась.
      «Блодьювидд, выбирай. Они ждут. Тому, кто станет консортом в священную ночь, нужно вручить цветок. Второму — назначить время», — озабоченно поторопил кошачий голос, и в руку снова ткнулась цветущая ветка, поднесённая брауни.
      Кошачий голосишко не унимался и позволил себе давать советы:
      «Владыке будет приятно, если консортом станет его сын, а не безродный полукровка».
      Гневно покосившись на Силакуи (угу, владыке так приятно, что он подлокотник пальцами раскрошил! Клятые алиены! И как она смеет!), взяла ветку и спустилась на несколько ступенек, к ожидающим.

      Как они умеют замереть и быть статичными, сохраняя внутреннее напряжение! Подумалось было, наперекор совету, выбрать «безродного полукровку», но, глянув в его глаза, резко передумала: видела как-то в морском аквариуме акулу вблизи, так вот у неё такие же глаза были, как у Ганконера. Тусклая мёртвая чернота. Понятно, нахлебался перед поединком настоек и неизвестно, как воспринимает мир сейчас. К чёрту. Удерживая его неотмирный ужасающий взгляд, тихо сказала:
      — Через две недели, — и повернулась к Леголасу, протягивая ветку.

с большой любовью провиденье
нам регулирует судьбу
граблями лайки проставляя
на лбу
© Неусита

      Удивившись, что не берёт, устыдилась, что злюсь и что цветок протягиваю, как банный веник — неохотно и с обидой. Опустила руку и посмотрела на принца внимательнее. Какой он ободранный и грязный для эльфа! В простой коричнево-зелёной одежде выделяется на фоне собравшихся нарядных господ. На щеке царапина, осунувшийся, совершенно невесомый — в чём душа держится. Но прям, как тополь, как натянутая струна — и какие же сияющие, отчаянные глаза на грязном лице!
      — Я не возьму насильно, и пусть обряд провалится к Морготу. Ты не должна.
      — Как вам жилось всё это время, принц?
      Молчит, опустив глаза. Да, пожалуй, слова между нами не нужны.
      В сознание вполз проникновенный шепоток:
      «Деточка, принц горд. Не унижай его, будь добрее: он совершил, по нашим меркам, поступок совершенно невозможный, пойдя против воли от…» — и тут голосок засипел и подавился.
      Было начавший встревоженно гудеть королевский двор умолк, и я смотрела, как в гробовой тишине принц опускается на колени. Судя по потрясённому молчанию, тоже что-то немыслимое. Зачем же так?
      Голосок ожил и обрёл панические нотки:
      «Не отвергай консорта, это грозит неисчислимыми бедами — в первую очередь для него».
      — Не слушай её, Блодьювидд. Подари мне себя от чистого сердца или никак.

      Почему они всем кагалом видят это трагедией, а не фарсом и ждут от меня каких-то там жестокостей? С каким сочувствием на него смотрят, даже у Трандуила невесёлая такая, понимающая ухмылка. Эх, надо было посдержаться, не совать знак благоволения веником-то. Эльфы чувствительны. То, что меня чуть до сердечного приступа не довели и даже пустырничка не накапали — это ничего, ага, а на принца смотрят, как будто я его, белого и пушистого, на части рвать собираюсь, а он и «кыш» сказать не может.
      «Не нужен тебе пустырничек, а принц и правда страдает», — кошачий голосок сварлив, но стал повеселее.
      Угу, вот как чичас помню, муж бывший, когда я начала огорчать его, завёл моду пить пустырник, и я вот совершенно не сочувствовала, только зло поводила носом от этой вонищи, с презрением думая, до чего мужчины слабы… на сердце. А женщина пережила всё, сменила кожу, да и сердце вместе с ней, и ничего, да?
      «Да. Сама же знаешь, богиня».
      «Нет».
      Я бы много могла сказать. Что всё у меня хорошо было, и не ждала никаких изменений, счастливо живя жизнью тела — и что не забыла, он всё время болел где-то внутри, там, где душа, и что сейчас как будто шкурку с заживающей раны на сердце сорвали, да что в этом проку? Не надо ничего говорить. Надо подать, так сказать, палочку с чувством.
      Наклонилась и легко сжала его плечи (думала, больше никогда рядом не почувствую!), почти с ужасом ощущая, что прикосновение к нему, вроде бы материальное: вот сминается слегка рукав, вот бицепс под ним напрягается, вот он судорожно вздохнул, и шелковистые волосы мазнули по руке — прикосновение к невозможному счастью. Медленно поднялся, и так посмотрел, что смутилась, и, отведя глаза, чуть двинула рукой, предлагая цветок. Шагнул ближе, и прохладные сильные пальцы коснулись моей руки, забирая веточку. Птичьи игры.

      — Князь и княгиня света, мы приветствуем ваш приход! — хорошо поставленный, исполненный неподдельного ликования голос Силакуи раскатился по дворцу.
      Толпа взорвалась счастливыми криками. Из ниоткуда метелью посыпались белые лепестки, и дальнейшее я видела сквозь цветочный вихрь.
      Несколько ошалело смотрела, как принц расстёгивает перевязь. Уловив лёгкую насмешку в прозрачных синих глазах, поняла, что он не собирается раздеваться, просто избавляется от оружия. Не сказать, чтобы его оказалось мало. Последовательно на пол легли: три меча, лук со стрелами, кинжалы, ножи и ножички, какие-то свёрнутые струны (удавки?), амулеты, дротики. Вот не думала, что такую кучу оружия можно разместить на себе так, чтобы ничто ниоткуда не торчало… уже с исследовательским интересом смотрела и ждала, когда же он иссякнет. Ждать пришлось довольно долго, но конец приходит всему. Интересно, этот убийца восьмидесятого левела чувствует себя голым, когда снимает всё оружие? Судя по тому, каким беззащитным котёночком он на меня смотрит — да.

      Какие у эльфов лица счастливые, экзальтированные — как у верующих, и правда сподобившихся лицезреть богов. Силакуи с каким-то хитрым, увенчанным рогами посохом возглавила торжественную процессию на выход, и принц потянул меня за нею, шепнув:
      — Она твоя жрица, ты знаешь об этом?
      Нет, конечно. Откуда бы? Разве нужно богине говорить, что в её культе жрица присутствует? Совершенно лишнее) Но, кажется, от меня более ничего не требуется, кроме сияния, и это мою безынициативную душонку радует.

      На выходе из дворца на нас надели венки — сложные, сплетённые из разных цветов, и поднесли чашу, из которой мы по очереди отпили. В чаше вода, не сидр. Огорчительно. Мне б, наверное, не помешало тяпнуть. Но боже, с каким тихим и бесконечно счастливым сиянием принц встречает все эти манипуляции!
      В затухающем свете заката радостная, светлая процессия углубилась в лес, и тропа эта была повеселее той, по которой шли к месту казни, даже когда солнце совсем село и светить начали факелы. Куда делось большинство женщин, я поняла, когда мы вышли на прогалину, в конце которой стоял приземистый, вросший в землю от древности, оплетённый растениями храм. Видимо, мой. К нему шла дорожка, по краям которой были разожжены костры, и пламя по бокам стояло гудящей стеной.
      До начала пламени вдоль дорожки стояли эльфийки. К нам протягивали руки:
      — Богиня, пошли мне ребёнка…
      — Блодьювидд, благослови меня, пошли мне дитя!
      — Будь милостива, прекраснейшая!
      Эти потерянные взгляды, эти лица, полные отчаянной надежды! Трясущиеся руки, тянущиеся ко мне, полные слёз глаза обычно таких холодных красавиц — я без слов поняла, что нужно делать, и прикасалась в ответ, обещая, обещая, обещая…

      Увидела Мортфлейс, сначала не узнав её в светлом платье, а не в одежде лучницы, и спросила, улыбаясь:
      — Кого ты хочешь: девочку, мальчика?
      — Я буду счастлива, кого бы милость богини ни послала мне, — тихо ответила та.
      Взяла обе её руки в свои:
      — У тебя будут близнецы, — она только всхлипнула в ответ.

      Я понимала, что тут надо врать, не стесняясь, и врала, как цыган не соврёт, продавая лошадь. Не моя божественность, так эффект плацебо сработает — видно, что верят крепко. А про себя цинично думала, что, надеюсь, они понимают, что, кроме как получить благословение богини, надо ещё и с мужчиной переспать. Хотя, сколько я знаю обычаи Бельтайна, именно этим они сейчас и займутся. И насчёт своего времяпровождения в храме тоже не сомневалась, радуясь тому, что никто туда за нами идти не порывается. Впрочем, если четыреста лет назад родилось поколение, а богиня тогда, на минуточку, так и осталась девственной (кстати, что с ней тогда делали? Поцеловали у костра и всё?), то сейчас ситуация иная. Ой, чувствую, в ближайшее время с плодородием в Эрин Ласгалене всё будет прекрасно до невозможности.
      Пока я всё это думала, с нас снимали и бросали в огонь венки, осыпали зерном и лепестками и со слезами радости провожали к дорожке между огнями.

      Храм внутри был освещён только луной сквозь отверстия в потолке, и оказался тесным — несколько ступеней наверх, старых, стёртых от времени, и наверху… алтарь? Мне, честно говоря, это больше всего надгробие напомнило. Тоже древнее, замшелое такое. Потрогала тихонечко: вроде ничего, мох мягкий и никакие кусачие жуки из него не побежали.
      Леголас, подойдя, замер и стоял, ожидая чего-то. Взглянула с недоумением, и тут же догадалась:
      — Надо ушко погладить, да? — и протянула руку.
      Какое шелковистое, и как его затрясло от прикосновения! Схватил за руку, остановив, хотел что-то сказать, но не смог. Помолчал, подбирая слова:
      — Блодьювидд, мы должны тут…
      — Я понимаю, — и поднесла вторую руку к его уху.
      Судорожно вздохнув, перехватил и её:
      — Я пытаюсь объяснить, — откуда столько муки в голосе? — Мы в первый раз вместе, а я столько мечтал об этом, так ждал… когда ты гладишь, мне хочется выплеснуться.
      О, пояснение прямое и почти грубое, но что ж такого?
      — И что? —потянулась к уху губами, и он замер, окаменев, когда поцеловала.
      — Мужчина, по обычаю, не может сойти с дистанции раньше, чем доставит радость женщине, и это очень серьёзно. Правда нельзя. А меня от одного твоего запаха трясёт, я как пьяный уже сейчас, что же будет, когда… — помолчал, и, севшим голосом, — пожалуйста, не трогай меня, позволь самому.

      Посочувствовала. Хорошо, что у женщин подобных проблем не бывает. Не удержалась и дала ценный совет:
      — Якобы в таких случаях помогает думать об отвлечённом… о курсе мордорского рубля к роханской гривне, например.
      Засмеялся:
      — В Мордоре нет денег… орки друг друга жрут, какие деньги, — и, без перехода, — я жалею, Блодьювидд, что я не смог…
      — Ш-ш-ш, тихо. Не надо ничего говорить. Я ни о чём не жалею.
      — Не лги, что не жалеешь. Я люблю тебя, я вижу. И сейчас тебе тяжело — вот так, с ходу… — и смущённо умолк.
      Я тоже молчала. Облегчить принцу жизнь я попыталась, но что сделаешь, если руками его трогать нельзя, и лапши на уши он себе навешать не дал?
      И тут до меня дошло. Уии, меня любит принц эльфов! Не спал, не ел, одни глазищи остались! Против отца пошёл, жизнью рискнул! И сейчас мнётся — шокировать меня боится! Уиии!
      Так, ну и мне тоже не с руки его своей развратностью поражать, надо поскромнее себя вести. Отвернулась немного, беззащитно склонив голову, и замерла, прислушиваясь к начинающемуся дождю, шуршащему по крыше, вдыхая ставший мокрым и шелковистым воздух святилища.

      Чувствуя себя старой и опытной волчицей, хе-хе, совращающей щеночка, пахнущего молочком (блин, ему три тысячи!), подождала, пока он отомрёт и решится.
      — Прости, прости.
      И я почувствовала, как с меня легко совлекается платье. Угу, ну не зря его папенька такое выбрал. Знал, для чего выбирает. Но, конечно, вряд ли предполагал, что не сам его снимет.
      Стояла и ждала, пока Леголас разденется, тихо радуясь, что здесь почти темно и он не видит моей улыбки.
      И всё-таки была смущена, когда принц прижался голым телом и, моментально уложив на алтарь, лёг сверху. Еле дыша от смущения, судорожно сжала ноги. Какой он раскалённый! Какое там что-то делать с ним, я от ужаса и смущения бревном себя чувствую! Э нет, не волчица) Он просто кончить боится. И влюблён. И чувство вины испытывает. А щеночек здесь всё равно я.

      С долгими стонами, пытаясь сдержаться, он тёрся пересохшими губами о мои губы. Наконец, слегка придя в себя, приподнялся и вытянулся надо мной, удерживаясь на руках и пальцах ног, и я почувствовала, как он пытается раздвинуть мои сжатые ноги коленом. Что, неужто даже не поцелует? Вслух не спросила, но он как будто услышал:
      — Если я поцелую тебя, то совсем с ума сойду, — голос у него был сдавленный, низкий, как от усилия.
      Но какого усилия? Руки, плечи и ноги у него были как из камня вырезаны, даже не дрогнули ни разу. Не вызов его силе придавал его голосу басовые нотки. Не физической силе точно. Может, силе воли.
      Забывшись, погладила его шелковистое ушко, вызвав мучительный стон.
      — Пожалуйста, нет. Не трогай меня, не двигайся или я не сдержусь.
      — Я не могу с собой справиться, мне хочется, — и я нежно обхватила его ладонью и сжала.
      Он был невероятно твёрд. Принц задышал быстрее, и живот у него задрожал от усилия сохранить прежнюю позу.
      — Когда у тебя это было в последний раз? — спросила я.

      — Не помню.
      Я погладила его грудь рукой. Он весь выгнулся и чуть не упал на меня, но руки и ноги его выдержали.
      — А я думала, сидхе не лгут.
      — Точной даты не помню, — сказал он, задыхаясь.
      Я потянулась рукой чуть дальше и нежно ощупала его окаменевшую мошонку.
      — Будешь так дальше — всё кончится, а нам нельзя так, — сквозь зубы, с напряжением, и при этом ровно никак не сопротивляясь.
      Я всё равно играла с ним, только нежнее. Он весь дрожал, и я поняла, что выражение «хотеть до боли» в применении к нему — не просто выражение.
      — Я хочу быть в тебе, хочу, чтобы ты раньше меня. Я не знаю, как вытерплю столько. Не мучай меня, любимая, — лихорадочный шёпот опалял ухо, и весь он был, как раскалённый камень, прикосновения почти обжигали.
      Голова пошла кругом, ноги разжались, и Леголас тут же оказался между ними. Теряя связь с реальностью, с насмешкой подумала, что с утра и предположить не могла, чем кончится день, и что вечером принц будет лежать у меня между бёдер.
      — Что ж мне, связать тебя, — и, прижимая мои запястья к алтарю, он приподнялся на колени, оставаясь у меня между ногами.
      Вспыхнув, подалась бёдрами навстречу, и следующее, что ощутила, — как его ладони отпускают мои запястья и подхватывают за ягодицы. И как рвётся в меня его тело. Выгнулась, вскрикнув, потому что он тут же вошёл на всю длину.
      — У меня нет сил, мне только хочется толкаться сильнее и глубже… — Леголас беспомощно застонал, но держался и не столько двигался, сколько содрогался внутри меня. Я от этого тоже вздрогнула, и он застонал наполовину протестующе, наполовину от удовольствия.
      — Тише, сладкая, тише. Будешь двигаться — я не выдержу.
      — Я не могу терпеть.
      Тут он опустился на меня и обнял:
      — Как я мечтал, чтобы ты почувствовала, как я делаю это с тобой, и сейчас не могу, не могу! Я же кончу, как только в ритм войду! — и начал жадно целовать. Оторвавшись от губ, он то ли прошептал, то ли прорычал:
      — Ох, как ты хочешь меня! Кончи от того, что я ебу тебя, кончи же! Ну!
      Последнее слово перешло в долгий выдох, закончившийся едва ли не воплем, и он начал толчки, удивительно сдержанные для его состояния, но становящиеся всё быстрее и настойчивей.
      Нежно и беспомощно посмотрел:
      — Со мной всё будет скоро, — и как будто дал себе волю иметь меня с той силой, с какой хотелось.
      Подумала было, что не смогу кончить, слишком возбуждена — и тут же закричала от чистейшего наслаждения, вцепляясь когтями в его предплечья, успев вперёд всего лишь на секунду.

      Очнулась от того, что на лицо и грудь мне капает тёплый весенний дождь, а потом поняла, что это слёзы. Протянула руки обнять принца; он уткнулся мне в грудь и разрыдался.
      Была тронута, тоже немножко повсхлипывала, и ждала, когда он наплачется. Спустя какое-то время принц успокоился, и тихим, каким-то опустошённым голосом сказал:
      — Всё, Блодьювидд, народу сидхе от нас более ничего не нужно, мы предоставлены сами себе. Пойдём ко мне? Позволь мне любить тебя сегодня так, как хочется. Не на алтаре.

      Молча покивала, и мы, кое-как одевшись, вышли под дождик. Дошли до дворца, никем не встреченные. Я было дёрнулась к главному входу, но Леголас удержал меня за руку и потянул в сторону, в обход, по какой-то тропке. Я пару раз споткнулась, и, поняв, что человеческие глаза не способны видеть в этой темноте, принц подхватил меня на руки. Следующие минут двадцать я судорожно цеплялась за его шею, но он ни разу не поскользнулся и не запнулся, прыгая по каким-то буеракам и взбираясь на деревья, двигаясь уже по ним.
      Никогда не бывала в этой части дворца, в покоях принца. Перепрыгнув на террасу с веток огромного дерева, он зажёг несколько светлячков, но в его комнатах было пустынно — заметно, что не живёт никто. Саламандры в камине нет, прохладно и влажно, и температура почти как на улице. Прошлась, рассматривая стены, увешанные оружием. Луки, мечи, копья, кинжалы… чистый арсенал. Таки да, сладенький мальчик действительно убийца восьмидесятого левела. Хотя нет, в следующей комнате маленькая библиотека: книжные шкафы, письменный стол.
      — Сладкая, ночь коротка. Пойдём в спальню, — спокойно хрипловато попросил и взял за руку, потянув за собой.

      Удивительно, на какую ослепительную нежность он оказался способен, когда над ним перестал довлеть алтарь — а он довлел, но я это поняла только когда мы оказались на обычной эльфийской травке вместо простынки. Когда он не трясся о соблюдении обычая и позволял всё, и можно было гладить, как хочешь. От его поцелуев голова шла кругом, и это становилось всё лучше и лучше, и ночь всё не кончалась.
      Но всему приходит конец, и забрезживший свет утра заставил его встать. Лежа, смотрела, как он одевается.
      — Тебе нужно уезжать?
      — Да.
      — Но ты же теперь консорт.
      — Был. На эту ночь.
      — Почему не насовсем?
      — Потому что я принц, а не король, — голос глух и полон горечи.
      — Огорчительно. Что ж, я провожу тебя.
      — Не стоит, любимая. Меня будет провожать отец, и он в гневе. Не хочу, чтобы ты это видела и слышала.
      Леголас снял что-то с шеи и протянул:
      — Возьми, это «капля жизни». Считается, что в неё переходит частичка духа воина, если он носит её много лет. И, если воин умирает на чужбине, на родину стараются доставить хотя бы эту капельку, чтобы его дух упокоился с миром. Мне будет приятно, если ты будешь носить её, если уж я сам не могу остаться.
      Посмотрела: простая светлая полупрозрачная бусинка на шнурке.
      — Я возьму, — и прижала к сердцу, — теперь тебе нельзя умирать на чужбине. Пожалуйста, возвращайся.

      По тому, как он невесело усмехнулся, поняла, что прощается навсегда. Вздохнула и сняла с пальца колечко Гимли. В этом мире у меня нет другого имущества, не подаренного его отцом. Что ж, принцу на правый мизинец в самый раз пришлось.
      — Прощайте, ваше высочество.
      Посмотрел, по натянутой скуле скатилась слеза, но молча развернулся и вышел. Кремень мужик. Мда, не везёт что-то царевичу с бабами…
      И плохо король знает сына — я, конечно, огорчена, но вот ходить как раз могу. Он действительно был нежен и берёг меня. Так что болит только душа. Здесь больше находиться не хочу — без принца стало пусто.

      Тихонечко, кое-как выбралась из незнакомой части дворца и приползла в свою норку. Не удивилась, увидев на столике у камина открытый ларец, как будто набитый доверху сияющим льдом. Бриллианты — лучшие друзья Трандуила.
      Всё-таки верит, верит владыка в волшебную силу бусиков. Я, стало быть, обольюсь бриллиантами и почувствую себя хорошо. Попробовать, что ли? Поперебирала, надела, подошла к зеркалу… Нет. Боже, пять тысяч лет владыке, ну смешно же. Впрочем, у каждого свои травмы, и только со стороны это кажется смешным. Упала прямо у зеркала и заплакала, а спроси, о чём — и сама не знаю.

А что люди называют судьбой, это большей частью простo их собственные глупые выходки ©Артур Шопенгауэр

      Полежав на холодном полу, осознала, что для того, чтобы страдать по-настоящему, года у меня уж не те и здоровье не такое блестящее, и, не удосужившись снять брильянты, поволоклась к Силакуи. Она моя жрица, пусть утешит.
      — Ой, какие чудные камушки. Ну что, как принц в постели? С чего такие грустные глазки, разочаровал? Или… наоборот?
      Подобрав челюсть, порадовалась, что хоть за постельные способности принца не весь Эрин Ласгален в курсе. Старая чертовка весьма бодра и весела, я смотрю. Глаза живые, сияет улыбкой.
      — И тебе, милочка, советую веселее смотреть на жизнь, — промурлыкала Силакуи, — не куксись, голубушка, богине нужно цвести и веселиться. Ах да, прими мои поздравления, вы с принцем были великолепной божественной парой. Наверняка появятся чудесные детишки. Ты молодец.
      Далее из Силакуи посыпались интересные подробности. Я было думала, что она в священную ночь совершала обряды, ну, или оказывала кому благосклонность, но, судя по бодрым сплетням, эльфийка занималась исключительно их собиранием. Во всяком случае, история, как Ганконер с Леголасом оказались там, где их вовсе не ждали, была увешана подробностями, как утопленник раками.

      Сначала мне рассказали, кто кем интересовался в эту ночь из тех, кого я знаю: в частности, с кем её провёл Ланэйр. Хотя я не спрашивала. Всё-таки удивительно, как эта дама, прожившая так долго, возводит сплетни в ранг искусства… не мне судить. Уши я грею, смешно же) Затем проникновенно так сообщили, что король по бабам не пошёл. Хуже: он изгадил великий праздник всем, до кого смог дотянуться. А смог много до кого. Включая Гэндальфа: именно его эльфийский владыка заподозрил в подлянке. Прежде чем выяснилось, что тот в затее не участвовал, они успели крупно поскандалить и разнести комнату совещаний. Остальные переговоры пришлось вести из библиотеки, в которой стоит второе волшебное зеркало. Линдонский посол и шаман Уллан были поражены услышанным — они считали, что, так сказать, подопечные сидят в посольстве в Линдоне. Ещё вчерашним ранним вечером, во всяком случае, сидели… доложили, что принц-де спокойно точил мечи, а Ганконер что-то читал.

      Владыка стал мрачнее тучи и велел приволочь пред свои очи Ганконера, который уже тихо-мирно сидел дома и снова что-то читал (какой хороший мальчик!)). Тот ни от чего не отпирался и признал, что идея его, но принц поддержал её всецело и внёс много ценных дополнений. Путешествовали они путями духов (что было смертельно опасно) и честно договорились, что принц вызовет Трандуила (предполагая, что тот всё-таки откажется), и что после этого вызов примет Ганконер; а там кому повезёт.
      В этом месте вспомнила старинную народную песню, в которой старушки жалостливо пели что-то вроде: «Бока мои, окорока мои, кому ж вы достанетесь…» В конце песни бока доставались Ивану-болвану нетёсаному. Бока мои, окорока мои…

      Силакуи, беззаботно подхихикивая, сказала, что было видно, как владыке хочется Ганконера ухлопать прямо сейчас, но нельзя, традиция его защищает. Он его даже из Эрин Ласгалена выкинуть не сможет, пока обещание не выполнено.
      Мне это напомнило средневековую новеллу Бокаччо про очень, очень добродетельную и честную женщину. Она, стало быть, замужем была, а до неё домогался один дворянин. И дама, желая показать, что просимое точно не даст, сказала, что придёт на свидание, когда зимою расцветёт сад. Этот дурак был влюбимшись, и аллегории не понял, а купил услуги колдуна, и тот заставил оный сад зимой расцвести. Дворянин послал даме пару корзин с цветочками и ждал щастья. Дама, поплакав (ну, наверное) над цветочками, пошла к мужу и изложила ситуацию ему. Тот, вместо того чтобы вызвать проходимца на дуэль, тоже проявил честность и добродетель: сказал, что слово надо блюсти, и что жена была неосторожна, впредь надо быть аккуратнее, а сейчас делать нечего, и дал ей разрешение пойти к влюблённому и увенчать его… э… желания. Дама, горюя, собралась и пошла. И я не знаю, кто тут больше дурак, но этот кекс, узнав от неё, что она здесь с ведома мужа, и, если бы не слово честное, так и вовсе не пришла бы, преисполнился к ней уважения и отпустил её, не тронув.

      И этих трёх дурней я прям узнаю в Ганконере, короле и себе. Хотя нет, Ганконер наверняка не отпустит. Да и не надо. Мне интересно пережить его поцелуй, а плакать о нём я точно не буду, пусть его выпирают из Ласгалена. Сплошной гешефт. Вспомнила мечтательно тёмную дорожку, убегающую вниз по животу, и что я, наверное, потрогаю её губами и смогу пройтись по ней вниз… ладно, мне подспудно всегда было интересно, что у него в штанах. А благодаря скоромной истории интерес осознался. И будет реализован. Воодушевлённо поёрзав, поймала насмешку во взгляде Силакуи и сама засмеялась.
      — Вот так-то, деточка, богине любви лучше смеяться, чем плакать… а с плодородием в этом году и правда всё будет прекрасно, — и улыбнулась доброй бабушкой.

      Вспомнила про урок и даже пошла на него в библиотеку, но ещё на подходе поняла, что госпожи Ардет, моей учительницы, там нет и быть не может (и вообще, она может лучше меня праздновала, какие уроки), зато застала продолжающиеся разборки: владыка, кажется, только в раж входил. Гневный голос умудрялся выговаривать одновременно двоим: главе тайной службы за инцидент и Рутриру за дрянное воспитание сына, оказавшегося способным на такие недостойные эльфийского величия подлости (ой, чья бы корова мычала…)) Вчера мне, кстати, не показалось, что Рутрир сильно огорчён поведением сына. Глядел он на него чуть ли не восхищённо, только что по плечу не хлопал и молодцом не называл. Небось думал втихаря, что сын в папку пошёл: такой же дерзкий, как Рутрир в молодости, хе-хе.
      Постояла за стеночкой и не вошла. Нет, получив в подарок очередные полпуда бриллиантов, уверилась, что уж меня-то виноватой ни в чём не считают и даже, может быть, верят, что я жертва обстоятельств… ну, так тем более мне тут нечего делать.
      Вот интересно, что господин посол, отоспавшись от праздничка, напишет в Лориэн, какими словами будет описан этот скандал)

      Почувствовала, что полегчало наконец, и проспала до ужина.
      Придя на него, впервые за день увидела владыку и была поражена его цинизмом и бесстыдством, когда тот тихо спросил в полыхнувшее ухо:
      — Ну что, Блодьювидд, кто из нас лучше в постели? — и, не ожидая ответа, прислушался к мыслям.

      Бархатистый самодовольный смех ласкал как будто всё тело, и эти ощущения странно накладывались на обиду, хотя, казалось бы, не так уж он и виноват. Просто жизнь так сложилась.
      — Не держи на меня зла, богиня. Пойдём погреемся.
      Я не хотела мыться, мне хотелось чуть задержать запах принца на своей коже. И уж точно я не собиралась спать с королём в этот вечер, да и в последующие, но у него были иные планы, и он был настойчив, и шептал, что хочет, чтобы я всё забыла, и что он заставит меня забыть — я сдалась. И он правда заставил забыть.

не обессудьте за коварство
как говорится чем богат ©

      Трандуил был нетерпелив ночью: мне казалось, что он слишком рано начинает приступ, и я извивалась, стараясь уйти от проникновения.
      — Lisse, сладкая, не надо выворачиваться, — уговоры подкрепились фиксацией, — я же чувствую, когда тебе больно, и определённый предел не перейду.
      Умом я это понимала, но ум — последнее, к чему прислушивалось тело в этой ситуации, и я только зажалась сильнее и упёрлась одной рукой ему в грудь, а другой предупреждающе цапнула. Трандуил фыркнул, и, смеясь, проникновенно предложил:
      — Давай, если я буду делать больно тебе, ты будешь делать больно мне?
      Чуя подвох, тем не менее, предложение оценила, как свежее и интересное, и прекратила попытки вывернуться, взамен бдительно вонзив ногти ему в спину, с мыслью, что как только он доставит малейшее неудобство — от души полосну. Расслабившись, поняла, что не так уж и не готова, и что лёгкая боль только возбуждает, и что ничего непереносимого не случается. И, совершенно забывшись, здорово исполосовала его. От удовольствия. С утра, глянув на спину лежащего на животе короля, ахнула: не думала, что короткими, маленькими, аккуратно подпиленными ногтями можно натворить такого. Ужас, как я могла! Почему он меня не остановил? Сейчас же будет церемония парадного одевания, и он этой картиной всей придворной клике посветит, да что ж он не полечился-то…
      — Лечиться не хочу, приятно чувствовать твоё… неравнодушие, — ленивым голосом, не открывая глаз.
      — Да, я неравнодушна к вашему мужскому обаянию, — вздохнув, собралась сползти с кровати и пискнула, подминаемая им под себя. — Там придворные уже, наверное, собрались, вашему величеству пора, — утренний стояк больно надавил на бедро, и я пыталась поменять позицию на более удобную.
      — Ты так старательно думаешь про дистанцию и уважение — если бы не изодранная в кровь спина, я бы даже поверил) Ты только что нахваливала моё… обаяние, что ж дёргаешься, как будто оно тебе мешает?) Раздвинь ножки, позволь… я быстро, мне хочется.
      Как он умудряется это делать? Несколько резких неглубоких ударов, и я почувствовала, что он во мне; хотя просто надавливая, не продвинулся бы совсем. Пока я думала, как бы аккуратно отказаться, всё уже случилось, и с мыслей об отказе как-то моментально перешла на всхлипывания.
      К ночной наспинной росписи добавились утренние старания. Отвела глаза и задумалась о том, что не только на церемонию королевского одевания, но и на завтрак идти стесняюсь, но оно того стоило. Трандуил, накинувший на себя ночную одежду и открывший дверь, не стеснялся ничего и только засмеялся, когда я, увидев, что в соседней комнате его уже ждёт куафер, трусливо порскнула к себе.

***

      После завтрака и урока, я, уже привыкнув добирать сон днём, хотела вернуться в кровать. Вышла подышать на террасу, и, сидя в кресле, с ногами, задранными на столик, на сон грядущий полистывала словарь ругательств на квенья и лениво смотрела, как в потоках воздуха между ветвями дуба кружится какой-то лепесток. Он всё мотылялся и никак не мог приземлиться, вызывая раздражение: когда же упадёт? Почти испугалась, когда показалось, что его притягивает мой взгляд, напряглась, и тут он чуть ли не камнем пошёл вниз и упал за ворот. С недовольством полезла в декольте и собралась выкинуть его, но задержалась, удивлённо рассматривая: на розах в парке бутоны были размером с горошину, а тут бархатистый, почти чёрный лепесток с огромного цветка… из оранжереи, что ли, залетел? Почувствовала, как глаза полезли на лоб: на лепестке проявлялись письмена. Как будто невидимая рука каллиграфическим почерком выводила их. Сияющие серебристые руны, староэльфийский. Какое-то стихотворение. Секунда, и письмена зарябили, превращаясь в менее изысканный, но понятный синдарин:
Лишь раз один, как папоротник, я
Цвету огнем весенней, пьяной ночью…
Приди за мной к лесному средоточью,
В заклятый круг, приди, сорви меня!

      Что за шарада?! Мне ли это предназначалось? И тут вспомнила. Не то чтобы я забыла, чего наобещала Ганконеру, но как-то время не отследила. Лихорадочно посчитала — точно, сегодня. Какая изысканная открыточка) Интересно, это в традициях — дамам на лепестках писать? Ой, не люди… хорошо, что озвучки нет с подтанцовкой из бабочек — я бы, пока поняла бы и вспомнила, сердечный приступ словила бы.

      Хотя, как вспомню людей — нет, у нас всё гораздо мощнее поставлено. В книжном, где я работала, открытки, естественно, продавались. Особенно меня вымораживали именные. И люди, что их покупали. Один мужик требовал, чтобы ему нашли открытку с надписью «Тёще Ларисе Ивановне», да… У одного такого, поадекватнее на вид, я как-то осторожно спросила, зачем ему открытка с именем — человек же знает, как его зовут? На что получила вполне логичный ответ: «Да, но так он будет знать, что и я это знаю». Но это ещё что! Стишки! Помню, как-то безобразно потеряла лицо. А дело было так: одна дама возжелала вот именно у меня получить консультацию, какая из двух открыточек лучше — со скверно намалёванным апельсином и стихом:
«Ты мой яркий апельсин
Все преграды победим»,
или с не менее скверно изображённым виноградом за подписью:
«Ты мой сладкий виноград,
Нет любви нашей преград».
      Я старалась, как могла, помочь ей и не расстроить её, а она всё не отставала и требовала анализа этих стишков на предмет их литературности, и это было нелегко — одновременно приходилось отпихиваться от внутреннего поручика Ржевского, дудевшего в ухо, что наилучшей была бы открытка с огурцом и стишками:
«Ты мой сладкий огурец,
У тебя…
      Я не могу, не могу. И тогда не смогла. Не помню, как это вышло, но слегка очнулась, когда уже топала на неё ногами и что-то гневно кричала, брызжа слюной. Сотрудники запихали меня в кабинет и жалостливо попросили отдохнуть. Скандал замяли. И мне, конечно, до сих пор неудобно перед этой ни в чём не виноватой дамой. Но яду мне, яду! ©
И ей заодно!
      Ах да, эльфы светлы и прекрасны (успокаиваясь).

      И я таки выспалась и наполоскалась в двадцати бассейнах и, нацепив первое попавшееся платье, пошла ужинать. Трандуил был молчалив и холоден, да и мне говорить особо не хотелось. Смешанные чувства: при всём хорошем отношении к Ганконеру, ситуация, в которой я оказалась, не радовала. Нервничалось почему-то, но не настолько, чтобы стремиться избежать ночи вместе. Пусть всё идёт, как идёт. Повздыхала и попросила Мортфлейс проводить к Ганконерову дубу — я там была один раз и дорогу не помнила.ес

      Помню, как мы молча шли мимо зацветающих полей белого клевера, с которых налетал душистый ветерок, и в сумерках поздней весны уже появлялись огромные эльфийские бражники. У подножия дуба Мортфлейс кивком попрощалась (какая восхитительно молчаливая женщина!), и я с ностальгией вспомнила, что в прошлый раз она появилась вовремя, и я избежала близкого знакомства с Ганконером. Сегодня будет не так, и что-то во мне сопротивлялось этому. Женщина по природе своей не слишком заинтересована… в расширении клуба допущенных к телу. Как там, у Бродского:
«Число твоих любовников, Мари,
превысило собою цифру три,
четыре, десять, двадцать, двадцать пять.
Нет для короны большего урона,
чем с кем-нибудь случайно переспать».

      В Средиземье — третий. В одном анекдотике гостя усиленно угощали пирожными, и, когда он сказал, что и так три съел, хозяйка любезно уточнила, что не три, а семь, но кто же считает!
      Ну, и богине любви нечего любовников считать — я перестала мяться у подножия и вошла.

      Какое огромное старое дупло! Задрала голову, поражённо глядя на подсвеченную лесенку, скелетом доисторического боа-констриктора увивающуюся вверх, и получила в глаз немножко трухи. Тихо ругаясь, поднималась, пытаясь выцарапать её из глаза — и, как-то, пока ползла, совершенно перестала переживать, и только радовалась тому, что увижу соловья.

***

      Он сидел за письменным столом, и роскошные ресницы тенями лежали на бледных щеках. Ждал и услышал, когда я тихо вошла, но глаз не поднял:
      — Блодьювидд, прости. Дай мне минуту, я допишу, — и продолжил.
      — Не торопись, пожалуйста.
      Я с любопытством оглядывалась. Круглая комната, стены — необработанный этот самый дуб; круглое окошко, в котором видна пуща; камин, с реющей саламандрой, коврики и подушки перед ним. Книжные шкафы, такое ощущение, что из этих дубовых стен и выросшие: не совсем правильной формы, скруглённые, с неровными полками — набитые гримуарами… книжный мальчик, но не шпак, да?) Двери в соседнюю комнату открывать не стала, постеснялась; и неизвестно к тому же, что там сидит, какие домашние зверушки могут быть у страшного колдуна.

      Ганконер тем временем закончил и неслышно подошёл. Почувствовав движение воздуха, обернулась: он протягивал круглую чашку очень древнего вида, из какого-то неровного корня. Не тот роскошный золотой кубок, в который цедил кровь для демоницы. Но то, что плескалось в чашке, было черно, как кровь и немного пахло ею и не пойми чем ещё. С подозрением присмотрелась, но постеснялась уточнить, что это и зачем. Может, тоже чего намешано для расслабления: кто знает, что там с размерами. Я как-то далека от того, чтобы на живого человека (ах, простите, эльфа) смотреть и пытаться через одежду оценить… это, и всегда мне смешны были разговоры девочек на тему определения заранее. Не покажись мне король в купальнях в чём мать родила, совратил бы гораздо легче, наверное)

      Ой, о чём только не говорят дамы на посиделках, в раздевалках спортивных клубов и во время шопинга! Анекдотик про Ржевского, накануне девичника Наташи Ростовой спрятавшегося в шкафу, всю ночь слушавшего про девичьи надежды и чаяния и к утру умершего от стыда — жизненный) Но я почему-то об этом не думаю заранее, и только сейчас, задумавшись, кружечку взяла и выпила. Напиток правда отдавал кровью — и неведомыми растениями. Я на вкус ни одно не опознала. Открыла рот поинтересоваться, что это было и не вырастет ли у меня хвост, но спросила, смутившись, почему-то совсем другое:
      — Что ты писал?
      — Завещание, богиня.
      — Зачем? — я исполнилась подозрений.
      — Завтра утром традиция перестанет меня защищать, а королю очень хочется убить, — спокойно ответил Ганконер.
      — О нет, я узнавала: ссылка обратно в Линдон, так же, как и принцу.
      Меня этот вопрос нешуточно беспокоил, и король сквозь зубы пообещал мне жизнь Ганконера и дал слово отправить его в Линдон живым и здоровым. С тем, что мы более никогда не увидимся. Я тогда поняла, что да, убить ему хотелось, но жизнь соловья он мне подарил потому, что я просила. И я высоко оценила этот подарок и что король наступил, так сказать, на горло собственной песне.

      Приятно было, что он сразу не набрасывается, а говорит со мной, и я расслабилась и оживлённо принялась болтать, выспрашивая про эльфийскую юстицию. Эльфы интересно живут: деньги местные не чеканятся вообще, хотя человеческие имеются в большом количестве, но для торговли с людьми же. Между собой эльфы деньгами не пользуются, у них почти коммунизм — от каждого по способности, каждому по потребности. Вплоть до того, что даже камушки из сокровищницы Трандуил иногда раздаёт просто так — делится. И при этом, конечно, у большинства за тысячи-то лет накапливается добра всякого, так что завещания есть, и волю умершего исполняют неукоснительно. То есть, частная собственность имеется и уважается, но делятся между собой эльфы запросто. Имуществом. Ссоры из-за этого не возникают практически. Ссорятся из-за неутолённого честолюбия; из-за магических раритетов, уникальной ювелирки. И из-за баб, конечно. Ганконер здорово короля уел.

      Мы чудесно сидели у камина; я болтала о пустом и исподтишка любовалась, но где-то через час начала удивляться его бездействию. С моим предыдущим опытом это вязалось крайне мало. Решительности персонажу не занимать — я, честно говоря, думала, что он вообще со мной разговаривать не будет. Как принц, только ещё хуже. Потому, что ночь коротка, и за неё заплачено многим и многим. И другой не будет.
      Мне хотелось запустить пальцы в его шелковистую гриву и почувствовать, как у него сбивается дыхание, и узнать, как это будет, когда он поцелует меня, и я слегка поёрзывала, но Ганконер вёл себя так, как будто ни о чём таком не думал. А спросить я стеснялась — вдруг переволновался и просто не может, так мои вопросы его ещё больше расстроят.

      Впрочем, тот всё понимал и без вопросов:
      — Блодьювидд, не удивляйся так… У меня всё хорошо с мужской силой, и я хочу тебя. Но не так, не на раз. Насовсем, чтобы никто не мог отнять, — и, жестом отметая недоуменное возражение, готовое сорваться, — это возможно.
      И, поднимая прекрасные глаза:
      — Просто влюбись в меня сегодня, — и, снова отметая возражения, — в меня влюблялись… — смутившись, — часто.

      Тут я не выдержала:
      — Сколько их было, умерших от любви к тебе?
      — Много, — безучастно ответил Ганконер, — хорошо помню только первую. Я скитался, и был полумёртв от голода, природа которого была непонятна мне, и встретил её. Деревенская девочка, пожалевшая путника, давшая напиться и влюбившаяся сразу, с первого взгляда. Я тоже почти влюбился, и у нас всё случилось — сразу же. Я наконец почувствовал себя сытым и счастливым, и уснул у неё на груди. Когда проснулся, она уже похолодела. Я тогда даже не понял, что это я. Горевал, едва руки на себя не наложил, но не наложил. А потом их было много.
      Помолчал и с горечью добавил:
      — Думаешь, это ответ мира на то, как я жил? Да, очень больно.
      И глянул с надеждой:
      — Но богиня, ты не дикий орчонок, которым я был тогда, ты милосердна… по крайней мере, в этом своём воплощении.
      Я опустила глаза, подумав, что не властна над чувством, но не захотела сказать Ганконеру — зачем, он и так всё знает, просто тешит себя надеждой.
      — Не горюй, Блодьювидд, всё будет, как будет. Что я мог — я сделал, и даже больше. И ни о чём не жалею. Не жалей и ты. Просто посиди со мной у огня сегодня. Может, к утру ты влюбишься, ничего нельзя знать заранее. Мне очень хочется лечь с тобой, но сейчас нельзя.
      Пока я огорошенно пыталась сообразить, почему, он достал флейту, и всю ночь то играл, то разговаривал о разном, но к этому вопросу вернуться отказался категорически.
Так я его и запомнила — прекрасное лицо в огненных отсветах, странное сочетание мятежности и лукавства — и чудовищной затаённой боли.

***

      К утру я ощущала себя разбитой и несчастливой его несчастьем. Естественно, не влюбившейся. Но жалеющей, что он меня так и не тронул. Чувствуя озноб и ломоту в теле, пересохшими губами попрощалась, но он покачал головой:
      — Я спущусь с тобой.
      Удивилась. Его, конечно, выкинут из Эрин Ласгалена, но не прямо же сейчас… ему, кажется, ещё хуже, чем мне. Но господи, какой красивый! Глядя на него у подножия дуба, собиралась с духом, чтобы попрощаться — я его больше никогда не увижу. Ганконер молчал. И тут наше молчание было прервано тягучим насмешливым:
      — Что, отдал всё, включая жизнь, и даже не поцеловал?
      Встревоженно обернулась — невдалеке, по колено в утреннем тумане, на поляне с зацветающими ландышами стоял Трандуил. Непривычно было видеть его без побрякушек, с волосами, гладко убранными в конский хвост. И с короткой деревянной дубинкой, которой он похлопывал по ноге, как будто в такт мыслям. Насторожённо уставилась на Ганконера — для того присутствие короля чем-то неожиданным не было. Они, я бы сказала, с эдаким пониманием друг на друга смотрели. Ганконер встряхнулся и медленно, как будто пробуя слова на вкус, сказал:
      — Точно, даже не поцеловал.
      Дальнейшее я ощутила, как налетевший вихрь. Распахнула глаза, когда он смял меня в объятиях так, что кости хрустнули, и впился в губы раскалёнными губами, и тут же поцелуй стал щемяще нежным. Всё случилось за секунду — он сразу оторвался, слегка оттолкнул, и вот я видела уже его спину — Ганконер шёл к ожидающему Трандуилу.

      Впадая в ярость, крикнула:
      — Ты обещал!!!
      — Блодьювидд, он посмел попытаться околдовать тебя. Это смерть. Я не думал, что на такое можно решиться, просто подстраховался на всякий случай.
      — Я не околдована. Мы просто разговаривали, ничего больше.
      Трандуил, сухо усмехнувшись, проронил:
      — Вот и это тоже… — и, с насмешливым сочувствием и с пониманием, — травками поил, да?
      Я молчала. Трандуил, уже сквозь зубы:
      — На флейте играл?! — и с исказившимся от гнева лицом яростно вскинул руку в мою сторону.
      Услышала некий потусторонний хлопок, как от сильного перепада давления, и поняла, что до этого слышала звуки, как сквозь слой ваты, а смотрела, как сквозь толстое мутное стекло, и сейчас ко мне вернулись нормальные слух и зрение. И очень странную вещь увидела: я была как будто в шаре из изморози… как вот на стекле узоры бывают, только эти сплетались в воздухе, и от движения Трандуила шар разбился. Пока изумлённо смотрела, не в силах понять — узоры снова начали сплетать шар вокруг меня, одновременно становясь невидимыми.

      Глянув на окаменевшего Ганконера, уже стоявшего вполоборота ко мне на полянке, лицом к Трандуилу, поняла, что он имел в виду, когда говорил, что я могу влюбиться, и что он всё, что мог, сделал.
      Быстро сказала:
      — У него не получилось, и я не имею никаких претензий.
      — Я имею!!! — гулкий, скорее животный, рёв эхом отдался в лесу, и я увидела другого Трандуила. В детстве только так пугалась, когда охотничий пёс, всегда добрый и улыбчивый по отношению к детям, окрысился на чужого. Вот и король — на его лицо было страшно смотреть.
      Они стояли друг напротив друга, Трандуил ругался, и синдарин щедро разбавлялся квенья. Чтение словаря не прошло даром, я узнавала отдельные выражения: «жидкая кровь», «оркский недопёсок», «мелькорово отродье» и тому подобное.
      Ганконер, ставший похожим на очень красивого и очень страшного демона, прошипел:
      — Она спала рядом со мной, я ловил её дыхание… неужто ты думал, что не рискну и уступлю без боя?
      Трандуил, вдруг почему-то успокоившись, с огорчением ответил:
      — Не думал… но надеялся, — и, почти спокойно, — я сожалею.
      Добавил, неуловимо расслабляясь:
      — Что, всё в заклятие вбухал, ничего для боя не оставил? Ты же не можешь сражаться.
      Ганконер, тоже разом расслабившись, с таким же пониманием кивнул:
      — Да. Мне тоже жаль. Не тяни.
      С ужасом увидела, как Ганконер падает, поражённый каким-то заклинанием, и Трандуил быстро подходит к нему, замахиваясь дубинкой — чтобы раскроить голову.

      — Нет!!! — не знаю как, но успела вперёд и заслонила собой, — умоляю, ваше величество, отправьте его в изгнание, но сохраните жизнь!
      — Отойди, Блодьювидд, он всё равно не жилец. Его будут судить за святотатство и мучительно казнят.
      Он попытался обойти с другой стороны, но я поворачивалась, закрывая лежащего Ганконера собой и очень искренне думала, что если Трандуил убьёт его на моих глазах, я больше никогда не посмотрю на короля, как на мужчину. Просто не смогу.
      Это остановило кружащую смерть.
      — Блодьювидд, ты оказала ему плохую услугу. Лучше бы он умер сейчас, быстро и без боли, — Трандуил опустил дубинку и повёл рукой. Бездыханное тело тут же было опутано лианами, — и его заклятие, основанное на крови, тоже спало бы прямо сейчас. Что ж, пусть будет суд.

***

      Что касается эльфийского суда — меня туда не позвали, хоть я и была потерпевшей. Судили быстро, приговорили к мучительной казни, и отец Ганконера, как мне рассказала Силакуи, настаивал на наиболее мучительной.
      Помню эти несколько часов, как унизительные бесплодные попытки вымолить жизнь Ганконеру — у короля, у Рутрира, у Силакуи, у кого угодно. Смотрели с сочувствием, извинялись, что среди эльфов, оказывается, бывают такие негодяи и добавляли утешающе, что вот-де, я околдована, и со смертью злодея спадут чары.
      Оказывается, в пуще есть специальная тюрьма для чародеев, куда бросили связанного по рукам и ногам шамана. Меня туда не впустили, и стража, сквозь которую я пыталась пройти, смотрела с таким же сочувствием и так же уверяла, что, когда шаман умрёт, я тут же выздоровею.

      Казнь была назначена на утро, и вечером, когда Трандуил, не дождавшись меня у себя, пришёл сам, я, не желавшая никаких утешений, снова начала умолять о снисхождении. Бесполезно. Впадая в тяжёлое отчаяние, представила себе, как услышу завтра пронзительные звуки флейты и крики Ганконера. Если сказано, что казнь мучительная — значит, она будет действительно страшной. Эльфы знают толк в радостях тела и в причинении ему мук. Я уже горевала, что не дала убить его раньше.

      — А’maelamin, ты не услышишь… спи, когда проснёшься, всё будет кончено, — я увидела, как король протягивает в мою сторону руку, желая усыпить.
      Попыталась сопротивляться и страшно удивилась, что осталась в сознании, не уснула. С мрачным торжеством зло подумала: «Что, не каждый раз получается? Случается и обосраться?!» — и была поражена, как резко король спал с лица и тут же исчез, только подол взметнулся. Тоже выскочила из комнаты — дворец потихоньку наполнялся тревожными факелами и беготнёй. Что-то случилось.

***

      Трандуил вернулся через несколько часов и молча усыпил, и на этот раз я упала, как подкошенная.
      Только на следующий день узнала, что случилось, от Силакуи. Ганконер каким-то образом смог совершить попытку побега из этой навороченной темницы для магиков, что и послужило причиной неудачного заклинания короля — при сильной творящейся рядом волшбе такое возможно.
      При попытке побега он погиб. Тела не нашли. Когда я с надеждой посмотрела на неё, Силакуи покачала головой:
      — Нет, деточка. Там всё в крови было. Он погиб. Но как воин, да воссияют для него чертоги Мандоса!
      Трандуил только сухо сказал, что Ганконер сбежал. И я поняла, что сам он верит, что тот погиб, а мне позволяет заблуждаться, если я хочу, чтобы не расстраивалась и была в сносном настроении. Нехорошо огорчать богиню.
      А я и правда верила, что он сбежал, и порадовалась за него. Было бы невыносимо думать, что такое ужасное чудесное существо погибло. Пусть живёт — где-нибудь там, и будет счастлив. А что не действовавшее на меня, но имевшееся заклятие на крови исчезло, а исчезнуть должно было только со смертью Ганконера — об этом я в тот момент почему-то не думала.

за корень на краю обрыва
успел схватиться и вишу,
а рядом кустик земляники
и восемь ягодок на нем
© nadjavandelft

«… И сия пучина поглотила их в один момент. В общем, все умерли» ©

      За завтраком я была невоздержанна и налегала на травник, отчего теперь постоянно хотелось в кустики. Вздыхая о своей жадности во всех смыслах — ну, что стоило либо травником не надуваться, либо отказаться от прогулки, предложенной Мортфлейс! Но: «Ах, только начало июня, а на южных полянках начала поспевать земляника!», «Ах, купальницы в этом году цветут особенно прекрасно!» — и я радостно согласилась на землянику, на купальницы и на прочее веселье. Еле конца урока дождалась. Трандуил, весь в королевских заботах, только поухмылялся покровительственно, и было видно, что рад он и моему веселью и, отдельно, невинности интересующих развлечений.

      Выяснив, что полянки находятся в сердце пущи и людей там встретить совершенно невозможно, порадовалась. Нет, нападения я больше не опасалась, но возник нюанс — недавно купцы привезли товары, и королевский эконом не был уверен, что полностью понимает желания человеческой женщины. Я была звана посмотреть, вдруг что-то понравится, и из любопытства пошла. Так на товары толком и глядеть не стала, неприятно поражённая реакцией людей на себя — боялись глаза поднять, не то, что слово сказать. Впечатлились расправой над браконьерами. Умеет эльфийский король эффектно запугивать. Хотя, казалось бы, купцы — им торговля и налаживание отношений важнее всего, они дерзкими и пронырливыми должны быть. Однако не порывались добрые люди мне продать что-нить или сплетни посплетничать — смотрели с ужасом, как будто я сама этих несчастных съела. Аж неудобно стало. Лучше с людьми и не встречаться вовсе.

      Возвращаясь в очередной раз из кустов, с недоумением осмотрелась, не увидя Мортфлейс там, где оставляла её. Прошлась по земляничной полянке, и, добредя до огромного дуба, остановилась под ним, оглядываясь.
      И была притиснута к его стволу ссыпавшимся из кроны Леголасом. В первую секунду только и могла, что, купаясь в родном запахе, шептать, что скучала, что ждала, что не знала, как жить без него, но как-то жила. Немного придя в себя, смущённо и испуганно пробормотала, что не одна здесь, и что нам нельзя, и упёрлась руками в его грудь.
      — Твоя дуэнья спит. Я задействовал амулет, иначе бы она напала на меня, а я не хотел ей навредить.
      — Есть и другая охрана.
      — Знаю. Но эти не посмеют напасть на принца и даже не покажутся. Отцу доложат, но и только, — Леголас остановился, но продолжал прижимать к дереву.
      Я молчала. Что тут скажешь или спросишь? Почему он тут, а не в Линдоне? Глупый вопрос, и так понятно всё. Что нельзя делать то, что он делает? А то он не знает! Что Трандуил будет в гневе и я боюсь за принца?
      — Уходи. Оставь меня.
      — Я бы оставил, если б мог. Пытался. Но как представлю ждущие меня годы мучительного и напрасного желания! Если бы я мог забыть! Я не в силах смирить себя, зная, что мы оба этого хотим.
      — Да, и я хочу, чтобы ты был жив и здоров, а чувства пройдут со временем.
      — Нет. Слишком мучительно. Не хочу так.
      — Чего же ты хочешь?
      — Тебя. И взаимности. Я устал от холода и безнадёжности, согрей меня хоть на миг. Позволь ещё раз опьяниться твоим телом, а там будь, что будет.
      Он не пытался прижать к себе, но и не давал отодвинуть. И так нежно просил, что я сдалась и перестала отталкивать.

      Я всего лишь женщина, а он светлый князь, я не могу устоять. Горько всхлипывая, что не вынесу, если стану причиной его гибели, отпустила руки и потянулась к острому ушку, и на этом все осмысленные речи кончились. Мой жар возбуждения и в сравнение не шёл с полыхавшим в нём. Сначала эльф сдерживался и, отчётливо стесняясь своего голода, старался быть медленным, но первый же поцелуй лишил его самообладания, и я почувствовала, как горячие трясущиеся руки задирают подол, как он рвёт у себя на поясе какие-то завязки — и тут же, подхватив под ягодицы и прижав к дереву, с криком входит целиком и замирает, окаменев от наслаждения, не в силах двинуться или издать звук перемкнутым горлом. Постояв так, он наконец смог вдохнуть и виновато шепнул:
      — Я кончу, как мальчишка, через несколько фрикций.
      Совершил несколько тяжёлых сильных толчков, и я почувствовала, как его семя тугой струйкой ударило меня внутри, а он с животными беспомощными стонами старался загнать его ещё глубже. Потом стоял, закрыв глаза и прижавшись всем телом, и чувствовалось, что он плывёт просто от близости.
      — Это будет долго, столько, сколько захочется. Я так отвык от женского тепла, от того, что у тебя там горячо, — его шёпот обжигал ухо; только что кончивший член почему-то не падал, наоборот становился больше и жёстче, — какое это наслаждение — ебать любимую, которая хочет.
      Он не переходил на квенья, и уши только что в трубочку не сворачивались от того, что он говорил, и это сводило с ума.
      Я теряла себя, он же, утолив первый голод, стал нетороплив и нежен, но был всё так же настойчив. И я позволяла всё — он валял меня по этой полянке, как хотел, и мысли, что охрана наверняка всё видит, ужасали, но где-то на краю сознания, захлёстываемого счастьем от обладания телом возлюбленного.

      Золотистые сумерки спускались на поляну. Лежала на смятой траве и не могла двинуться. Смотрела в синие глаза принца, лежащего рядом, и как на фоне вечереющего неба ветерок шевелит травинки, и на кустик земляники, прячущийся в этой траве, безмятежно покачивающейся между нами. Что делать, как быть дальше? Могла только вспомнить дзэнский коан:
      «Однажды один человек встретил в поле тигра. Он побежал, тигр — за ним. Добежав до края обрыва, человек прыгнул вниз и, зацепившись за виноградную лозу, повис. Подняв голову, он увидел преследовавшего его тигра, который смотрел на него, обнюхивая лозу, на которой человек висел. Посмотрев вниз, он тоже увидел тигра, который поджидал, когда человек упадет. Тут появились две мыши, черная и белая, которые начали грызть корни лозы. Так человек висел, глядя то вверх, то вниз, то на мышей и дрожа от страха за свою жизнь. Вдруг он увидел рядом с собой сочную, спелую землянику. Держась одной рукой за лозу, он протянул другую к землянике, сорвал ягоду и съел. Ах, как она была вкусна!»

      Учителя дзэн-буддизма видели в этом коане аллегорию жизни и смерти. Когда смерть и ужас подстерегают со всех сторон, надо понимать, что это норма — и есть землянику. Тигр настигнет в любом случае, но от земляники радость ты получил. Да, земляника прекрасна. Господи, как больно и страшно, и как хорошо! Что делать?

      Просила Леголаса бежать, но он только улыбнулся:
      — Блодьювидд, с тобой я сбежать не смогу, а один не хочу. Я принц, а не росгобельский кролик, чтобы всю жизнь прятаться по норам. И, уверяю тебя, отец уже всё знает и не посылает за мной воинов только потому, что я и сам приду. Я не сыт, но пора идти, иначе и правда придут и уведут под конвоем.
      Тяжело вздохнул и поднялся. Подал мне руку и помог отряхнуться. Мда, белое платье как бы говорило: «Мою хозяйку от души поимели на зелёной травке со вкраплениями спелой земляники». Хорошо, что был на свете великий японский писатель Ясунари Кавабата. «Вся моя жизнь — сплошной позор». О да, мужик, я с тобой. Моя тоже.

***

      Король гневен. Сидит на троне, закинув ногу на ногу. Нас ведь и ждал. Упала на колени, склонилась и прошептала пересохшими губами:
      — Ваше величество, пожалейте своего сына.
      — Не надо целовать мои сапоги… разве что тебе хочется, — и, помолчав, с внезапным интересом, — и приватно. А то вон наверху лориэнский посол уже не просто уши греет, а за меч схватился. По делу: я не убью сына, что бы он сам по этому поводу ни думал. Но и тебя не отдам, — и, поднимая и заглядывая в глаза, — ты ни в чём не виновата.
      Обернувшись к принцу:
      — Аранен, у вас одна нога короче другой, что вы всё время, сделав круг, возвращаетесь?
      — Это наследственное.
      Ну понятно; принц, конечно, в ноги падать не собирается. Стоит тополем и слова цедит. Что ж, видимо, это тоже наследственное.
      Но на квенья не переходят — ссориться насмерть, значит, не хотят.
      — Аранен, ваша самонадеянность превысила всякую меру… что мне делать с вами?
      — Накажите меня, господин мой. Велите бросить в темницу, — и он поклонился отцу.
Владыка помолчал недолго: ровно столько, чтобы сын поднял взгляд и увидел холодную улыбку в ответ.
      — Да будет твоя воля на то, аранен.
      Он взмахнул рукой, указывая страже на собственного сына, и те схватили принца за плечи.
      — Посидев пару лет, ты, возможно, охладишь свой неуместный пыл.
      И, обращаясь к страже:
      — Увести!

сто семьдесят четыре сьюхи
за леголаса подрались
другие триста ломанулись
за трандуилом через лес
© Наталья Хмырова

      Не успели увести принца, как я стала свидетелем интеллигентного, то есть без криков, но с крайне неприятными интонациями, скандала между Силакуи и Трандуилом. Понятное дело, госпожа Галанодель, в каждой бочке затычка, прекрасно была осведомлена о сложившейся ситуации. И имела свой взгляд на случившееся. Как я поняла из её перепалки с королём, наполовину на синдарине, наполовину на квенья, она, будучи служительницей моего культа, считала, что официальным (читай — настоящим) консортом является тот, с кем богиня переспала на алтаре. И, если его изгнание она как-то проглотила, то заточение проглотить не смогла. И вступилась, объяснив королю, кто тут консорт и как надо служить богине и делать её счастливой. По её версии, Трандуилу следовало отойти в сторону и не мешаться, предварительно дав свободу принцу. Ответы Трандуила были на квенья целиком, и целиком же состояли из идиоматических выражений. Я мало что поняла, но, судя по интонациям, видение ситуации госпожой Галанодель он правильным и побуждающим к действию не воспринимал. И его всё это раздражало. Поставив точку в разговоре, владыка слетел с трона, оставляя поле боя за Силакуи, и взял меня под руку:
      — Если богиня соизволит переодеться, мы сможем сходить поужинать. Землянички-то поесть не удалось; аппетит же на воздухе, да от физических упражнений наверняка разгулялся, да? — несмотря на вкрадчивый яд в голосе, в предложении был интерес, и я, не знавшая, что делать и как себя вести, только головой кивнула.
      И тут я вспомнила! Мортфлейс! Леголас же говорил, что усыпил её каким-то амулетом, и она там осталась! Трандуил фыркнул:
      — Она мне первая рассказала. Очнулась довольно быстро, но, видя, как повернулось дело, своё присутствие сочла неуместным, а повлиять ни на что не могла… вернулась и доложила.
      Я облегчённо выдохнула. Интересно, не обзавёлся ли аранен врагом в её лице…
      — У аранена это сейчас не самая большая проблема, — прошипел Трандуил.

      Сидя за столом, ела с аппетитом, но переживала, покормят ли Леголаса в темнице. Спросить не смела, хотя кроме нас двоих в зале никого не было. По ощущению, король тоже был не здесь, со злой улыбочкой думая о чём-то своём и не разговаривая.
      После ужина проводил до спальни, в изящных выражениях пожелал спокойной ночи и ушёл. Выдохнула с облегчением — боялась, что он захочет лечь со мной, а я не была к этому готова.
      Заснуть не удалось. Ну совсем не спалось, и я вышла на террасу. Через увитую зацветающей жимолостью решётку ожидаемо увидела Трандуила, задумчиво сидевшего с бокалом, закинув ногу за ногу. И решительно пошла к нему.
      — Блодьювидд, ты же не хотела со мной спать, — голос ленив и полон насмешки, — или всё-таки эпизод с сапогами покою не даёт, м? Хорошо, что я не раздевался… ты как в ногах валяться собралась: одетая, или…? Я бы предпочёл второе.
      И приглашающе качнул носком сапога.
      Вспыхнула и развернулась, и тут же была поймана:
      — Не сердись, подснежник мой. Я странно себя ощущаю: с одной стороны, сын непочтителен, а с другой — вот, вырос и дерзит, и щенок почти меня обыграл… и отеческая гордость, и раздражение… Не знаю, что делать. Надо подумать. Так всё хорошо было: я у всех тебя отобрал… не стеснялся в средствах, да, к чему скрывать… а с сыном вот не вышло. Не знаю. И у тебя в голове сейчас такой сумбур, такое несчастье, а я люблю, когда ты счастлива и думаешь обо мне, а не о том, каково моему сыну в застенке. Тяжело. Если ты не хочешь, чтобы я взял тебя сейчас — дай мне побыть одному и подумать. Не сердись, nieninque.
      И отпустил. Вздохнула и оставила его одного.

***

      Полежала, поворочалась часа два — не спалось совершенно. Я не могу больше. Встала и пошуршала тихонько на выход. Я не знаю, куда уволокли принца, но поискать можно.
      Дворец тих: время, по ощущению, к двенадцати, самая глухая ночь у эльфов… если не праздник, конечно. Запнулась на лестнице и едва не упала, тут же подхваченная лианами. Попыталась наконец воспользоваться ими для передвижения — действительно, удобно. С ветерком несут, куда хочешь. Эх, попади я сюда в детстве… интересно, играл ли с такими Леголас, когда ребёнком был. И как тут всё выглядит, когда есть дети… последние-то четыреста лет назад рождались. Насколько я поняла, моё появление должно спровоцировать всплеск рождаемости. Задумалась походя, не сваливают ли богини из материального мира, не в силах выносить маленьких эльфийских чертенят)

      Кое-как добралась до расщелины, в которой, как я смутно припоминала, начиналась тюрьма, и тут встретила не простого охранника, которого пост покинуть не попросишь, а Морралхиора, одного из вояк Трандуила.
      — Богиня, не спится? — блеснул глазами, не удивлён. Всё понимает.
      — Нет. Можешь проводить меня к принцу?
      — Проводить — да. Выпустить его или впустить тебя к нему — нет.
      — Спасибо. Буду признательна.
      Вздохнула с облегчением, уж очень тут темно и чорт ногу сломит в этих камнях и корнях и лестницах. Морралхиор легко шёл впереди… похоже, он тут только что и был.
      — Принц не спит?
      — Нет, богиня.
      Точно. Зачем-то к нему таскался. Может, просто поддержать. Принца любят за спокойный нрав и душевную чистоту, а Морралхиору, наверное, ещё и чистота крови импонирует, он один из самых оголтелых расистов среди сарычей. Я ему, кстати, по этой же причине нравлюсь: не только наличием пламени, а и тем, что богиня. Учитывая, что сама себя я ощущаю простым человеком, это забавляет. Но у него такой взгляд характерный и для меня привычный: в моём мире меня тоже расисты любили. За белизну и светлоглазость. Так вот совершенно тот же, знакомый одобрительный огонёк в глазах.
      Помню, как-то от юности и наивности заспорила с одним человеком, узнав, что он действующий скинхед. С ужасом и отвращением сообщила ему, что все люди равны и что насилие неприемлемо. И, — о, этот покровительственный взгляд и добрая насмешка! Не впал в истерику, как некоторые мужички любят. Смотрел, как на своего, но заблудшего. Как на таргет-группу, ради которой они арматурой строят светлое будущее, и эдак нежно пытался объясниться. А я в то время уже чувствовала упыриные позывы графомана — и, осознав его, как интересного персонажа, моментом перестала про нравственность втирать, а начала смотреть и слушать, не пытаясь этически оценивать. Я и сейчас не расист. Но орков не люблю, и, из каких бы соображений меня от них не защищали, симпатизировать, конечно, буду тем, кто защищает.

      Довёл до решётки, почтительно придерживая на скользких мокрых ступенях лестницы, с одной стороны которой была скала, а с другой водопад и бездна, поклонился и исчез.
      Подошла поближе — темнотища же, свет только через узкую расщелину попадает, и через эту же расщелину струйки водопада проникают, обдавая всё вокруг водяной пылью. Не сахерно здесь сидеть, мда…
      Принц тихо подошёл к решётке и взял за руку. Какие пальцы горячие!
      — Ты здоров?
      — Темнота и сырость неприятны, но из-за них я не разболеюсь. Эльфы редко болеют физически. Но я болен — любовью.
      Вздохнула. Болезнь тяжёлая и нехорошая, а у эльфов, я слышала, протекает хуже, чем у людей. И я ничем не могу помочь, и Силакуи не смогла. Трандуил никого не слушает. Пригорюнилась и, не выдержав, заплакала, сквозь решётку прижимаясь к плечу принца. Добавила сырости. Он, сжимая мои пальцы своими, нечеловечески горячими, шептал, утешая, что ни о чём не жалеет, что здесь счастливее, хоть и в тюрьме, но он меня видит и может прикоснуться, и что невозможная радость, которую я ему подарила, стоит всего, всего, всего. И вот меня это всё совершенно не утешало, а только расстраивало, и, начав рыдать, никак не могла остановиться.

      — Почему я не удивлён? — холодный ироничный голос короля раздался откуда-то сверху.
      Подняв голову, увидела Трандуила, похоже, давно стоящего на площадке, нависающей над водопадом. Эдак задумчиво положившего руку на эфес и закаменевшего в статичной позе, как все они умеют. Я молчала, принц тоже. Король не спеша перешёл мостик и спустился по лестнице.
      — Стоило посадить аранена в тюрьму буквально на пару часов, и тут же мои приближённые по очереди, как будто зал приёмов переместился сюда, понесли к нему своё почтительное сочувствие. И, в довершение, моя женщина…
      — Богиня свободна, — тихий и злой голос принца.
      — Аранен, хоть вы не повторяйте глупости, сказанные этой yarea nyarro, — с раздражением, и, тут же ехидно повернувшись в мою сторону, — тебе же любопытно, emma vhenan… «yarea nyarro» — переводится, как «старая кошёлка».
      Я молчала, видя, что король не подобрел совершенно, и старалась не думать ничего. Тот раздумчиво продолжал:
      — Я, конечно, могу гноить принца в тюрьме и спать с тобой, богиня, и мы оба понимаем, что ты, посопротивлявшись, ответишь на мою страсть. Но душа твоя будет здесь, и не будешь ты слишком счастлива. Отдать тебя щенку — об этом и помыслить не могу. Убить его — тоже. Над нами уже всё Средиземье смеётся. Кто в курсе — а в курсе много кто.
      Вздохнул и помолчал, и молчал долго. Потом, зло фыркнув, предложил:
      — Блодьювидд, как ты отнесёшься к возможности одновременно иметь двух консортов? Я хочу мира со своим ребёнком; хочу, чтобы ты была счастлива, но при этом не поступлюсь твоей благосклонностью. Если ты или аранен не согласны, то всё останется, как сейчас. Не будь бессердечна, nieninque.
      Пока я молчала, осмысляя предложенное, услышала тихий голос принца:
      — Я согласен.
      К такому жизнь меня не готовила. В голове был сумбур, думать совсем не получалось; сильно забилось сердце и начали гореть щёки. Ощущая очень смешанные чувства — эйфорию, стыд, смятение и более всего облегчение от мысли, что с Леголасом не случится ничего плохого (как будто медведь на душе топтаться перестал!), кивнула:
      — Я согласна.
      — Хорошо. Ты любишь нас одинаково, не выказывая предпочтения никому. Ночь через ночь. Сегодня моя, — и потянул меня за собой, не удосуживаясь сказать сыну хоть слово.

      По дороге велел начальнику стражи выпустить принца; приказал вывинтившемуся перед ним брауни прибрать покои Леголаса и заселить в камин саламандру.
      — Аранен всё в походах, давно не был дома… уже забыл, наверное, что нужно сделать. Не хочу, чтобы он спал в холоде.
      Только я умилилась, как тут же огорошил:
      — Блодьювидд, в голове у тебя удивительное безмыслие, но ты так порозовела, как будто тебе за счастье, что нас стало двое. Ты и от меня-то пищишь, что-де много во всех смыслах, — и, с сарказмом, — ты же треснешь, деточка.
      Незабвенный рекламный ответ: «Налей и отойди» я озвучивать не стала, скромно и не без льстивости улыбнувшись:
      — К хорошему, ваше величество, быстро привыкаешь.
      Владыка посмотрел очень неоднозначно и сухо обронил:
      — Ну-ну, — и, запуская руку в волосы и притягивая к себе с нежностью, — я хочу быть утешенным, соскучился, голоден… пойдём ко мне.
      Показалось страшновато без подготовки в виде горячей ванны и травника, но время было позднее, и я только покивала, соглашаясь, и была подхвачена на руки.

***

      — Как ты покорна сегодня — не порываешься выворачиваться, не угрожаешь коготками… желанная, я удивлён.
      Какое у него опьянённое желанием лицо! Надо же, и правда я всегда как-то подспудно сопротивляюсь, но сегодня видно, что ему было тяжело и правда хочется утешения, и я не смею… хочется доставить радость, даже если будет больно.
      — Не будет, я нежно, нежно…
      Как у него пересекается дыхание, когда он начинает входить, какое лицо красивое и как он разгорячён! Какие розовые, распухшие губы, какой нежный и опытный рот! Беспорядочно покрывая меня поцелуями, шептал:
      — Боялся, что оскорблю тебя, что откажешь, и что не захочешь меня сегодня и долго ещё. Я… мне так хорошо сейчас.
      Медленно, маленькими толчками вталкиваясь на грани боли и удовольствия, вошёл до середины и остановился. Двинувшись несколько раз на пробу, с влажным звуком вышел полностью и растёр по члену смазку, пристально глядя в лицо. Это выглядело очень возбуждающе и смутительно.
      — Не отворачивайся, смотри на меня, желанная. Ты хочешь меня?
      Не выдержала и отвернулась, закусив губу:

      — Да.
      — Тебе нравится мой член? Ответь, irima…
      — Да.
      Он не стал больше медлить и вошёл, помогая себе рукой. Я с трудом принимала его, зажимаясь, но он надавил сильнее, вырвав тяжёлый стон и застонав сам, и вошёл до конца. Замер, постанывая и ожидая, пока моё тело привыкнет к нему.
      — Lisse, можно мне начать двигаться? — хрипло, с мольбой в голосе. Ощущается, что тяжело ему даётся это промедление, и что хочется расслабиться и отпустить себя.
      — Ты можешь делать всё, что хочешь, — прошептала с трудом, желая сильно, но всё равно оставаясь благодарной за то, что выжидает. Какой всё-таки роскошный жеребец, какая сила — и как он собой владеет!
      От этих мыслей владение Трандуила собой значительно уменьшилось: он застонал и сразу взял размеренный темп с глубокими, сначала медленными и всё убыстряющимися толчками, глухим голосом что-то умоляюще говоря на квенья.
      Помню, что в этот момент потеряла всякое соображение, что просила не кончать и делать это всю ночь, и его обезумевшие, кошачьи совершенно глаза и выражение сладкой муки на лице, когда он просил, чтобы я дала ему расслабиться и приняла его семя — и что он держался столько, сколько я хотела, кончив только под утро.

      Мне показалось, что я только закрыла глаза, как пришлось просыпаться от шёпота на ухо:
      — Еmma vhenan, ты опять расцарапала мне всю спину. Она так сладко саднит… Вставай, утро. Побудь со мной за завтраком, я весь день в разъездах, потом поспишь, засоня, — и лёгкое подпихивание на край кровати.
      В бессознательном состоянии пошла к себе, накинула хламиду… как обычно. За время такой жизни выработался своеобразный режим: встать, так сказать, «со сранья», к официальному завтраку, наесться, посетить урок квенья и снова лечь спать. Эльфы в это время возмутительно бодры, свежи и веселы, а я даже не могла не то что достойно, а хоть как-нибудь отвечать на шутки владыки, неизменно радующегося моему сонному виду и не упускавшему случая проехаться по нему, да.
      Вот и сегодня, скорее на ощупь, чем пользуясь зрением, доползла до пиршественного зала, заняла своё место. Навалила себе творогу, бухнула в него сметанки и медку, перемешала. Попила из кубка очередной жульнической духоподъёмной бурды и потащила полную ложку в рот. Почувствовала что-то необычное, открыла-таки глаза, как следует: напротив, лучезарно улыбаясь, сидел принц. Всё вспомнила. Сказать, что обрадовалась — это не сказать ничего.

      Но как обрадовался король — его самодовольство, кажется, несказанно было потешено. Нагнулся и вогнал в краску, весело шепнув:
      — Что, память девичья? Или так объезжал ночью, что всё на свете забыла?
      Смутившись, буркнула:
      — Да, мой король. Ваша бутылка… она очень оранжевая!
      А про себя подумала: «И как у коня… так что кто ещё кого объезжал», — и испытала облегчение, что Трандуил не стал развивать эту тему, насмешливо кивнув на наследника:
      — Мортфлейс не совсем здорова… нет, дело не во вчерашнем инциденте. Беременна. Её обязанности по твоей охране и сопровождению переходят к принцу, — и перевёл взгляд на него, — добро пожаловать домой, аранен!

***

      Глядя на них обоих, светловолосых, статных и невозможно прекрасных, смущённо вспомнила, что у Ван Гулика в книге «Сексуальная жизнь в Древнем Китае» приводился кусочек старинной рукописи:
      «В 677 год н.э. чуский князь уничтожил государство Си и взял себе в жёны жену князя этого государства. Она категорически отказывалась с ним разговаривать — до той поры, пока не родила ему двоих сыновей. Когда же князь спросил, почему она так долго молчала, она ответила: «Мне, несчастной женщине, пришлось служить двум господам, и я даже не покончила с собой. Что же я могла сказать?»
      Чорт, я удивительно живая и разговорчивая для своих обстоятельств)

— Так что же, выходит, у вас два мужа?
— Ну, выходит два.
— И оба Бунши?
— Оба… ©

      Так легко и светло стало без ощущения надвигающейся трагедии. Смотрела исподтишка на принца и думала, что, в сущности, Трандуил нас друг другу подарил. Пододвинулся слегка. Оно, конечно, понятно: всякому своего поросёночка жалко. Был бы не родной сын, так за трагедией бы дело не стало. Хотя и с родными в таких случаях, бывало, хуже, чем с чужими поступали. Хорошо, что это не сейчас и не со мной.

      А бывало. Какой-то, убей бог, не помню, какой, но совершенно реальный старый король Испании собрался женить инфанта. Принца-наследника. И в процессе очаровался невестой, юным шестнадцатилетним созданием. Сказал: «А подвинься-ка, сынку» — и женился сам. Сынку двигаться отказался, поэтому король его казнил. Опекуны невесты были только рады, что она не инфантой, а королевой станет. Саму бабу, как водится, никто не спрашивал. Она, кстати, скоро померла. От чего — неизвестно. Всё может быть и от горя. И историй таких — тьма. Это я к тому, что Трандуил — душка, а эльфы светлы и прекрасны (с нажимом).

      Но был и другой вопрос, и я живо вспомнила, как однажды увидела в магазине арбуз. Он был велик, и остался один, потому что не было дурака взять его. А я увидела и обрадовалась, что вот-де, арбузик размеров, подходящих к моим представлениям о хорошем. И храбро нагнулась, и вытащила его из глубокой сетки — нет у меня проблем ни со спиной, ни с амбициями. Взгромоздила на весы, но они отказались взвешивать. Другой бы человек успокоился, положил его обратно и пошёл себе. Я же нашла администратора, и он выделил мне таджика с тележкой, который довёз арбуз до промышленных весов в подсобном помещении, а потом и до кассы. И удивился, узнав, что до машины везти не надо, что её нет и я так дотащу. Безо всякой трагедии, медленно, но верно я допёрла двадцатикилограммовый арбуз до дома и ни разу не раскаялась. Но сейчас, вспоминая, думаю, что, возможно, я бываю жадновата до удовольствий, и сущность моя греховна. Как там: «Собачка была бедненькая, но жадненькая». Как верно заметил его величество, физические мои возможности не так велики, как жадность, и я не знаю, как выдержу двоих жеребцов. Если мне и одного хватало более чем. Кстати, как бы мазь какую-нибудь раздобыть от… натёртостей в нежных местах. Ночью не чувствовалось, а сейчас очень даже. И нет, я не могу попросить у Ардариэля.

      Трандуил снова склонился к уху:
      — К слову, о жадности: ты же сама просила, valie.
      Слегка возбудившись от его близости и шёпота, ласкающего ухо, рассеянно покивала, полностью соглашаясь.
      — Но не сказал бы, что это жадность. Просто ты живое пламя, и такое поведение естественно для тебя.
      Да-да, и совершенно естественным образом доведёт меня до цугундера. Но я ни о чём не жалею: вот, эти прекрасные существа, оба — мне, всё мне. Счастливо вздохнула.
      — Зато смерть какая хорошая, — глубокомысленно изронил владыка.
      Я квакнуть не успела, как он обратился к Ардариэлю на квенья. Уловив перечисление ингредиентов, поняла, что мазь у меня будет. И что вся моя жизнь — сплошной позор, но это и не новость. Владыка же не остановился и кратко и внушительно сказал что-то Леголасу. Уроки квенья не проходили даром (лучше бы проходили!), и я приблизительно поняла сказанное: Трандуил обозвал принца молодожёном и посоветовал не усердствовать (а сам-то! хотя да, я же и просила…)
      Снова нагнулся:
      — Valie, в сущности, ничего сложного в том, чтобы кокетничать и не давать, нет, и тебе, я знаю, это нравится больше, чем мне бы хотелось. Продолжай в том же духе, лучше с араненом, чем со мной, и всё наладится) Только не провоцируй его, отказать тебе он не сможет, — и нежно положил руку поверх моей.
      Уставилась на него, поняв, что король ревнует, и все эти шепотки на ушко и прикосновения — следствие.
      — Есть немного, — он сверкнул глазами.
      — Ваше величество, начали жалеть о своём решении? — спросила с осторожностью; кто знает, чего ждать от жизни.
      — Что значит «начал»? Я жалею с того момента, как его принял. Но другого не вижу, — пожал плечами и вздохнул.

      Смутилась, опустив голову. Как так вышло? Подумалось, что если бы король не подложил сыну свинью, своим приказом отослав в Линдон, я бы была с принцем и ни с кем больше. Но что, если бы привёз он меня в Эрин Ласгален, познакомил бы с владыкой, и я подняла бы на отца возлюбленного нечистый взгляд? И возжелала бы его? Вот ужас был бы, с учётом того особенно, что Трандуил мысли читает… Хотя нет, не возжелала бы. Я бы влюбилась в Леголаса и ни на кого не посмотрела бы. А так вышло, что вышло: как-то размазались мои чувства. И нравятся оба, и хочется обоих, и непристойность ситуации придаёт ей пикантность. Как там, у Пруткова, которого приятели вынуждали решить, кто из них доблестней:
«Я комнату взглядом окинул
И, будто узором прельщен,
«Мне нравятся очень… обои!» —
Сказал им и выбежал вон».

      — Да, я виноват. Жалеешь?
      Ух, какое у него лицо стало! Драконье, я бы сказала. И гордость, и боль, и обозлился, и всё равно насмехается… Восхищённо замерла, глядя.
      Одна дама на похожий вопрос, не жалеет ли она о своём выборе, отшутилась, сказав, что жалеет о том, что взяла только что на рынке пирожки с потрошками, а надо-то было с картошкой, а всем остальным в жизни довольна. Но в моём случае жалеть не о чем: у меня и то, и то. «Хочу — халву ем, хочу — пряники», и чувствую себя Винни-Пухом в лавке «Добрая пчёлка». Немного огорчилась, осознав, что, наверное, потребительски отношусь к живым существам. Не знала, что ответить, но мысли-то Трандуил читал:
      — Нет-нет, valie… халву сегодня можешь и не есть, но пряники у тебя завтра точно будут, я бы это так трактовал)
      Собралась с духом:
      — Я не могу ни о чём жалеть. Вы ослепительны.
      Хотела сжать его руку, но постеснялась: если говорим мы тихо, то жесты видны всем, а на нас любопытно посматривают. На принца так и глянуть боюсь, Трандуил уж очень сильно любезности расточает, напоказ ведь. И правда: прежде, чем он попрощался и ушёл со свитой по делам, пришлось вынести несколько поцелуев, причем выносились, строго говоря, только первые — потом нравилось, несмотря на публичность.

      Когда король со свитой вышли, за столами осталось совсем немного эльфов. Отходя от бурного прощания, прикоснулась рукой к щеке: кожа горит. Ох, полыхаю я сейчас ненастным закатом. Быстро взглянула на принца — боялась, что он зол, холоден, презрителен, и тут же опустила глаза от смущения, хотя ничего страшного не увидела: взгляд весел и немного насмешлив. И сочувственен. Ладно, ничего. Жить можно.
      Задумчиво куснула яблочко, увлеклась и начала вгрызаться — и тут поймала его взгляд, от которого только что не подавилась, разом вспомнив, как семечком в лоб принцу пульнула.
      — Чем мы будем заниматься?
      Обрадованная, что он заговорил, ответственно изложила, что сначала нужно посетить урок, потом я намеревалась сходить в купальни, а потом лечь спать. По усмешке принца и опущенным глазам поняла, что была наивна, так простодушно расписывая житейские планы, и что он надеялся на совершенно другой ответ.
      Ужаснулась. Точно заездят. Но да — какая смерть! «Бедный Зиг-Заг, он утонул в алмазах!»)) И видно, что хочется ему, но сдерживается. Господи, как же они меня видят? И я спросила. Принц отшутился, что нет у него слов для описания — он воин, а не поэт.
      — Я как-то не думала об этом раньше, но все, кого я встречаю при дворе, скорее… гм… практики: воины, дипломаты; профессионалы в чём-либо нужном, но далёком от богемы — травники, например. Или быть профессионалом только в качестве музыканта или певца не принято? Этим, в той или иной степени, владеют все?
      Леголас, к моему удивлению, отвёл глаза и замялся, но с некоторой задержкой всё-таки ответил:
      — Понимаешь, сейчас королевский двор наполовину меньше, чем обычно, — ещё помялся и прямо сказал, — до того, как появилась ты. Отец разогнал всех, кого смог, без большого ущерба для дел. Певцы, музыканты, танцоры, художники — их много и они очень хороши. В этом и дело. Король счёл, что двор без них проживёт, пока ты здесь. А у тебя меньше шансов влюбиться. Очень практично.
      Пригляделась: если говорил он почти без эмоций, то в лице — насмешка, осуждение и понимание с оттенком одобрения. Ну да, практично же. А что я красоте этого мира в полной мере возрадоваться не смогу — несущественно. С другой стороны, не исключено, что предел моего понимания эльфийской красоты и изящества — как раз непрофессионалы. Вон, во время турнира самые лучшие бои я кое-как понимала только потому, что мне поясняли куда смотреть и что видеть, и накачивали ещё травничком для улучшенного восприятия. Так что, может, зря Трандуил осторожничал, я могла бы и не понять. Но король осторожен, этого не отнимешь: телохранитель и учительница — те, с кем общаюсь близко каждый день — женщины. Тоже небось от практичности. Хотя теперь вот телохранитель Леголас. Как говорится: «Не можешь избежать безобразия — возглавь его».

      И мы пошли в библиотеку. Если Мортфлейс обычно тихо присутствовала, то принц с интересом влился в процесс, старательно отыгрывая диалоги на квенья, рассказывая про свои сложности с обучением (как он их помнит, его же в глубоком детстве учили!). Госпожа Ардет, всегда сдержанная и почти чёрствая, тоже развеселилась и рассказала пару смешных историй. Кажется, с принцем язык учить веселее, до этого дня я долбила со старанием, но без удовольствия. Урок пролетел быстро. Ардет ушла, а мы всё болтали, и принц между делом поинтересовался, что мне понравилось в библиотеке и чем нравится заниматься. Странно это было — я привыкла уже, что мысли мои читаются, выводы из них делаются, и что Трандуил и так всё знает. И что просто так говорит со мной редко — не до того ему, он часто раб своего сана. А вот нынешнее занятие принца — своего рода синекура, с учётом того, что ему нравится моё общество. Что ж, кажется, с истинно королевской щедростью мы с араненом действительно подарены друг другу. Хотя, если учесть, что изначально папенька сына задвинул подальше и божественную меня у него отнял, то всё не так однозначно. Тихо вздохнула, подумав, что такими темпами с небес скоро спустится Эарендиль и подарит мне пару сильмариллов, лишь бы я уже свалила и прекратила этот разврат) Но я пока жива и жизнь ничего так, наладилась.

      Разболтавшись, рассказала, что начала писать. Аранен заинтересовался и попросил показать. Провела его в светлый, отгороженный шкафами закуток у оконного проёма, где стоял стол, на нём лежали черновики и талмуд, в который настряпанная графомания переписывалась набело. Корябать эльфийским стилосом сначала не очень нравилось, но потом приноровилась. Из семиста страниц было заполнено аж сто восемьдесят восемь)
      Принц попросил почитать, и было видно, что ему интересно. Смутилась, поняв, что писала-то я себе и миру, в котором я песчинка, а тут персонаж сам про себя прочитает — что я думала и думаю о нём. Вещи, которые постеснялась бы рассказать. Не будучи телепатом, залезет мне в голову. Отнимать же талмуд, в который Леголас вцепился клещом, не стала. Над душой решила не стоять, но, когда двинулась в сторону, принц поднял голову:
      — Пожалуйста, Блодьювидд, не уходи из библиотеки без меня, — и снова углубился в чтение.
      Рассеянно согласившись, пошла гулять между стеллажами, задержавшись у шкафчика, в который беспорядочно складывались свежие приобретения, дожидаясь сортировки и раскладывания по отделам. Трандуил книги ценил, библиотека была роскошна и постоянно пополнялась раритетами. Не то чтобы я хорошо ознакомилась с имеющимся добром, но этот шкаф как-то интриговал, всегда в нём сборная солянка была, в которой интересно покопаться и что-нибудь вырыть нежданное и увлекательное, вроде тяжеленной, в златокованом окладе «Геральдики Гондора», на рохирриме, но с синдаринским подстрочником, с цветными гравюрами и тяжёлым языком рассказанными историями о происхождении гербов. Например, герб старинного аристократического рода Хидельсонов: аристократы эти были знатными военными инженерами, и на гербе бобёр, раздавленный мэллорном. Что означало трудолюбие и инженерные таланты, приносимые в жертву государственности. С эру библиотекарем, кстати, я была знакома крайне поверхностно, только по именам. Нам никогда не удавалось пообщаться; по утрам его тут не было, а по вечерам — меня. Когда мы всё-таки совпадали по времени, безмолвное и почему-то слегка угрожающее, как я сейчас понимаю, присутствие Мортфлейс сбивало желание разговориться. Впервые толком задумавшись об этом обстоятельстве, заподозрила, что виной тому, опять-таки, практичность государя.

      Стояла у стеллажа, зарывшись в «Геральдику», и не почувствовала приближения принца, пока он не развернул меня к себе и не встал рядом, опершись руками о полку справа и слева от меня. Удивившись, спросила, пытаясь освободиться:

      — Уже прочитал? Ах, ну да, читать быстрее, чем писать… или переживать)
      Он молчал. Слегка обеспокоившись и струхнув, попыталась на всякий случай оправдаться:
      — Тебе не понравилось? Не принимай на свой счёт, я пишу так, как вижу. Это субъективно. Не сердись, пожалуйста.
      Вспомнила Гафта, славившегося эпиграммами, и его жутковатый рассказ, как он написал знаменитое:
«Земля, ты слышишь этот зуд?
Три Михалковых по тебе ползут»,
а потом в кремлёвских коридорах после какого-то награждения встретил Никиту Михалкова наедине и подшофе, и, как он опасался, что из коридора не выйдет, но Михалков вдруг подобрел и даже пообнимал его. А мог и побить.
      Чувствуя себя так же неоднозначно, снова попыталась вывернуться. Шкаф опасно закачался. Я притихла, как мышь под веником, и через силу подняла глаза на принца.
      — Если бы я знал, что ты видишь меня… ТАК, и что я пахну для тебя котятами и апрельским льдом, и что мой поцелуй ты собираешься помнить всю жизнь… я бы сразу пошёл против отца. Прости, я не попрощался тогда — не было сил для этого. Знал, что отца женщины любят, что он умеет понравиться, и что ты забудешь меня быстро. Как и случилось. А я не смог.
      Огорчившись, вздохнула:
      — И я не смогла.
      Посмотрела вбок, и взгляд скользнул по серебряному колечку на его мизинце. Сердце радостно трепыхнулось — носит.

      — Хорошо, я попробую рассказать, как вижу тебя, — и замолчал, вдыхая запах волос и как будто собираясь с мыслями.
      Погладил по шее, нежно сдвинул ткань с плеча. Затаив дыхание, прислушивалась скорее к ласковой руке, чем к словам.
      — Я… мне в юности не нравились человеческие женщины — слишком телесные, грубые. Это прошло. Когда годы и годы воюешь, занимаешься разведкой и не видишь женщин, восприятие меняется. Чрезмерная женственность начинает притягивать, вызывать низменное желание. Эти плавные линии, эта мягкость везде, эта круглая нежная грудь, — его рука скользнула ниже, сжав то, о чём он говорил, а дыхание сбилось, — хочется притираться к ней, сминать её, хочется, чтобы эта мягкость полностью прочувствовала… мою жёсткость. Завернуться в женщину, как в одеяло, войти, заставить кричать, согреться от её пламени. Иногда как пьяный был от близости человеческой женщины, но скрывал — если я не люблю, что я могу дать ей?
      Тоже потихоньку пьянея от его шёпота и прикосновений, вздохнула, подумав, что, конечно, эльфы действительно светлы — хотя бы конкретно этот. Не больно думают человеческие самцы, что они могут дать женщине, если не любят её. Они всё норовят купить, да подешевле.

      Раньше, когда я сиживала на мамбе, часто бывало, что отказывала человеку, вежливенько так, а он тут же за деньги предлагал. И я его в чёрный список отправляла, а про себя думала: «Надо же, как понравилась, хо-хо», — и что-то трогательное в этом видела. Ой, как я заблуждалась!)
      А потом заболела, и сидеть с соплями и температурой дома было скучно. Эта же температура и недостаток кислорода в мозгу сподвигали на сомнительные шутки.
      Написал толстенький бородатый кекс, все было стандартно, но вместо законопачивания в ЧС после денежного предложения, я решила спросить, а сколько он предполагал на меня потратить?
      Три тыщи, Карл! Я резко утратила иллюзии насчёт своей привлекательности — просто, очевидно, эти поцы считают, что «типа порядочная» подешевле профессионалки. Ладно. Но развлечься хотелось, и я начала торговаться. Предложила за пять тыщ — и, чорт, он согласился. Тогда я написала, что ошиблась и имела в виду пятнадцать. И тут он начал меня развлекать, да)
      Мы с этим поцем торговались до посинения. Как два маклака, как бабки на базаре! Впервые в жизни поняла прелесть этого занятия. Я стояла на пятнадцати. Он пытался сбить цену, указывая на мои недостатки, как-то: не первую свежесть и что фигура не модельная. Уходил и возвращался. Спрашивал, что я умею, стою ли этих немаленьких денег. Какая интрига, какой драйв! Не знаю, как оппонент, а я чуть не кончила в процессе. Давно так не хохотала. Икала и взвизгивала от смеха; всхлипывала и брызгала соплями; била рукой по столу. Хорошо, что сразу его в ЧС не закинула. Если считать, что, насмешив женщину, ты наполовину овладел ею, то у него это получилось, как мало у кого, ихихи.
      Потом он исчез — ну, я ж так и не скинула ни рубля.
      А через недельку проявился. И предложил за пятнадцать тыщ приехать к нему. Я глумливо ответила, что всё-таки за деньги неинтересно, «сможешь — возьми так, по-другому не получится», и, канешна, в ЧС он всё-таки попал. Так и не узнала, рили он собирался мне денежек дать или тоже глумился.
      Кст, мой тогдашний любовник, узнав про эту историю, сказал, что я вела себя очень безнравственно и жестоко — с мужской точки зрения. Житие мое, охохонюшки.

      И вот, значит, принц эльфов не смеет домогаться до человеческой женщины, если не любит, только любовь считая достаточным к тому основанием. Чорт, мы и правда низшие.
      — Блодьювидд, мне нравится твоё человеческое тело, твоя белоснежная грудь и маленькие соски, почти всегда стоящие, от возбуждения меняющие только цвет — с нежно-розового на рубиновый.
      Ох, он и правда здорово пьянеет от прикосновений к ней, но трогает мягко и нежно. Жёсткость к бедру прижимается, и там он жёсток до боли.
      — Твои маленькие ножки, твои нежные тоненькие запястья, медь и золото волос — как они отросли, я помню, были до талии, а сейчас ты можешь прикрыть ими… свою скромность, — голос стал насмешливым, — скоро они будут до подколенок, это так красиво… и ты пахнешь так, что с ума сойти, но это уже не человеческое. То, что лично мне нравятся человеческие женщины — это, может, и извращение, но твой запах, запах богини, нравится любому эльфу до умопомрачения, до подгибающихся ног. И ещё: у нас есть шестое чувство, позволяющее видеть то, чего не видят люди. Ауру, сущность… не знаю, как на синдарине описать. Ты видишься, как чистое, необыкновенно притягательное пламя. То, как воспринимаются этим чувством люди и эльфы — не то. Это как пламя и шелковистый озноб одновременно, как звёздный свет, как небесная роса; видеть тебя сладкая мука, которую хочется длить и длить, и за твоё прикосновение не жалко умереть. И это не обман, не наркотик, нанесённый богиней, как духи на запястье, чтобы сводить с ума — это просто её истинная сущность.

      Помолчал и добавил:
      — Ты хотела узнать, как я вижу тебя. Вот. Я попытался, как смог, — и бледно улыбнулся, сначала слегка отстранившись, а потом, как будто сдавшись, прижал к себе, целуя за ухом, там, где даже лёгкое прикосновение вызывает чувственную дрожь.
      Всхлипнула, теряя речь и разум, и осквернить бы нам библиотеку (ну, или освятить, с точки зрения высокородных на связь богини с консортом), если бы не начавшие падать из шкафа книги. Первой с грохотом упала «Геральдика», и я возблагодарила судьбу, что не на нас. Леголас поймал падающие на голову словарь чёрного наречия и тяжеловесное творение некоего Тенолы Умбарского «О женщинах, существах суть бесполезных и злокозненных» (ой, надо почитать, чего он там на целый том наскрести смог, люблю плачи от чистого сердца, хе-хе). Дальше шуршащим дождём посыпались свитки, и последней свалилась ещё одна толстая книжка, примяв их сверху. Я мельком, с оттенком восторженного ужаса, не веря глазам, прочитала на всеобщем: «Хоббит, или Туда и Обратно». Автор — Бильбо Бэггинс.
      И это был апофеоз.

      Оно конечно, эру библиотекарь позволял мне рыться в книгах, как поросёнку, и только умилялся, но за такой разгром он нас точно не похвалит. Трясущимися руками помогала Леголасу собирать всё обратно. Когда всё умялось в шкаф, принц взял меня за руку:
      — Книги — источник знаний, надо всё-таки с ними уважительнее. Пойдём отсюда, — и потянул на выход.
      Увлекаемая следом, робко спросила:
      — Куда мы идём? В постель?
      И удостоилась насмешливого взгляда:
      — Богиня, какая тебе постель? Я же не дурак, хоть и схожу с ума в твоём присутствии. Слова отца насчёт мази и осторожности с тобой я понял. Мыться мы идём. Как ты и собиралась. Ты очень сластолюбива, — с оттенком насмешливого осуждения сказал и с какой-то невыразимой нежностью.
      Я поняла, что в краску он может вгонять не хуже Трандуила. Мда, всё-таки надо будет почитать источник знаний за авторством Тенолы Умбарского — вдруг что новое про себя узнаю.

В день, когда зацветает вьюнок —
ни о чём не жалею. (с)

      Леголас спросил меня, где мне нравится мыться. Я спросила, где больше нравится ему. Тут они с королём оказались на разных полюсах. Принц предпочитал чашу, нависавшую над сосновым каньоном.

      Летнее утро обещало жаркий тихий день, и небо пронзительно синело над плещущимися в чаше эльфийками. В который раз поразилась красоте женщин — неудивительно, что их стараются особо не показывать другим расам. Чревато конфликтами.
      Нам они обрадовались. Склоняли головы и честили «божественной парой», и видно было, что действительно рады присутствию. Парой мы оказались и правда удачной, в том смысле, что во время Бельтайна многим удалось забеременеть. Удивляло, смешило и трогало, как они верили, что мы им помогли, и смотрели с благодарностью и восхищением. Те, кому не удалось, с надеждой просили остаться хотя бы до следующего Бельтайна и одарить их милостью богов; старались невзначай, исподтишка коснуться — на счастье. Эльфийки хрупки и невесомы, как жаворонки, их прикосновения легче человеческих, и оторопь от физического контакта мешалась даже с каким-то приятным чувством. Терпеть почти не приходилось.

      Пару раз нырнув, подплыла к краю чаши и зачарованно пырилась на волнующееся, освещённое солнцем море сосен, вроде бы и недолго, но когда обернулась — Леголас уже вымылся и тихонько ходил по краю, обсыхая. Мда, привык принц к аскезе. Моется быстро, как солдат в походе, воду предпочитает холодную. Не киснет часами в бассейнах, как я иногда. Или он, как котик, воду не любит? Всё равно, аж неудобно становится. Вот хоть сегодня: я, еле причесавшись, в ночной одежде сонная на завтрак пришла, а принц — чистенький, аккуратный, при оружии, собранный.
      Подумалось, что живу и роскошествую эдакой плесенью… повздыхала, а выводов ровно никаких не сделала. Какие тут могут быть выводы?

      Вот, помню, как-то муж бывший, пусть ему не икается, со свёкром на серьёзных щах спорили, что-де многовато по восемь часов в сутки спать, мир недополучает пользы от их деятельности. Лучше по четыре, но тогда не высыпаешься. Страдали и не знали, что с этим делать. Госпадя, да ладно, свёкор был мануальный терапевт и людей лечил, но муж-то в офисе штаны протирал! Смотрела тогда и думала, что мир как-нибудь обойдётся без меня и пользы от меня.
      Я буду спать и видеть сказочные сны. Но, конечно, молчала и в спор не вступала. Просто осознавала свою греховность, и во грехе этом — упорствовала.

      И сейчас смотрела бездумно на Леголаса, и он был таким же прекрасным, как небо и сосны. Ветерок играл с подсыхающими волосами, и видно было, как золотится пушок на его бархатной коже. Поймал мой взгляд и улыбнулся ласково, и грела эта улыбка лучше солнца.
      Опустила глаза, задумавшись, как это ему так быстро удалось из возбуждённого состояния перейти в приличествующее посещению купален. Ну, за три тысячи лет, наверное, можно научиться себя контролировать. «Ах, мама, мне нравится мальчик, ему три тысячи»… Моё, моё, можно подойти и потянуть за волосы, обнять тонкую шелковистую талию…
      Сидеть в воде вдруг показалось скучно, и я, стараясь, чтобы не было так уж сильно видно заинтересованность, как бы невзначай начала продвигаться к каменным, нагретым солнцем ступенькам.

      Но какой тоненький! Мышцы проступают, но истощён. Ничего, теперь, наверное, отъестся. На родительских харчах, хе-хе.
      И шрамы, раньше незаметные, а сейчас, на ярком свету, проявившиеся. В основном старые, бледные, едва видимые на коже, но был и свежий, широкий и розовый.
      Вышла из воды, отжимая волосы и отряхиваясь. Как он замирает, когда я подхожу ближе! Как будто надеется на прикосновение и боится его. Не хотелось трогать его мокрыми холодными руками, и я только осторожно, совсем легко коснулась шрама на боку:
      — Откуда он, аранен?
      Принц несколько судорожно отодвинулся и встал у скальной стенки, увитой цветущей ипомеей. Странно: обычно он очень мягок и плавен, что ж так дёргается? Вымученно улыбнулся:
      — Блодьювидд, мне тяжело держать себя в руках, когда ты меня трогаешь. Здесь неприлично демонстрировать сжигающее меня желание. Пожалуйста, не надо.

      Странным образом завело и польстило, что трёхтысячелетний эльф нервничает от моей близости. Слегка отошла и тоже встала, обсыхая на солнышке. Удивительно: даже когда принц не рядом, всё равно как будто прикасается — к сердцу. Для меня даже воздух от его присутствия становится иным. Мягче и золотистей, что ли.
      Глядя, как он стоит на фоне колышущихся от летнего ветерка цветов вьюнка, как светло улыбается, думала, что сегодня, наверное, лучший день в моей жизни.
      Хотя нет, лучший был, когда аранен встал на колено холодным утром, в городишке, где я почти умерла, и поднял меня: физически — на лошадь; духом — из грязи, суеты и тлена. В этот день всё изменилось, мир стал другим — только потому, что он есть на свете.

      — Я буду спать одна?
      — Я бы лёг с тобой, если позволишь. Мне… нравится обнимать и трогать, даже если нельзя овладеть. Лучше, чем ничего.
      Ой, как здорово. А про шрам смолчал, и я не стала переспрашивать, сочтя это бестактностью.

***
      В раздевалке Леголас неприятно удивился отсутствию одежды и оружия. Я в свою очередь удивилась тому, что он ожидал его здесь найти, и просветила, что брауни уволокли вещи в покои владельца. Я свои всегда у себя находила.
      — Точно. Я забыл. Пожалуйста, зайдём ко мне. Я без заговорённой одежды и оружия чувствую себя голым. Отвык от мирной жизни.
      — А от чего одежду заговаривают?
      — От выстрела или удара по касательной; от прямого никакой заговор не поможет, — вздохнул и недовольно закутался в принесённую брауни свободную одежду.

      Покои принца от папенькиных, кстати, весьма удалены, и вид с террасы не на парк, а на горную расщелину, поросшую дубами.

      Прошлёпала босыми ногами вслед за Леголасом в его спальню, залитую утренним солнцем. Он выскользнул из халата, оставив его на полу, и повернулся к столику, на котором лежали оружие и одежда, и я снова засмотрелась на эту балетную стройность, на белёсый, золотящийся пушок на теле. Он сам как будто весь из света. И эта трогательная впадинка между косой мышцей и прессом! Уж ничего лишнего, да… Не удержалась и провела по ней рукой, затаив дыхание. Если б могла — осталась бы навсегда в этом моменте.

      Когда-то давно смотрела сериал «Сверхъестественное». Про двух хороших мальчиков, спасавших слабосильных и слабоумных от сил мрака и тьмы)
      Там был чудесный эпизод — показывался рай аутиста: остановившееся мгновение воскресного апрельского утра. Подснежники, ледок и синющее небо, в которое он замёрзшими руками запускал воздушного змея.
      Если бы для меня был отмерен такой рай, я бы всегда тянулась в зыбком сиянии утра к невозможному, светлому и чистому, как апрель, принцу.

      Светлому и чистому принцу действительно много было не нужно: дыхание тут же пересеклось, и символ мужественности, так сказать, прилип к животу. Леголас посмотрел с укоризной:
      — Блодьювидд, что ты делаешь, мы же не можем? Или… нравится дразнить?
      Хм… это почему же не можем? Есть же способы. И только тут, задумавшись, поняла, что синдарин знаю, как носитель, думаю на нём, и что в этом языке нет слова «минет». И даже общепринятые эвфемизмы в памяти всплывать отказывались, как будто их никогда не существовало. Странно… вот и Трандуил никогда не пытался заняться чем-то подобным, но я это относила насчёт его размеров, не очень-то подходящих для… известно чего.

      Но меня уже несло, и я решила, что отсутствие слова существованию явления никак не мешает. Принц казался таким хрупким и нежным, что захотелось поиграть, и я спросила:
      — У тебя есть верёвочки?
      — Какие?
      Не смутившись, пояснила:
      — Вы же пленных как-то связываете? Вот такие.
      — Зачем тебе, Блодьювидд?
      — Я объясню. Дай пожалуйста, если есть.

      Удивлённо вздохнув, он взял со стола моток и передал мне. Какие шелковистые, лёгкие, невесомые! И прочные. Зашла к эльфу за спину и вкрадчиво попросила:
      — Давай поиграем в высокородного, захваченного в плен людьми? Ты связан, и до тебя развратно домогается ужасная человеческая женщина, а?)
      Он только усмехнулся и кивнул, позволяя. Вздохнув от полноты чувств, нежно зарылась в его гриву, отводя её в сторону. Не удержавшись, проложила дорожку лёгких поцелуев и провела пальцами по позвоночнику, нащупав на копчике такой же маленький трогательный хвостик из светлых волос, как у его отца. Смутившись и ещё сильнее возбудившись от этой мысли, завела руки принца назад и связала — не туго, слегка. Напутлякав верёвку вокруг запястий, завязала бантиком и удовлетворилась результатом, хотя с точки зрения искусства шибари это связывание было ниже всякой критики.

      Взяв его за связанные руки, подвела к стене и развернула, заставив прижаться к ней спиной:
      — Ты будешь изображать норовистого эльфийского жеребца, не переносящего мысли о насилии, или покорно примешь свою участь?)
      Эльф молчал, слегка улыбаясь плотно сжатыми губами, и в глазах у него плясали бешеные огоньки.
      Счастливо вздыхая, с восхищением огладила его лицо, провела пальцем по губам, любуясь, и прижалась грудью к груди, вызвав короткий захлебнувшийся вскрик.
      — Ах, леди, у вас чудесные грудки. Развяжите меня, и я сам, по доброй воле, с охотой выполню ваши желания, — попросил севшим голосом, жадно глядя на них.
      Он вроде бы принял игру, но улыбался насмешливо. Жертвой себя не чувствовал точно, и со связанными руками перешёл в наступление, прижавшись весь, целиком, и попытавшись поцеловать.
      Завела руку назад, взяла его за связанные запястья и снова заставила прислониться к стенке. Слегка придерживая, другой рукой нежно трогала и ощупывала золотистые широкие плечи и юношескую грудь («боже, мне нравится мальчик, ему три тысячи…»)), потихоньку спускаясь ниже и чувствуя, как он всё сильнее напрягается, и всё более коротким и резким становится его дыхание. Осторожно, чувствительными кончиками пальцев трогала животик, ребристый, как стиральная доска, медленно обводя и поглаживая каждый кубик, лаская каждую впадинку.

      Гладя живот рядом с членом, рассматривала его, не трогая:
      — Какой он у тебя красивый. 
      Эльф притих, уже не пытаясь двигаться, прикрыл глаза и отвернулся в сторону, весь уйдя в ощущения.
      Опустила руку и коснулась внутренней стороны бёдер:
      — Раздвинь.
      Он молча слегка расставил ноги, позволив ласковой рукой взять тяжело отвисающую мошонку. Взвешивая её, с сочувствием спросила:
      — Не тяжело ли?
      Облизывая сухие губы, не открывая глаз, тихо ответил:
      — Тяжело.
      Слегка выкручивая, нежно поперебирала её в руке, играя, и другой рукой, отпустив запястья, осторожно взяла его ствол:
      — Облегчить?
      Вместо ответа он толкнулся в руку, коротко застонав от того, что она тут же была убрана.

      Снова прижав его к стене, начала целовать в грудь и потихоньку опускаться ниже. Когда встала на колени, услышала удивлённое, почти с испугом:
      — Блодьювидд, что ты?! Ты не можешь!
      Подняла глаза: он дышал ртом, шея и челюсть окаменели, и всё тело трепетало, как натянутый парус. Слова диссонировали с желанием тела, выраженным очень явно. Удивилась: то, что он вытворял языком у меня в глотке — было сублимацией минета, он совершенно точно этого сильно хотел. Поверив телу, нежно прижалась ртом к его достоинству.
      Он вскрикнул и умолк, потеряв дыхание, позволяя изучать себя губами и языком, изредка всхлипывая и больше не сопротивляясь. Когда взяла его в рот, он затрясся, и я прекратила, не желая, чтобы он так быстро кончил. Потом снова взяла, уже поглубже. Долго это делать не получалось: он всё время напрягался, и приходилось пережидать.
      Очень напряжённо, с трудом произнося слова, не с первой попытки, но принц смог спросить:
      — Блодьювидд, ты не хочешь, чтобы я кончил тебе в ротик? Или... совсем не хочешь, чтобы я кончал?
      — Я хочу, чтобы тебе было хорошо.
      — Тогда просто возьми меня так, можешь даже не двигаться, и позволь излиться. Мне... будет очень хорошо.
      Я сделала, как он просил, и слова перешли в стон. Принца трясло, как в сильном ознобе, он прижимался к стене. Сквозь своё возбуждение всё-таки удивилась: такая сверхвозбудимость и чувственное восприятие всего лишь минета казались мне странными. И да, это ужасно возбуждало и трогало.
      Он тут же кончил. Мне показалось, что это было очень долго — судороги и всхлипы. С иррациональным ужасом поняла, что на вкус он иной, не как люди, совершенно ничего общего. Его семя обожгло глотку оттенками гречишного мёда, полыни и пыльцы цветущей сурепки.
      Я сплю с нелюдем — с медовым, с цветочным, с трёхтысячелетним чудовищем. А и хорошо.

      Поднял меня, наклонившись, и я вздрогнула:
      — Ты же был связан?
      — Богиня, — Леголас говорил медленно, как будто откуда-то из глубины, где нет слов, и он возвращался в мир, где они есть, с трудом вспоминал их и пробовал на вкус, — эти девичьи бантики не удержат меня.
      Помолчал и с горечью добавил:
      — Орки, взяв эльфа в плен и желая какое-то время сохранять живым, выворачивают ему все пальцы и запястья. Верёвки в этом деле вещь скорее вспомогательная.
      Поцеловал и спросил:
      — Тебе это понравилось?
      Всмотрелся в лицо, что-то увидел и кивнул сам себе:
      — Да, ты правда этого хочешь… позволь ещё, мне мало одного раза, я так быстро кончил… я хочу дольше, хочу прочувствовать твой нежный рот, твоё узкое горлышко, — шёпот становился всё горячей, и я бедром ощутила, что он снова готов, — и там всё ещё тяжело, это чувствуется, как пузырёк горячего яда внизу живота… облегчи меня ещё раз.

      Почувствовала подколенками травку эльфийского ложа и поняла, что всё это время мы потихоньку перемещались к нему. Немножко опечалившись своей циничности, подумала, что заваливает принц очень легко и непринуждённо, естественно так.
      И не было ничего более естественного, чем поддаться напору его тела и лечь так, как он хотел. Принц немного подвинулся, нависнув узкими бёдрами над моим ртом. Его снова потряхивало, и он нежно тёрся разгорячённым членом о губы, потихоньку раздвигая их. Вошёл, и с каждым аккуратным, но уверенным толчком вдвигался глубже. Даже не удивившись — как-то не до того было, почувствовала, что горло не сжимается, отторгая душащий орган, а расслабленно раскрывается, нежно обхватывая его. Забыла, что нужно бояться задохнуться, что существует какой-то там рвотный рефлекс. Это был сплошной пламень и счастье, и абсолютное принятие. Как будто иначе невозможно. Забыла думать о его удовольствии, не в силах справиться со своим, и его жаркие стоны только усиливали наслаждение. Кончили мы одновременно; такой счастливой опустошённости и наполненности одновременно я никогда не ощущала. Он уснул сразу же, я чуть позже, только успев его обнять, и проснулась уже на закате, удивившись, как мы переплелись и при этом ничего друг другу не отлежали.

И он в порыве юной страсти
Летит на деву свысока
Кричит и рвёт её на части
И мнёт за нежные бока.
Б.Г.

      И всё-таки спать на травке мне не очень нравится: всё время подсознательно ждёшь, что побежит по тебе муравей какой… или в коровью лепёшку, потянувшись, вмажешься. Человеку на простынях лучше спится, и с одеялком уютнее.

      Но чувствовать Его близость во сне и проснуться рядом — у этого нет цены. Удивило слегка, что принц, проснувшийся, кажется, одновременно со мной, порывался утешать, сбивчиво шепча извинения и благодаря за то, что я пожертвовала для него своей чистотой. Подавившись, нервно хихикнула и холодно сообщила, что моя чистота всегда при мне, и чем же он меня так осквернил, что я должна быть нечиста? Тут же получила в ответ заверения, что да, я воплощение чистоты, красоты и соблазна одновременно, и это-то и сводит с ума. Задумалась о сложном отношении бессмертных к минету. Кажется, они не так попросту видят это, как я. Предпочла замять разговор — не хочется светлого принца ничем шокировать. К тому же мне он показался бледноватым и потрясённым, и немного вялым. Забеспокоилась о его здоровье. На эти беспокойства он отмахнулся, сказав, что да, слегка не по себе, но лес всё вылечит.

      — Блодьювидд, поедем со мной. Я покажу тебе плёс с водяными лилиями. Там красиво.
      Покивала, засматриваясь, как он одевается, автоматом раскладывая и развешивая на себе кучу всякого барахла. Это имущество убивца на столе лежало горой, а на нём вроде как и не заметно — нигде ничего не торчит и не топорщится. Вот он оделся, попрыгал — не звякает. Интересно, да.
      Зашли ко мне, и, пока я задумчиво глядела на гардероб, мучительно выбирая, что бы надеть, Леголас уже вытащил откуда-то аккуратно сложенные шмотки, которые под меня ещё давно подгоняли. Я иногда думала, куда они делись, и обрадовалась им. Удобнее в лесу в мужской одежде.

      Переодевшись и подойдя к дверям, услышала голос Трандуила, холодно, с досадой выговаривавшего принцу:
      — Аранен, вы на ногах еле стоите! Каково же должно быть ей! Я ведь просил не усердствовать!
      Толкнула дверь:
      — Усердствовала я, — и смущённо опустила глаза.
      Трандуил помолчал, рассматривая. И, очевидно, роясь в голове. Указал сыну на кровать:
      — Приляг, аранен.
      Кажется, на «вы» с ним он переходит, только если выказывает недовольство, ага.
      Подошёл, вдумчиво провёл руками над принцем. Слегка нахмурился, между бровями пролегла складочка. Встряхнул засиявшими золотым светом кистями и осторожно приложил к животу Леголаса (я смутно припомнила, что это место считается средоточием жизненной силы). При этом не переставая ворчал, что надо быть сдержанней, что он беспокоился, мы ведь даже поесть не пришли, а уж чтобы Блодьювидд ужин пропустила — когда ж такое бывало!
      Я молчала, запереживав, хоть и напомнило мне это ворчание анекдотик:
      «Молодожёны приехали погостить к бабке в деревню, но как-то увлеклись друг другом и пару дней из комнаты не вылезали. Обеспокоившись, она увещевала:
      — Да вы хоть поесть выйдите!
      На что молодожёны отвечали:
      — Ах, бабушка, мы сыты плодами любви!
      В ответ услышали ехидное:
      — Ну вы тогда хоть кожуру от плодов этих за окно не выбрасывайте, а то гуси давятся!»
      И здесь та же скрытая насмешка, беспокойство… и что-то ещё, не очень хорошее.

      Закончив, владыка отошёл от постели. Леголас, поднимаясь, тихо поблагодарил:
      — Спасибо, ада.
      Трандуил посмотрел на меня:
      — Valie, твоя мазь на столике.
      С благодарностью кивнула и взяла коробочку.
      — Вы в лес собрались?
      — Да.
      Король мягко посоветовал сыну:
      — Езжай один, оставь женщину. Тебе нужен отдых.
      Принцу совет не понравился, судя по тому, как он обнял меня за талию и прижал к себе:
      — Нет. Сегодня моя, — и увлёк к выходу.
      Трандуил только вздохнул вслед.

***

      Раздумчиво встала перед пустым стойлом Репки.
      — Богиня, твоя лошадка в табуне. Ты редко на ней ездишь, так что, если она нужна тебе — предупреждай заранее, чтобы пригнали, — Леголас, положив руку на плечо, потянул дальше, к другим стойлам.
      Заседлал выбранного коня. Нагнувшись, легко подхватил меня, усадив перед собой, и выехал из конюшни.

      Неподкованные копыта мягко ступали по лесной подстилке. В наступившей летней ночи я не видела почти ничего: листва скрывала даже свет звёзд, только иногда светлячки разбавляли эту тёплую тьму. Слушала, как дышит и позвякивает удилами лошадь, как шумит листва, но не могла услышать дыхания Леголаса, хоть оно и согревало мне шею, и пушок на ней вставал дыбом от якобы случайных, смазанных прикосновений его губ. Тихо дышат бессмертные… вообще тихий народ.

      Хоть что-то я увидела, когда из леса мы выехали к речному затону: звёзды и луна отражались в воде, блестящей, как чёрное стекло, да смутно белели цветущие ненюфары.
      Очарованно спросила:
      — Здесь можно купаться? Сейчас? Или дно полно коряг, а вода пиявок, и лучше любоваться на расстоянии?
      — Как истинная богиня, ты любишь купание и… другие удовольствия, — голос принца насмешлив и мечтателен, — здесь пологий берег, твёрдый мелкий песочек и никаких коряг. Вода тепла, как парное молоко, и шелковиста, как твоя кожа… Искупайся, Блодьювидд.
      И буднично добавил:
      — А комарьё и пиявок я магией разогнал. Совсем простое заклинание.

      Соскочил с лошади и меня снял.
      — Раздевайся, я заберу одежду, чтобы не отсырела на песке.
      Разделась, странно чувствуя себя под его взглядом — смотрит, как будто не видел голой до этого.
      — Блодьювидд, твоё тело белеет в темноте, как эти лилии… ты прекрасна, прекрасна, прекрасна, — и, бросив повод, начал лихорадочно целовать в шею и плечи.
      Упираясь руками ему в грудь, всхлипывала и просила прекратить — занятия известно чем сейчас не слишком полезны для нас обоих. Леголас отпустил так же внезапно, как и набросился:
      — Переживаешь, как бы не довести меня любовью до смерти?
      — Да. А потом меня убьёт твой отец.
      Фыркнул и сказал с улыбкой в голосе:
      — Купайся. Я пока костёр разведу.

      Вода действительно была тепла и шелковиста, и так хороша, что я не смогла купаться тихо-прилично и булькалась с восторженным хохотом; лягушки, задушевно, с эдакой интимностью поквакивавшие на берегу, озадаченно притихли — распугала я их.
      Доплыв до середины плёса, легла на спину и смотрела на звёзды, не находя ни одного знакомого созвездия. Это как-то поубавило веселья, и я тихонько погребла к берегу — на скале, возвышающейся над водой, уже разгорался костёр.

      Принц оказался хозяюшкой хоть куда — над костром уже котелок побулькивал с травником, а сам он сидел на одеяле, расстеленном поверх подложенного лапника. Пообсохла немного, стоя у огня, оделась и чуть не прослезилась, когда мне протянули лембас — кушать хотелось, так что и сухарику возрадовалась, и благодарно вгрызлась в него. Сама-то я хозяйка не очень, хоть и не совсем порося, но помню, как смеялась, когда одна дама в дружеской беседе сказала: «Ну, девочки, мы же все хозяюшки» — запамятовала, о чём она дальше говорила, так умилилась её вере в человечество. Муж бывший как-то наблюдал, как я пылесосом по полу вожу, и от чистого сердца указал на уголок, в котором грязь осталась. Я пренебрегла, буркнув: «Зато в середине чисто!» — и тогда всё поняла за свою хозяйственность. Она зело умеренная.

      Мы молча сидели рядом. Было слышно потрескивание пламени и иногда бульканье — наверное, рыба играла. Лягушки отошли от стресса и снова распелись. Леголас протянул руку и зарылся в мои волосы:
      — О, уже сухие. Ляжем?
      Согласно покивала; он улёгся и потянул меня за собой. Живо вспомнила, как принц грел меня по ночам в орочьих степях и в гиблых болотах. В такой же позе, прижимаясь сзади и кутая обоих в одеяло. С той лишь разницей, что тогда мне в ложбинку между ягодицами не вжимались отчётливым стояком. Не выдержала и спросила.
      — Богиня, ну я не мог тогда тебя этим шокировать. Приходилось сдерживаться. Как хорошо, что сейчас не нужно.
      Его рука осторожно легла на мои бёдра и как-то очень легко спустила лосины, я не успела никак воспротивиться. Ещё секунда, и он прижался сзади голым телом, упираясь в закрытые губы. Всхлипнула, возбуждённо и недовольно, и с досадой попыталась вывернуться, но он придержал, шепча на ухо:
      — Не надо, я так мечтал об этом, позволь сделать, что хочется.
      Ещё подёргавшись, притихла, и он потянул бёдра на себя, заставляя прогнуться. Его шёпот возбуждал, я не могла не прислушиваться и потихоньку сдавала позиции.
      — Когда мы ложились, старался усыпить тебя пораньше — тогда можно было перестать контролировать эрекцию, но всё равно было тяжело, особенно, когда ты во сне прижималась. Я как-то проснулся — помнишь, та ночь, когда впервые появились куксы? — от того, что ты недвусмысленно трёшься об меня, — он одним движением, проехавшись вверх-вниз, раскрыл губы, — прошу, не сопротивляйся! Я могу прижать и войти сразу и грубо, но хочется медленно, нежно… прогнись ещё немного, умоляю. Позволь мне доставить тебе удовольствие…
      — Ты просила о близости тоненьким жалобным голосом, безутешно всхлипывая. Плакала во сне. Я понимал, что тебе одиноко, и что тело твоё хочет утешения. Ох, как бы я тебя утешил!
      От этой новой для меня информации глаза полезли на лоб, но накатывающее волнами наслаждение не давало толком её осознать, и реагировать я могла только на его ласки. Он то ритмично надавливал, не входя пока, то ласкал, двигаясь вдоль; дыхание его становилось всё более рваным, но он сдерживался, останавливаясь и снова шепча на ухо:
      — Но также понимал, что ты спишь и будешь крайне удивлена, проснувшись с моим естеством внутри. Хорошо, что я тогда сам проснулся раньше, чем овладел тобой. По утрам ты ничего не помнила — как звала меня в сонном забытьи по имени, как говорила, что хочешь. Ганконер меня тогда возненавидел. А я был счастлив до одури, понимая, что, скорее всего, буду консортом, и старался не спугнуть, был сдержан.
      Втолкнулся, вырвав стон и сам застонав, сквозь зубы выдыхая:
      — Как мне сладко ебать тебя сейчас, заставлять чувствовать толчки в твои стеночки, — он зачастил, и тут же резко остановился, тяжело дыша и постанывая. — Прогнись, прогнись ещё, подставь себя, позволь мне достать глубже, — вскрикнул, упёршись в матку, и стонал уже на вдохе и на выдохе, вколачиваясь всё чаще, пытаясь обогнать сам себя.
      Я распахнула глаза, бездумно глядя на языки пламени и чувствуя пламя внутри, заставляющее выгибаться и кричать, и как он с мучительными стонами, удерживая меня, пытается приникнуть ещё ближе, стать одним целым — и кончает, с дрожью и со слезами.

заходишь в вечность вдруг и видишь
что смерти нет, а есть июнь
и луг ромашковый и солнце
и жаркий полдень навсегда ©

      Проснулась: сквозь деревья просвечивает бордовая полоска восхода, но ещё темновато, и в свете догорающего костра Леголас сидит напротив.
      — Как ты?
      — Блодьювидд, ты зря беспокоишься, недомогание прошло. Я переживаю за тебя: думал, что способен сдерживаться… не собирался брать. Само вышло. А тебе нужно было отдохнуть. Боюсь, что тебе плохо будет от… — смутившись, отвернулся, не закончив.
      Посмотрела с интересом и спросила с затаённой насмешкой:
      — Неужто так тяжело утерпеть?
      — Когда лежишь рядом — да.
      Чувствовала я себя хорошо и шутить на эту тему показалось весело:
      — Поэтому и отсел подальше?)

      Смущается и молчит. Ой, как забавно. Вот и Трандуил говорил, что устоять трудно, и провоцировать не советовал. Ну, не знаю, обольстительницей я себя не чувствую. Но поиграть-то можно? Смешно же. И, постаравшись сделать голос грудным и мягким, посмотрела искоса:
      — Я хочу тебя. Пожалуйста, иди ко мне, — чувствуя себя неловкой крестьянкой, пытающейся соблазнить принца, и предвидя закономерный исход, то есть смех и отказ с шуточками.
      Удивилась, когда он весь напрягся, и, зажавшись и отведя глаза, начал увещевать, по ощущению, больше даже себя, чем меня:
      — Блодьювидд, ну куда тебе ещё, и так вон запястья почти прозрачными стали.

      Лёжа на спине, вытащила руки из-под одеяла и рассмотрела запястья: да, тоненькие. Приподняла одеяло и всмотрелась дальше: живот стал не то чтобы впалым, но плюшка на нём уменьшилась до микроскопических размеров и начала умилять даже меня. Своей маленькостью.
      Но! Мне есть куда стремиться! Ноги в верхней части — вполне хороший запасец на трудные времена. Пощупав их, фальшиво озабоченным голосом сказала:
      — До истощения мне далеко, — и, сделав голос соблазняющим, как мне показалось, до анекдотичности, с придыханием добавила, — когда хожу, чувствую, как ляжки трутся друг об друга.
      Бросила взгляд искоса, чтобы понять, задалась ли шутка, и ожидая, что он засмеётся. И снова удивилась: глаза с огромными, чёрными в свете костра зрачками, губы полуоткрыты и ни тени смеха. Грудь вздымается от тяжёлого дыхания. С трудом сглотнув, прошептал укоряюще:
      — Зачем ты так?
      Не выдержала и поддразнила:
      — Что, принц, нравятся женственные ляхи?
      И всё ещё ждала, что он наконец расслабится и начнёт шутить, а не бросится зверем, потерявшим разум, рычащим от похоти, сдирающим одежду, жадным и безжалостным. Пыталась упереться в грудь — Леголас не замечал сопротивления. Когда он навалился, ощутила ветки под спиной и всяческое неудобство; вцепилась когтями, но он не почувствовал и с животными стонами начал проламываться грубыми сильными толчками в не слишком готовое, сонное лоно. Протестующе, жалобно вскрикнула, пытаясь вывернуться:
      — Жёстко! Не надо так!

      Он совсем не понимал, и у него было такое лицо, будто он бутылку коньяка в одиночку выпил, и на него подействовало. Невидящие глаза, тяжёлое стонущее дыхание. Подхватил руками под зад, прижимая всем весом, не давая выворачиваться, жадно оглаживая ноги, и я чувствовала теплой кожей металлический холод его наручей, и, спустя секунду, как одну ногу он поднимает повыше, на уровень своей талии, придерживая за ту самую злосчастную ляжку, и уже безо всякого сопротивления начинает безумные толчки, шепча:
      — Жёстко! Жёстко!

      Согревшись его пламенем, я перестала чувствовать жёсткую землю; а жёсткое кое-что доставляло необыкновенное удовольствие. Не говоря уже о лестности сознания, что мои неловкие провокации действуют так феерично)
      Как он стонал! Всекался в тело, как будто хотел войти весь, и трясло его так, как будто кончал всем телом. Лежал после этого, довольно долго, как мёртвый, всей тяжестью на мне. Когда пошевелилась, он умоляюще вздохнул:
      — Нет-нет, не надо, я ещё не всё, — и ахнул, когда последние судороги сжали низ его живота.

      Слегка отойдя и ожив, принц, покрывая беспорядочными ласками, шептал:
      — Сладкая, ты не можешь сердиться, ты же сама, сама… я не в силах был воспротивиться… боги, как ты пахнешь, — и, гладя ляжки, со смешком, — очень женственные, сама нежность… ты когда про это спросила, у меня просто планку сорвало. Ты сердишься?
      Поколебавшись, отвергла желание вздыхать и закатывать глаза, изображая невинную жертву насилия: виноватый вид принца был приятен и забавен, но ему, наверное, всё это таким не казалось.
      Тело чувствовало себя очень празднично, и радость вскипала шампанским в крови. Хотелось глупо смеяться и кричать от счастья, и я только засмеялась в ответ, целуя его.

***

      — Богиня, светает. Если ты хочешь успеть на завтрак, надо спешить.
      — А ты?
      — А меня и лембасы устраивают. И твоё общество, без никого. Может, не поедем?
      С надеждой так спросил. И меня тут же начали устраивать сухари.

***

      Уже никуда не спеша, радуясь миру, как будто раскрасившемуся цветными карандашами, и своей свободе в этом мире — воскресной, каникулярной, вдруг почувствованной, полоскалась в воде, распугивая пронзительно голубых стрекозок, толкущихся в воздухе. Иногда поглядывала на Леголаса, потихоньку собиравшего имущество и засёдлывавшего лошадку. Да, возлюбленный мой и правда по-кошачьи не любит воду. И любит человеческих женщин… Бродила по берегу голышом, обсыхая и радуясь, что мелкий, плотно убитый водой песочек совершенно не липнет к ногам. И думала, каким это место будет в конце октября, в ненастье, когда тёмные волны будут выбрасывать на берег обломки веток и камышей, и всё будет другим — и таким же прекрасным, потому что я смогу приехать сюда с Ним, и буду всё так же счастлива. Эльф любит всю человеческую жизнь.

      Молча потянулась к нему, позволив подхватить себя, и притихла. Не спрашивала, куда мы едем — не всё ли равно? Конь глухо постукивал копытами по зарастающей, покрытой шелковистой серой пылью дороге между цветущими, кипенно-белыми ромашковыми лугами, и слышалось сухое трещание кузнечиков да скандальное чириканье крохотных пташек, гнездившихся в траве.
      — У тебя были человеческие женщины?
      Немного смутилась, спрашивая, но он просто ответил:
      — Да. Четыреста двадцать четыре года назад. Был в Эсгароте по делам, увидел жену одного чиновника и влюбился.
      Затаив дыхание от любопытства, ждала продолжения, но он молчал. Не удержавшись, умоляюще спросила:
      — И?
      — И она ответила мне взаимностью. И я украл её. Отвезти во дворец не мог, отец не понял бы. Выстроил в лесу дом, убивал для неё оленей… был счастлив.
      А уж она-то, наверное, как счастлива была… Чуть не заплакала, позавидовав этой счастливице. Мало кому из людей достаётся пережить взаимность в таких делах — и как же она должна быть ослепительна! Быть замужем за нелюбимым, увидеть мельком эльфийского принца, быть раненной в сердце, молчать об этом, кому ж расскажешь-то — и вдруг!
      — А её родственники, а муж?
      — Её мать знала, бывала у нас, а от неё и другие узнали.
      — И что?
      — Я тотчас дал бы удовлетворение любому, кто выразил бы неудовольствие. Но никто не выражал.
      Ага, то есть убил бы. Понятно. Мужик, у которого князь эльфов увёл жену, вряд ли хотел умереть. Но о чём думали и о чём говорили, можно догадаться: а-а-а, фэйри воруют человеческих женщин, презирая даже святость брачных уз! Представляю эти бодрые сплетни.
      — Ты любил её всю её жизнь?
      — Да. И потом тоже.
      Интересно, а как же: он оставался всё таким же юным, но она-то старела? Или быстро умерла?
      — Она долго прожила?
      — По меркам людей — долго. Семьдесят шесть лет.
      Я только вздохнула, подбирая слова, но он ответил на незаданный вопрос:
      — Да, я любил её всё это время и видел такой же прекрасной, как в первый день. Эльфы видят не только зрением… Печалился, отмечая признаки увядания, нездоровья и старости — я понимал, что она оставит меня, это было больно. Настал день, когда она умерла. Я похоронил её, сжёг дом и больше никогда не бывал там. И до сих пор покровительствую её роду — они уже не помнят, почему. Человеческая жизнь коротка, и память тоже.

      Я всё-таки зашмыгала носом, сочувствуя ему и завидуя той, другой, и желая оказаться на её месте. Сама себе удивляясь, отмахивалась от виноватых утешений — мне ведь хорошо живётся и счастлива я, но жадность заставляет хотеть пережить свою жизнь — и вот эту ещё. Видеть свои стареющие руки в его вечно юных, слышать, как он врёт, что я всё так же прекрасна, быть похороненной им в лесной чаще… только не хотелось, чтобы он горевал обо мне после моей смерти. После неё пусть будет свободен и счастлив. И любим другими.

      Я бы и ещё поплакала, с удовольствием так, но остановилась, поняв, что некуда девать сопли. Платка не было, а бить соплёй о землю в присутствии Леголаса почему-то не хотелось) Начала дышать ровнее и успокоилась; с удовлетворением поняв, что сопли перестали мешать, тихо вздыхала от полноты чувств, окутанная ощущением его тела рядом, и иногда поёрзывала.

      Всё-таки мальчики телеснее девочек, даже если это эльфийские мальчики) Удивлённо вздохнула, когда в ответ на невинные поёрзывания сзади в меня упёрлось недвусмысленное свидетельство его возбуждения — мы же недавно? На моё удивление принц только тихо засмеялся, покусывая за ушко, и распустил шнуровку у меня на воротнике; его горячие ласки не оставляли сомнения, что он намерен продолжить, а не успокоиться. При этом поползновений остановиться и лечь не было.
      — Позволь… — сквозь зубы, тихо.
      О чём он просит? Неужто прямо на лошади собирается овладеть?
      — Но как? — я даже представить себе не могла технику процесса… особенно, учитывая, что я в штанах.
      Он только прижался сильнее, со стоном выдохнув:
      — Я так готов для тебя… позволь мне.
      Вздохнула, расслабляясь, но всё-таки оставаясь в недоумении, особенно насчёт штанов.

      От которых была избавлена в два счёта. Не успела посмущаться и испытать неудобство, как тёплый ветерок уже обдувал меня, голую ниже пояса. Сконцентрироваться на неприличности переживаемых ощущений и зажаться не могла — его шёпот и ласки пьянили, и вот он уже осторожно заставлял опуститься на его кол. Остановил лошадь, дав привыкнуть к ощущениям, и потихоньку тронул. Её движения отдавались внутри — сквозь возбуждение и стыд мелькнула мысль, что таким могло бы быть соитие с кентавром. Леголас тяжело дышал и целовал меня в шею пересохшими губами, прижимая одной рукой к себе — кажется, он ужасно завёлся. Сам не двигался, но заставлял лошадь идти всё быстрее.
      Когда он тронул лёгкой рысью, темп стал другим, и я ахнула от ощущений. Сначала боялась упасть, но он держал крепко. Когда аллюр сменился на среднюю рысь, бояться я перестала — просто забыла про это, потеряв связь с реальностью, упиваясь ощущениями.
      По окаменевшим мышцам и тяжёлым беспомощным стонам Леголаса понимала, что он близок к завершению. Лошадь скакала всё быстрее, не разбирая дороги, уже по лугу, перешла на галоп и вдруг резко остановилась, и я сквозь марево наслаждения увидела, как его напряжённая рука, сжатая на поводьях, разжимается и упирается в лошадиную холку, и ощутила, как он слегка наваливается, ловя губами за волосы и выстанывая в шею свой оргазм.

      Кажется, для принца естественно делать это два раза без перерыва, потому что он тут же, соскочив с лошади, снял меня и разложил в ромашках, не удосужившись отогнать животное.
      Когда я снова начала воспринимать действительность, первое, что увидела — волосатую лошадиную ногу, переступившую копытом в непосредственной близости от моего лица. Впрочем, лошадка была осторожна. Мы ей не мешали, и она, довольно всхрапывая, ела траву, не считая нужным отходить.

      Вытерлась травой, нашла и надела свои штаны, небрежно заткнутые за эльфийскую тряпочку-вместо-седла, и порадовалась, что они не потерялись. Без них было бы грустно)
      Осторожно пощекотала травинкой дремлющего принца — он смешно чихнул, как котёнок на солнце, и лёг головой на мои колени. Давая ему отдохнуть, тихо сидела, обрывая ромашки поблизости и плетя венок, которым периодически интересовалась лошадь — нельзя ли его съесть. С хихиканьем отталкивая усатую алчную морду, умудрилась доплести, надела на принца и прилегла, глядя на облачка. И заснула сама. Проснулась от взгляда — синие, как июньское нёбушко, глаза Леголаса смотрели с озабоченным интересом:
      — Кажется, ты немного обгорела.
      Почувствовала, что кожу жжёт и стягивает, но отмахнулась:
      — Я рыжая, горю легко. Пройдёт, ничего страшного.
      Я как-то удивила себя, обгорев во время купания в Финском заливе в дождь, а тут под солнцем придремать случилось. Конечно, обгорела. Это мелочи.
      — Я пить хочу.
      — Во фляге вода нагрелась, невкусная. Тут рядом Гудящая Роща, в ней родник. Поехали?

***

      Гудящая Роща гудела ещё издали. Ага, вот, кажется, то самое место, где в каждом дереве дупло с пчёлами. На мой трусливый вздох Леголас со смешком сообщил, что с пчёлами у эльфов договор, и нас они не тронут.
      — И кто же заключает договоры с насекомыми?!
      — А вот он, — и Леголас указал на эльфа, сливающегося с тенями дуба, под которым он стоял, глядя на нас, и которого я только заметила, — познакомься, Блодьювидд: это Глоренлин, один из четырёх… нет, трёх Великих шаманов.

      Горечь оговорки сделала июньский день ноябрьскими сумерками. Дух Ганконера коснулся затылка холодными пальцами.
      Вспомнила, как он играл, и отсветы пламени плясали на его лице; как смотрел вслед улетающему в небеса огню и как уходил от меня в смерть. Жаль соловья.
      Подняла глаза на Глоренлина и поразилась. Ждала безмятежности и спокойствия в облике эльфа, презирающего королевский двор (а может, и самого короля!) за суетность и давшего обет не убивать. Думала походя иногда, что, возможно, при встрече с ним буду стесняться себя, но уж это точно будет добрый и безопасный дедушка. Щас! Некрасивый для эльфа и при этом совершенно ослепительный тип.

      Эта бледная упрямая челюсть, длинные насмешливые глаза (ой, как они вдруг потемнели, из светло-карих став кофейными!), шелковистая русая грива, короткая, не доходящая даже до плеч, и картавость на грани слышимости, когда он приветствовал нас:
      — Счастлив видеть богиню с консортом!
      Кажется, какая-то ритуальная фраза. Не похоже, что он так уж счастлив. Исподтишка рассматривая татуировки, видные в распущенном вороте, бусики на шее и бранзулетки на удивительно красивых, тоже татуированных руках, спросила:
      — Мы не помешали? С пчёлками разговаривать, например?
      — Богиня не может помешать.
      Канеш, как чичас помню, сколь украсила собой тихий вечерок с вызовом демоницы) Кажется, всё-таки мешаем, надо как-нибудь аккуратно свалить.
      — Уверяю, нет. Я счастлив видеть тебя, богиня.
      Угу. «Тебя» голосом выделил. Не «вас». Подумала и с подозрением спросила:
      — Что, тоже чтение мыслей?
      — Иногда. Смущает?
      — Отчего же… Даже удобнее. Местами.
      Удивительные ощущения. Только его присутствие делает мир вокруг неспокойным и нестабильным. И ведь какой распиздяй на вид! При этом, когда всматриваешься, например, в странные кастетоподобные кольца на его руках, воздух как будто начинает дрожать и в глазах плывёт. Это великий колдун. И чудесный персонаж. И опасность просто излучает. Но вот умудрился как-то дать обет не убивать… как это с ним вышло?
      — Богиня, это просто способ вырасти и накопить силу, — голос ленив и насмешлив, — но соблюдать обет тяжело. Особенно сейчас. И да, долгое воздержание — благодатная почва для греха. Но пока держусь.

      Вдруг поняла и испугалась. За Леголаса. Глянула на него — спокоен. Ну да, чего беспокоиться, сказано же, что держится. Пока. Вот алиены)
      Ну, раз принц спокоен, так и я переживать не буду. Пока. И мы — тру-ля-ля — втроём с шуточками дошли до родника, пробивающегося у корней старого дуба. Я наконец напилась и сполоснула горящее лицо.
      — Медку?
      Заворожённо глядела, как по мановению руки из дупла выплывает кусок выломанных сот, сочащихся прозрачным, как слеза, мёдом. Глоренлин никуда класть соты не стал, они так и висели между нами, слегка поворачиваясь. Вот пижон)
      И весь он как будто живёт в другом ритме, более быстром и сложном, чем привычный, и я вижу снисхождение, с которым он смотрит на нас из своего мира.

      Горячий июньский мёд и ключевая вода, ломящая зубы подземным холодом — трапеза богов. Пчёлы гудели вокруг, стремясь перетаскать мёд обратно, и чуть ли не лезли в рот. Но не кусали.
      Сам он не ел — пост. Почти не есть и не пить, не знать женщин, не убивать — удивляться не приходится, что он излучает напряжение. В нём чувствуется жажда жизни, и что давится эта жажда чудовищной волей. Чем-то же это для него окупается? Магическое воздаяние должно быть велико.
      — Да, велико. Богиня, хочешь почувствовать то, что переживает пчела? — и протянул руку.
      Как во сне протянула свою, коснулась — и на меня обрушился новый мир. Иные, неназываемые цвета и запахи, совершенно иное строение личности несколько секунд были моими — и тут же наваждение оставило.
      — Дольше нельзя, ты можешь сойти с ума.
      Ну да, я и за эти секунды пережила целую жизнь. Потрясённо молчала, слушая байки, которые он так легкомысленно травил. Не очень понимала слова, голова гудела, и я только смотрела на движущиеся бледно-розовые, обветренные губы, на острые волчьи зубы, да на ямочку на щеке, возникавшую, когда он улыбался — странно, одной стороной лица. Весёлый народ шаманы.

      Но какая сила духа, какая способность к вызову! И сколь чудесное здание личности… Прощаясь, думала, что не надо с ним больше встречаться.

***

      Я сожрала шмеля. Ни о чём не жалею.
      Душистые клеверные луга на подъезде ко дворцу, тяжёлое вечернее гудение уже почти сонных шмелей… Мы тихо шли, лошадка топала за нами, и Леголас ловил и ел их, шмелей этих, таких толстых, пушистых, с падающей с них пыльцой… а я только смотрела, и жаба начала душить.
      — Я съем. Не могу, интересно ощутить то, что так нравится тебе.
      Леголас посмотрел сочувственно, осторожно сказал:
      — Ты только ешь быстрее, а то ужалит. Давай я тебе поймаю. Открывай рот.
      Ну, я и открыла.

      Жевала быстро, но он всё равно укусил. Вскрикнула, но постаралась всё ощутить — хрустко ломающиеся крылышки, сладость нектара в брюшке, пушистость, занозистость конвульсивно сокращающихся лапок… Жгучесть яда ощутить стараться было не нужно — боль стремительно разливалась по нёбу.
      И мы полчаса наверное стояли, пока Леголас, засунув мне пальцы в рот, лечил боль и отёк. Это было достойным завершением прогулки. Никогда не забуду.

зухра читает камасутру
пометки ставит на полях
разврат кошмар бесстыдство ужас
срам, а вот это я смогу
© Дей & Неусита

      Когда мы вошли в трапезную, присутствующие умолкли и обернулись. Шла к своему месту, недовольно ёжась и думая, что ж они смотрят-то так, как на чудо-юдо. Впрочем, неудивительно: завалились счастливые, на своей волне, в пыли и ромашковых венках, и, кажется, настроение наше диссонирует с тем, что было разлито в трапезной до нашего появления. Кинула быстрый взгляд на Трандуила — и, понятное дело, по его лицу ничегошеньки прочесть не смогла.
      Есть было неудобно, нёбо ещё не совсем спухло и побаливало, да и от похождений по июньской жаре аппетит как-то пропал. Налила себе холодной простокваши и умилённо наблюдала, как Леголас, против обыкновения, накидывается на еду. Ну ещё бы, сил-то сколько потрачено, хе-хе.

      — Блодьювидд, шмели отбили аппетит? — вкрадчиво поинтересовался владыка.
      И тут я вспомнила, что забыла про урок с утра! Что делать, как принято извиняться в этом случае? Панически поискала госпожу Ардет глазами среди присутствующих — и не нашла.
      — Не переживай, уроки я отменил, до осени. Пока не привыкнешь… к новому положению.
      С облегчением и благодарностью посмотрела на него. Каникул мне хотелось, и спать по утрам, хотя бы летом.

      — Итак, аранен, — Трандуил, заканчивая ужин, медленно вытирал губы салфеткой, наконец обратив внимание на сына, — что я вижу? Увезя живую-здоровую богиню, — и, яростным шёпотом, — не жену какого-то там горожанина! Ты возвращаешь её с больной головой и обгоревшую на солнце! И накормленную шмелями!!!
      И, обращаясь ко мне:
      — Nieninque, ну ты же всегда так хорошо понимала, что ты человек, ну зачем так рисковать? Ведь даже обряд сожжения смертности ещё не пройден, ты могла умереть! Шмель укусил тебя почти в мозг! Да, аранен мог тебя вылечить и вылечил, но если бы что-то пошло не так, как в случае с твоим обучением синдарину?! — и, снова гневным шёпотом: — Да не думай ты, как его выгородить! И да, вижу я, что ты ни о чём не жалеешь! Его пожалей и меня!

      Устыдившись, притихла. Король ровным, сдерживающимся голосом выдал Ардариэлю заказ на кучу зелий и притирок для поправки моего пошатнувшегося здоровья. Тот поклонился и тут же исчез. Госпадя, да что ж так торопиться, я ж не так плоха… Владыка повернулся к сыну:
      — Аранен, вы ведёте себя, как мальчишка.
      Пока он внушительно молчал, я вспомнила анекдотик:
      «Ночь. Из холодильника вылезает, пятясь задом, здоровенная толстая мышь. Тянет, упираясь со всей силы, цельный окорок, под мышками придерживает ещё какие-то деликатесы, на шее гирлянда сосисок. С трудом, отдыхиваясь, тащит это к норке и видит перед входом мышеловку с ма-а-аленьким кусочком сыра. Вздыхает:
      — Ну як дыти, честное слово!»
      Вот и у Трандуила отчётливо прослеживается такой же фейспалм. Як дыти. И да, ни о чём не жалею.
      Лицо владыки стало ещё кислее, и он проронил:
      — Три дня гауптвахты. Сидением на сухарях и воде вас, аранен, не проймёшь, но возможно, отсутствие общества Блодьювидд заставит задуматься. А если не заставит, я найду способ иначе выразить своё неудовольствие. Стражу звать не буду, дорогу найдёте сами.
      Принц поклонился:
      — Да, отец.
      Тот отвернулся, подавая мне руку.

      В спальне столик уже был нагружен лекарствами, и я, под сухим руководством Трандуила, наелась и напилась всякой целебной дряни, намазала горящее лицо и нёбо разными жижами, одна другой мерзее и подозрительнее — впрочем, они принесли моментальное облегчение. После этого владыка сдержанно попрощался и вышел, а я с облегчением растянулась на кровати и тут же вырубилась.

      Проснулась в темноте, от странных нечеловеческих снов, почти забытых в первую секунду после пробуждения. Помню мешанину адски ярких цветов, тревожное гудение пчёл и Глоренлина с глазами, тёмными, как нефть, и отливающими, как у насекомого. Ну ещё бы, внутри сознания пчелы побывать! Ещё и не такая дрянь приснится. Но дивный, дивный персонаж. Однако мало похож на светоча духовности, «живущего не по лжи», как я представляла, исходя из того, что говорили о нём окружающие. Отморозок похлеще Рутрира, тот не такой затейник. Ну, или мне шаман таким показался на первый взгляд.

      Лёгкий озноб и жар одновременно придавали неприятной такой бодрости, а сомнительные сны не вызывали желания вернуться к ним. Саламандра в камине совершенно погасла — наверное, из-за того, что и так тепло. Царила непроглядная тьма. Неуверенно, запинаясь, выползла на террасу подышать свежим воздухом.

      Трандуил, похоже, спит — на его террасе тоже темно. Жаль. Будить его я, конечно же, не стану.
      — Я не сплю, — голосом, тёмным и бархатистым, как июньская ночь вокруг.
      Обрадовавшись, посеменила в его сторону:
      — А почему в темноте?
      — Ах, valie, жизнь темна, — с тоской так сказал, но щёлкнул пальцами, и загорелся одинокий светлячок, только подчеркнувший окружающую глухую тьму.
      Сидит одетый, закинув ноги на столик, чего раньше не делал.
      — Глоренлин, я смотрю, туда же… не успели одного похоронить, другой в чертоги Мандоса просится. Что, кокетничал? Духовной мускулатурой тряс? — с неприятным смешком.
      Опаньки, а ведь их величество нажрамшись. Это чем же эльф может так упиться?
      — Медовухой, valie.
      Ага. Вот Гимли-то не знает…
      — У вас какая-то печаль?
      Король промолчал, наливая:
      — Я думал, ты не придёшь… Тебе не предлагаю: хватило, думаю, на сегодня. Мёда, пчёл, впечатлений.
Да уж)

      Неровный, мерцающий свет на мгновение выхватил из темноты руку с бокалом, и что-то показалось странным и непривычным. Подумав, поняла: нет кольца со огромным рубином, которое он носил с нашей первой ночи. Почувствовав слабость в ногах, присела и задумалась, не собирается ли он дать мне отставку. Неприятно царапнула мысль, что у меня есть соперница (целый Эрин Ласгален, если подумать, и все красивее меня). И, как бы мне ни нравился принц, потерять короля не хочется. Расстроилась.

      — Богиня, ну кто же даст тебе отставку, — неожиданно голос стал веселее, — пока ты в этом мире, я только твой. Несмотря на то, что у тебя двое мужчин, у меня ты одна. Кстати, на всякий случай: единственный, кого я не стану убивать — мой сын. Во время Бельтайна он, вызывая меня, готовился, если я приму вызов, поддаться и умереть. Я же, случись поединок с ним, тоже предпочел бы погибнуть. Играть в поддавки смысла не было, и вышло, что вышло. Любого другого убью, не задумываясь.
      О как… пряменько. Медовуха — это вещь, я смотрю)
      — А кольцо тогда где? — сбить себя я не давала.
      Трандуил вяло махнул рукой в сторону спальни:
      — Снял. Все знают, что истинное кольцо консорта носит мой сын на правом мизинце, — и, с горечью, — всё, чего я добивался мольбами, уговорами, подарками, распусканием хвоста… и, наконец, шантажом — ему досталось потому, что он просто есть на свете. Не люблю быть смешным. Но договор есть договор: завтра я собирался послать за тобой брауни и не потерпел бы отказа. Во мне нет достаточного великодушия, чтобы отпустить тебя. Даже если бы ты не хотела, я бы заставил хотеть.

      Гм… сам это колечко смешным называл, а как подарила, так тотчас заметил и позавиствовал. Я б подарила ему второе, если бы оно у меня было. Но у меня нет. Не из травинки же его сплести)
      — Ваше величество, велите брауни принести кольцо.
      Замер, празднично и неверяще, как ребёнок, которому прямо здесь и сейчас пообещали щенка; взмахнул рукой, светлячков стало много, и в этой иллюминации я с оторопью увидела, как из его спальни выскользнул аспид. Подполз, двигаясь с неприятной быстротой и целенаправленностью, и поднялся, раздуваясь. В пасти центральной головы поблёскивало кольцо. Не думала, что он способен на такие кунштюки. Осторожно взяла, надеясь, что тварь не захочет заползти на меня. Она развернулась, но не к спальне: по опущенной руке Трандуила скользнула наверх и угнездилась на спинке его кресла, раздув все капюшоны и красуясь. Зрелище, конечно, получилось впечатляющее, чем-то напоминающее картинки с богом Шивой, которого любили изображать с кобрами, раздувшими капюшоны над его головой. Только Шива никогда не сидел, вальяжно вытянувшись и положив ноги на стол) Длинные, бесконечные) Кажись, Раневская говорила (правда, чего ей только не приписывают!), что женщины умнее мужчин хотя бы потому, что не могут влюбиться за красивые ноги. Это она зря, есть такие дуры. Оно понятно, что не только за это… но красиво же.

      С восхищением и опаской подошла поближе:
      — Вы позволите?
      Он медленно протянул левую руку, пристально глядя на неё, как будто она ему не принадлежала. Пытаясь проигнорировать шипящую бестию, покачивающуюся в непосредственной близости, надела кольцо:
      — Оно совершенно настоящее. Разве сила, подаренная мною, не подтверждение тому?
      — Да, Блодьювидд. Я сейчас сильнее любого другого эльфа в Арде.
      — Ну вот, так стоит ли огорчаться? Просто, видимо, богиня во мне жадновата) Одного ей показалось мало. Мне было бы печально потерять вас. И я высоко ценю… — помолчала, пытаясь сформулировать прилично, — ваше тепло и нашу близость.
      Владыка засмеялся:
      — Под теплом и близостью ты имела в виду, что я заставляю тебя терять голову в постели.
      — И это тоже.
      А про себя подумала, что, если раньше моё тело воспринимало близость с ним, как близость с богом, способным доставлять нечеловеческое удовольствие, но сознание не слишком этим заморачивалось, то сейчас я понимаю, заимев, так сказать, некоторую статистику, что это не общая для всех эльфов черта. Леголас прекрасен, но если бы не моя влюблённость, то физически, конечно, он и рядом бы не стоял. Сравнивать невозможно, но вот сравниваю же. Хотя настоящая статистика начинается от тридцати… В этом месте Трандуил прервал мыслеблудие сухим:
      — Настоящей у тебя не будет.
      Да слава господу. Она не нужна мне, просто думается всякое…
      — Нужно как-то подтвердить настоящесть моего чувства? — спросила немного с насмешкой, но всерьёз собираясь выполнить это, — может, вашему величеству мечтается всё-таки о вылизывании сапог? Или о… неназываемом?
      И собралась встать на колени.
      — А, нет… я не любитель, — Трандуил удержал меня, снова засмеявшись, — Блодьювидд, я сейчас тебя совсем ничем порадовать не могу. Не сегодня. Прости.
      — Вы меня радуете своим существованием. И что колечко надели, — я уселась обратно в кресло.

      На душе полегчало, и я с любопытством спросила:
      — А что, неназываемое считается отвратительным? Или просто противным, как жевание соплей, например?
      У принца-то я спрашивать не стала, чтобы не шокировать его, для него это, кажется, что-то важное.
      — Блодьювидд, не хочу тебя огорчать, но скорее второе) Мало кому нравится, мало кто любит. Воспринимают противным извращением. Думаю, потому что считается, что семя всегда должно попадать туда, куда положено для зачатия. Смешно, конечно, но сакральные запреты часто бывают смешными. И да, для аранена это важно. Он думает, что ты угадала его самые тайные и стыдные желания, и самоотверженно, из любви к нему, исполнила. Если бы он уже тебя не любил, то мог бы влюбиться только за это.
      Я фыркнула, подумав, что вот какова, оказывается, моя попаданческая суперспособность. Минет. Тьфу!
      — И да, осторожнее с ним в этом плане, он хрупок.
      С раскаянием начала уверять, что буду аккуратнее относиться к здоровью принца.
      — Не здоровье. Он здоров, как мало кто. Осторожнее с его сердцем, — сухо сказал Трандуил.
      Чорт, однако владыка в качестве свёкра весьма суров)
      Он только захихикал:
      — Не знаю, насколько это тебя порадует, но обратная ситуация, то есть ласки ртом в сторону женщины, совершенно обыденны. Чуть ли не наравне с поцелуями используются. Считается естественным для знакомства)
      Фу ты, пакость какая!

      — И что ж мы ими ни разу не занимались?
      — Ну, я знаю, что ты к ним равнодушна, и они тебе скорее не нравятся. Я тоже равнодушен. Но может быть, сейчас тебе будет интереснее? Я умею)
      Он со смехом неприлично поводил языком по губам, совершенно смутив меня. Заметив, что смутить удалось, очарованно прикусил нижнюю губу, и я постаралась не думать о том, на что способен его широкий шершавый язык. Никогда не хотела этого, но тут вдруг ощутила интерес. Правда, недостаточно сильный, чтобы пожелать его реализовать.

      Пожалуй, пора откланиваться. Тем более, наконец-то захотелось спать. У-и-и-и, я завтра сплю, сколько хочу! Не надо вставать, чтобы успеть на занятие.
      — А где находится гауптвахта? И можно ли туда сходить завтра?
      — Зачем? В плечо аранену порыдать? Или заняться неназываемым через решётку?
      Ух, медовуха — это вещь! Ишь, как прёт владыку-то!
      — Ну, прёт… мог я попытаться залить своё горе?
      — Но ведь горя нет?
      — Ну так теперь прёт от радости. На гауптвахту не ходи, посиди тоже под арестом. В следующий раз подумаешь, стоит ли так активно наслаждаться жизнью, подвергая её при этом риску.

***

      Три дня я провела в библиотеке, добравшись наконец и до труда Тенолы Умбарского «О женщинах, существах суть бесполезных и злокозненных». Ну что могу сказать: читала я как-то сборник средневековых новелл с саркастичным названием «Пятнадцать радостей брака». Было похоже. Стоны о несчастных мужьях, обманутых и обобранных. О негодяйках жёнах, имеющих наглость не желать мужа, что подавалось, как вещь очень безнравственная. Помню, смеялась новелле, в которой девушка, выданная за пожилого зануду, не хотела исполнять супружеские обязанности и не скрывала, что не хочет. Когда муж возмущённо спрашивал, почему она тогда пошла замуж, а не в монастырь, она отвечала, что была невинна и о плотской стороне жизни ничего не знала, и просто выполняла родительскую волю. А то бы, конечно, подалась в монахини. Муж радовался, что жена хотя бы высоконравственна, ага. При этом она имела любовника и с ним всего хотела. Очень автора уедала эта ситуация, он прям пыхал возмущением. С удовольствием читала, советую)

***

      Через три дня, вернувшись ночью от принца (ну не могу спать на травке, не высыпаюсь), легла в постель и только улежалась, как с террасы вошёл владыка.
      — Я знаю, что сегодня не моя очередь, но мне хочется… Не отказывай, Блодьювидд, — хрипло попросил он, смутив своей просьбой.
      Мне казалось неудобным сразу так, безо всякой паузы лечь с одним после другого, но я хотела его. Только подумала об этом, и он уже ставил на четвереньки, пристраиваясь сзади:
      — Ты такая горячая внутри, так готова ко мне, как хорошо, что можно сразу, — то, что он говорил, ужасало, но вчуже — голова кружилась и было так хорошо, что невозможно было задуматься о какой-то там морали.

      Дальше он уже просто приходил, когда хотел, и брал, как хотел, не спрашивая, просто шепча в ушко нежности, и их запахи мешались на моей коже. Чувство вины возникало приступами, тут же захлёстываемое возбуждением.
      Между ними наступил мир, и было видно, что оба рады этому. Тут я, как говорила одна набожная особа, двумя руками от облегчения крестилась: меньше всего хотелось быть причиной раздора между отцом и сыном, да ещё при том, что оба были мне дороги… впрочем, делить ложе и с тем, и с другим — такое же кощунство, как креститься обеими руками верующему.
      Но, как заметил владыка, что вышло, то вышло.

«Не торговал мой дед блинами…»
А.С. Пушкин

      В грязном падении человеку остаётся только одно: не оглядываясь, падать. Важно только делать это энергично и с интересом. © Хармс

      Не то чтобы я считаю грязным падением мои обстоятельства. Тут ещё надо подумать: простая крестьянка и эльфийские короли. Кто куда упал, а кто вознёсся) Читала как-то, что таиландцы фрукты не воспринимают развлечением, как мы, люди севера, а видят полноценными продуктами. Об этом писала одна путешественница, которую в Тае знающий человек накормил только фруктами; вместе, в нужном сочетании и последовательности, это, оказывается, нажористый обед. А не десертик с возможным последующим поносом. Просто нужно знать, как употреблять.
      Это я к тому, что… гм… (медленно краснея), Трандуил, употребляемый, прости господи, непосредственно после Леголаса, чувствовался иначе, и личная жизнь заиграла новыми красками и совершенно нежданными, невозможными ощущениями. Которыми я была очарована, и жила ими, и думала о них, при этом чувствуя себя, как знаменитый голубой воришка Александр Яковлевич в «Двенадцати стульях»: «…щечки всегда горели румянцем смущения, стыдливости, застенчивости и конфуза». Стесняться — стеснялась, но ни от чего не отказывалась. Заподозрив, что король начал специально подгадывать визиты к моему возвращению из спальни принца, спросила его и услышала высокомерный ответ:
      — Богиня, уж не думаешь ли ты, что я раньше с кем-то делился?
      Понятно, то есть и для него ощущения новые и увлекательные. Нравится, что женщина уже разгорячена и готова, и не нужно тратить время на прелюдии. Я и до того замечала, что ему больше всего заходит непосредственно акт, а всё остальное он ощущает финтифлюшками. В его исполнении я тоже так ощущаю. А тут, в кои веки, появилась возможность сразу со вкусного начинать, и владыка не теряется. Но как ужасно это осмысливается и озвучивается! То есть не озвучивается, конечно, но я же думаю, что вот, сын начинает, а папенька доёбывает, и от этого уже чувствую, как уши краснеют.
      Но хорошо!

      В одну из ночей, когда король уже сделал, что хотел и обнимал, шепча на ухо всякое, и я почти заснула, в комнату вошёл принц и насторожённо замер, глядя на нас:
      — Отец?
      Я тоже замерла, не зная, что будет. Трандуил, приподнявшись, кивнул, с досадой, но без агрессии:
      — Аранен.
      И тут же исчез, оставив меня испытывать неловкость перед Леголасом. Которого я покинула, как всегда, сладко заснувшим; но вот сегодня он проснулся и решил, что ему одиноко. Напряжённо ждала, не оскорбится ли он и не уйдёт ли, и с облегчением вздохнула, поняв, что он не сердится, когда принц разделся, лёг рядом и обнял.

      Спала я теперь больше днём, и к завтраку вставала нечасто.
      Вот и сегодня пришла есть, когда проснулась, и странно ощущала себя в пустой, залитой светом трапезной, глядя, как лепестки опадают с розовых плетей, увивающих колонны и капители. Пустынное место — королевский дворец. Как я понимаю, остались в нём только те, без кого не обойтись Трандуилу в ближайшее время, и в ком он хоть как-то уверен. Не увижу я эльфийского двора во всём блеске и великолепии — король эгоистичен, себялюбив и предпочитает пожить поскромнее какое-то, совсем недолгое для него время, но не рисковать. Хотя, казалось бы, чем он рискует? Не представляю, чтобы мне мог понравиться кто-то ещё.
      Тут, остановившись и даже слегка поперхнувшись, вспомнила про лориэнского посла и про Глоренлина. Это не человеческий мир! Да, мне может нравиться кто-то ещё. Ладно. К тому же, пусть лучше дворец будет пустынен, зато не придётся переживать и фальшиво улыбаться, глядя, как Трандуил кого-то убивает. Кого-то, чья смерть меня огорчит, а победа принесёт горе.
      Дожёвывая, заинтересовалась, чем занимается принц, когда я сплю по утрам, и, недолго думая, попросила брауни проводить к нему.

***

      По красноватому песку арены скакали два беловолосых эльфа с мечами. Поглядывая на них, тихонько обошла арену и забралась повыше, в царскую ложу. Стоять рядом не хотелось: быстрые непредсказуемые перемещения, не отслеживаемые человеческим глазом, заставляли опасаться. Хотя они наверняка контролировали ситуацию, но наверху казалось комфортнее.
      Леголас, стало быть, тренируется. Повышает мечный скилл. Смотреть было скучновато: пёстрый вихрь, не разберёшь ничего. Изредка лязг сталкивающегося оружия, и тогда они на секунду замирали, пытаясь передавить друг друга. В один из таких моментов спарринг-партнёр принца оказался ко мне лицом, и я узнала Ланэйра. Ну да, он же продвинутым мечником считается.
      Собралась было окликнуть принца, чтобы велел брауни принести мне зелье эльфийского видения: сама-то я вызывать этих слуг не умею, могут только эльфы — но тут на плечо легла рука владыки. Тихо подошёл, как рысь.
      — Valie, выспалась?)
      Голос ласков и благодушен, голубые глаза сияют расположением. Из пола уже выплетается брауни с кубком.
      — О, спасибо, ваше величество.
      Взяла кубок и выпила. Мир тут же замедлился. Зелье эльфийского зрения увеличивает только скорость восприятия: быстрее двигаться не начинаешь, и ощущения, как будто под воду попала — то есть, бойцы начали двигаться с нормальной скоростью, а я обрела черепашью. Эффект, если не продлять, действует пару часов, и отходняк имеется, хотя его можно снять другим зельем.

      Странно, что король во дворце, и не занят ничем. Редко такое бывает.
      — Valie, может, ты и зря выпила: я пришёл забрать аранена на сегодняшний день, он мне нужен.
      Король, говоря, следил за поединком. Теперь я могла видеть, насколько Леголас уступает Ланэйру, который гонял его, как хотел, и насколько принц напряжён — посол же сохранял видимость лёгкости и праздничности. Такая хрупкая фея — как у него это получается? В классическом мечном поединке, если бы он вёлся насмерть, Ланэйр убил бы Леголаса, и очень быстро. Напряглась, задумавшись об этом.
      — В поединке насмерть аранен не придерживался бы правил классического боя на мечах… так что шансы имел бы, и неплохие.

      Ах да, его ж, наверное, как разведчика, учили всяким пакостям, и он в них силён.
      — А против вас?
      — Против меня тоже.
      Но я как-то всё равно не могла успокоиться и смотреть на бой, как на развлечение или рядовую тренировку, каковой это и являлось: на душе кошки скребли, когда видела, как раз за разом Леголас пропускает удары, и капли крови от порезов разлетаются в стороны.
      — Аранен! Ты нужен мне сегодня. Возникла проблема… по твоей части, — баритон Трандуила заполнил огромный зал, и я вздохнула с облегчением, когда они остановились.
      Не задумываясь, как это выглядит, поскакала (боже, как медленно и неловко под действием зелья получается!) по ступенькам к принцу, провела рукой по щеке, заглядывая в глаза: всё ли хорошо? И только потом застеснялась, подумав, что выгляжу, наверное, наседкой над цыплёнком. А и пусть.
      — Проводи богиню, аранен, и возвращайся, мы будем ждать, — и, обращаясь ко мне, другим голосом, с бархатистыми нотками, — подснежник мой, я приказал принести книги по истории Арды, которыми ты интересовалась, в твои покои. Надеюсь, время пролетит для тебя незаметно.
      И с насмешкой добавил:
      — К вечеру вернёмся, получишь своего цыплёночка обратно.
      Я только вздохнула и повернулась, чтобы пойти к себе, приветственно и одновременно прощально кивнув Ланэйру. Тот в ответ глубоко поклонился и я услышала, как он весело спросил Трандуила:
      — Ваше величество, а вы что же, не хотите размять кости? — слово «старые» озвучено не было, но отчётливо повисло в воздухе.
      Остановилась, заинтригованная, когда владыка кивнул и пошёл вниз, на арену. Ага, сейчас я увижу бой между двумя лучшими мечниками Арды. И при этом ни один из них не помрёт. Радостно залезла обратно в ложу и устроилась поудобнее, сложив руки на бортике и положив на них подбородок. Только попкорна не хватало для полного счастья.

      Они сошлись.
«… Волна и камень,
Стихи и проза, лед и пламень
Не столь различны меж собой».
      Кажущийся примитивным и тяжеловесным, несмотря на скорость, стиль боя короля — и брызги шампанского, праздник в каждом движении Ланэйра. Полёт великолепного махаона, который не может опуститься на цветок, потому что ветер несёт его… Трандуил атаковал без остановки, как королевская кобра, но посол пушинкой, которая всегда впереди клинка хотя бы потому, что движение воздуха отгоняет её, уходил от ударов. Без малейшего видимого напряжения. Высочайшая эстетика, радость для глаз. С каждой позы можно было малювать картину или ткать роскошный эльфийский гобелен. Смотрела бы и смотрела, но бой вдруг остановился, и только сейчас я увидела на шее Трандуила порез, тут же вспухший кровавыми каплями. Король прикрыл его рукой — и как будто стёр, как ничего и не было, и рассыпался в поздравлениях. А мне опять поплохело. Я, конечно, знала, что посол опасен, но чтобы настолько… Кажется, он прочитал у меня на лице что-то для себя неприятное, вместо ожидаемого восхищения, потому что с сердцем сказал, вспыхнув:
      — Богиня, ну зачем так трястись? Я же говорил, что только после поцелуя! — и, резко развернувшись, кивнув на прощание королю и принцу, покинул арену.
      Надо же, как Ланэйра понесло! Эльфы обычно сдержанней.
      Трандуил, наоборот, подождал, пока спущусь, подошёл поближе и заглянул в глаза:
      — Valie, он мог убить меня… раньше, пока ты не подарила мне силу. Теперь у меня нет противников, я испепелю любого, — успокаивающе так сказал и приобнял.

      Какие всё-таки великие воины! Я в этом мире кажусь себе ленивым бесполезным говном. Сплю, ем, дышу прекрасным эльфийским воздухом, иногда что-то почитываю. И меня нещадно ебут. Я всем довольна, но разве такова настоящая женщина? В моём мире немало было селф-мэйд-вумен: женщин, сделавших себя сильными и умевших заставить с собой считаться. Я же, случись что, ни выжить, ни защититься не сумею. Подспудно меня эта мысль точила давно, но сейчас организовалась достаточно, чтобы я возымела нахальство озвучить её Трандуилу. Ведь могут же меня хоть чему-то научить? Вдруг да пригодится.

      Как он посмотрел! Как поджарый кот на жирную, потерявшую всякое соображение мышь, разгуливающую у него перед носом. И он был об этой мыши лучшего мнения. Насчёт её ума и сообразительности.
      Владыка помолчал, собираясь с мыслями, и спросил:
      — Valie, как ты думаешь, почему при дворе нет эльфов моложе четырёхсот?
      Вот всегда он так, ничего попросту… как там, у одного поэта: «Мало в нём было линейного, нрава он не был лилейного».
      Подумав, ответила:
      — Потому что дети не рождались всё это время?
      — Нет. Их мало, но они есть. И, если это мальчики, то их с младенчества учат быть воинами. Девочек — только тех, у кого есть дар. Всё-таки лишения и нагрузки, переживаемые во время обучения, плохо сказываются на способности стать матерью. То, что Мортфлейс понесла, да ещё близнецов — дар небес, — и Трандуил чрезвычайно церемонно поклонился в мою сторону, очевидно, чтобы не оставалось сомнений, кто тут представляет небеса эти самые и генерирует их милость.

      Обрадовалась до слёз. Надо же, а я думала, что вру и утешаю её, когда обещала… смотри-ка, подействовало! У-и-и, надо навестить её будет и ищо поблагословлять. На лёгкое донашивание и удачные роды. Трандуил, усмехнувшись, продолжил:
      — До четырёхсот лет, пока эльф не пройдёт инициацию, он не может выбирать себе занятие. Базовое обучение — войне. Мир жесток, и эльфийские воины, прошедшие сквозь горнило учёбы — штучный товар. Жаль, что нас мало. Столетия напряжённого адского труда! Первые сто лет — без боевого оружия! Дышать и двигаться! Развивать выносливость! Всё уходит в это, жить некогда! Предположим, духом ты достаточно сильна, чтобы вынести обучение, хотя многие вещи вбиваются насильно, через боль, потому что нельзя пойти на это добровольно! Но неужто ты думаешь, что я соглашусь терпеть твою холодность и желание, добравшись до постели, упасть и уснуть? При том, что никто не знает, сколько ты пробудешь среди нас? И что я позволю нежному телу богини покрыться мозолями и рубцами?

      Я молчала. Он взял меня за руку:

      — Эти тоненькие запястья, которые так любит целовать мой сын, эти шелковистые пальцы… я с ума схожу, когда ты трогаешь меня…
      Подумалось, что у Леголаса пальцы очень нежны… правда, для мужчины. Король только засмеялся:
      — Принца гоняли, как никого. Он аристократ, наследник — он должен быть лучшим! Его руки нежны только с тобой… сын, покажи ей!

      И я, как будто впервые, увидела протягиваемую ко мне руку принца: расправленная и напряжённая, с согнутыми в третьем суставе пальцами, это была не рука, а жёсткая когтистая лапа лучника. Я наконец заметила, что развиты до предела не только сухожилия, но что и суставы изменены. Вчуже, издалека представила, что с ним делали, и сглотнула. И да, этой лапой, не напрягаясь, от моего тела можно отрывать куски. Потрясённо молчала, а Трандуил продолжал:
      — Научить абы как, профанируя высокое искусство — можно. Но я считаю, что для тебя это опасней, чем не уметь ничего. Пусть ты будешь беспомощна и безопасна, это, в случае практически невозможного, но, предположим, случившегося попадания в плен, позволит тебе не считаться противником. Выше вероятность выжить и быть выкупленной. Богиня есть богиня, сакральный запрет на ношение ею оружия существует не зря. Но стоит ли тебе думать об этом в сердце Эрин Ласгалена? Между тобой и придуманными ужасами стоят воины, равных которым нет в Арде. Поэтому оставайся такой, какая ты есть. Слабой, нежной, живущей постельными утехами… дарить лучшее, что существует в мире — вот твоё предназначение.

      Помолчал, подумал и добавил:
      — И ещё мне кажется, что тебе просто любопытно почувствовать себя на месте поединщика. Эти ощущения я могу тебе доставить.
      Вынул меч из ножен, и сосредоточенно прикрыв глаза, развёл руки — уже с мечом в каждой. Ну да, Свет и Тень, второй меч приходит из мира духов. Протянул мне один из них:
      — Я даю тебе Свет, потому что Тень не выносит чужих рук и тут же попробует тебя убить… защищайся!
      Не знаю, сколько он гонял меня по красному песку арены. Сначала это было увлекательно: я пыталась подражать увиденному и даже что-то вроде бы получалось, ну, или Трандуил подыгрывал, от души так. Потом меч начал оттягивать руки, а ноги отяжелели и стали ватными. То, что королю было забавой, для меня стало тяжким трудом и болью.
      — Чувствуешь тяжесть оружия? И эту боль в надкостнице, когда встречаешь легчайший, игрушечный удар? И что ещё чуть-чуть, и получишь растяжение и вывих? Кстати, ты абсолютно бесталанна… ты создана для другого, учить тебя искусству войны было бы кощунством. Всё, чем ты можешь защищаться, — своими коготками, моя богиня, — фыркнул он, и эффектным ударом выбил меч из моих ослабевших рук.

      Внимательно и насмешливо посмотрел в глаза и удовлетворённо заметил:
      — Хорошо, мне удалось донести до тебя свою мысль.
      Горько кивнула и молча развернулась, чтобы уйти, и тут же оказалась в объятиях:
      — Не печалься, emma vhenan… разве так плохо быть женщиной рядом со мной?
      И — ах, какие очи! — потемневшие, ставшие сиреневыми…
      — Расслабься, сходи в горячие источники, иначе будут болеть мышцы, а я хочу, чтобы ты была отдохнувшей и желающей… ночью я заставлю тебя забыть обо всём, ты перестанешь жалеть, что родилась нежным цветком…
      Ну, это да, кто бы сомневался… рядом с владыкой можно только радоваться своей женственности и его интересу к ней. Любопытно, как он это ощущает?
      На эту мысль он вздохнул:
      — Irima, ты даже десятой доли моего наслаждения от обладания тобой не чувствуешь.
      Я только пожала плечами: того, что есть, мне более чем хватало.

***

      Вняв умному совету, покисла в источниках и поперебирала талмуды по истории Арды, сидя на террасе в резной, кружавчатой тени дуба, шелестевшего листьями на июньском ветерке… день ощущался таким неподходящим для чтения, и распускающиеся жёлтые розы внизу, в парке, казались такими неправдоподобно прекрасными, что решила спуститься и посмотреть на них поближе: не обман ли зрения.

      Намытая, чистая, в лёгком белом платье, спустилась вниз, остро чувствуя радость бытия и наслаждаясь каждой его секундой. Волосы были ещё мокрыми и тяжёлыми у корней, но высохшими распушившимися кончиками играл ветерок; после источников дышалось легко, и воздух пах мёдом, цветущим клевером и розами.
      С пристрастием покопавшись в оных и убедившись, что вблизи они ещё лучше — о, эти высокомерные, неуживчивые эльфийские красавицы, только у эльфов и процветающие! Набитые лепестками цветки идеальной формы, слишком совершенные, чтобы быть живыми — и живые, как мало что. Погужевалась над ними, вздыхая от полноты чувств, и смущённо разогнулась, когда услышала оклик. Видеть здесь кого-то я не привыкла и не стеснялась, поэтому, оборачиваясь, думала, насколько смешно выглядел мой зад, торчащий из кустов.

      Господин посол сидел на беломраморной скамейке в окружении цветущих роз и очень украшал собой композицию. Но я и думать о смущении забыла, уставившись на невиданное зрелище: эльф! грызёт! орешки! И сплёвывает скорлупу на песочек!
      Я привыкла, что эльфы едят только в трапезной. Дворцовый регламент ни для кого не делает исключений, в покои подаются только напитки. Высокородные из еды культа не делают и плохо переносят кухонные запахи. То, что я могу прийти и поесть, когда вздумается — это, я так понимаю, большое попущение. Впрочем, эльфийский церемониал относительно мягок.
      Относительно, например, средневекового испанского. У испанцев одна из королев разъелась до огромных размеров, став из красавицы больной одышливой матроной только потому, что уложение не предполагало еды в неурочное время, даже для королевы, а вот буфетчик в любое время мог прислать горячего шоколада и халвы. А жизнь у королевы была не ахти. Женщина, у которой нет щастья — что она делает? Начинает сублимировать. По себе помню: женский порнографический романчик (когда я ещё могла их читать, не слишком сильно блюя), либо двухсотпятидесятиграммовая порция черносмородинового пломбира давали примерно одинаковый результат — жизнь становилась лучше и веселее. Радостно вздохнула, подумав, что сейчас мне ни то, ни другое не нужно: чаша моя полна щастьем до краёв. Даже, может, переливается, хе-хе.

      Из размышлений меня вывел посол, снова плюнувший скорлупкой. Ошарашенно проследила за её полётом… вот, кстати, что за орешки? Никогда таких не видела. Маленькие, что-то среднее по виду между фисташками и кедровыми.
      — Блодьювидд, не смотри ты так на эту скорлупу, ею только муравьи интересуются.
      Точно: вокруг скорлупок собирались чёрные муравьи и утаскивали их, как будто что-то ценное.
      — Что это за орешки?
      — Лориэнская пиния. Тут не растёт, зимы холодные. Мне прислали с оказией, — и, мечтательным голосом, — ах, в Лориэне вечное лето… если бы ты знала, Блодьювидд, как там красиво! Рощи мэллорнов; водопады, над которыми висят сияющие радуги; ажурные мосты — жаль, что ты не видишь эту красоту… Хочешь орешков?
      Орешков я хотела, и они, в отличие от сияющих над водопадами радуг, были доступны, поэтому уселась на скамейку рядом с послом и приняла участие в вакханалии, тоже начав плеваться в муравьёв, которых становилось всё больше.
      Эльфийская одежда почти никогда не предусматривает такой пошлости, как карманы. Орехи посол брал из мешочка, стоящего рядом:

      — Я думал, ты будешь сидеть с книжкой до ужина, как ты обычно делаешь.
      Перестала жевать, осознав, что:
а) Ланэйр здесь не в первый раз.
б) Терраса со скамейки отлично просматривается.
      А я ведь на ней в дезабилье сиживала… да что там, голяком по ней скакала. Ну ничего, вся моя жизнь сплошной позор. И я снова опустила руку в мешочек, ответив:
      — Что-то не читается сегодня.
      — Что тебя интересует в истории Арды? Определённые периоды и события? Спроси меня, я неплохо в ней ориентируюсь, был участником и свидетелем много чего, — тут посол призадумался, — за последние семь с лишком тысяч лет.
      Я сплюнула орех и подавилась скорлупой, проглоченной вместо него.
       Вдумчиво смотрела на муравьёв, обрадовавшихся нежданному счастью и собравшихся вокруг ореха. Продышавшись, ответила:
      — Я даже не знаю, что спросить… Вы, господин Ланэйр, сами живая история.
      Посол безмятежно поправил:
      — На «ты». Я не король. Да, в каком-то смысле ты права. Я по прямой линии происхожу от Феанорингов. Моим дедом был Туркафинвэ Тьелкормо, он же Келегорм Прекрасный.

      Мозги мои заскрипели: про Феанорингов мне было ведомо только из «Сильмариллиона», прочитанного наискось и давно. Однако, если верить ему, Келегорм Прекрасный умер бездетным. Спросила. Ланэйр тихо вздохнул, стряхивая муравья с одежды:
      — Не совсем. Дед был великим охотником.
      Тут я в очередной раз выпала в осадок и, не удержавшись, перебила:
      — Но… эльфы же не едят животных?!
      Ланэйр лениво улыбнулся:
      — Он был охотником на тварей Моргота… Говорят, мне достались от него красота и правильное воображение убийцы.
      Это да. Это я сегодня сама видела.
      — Келегорм мог умереть бездетным. Влюблён он был несчастливо в Лютиэнь, дочь Тингола. Дед, не рассусоливая, похитил её и держал взаперти, добиваясь взаимности. Я бы сказал, что эта часть его души досталась Трандуилу, если бы они были в родстве, да… Но, в отличие от Трандуила, он не преуспел, девушке удалось бежать. Потом ему было как-то не до женщин…
      — Эта часть его души тоже не передалась вам, господин Ланэйр, да? — не удержалась и подкусила, зная, что по части женолюбия посол даст фору Трандуилу.
      Он только усмехнулся:
      — На «ты», Блодьювидд, это ведь так несложно. Да. В ночь на Бельтайн у меня было даже несколько женщин. Я красив с точки зрения эльфиек…
      «А уж с точки зрения человечек…» — очарованно подумала, но, конечно же, смолчала, а Ланэйр продолжал:
      — Беловолосые аристократы ценятся… в определённом смысле. И я плодовит, от меня рождаются дети. Отказать даме, да ещё на Бельтайн — у нас такое не принято. Эллет может никого не любить, но хотеть ребёнка; возлюбленный иногда гибнет, а ребёнка всё равно хочется. Да и любовь — когда же она бывает счастливой…
      Опустила глаза, не желая развивать эту тему, а Ланэйр продолжал:
      — Но так вышло, что дед попал в плен, преданный союзниками, вместе с несколькими братьями. Их продали в рабство, они пережили пытки и издевательства, а умереть не могли: в мире живых их держала клятва. Случайно их спасла молодая колдунья.
      Спасла случайно, но, происходя из эльфов, в дальнейшем хотела помочь от чистого сердца. Один из братьев был ранен и близок к смерти. Она могла бы его вылечить, но всю силу потратила при освобождении братьев. Восстановить её быстро можно было во время обряда, в котором… э… нужно было лишить девственности мужчину. Среди братьев было несколько девственников, и любой охотно отдал бы требуемое, учитывая, что это было нужно для спасения родича; к тому же колдунья была очень красива. Она выбрала Келегорма. Старался он, видно, от души, потому что она не только вылечила раненого, но и понесла моего отца. А дед вскоре погиб, при попытке ту самую клятву сдержать. Да воссияют для него чертоги Мандоса.
      — Откуда ты так хорошо это знаешь?
      Ланэйр удивлённо приподнял брови:
      — Так от бабки же. Видел её в детстве. Она погладила меня по щеке, вздохнула, что я вылитый Турко (она, понятное дело, звала деда малым именем), и провела со мной несколько дней. Тогда и рассказала.
      — А сейчас она где? Умерла, да?
      — Нет, отчего же? Моя бабка, Хольда, живёт в Стране Вечной Ночи. Просто это весьма могущественная ведьма, а у них странные понятия о родстве. Все удивлялись, что она вообще дала себе труд со мной познакомиться. И даже подарила мне… одну вещь.
      Тут он замолчал. Я, переваривая услышанное, задумчиво полезла в мешочек и наткнулась на его руку.

      Попыталась отдёрнуть, взглянула ему в глаза — и в памяти всплыл стишок:

глаза серьезные как небо
сейчас ты скажешь про любовь
а у меня задралась майка
и на лодыжке муравей

      Хотела вскочить, но он удержал за руку:
      — Подожди, богиня.
      Приостановилась, и он, помолчав и с трудом сглотнув, чужим, изменившимся голосом сказал:
      — Я знаю, что нравлюсь тебе. Но ещё больше нравится другой. Ты, может, и одарила бы меня пламенем, но не хочешь, чтобы я погиб. А чтобы убил — тем более не желаешь. Но послушай: ты ведь мечтаешь о ребёнке? Я знаю, что да.
      Поразилась его осведомлённости: я это только с королём обсуждала.
      — Так вот, Трандуил не сказал тебе, но даже после обряда сожжения смертности и возвращения тебе цикла шанс для тебя забеременеть не то что низкий, а почти отсутствующий. Потому что у тебя двое мужчин. Для зачатия должен быть один, и любовью нужно заниматься по календарю. Владыка не позволит тебе отвергнуть его, а от принца ты сама не захочешь отказаться, верно? И, насколько мне известно, королевская семья не слишком плодовита. Мягко говоря. В отличие от меня. И я долго жил, смерть меня не страшит, а такой конец я нахожу великолепным.
      Посмотрел глазами, и правда серьёзными, как небо, и, после короткого молчания, попросил:
      — Подари мне свой огонь, я так мечтаю о счастье, которое он даёт…

      Я опустила глаза, разглядывая муравья, поднимающегося по моему подолу, и слушая шелест роз. Тихонько отобрала руку:
      — Пора идти, господин Ланэйр, а то меня муравьи сожрут.
      Резко поднялась и пошла прочь, думая: «А тебя сожрёт Трандуил. Где семь тысяч лет, там и восемь. Поживи ещё, прекрасное существо».

***

      Была права: король, вернувшись, тут же всё узнал — и раньше даже от соглядатаев, чем из моей головы. Честил меня молодцом и умницей, а посла паскудой, но не вызвал. Объявил персоной нон грата и велел покинуть Эрин Ласгален в тот же день.
      Тот на прощание прислал мне роскошный фолиант с историей Феанорингов. Потрясающей красоты. Переписанный и украшенный собственноручно — у эльфов считается очень достойным занятием, типографии тут бы не прижились.
      Что ж, скоро Ланэйр увидит красоты Лориэна, а тут, наверное, появится новый посол. Или, как мрачно предсказал Трандуил, приедет сам владыка Элронд с придворной кликой, и они вылакают все погреба)

я подарю тебе подарок,
но ты его не открывай
пока я не захлопну двери
и не уеду из страны
© Горобец

      У нового лориэнского посла, эру Римайна, удивительно гладкое, откормленное, и, я бы сказала, циничное лицо. Приехал он через неделю, со сранья, и тут же заявился на завтрак. Раскланявшись с королём, обговорив время церемониального вручения верительных грамот и прочего, был приглашён за королевский стол и начал фонтанировать новостями и информацией, не дожидаясь никаких церемоний. Бодро поведал, что владыка Элронд навестит Эрин Ласгален с дружеским визитом в начале июля (я смекнула, что это будет недели через две-три). Уточнил, что в свите владыки будут шаманы — на всякий случай, помочь с обрядом сожжения смертности. Посмотрел на меня, извинился, что, не будучи представленным, обращается, и наговорил комплиментов. Трандуил не дрогнул ни лицом, ни ухом, но как раз по этой неподвижности поняла, что — недоволен. С подачи всё никак не унимавшегося посла один из его спутников поднёс мне ящичек из каких-то пахучих розоватых дощечек, тут же открыл его и поставил на стол рядом со мной.
      — Это цветное стекло? — фигурки внутри были изящны и полупрозрачны.
      — О нет, богиня, — посол заулыбался, как все они, когда им кажется, что ты простодушна и небалована, и вот сейчас тебя разбалуют от чистого сердца, — это июньские пирожные. Делаются из орешков пинии, смолы, розовой пыльцы, мёда и забродившего фруктового сока. Сейчас как раз сезон. Это подарок от heru Ланэйра.

      Почувствовала с оттенком смущения, что вот, до этого смотрела на посла с умеренным интересом и хотела, чтобы он наконец перестал привлекать ко мне внимание, а при упоминании имени Ланэйра заулыбалась от души и обрадовалась. Мда, как удачно, что Трандуил его выпер, а не убил. Хорошо, что он жив и может передавать мне приветы. Посол тем временем, куртуазно тарахтя, передавал другой ящик, с книгами. Тоже подарок Ланэйра. И письмо от него же. Ого, у меня заводится переписка! Обрастаю связями)
      — Подснежник мой, ты разрешишь? — король, подковыривая крышку от ящика с книгами, вопросительно посмотрел.
      Кивнула. Мне тоже было интересно, что там. Трандуил, копаясь, тихо бормотал под нос:
      — Так, история, путешествия, поэзия… ну разумеется, эротическая. Художественный альбом с видами Лориэна… Гм… интересно, зачем он прислал тебе трактат по магии… А! И сборник гравюр знаменитого художника Эрренриорла. Картины его не сохранились, только гравюры с них, да и те библиографическая редкость. Листать советую на ночь: это самая изящная порнография, которую я видел. Кстати, любимым натурщиком у Эрренриорла был Ланэйр. Что ж, достойный дар для богини любви.
      Владыка помолчал и сокрушённо добавил:
      — И художник давно погиб, и картины его, а натурщик до сих пор жив… Да, надо было всё-таки убить.
      И, поворачиваясь к послу, бархатным насмешливым голосом:
      — Heru Ланэйр весьма щедр. Возможно, он прислал что-то в подарок мне или аранену? Нет? Только богине?

      Пока он в изящных выражениях говорил послу какие-то гадости, я с любопытством рассматривала пирожные и решилась укусить. Смола недаром входила в состав: зубы увязли тут же, да ещё и начинка оказалась жидкой. Но ощущения! Это было как попробовать лето на вкус, и я мечтательно замерла, недоумевая, как можно создать такое чудо. Трандуил повернулся ко мне и шепнул:
      — Valie, не налегай на них. Сейчас, по крайней мере. Перебродивший сок яблок Дэркето, из которого состоит начинка, разжигает плотские желания. В Лориэне эти пирожные женщинам дарят, признаваясь в любви и страсти. Если дама принимает и надкусывает, значит, она согласна, — и, глядя, как я давлюсь, засмеялся, — говорю же, надо было убить.
      Пытаясь языком отковырять эту божественную липучесть, приставшую к зубам, задумалась, почему владыка так веселится, хоть и досадует. Трандуил только плечами пожал:
      — Потому, irima, что твой жар, вызванный картинками и афродизиаками, утолять буду я. Эта мысль делает меня снисходительным.

      Я только вздохнула. Ланэйрово письмо положила в ящик с книгами и как-то позабыла про него. Потому что, глядя, как ящик утаскивает брауни, спросила у Леголаса, где живут эти странные существа… оказалось, нигде. Они подобны грибнице — возникают и существуют там, где нужны, и только для дела. По идее, осознание глубокого родства эльфов и брауни должно пугать. И да, немного пугает. Я видела, как они что-то делают в оранжереях, как доят коров — в этих случаях не удосуживаясь принимать даже отдалённо человекоподобную форму, так и оставаясь гибкими ветками.

      В тот день принц провёл меня тесными, круглыми в сечении норами, и в зыбком сиянии светлячков я видела, что стены состоят из перевитых веток, таких же, как те, из которых выплетались брауни. Глубоко внизу помещения были сделаны не для эльфов — слишком низкие потолки, приходилось нагибаться. Тихо сияющие в каминах саламандры здесь, в вырубленных в толще скалы печах, оборачивались адским гулким пламенем, на котором готовилась еда. Здесь пёкся хлеб, готовились любимые мною трюфельки в сметане… повернувшаяся к нам огромная кучеподобная повариха, сначала принятая мною за взметнувшиеся из-за пляшущего огня тени, взблеснула из глубины веток маленькими, светящимся нехорошим голубоватым огнём глазками, и никакой приветливостью от неё не веяло, скорее наоборот.
      — Не бойся, богиню она не тронет. Но высшие брауни не любят внимания к себе. Помню, в детстве так же сюда пролез и еле удрал от неё, а потом она ещё и батюшке нажаловалась. Меня в тот же день отправили в военный лагерь, на два года раньше положенного, и выпустили только через четыреста лет)
      С запоздалым испугом за него спросила:
      — Она могла тебе навредить?
      — Нет, что ты, богиня… максимум ударить и выбросить отсюда. Мы же одно целое с брауни и чувствуем друг друга.
      Я помалкивала, думая, что светлый мой возлюбленный, сейчас поблёскивающий глазами не хуже встреченного чудовища, состоит в родстве, физическом и ментальном, с этими грибами-тентаклями-инсектоидами и конкретно вот с этой одушевлённой пугающей кучей, с которой можно рисовать босса для Варкрафта. И ещё думалось, что не только на королевской кухне сгодятся брауни… в случае войны, эльфийские пущи должны быть адом для противника. И что мне сложно сравнивать, но Трандуил весьма плотно занят организацией обороны… всегда ли это так? Можно было спросить поаккуратнее, но я бухнула:

      — Эрин Ласгален готовится к войне?
      И потому, как принц опустил глаза и замялся, поняла, что да. Огорчилась.
      — Но с кем, почему? Саурон погиб давно, Кольцо Всевластия уничтожено, всё тихо и спокойно, нет?
      — Давно — вот ключевое слово… Мы живём долго, богиня, и цикличность истории чувствуем. Раз лет в сто пятьдесят-двести заварушки случаются, это норма. Надеяться лучше на мир, а готовиться к войне. Это из плохого. Из хорошего — конкретной угрозы нет. По крайней мере, разведка не приносит плохих вестей. Военные на юге, в королевстве Келеборна, активизировались, и в Лориэне тоже, но это неудивительно. Твоё присутствие в мире не даёт покоя королям, а то, что сердце твоё не принадлежит никому — ведь не принадлежит? — я опустила глаза, и он, невесело усмехнувшись, продолжил, — наводит их на разные мысли. Вот и Элронд скоро прибудет… с дружеским визитом. Заодно и посмотреть, не обижают ли тебя в Эрин Ласгалене — ему хорошо известно, что отец нарушил законы неба. По этому поводу армии приведены в боеготовность.
      Я прислонилась к стеночке. Подышала. Когда смогла говорить, спросила:
      — То есть, если я дам понять или он сам решит, что меня… гм… обижают, то начнётся война?
      Леголас просто ответил:
      — Да, — и, обеспокоенно посмотрев, как я хватаю ртом воздух, — богиня, просто ты чаще являла свою милость Лориэну, а не Эрин Ласгалену, и, если бы отец не помешал владыке Элронду, тот притянул бы тебя в Лориэн. И ему, скорее всего, до сих пор кажется, что случилась ошибка, и что ты охотно согласишься перебраться туда — стоит только спросить. Однако Элронд действительно добр, великодушен и честен, — «в отличие от моего отца» не прозвучало, но я поняла, — и, если увидит, что ты счастлива, то пакости устраивать не будет, просто уйдёт.

      Итак, кольцом в этом мире являюсь я. И могу провоцировать заварушки, как легкомысленно выразился о глобальных потрясениях его высочество. Стало трудно дышать и захотелось на поверхность, к солнышку и ветерку. И, может быть, уехать из дворца куда-нибудь.

***

      И уже через час мы ехали. Куда-то. Принц во дворце сидеть не сильно любит, и малейшее желание его покинуть встречается с энтузиазмом.
      Навестили Мортфлейс — она живёт одна, в огромном дереве, похожем на тис. Что-то хвойное, но с очень нежными пушистыми иголочками и усыпанное красными ягодками. Нижние ветви огромного дерева плащом накрывали полянку, и я с интересом потянулась к ближайшей. Леголас торопливо предупредил, что ягодки несъедобны, даже от одной поплохеет, и я скорбно задумалась, насколько прожорливой ему кажусь.
      Моя бывшая телохранительница обрадовалась, и я поняла, что обиды на Леголаса она не держит. Да, из чувства долга могла бы тогда напасть, но сейчас приветствовала нас, как божественную пару. То есть, возможные счёты меркнут перед тем, что принц является консортом и на алтаре сделал всё, как надо.
      Какой у неё счастливый, устремлённый в себя взгляд, какие мягкие и плавные движения! И при этом видно, что эмоционально нестабильна. Когда я взяла её руки в свои и наобещала, что она легко выносит и родит здоровеньких младенцев, — Мортфлейс заплакала. Я вздохнула, подумав, что это у неё гормоны играют, и поутешала. И постаралась уйти поскорее — чувствую я себя сапожником без сапог, а чужому счастью завидовать нечего. Да и думать об этом смысла нет — Ланэйр же всё по полочкам разложил. Нет так и нет, не стоит себя травить. Но жаль.

      Пуща завораживающе прекрасна, когда её показывает тебе эльф. Таким покоем и светлой силой веяло от древнего леса, что уже к вечеру я перестала думать, не надо ли мне побыстрее исчезнуть из этого мира. Не хочу быть причиной бед и кровопролития, но, в конце концов, эльфы светлы и прекрасны, и как-нибудь обойдётся. Ородруин подождёт.
      Леголас не торопился обратно, я тоже. Мне нравилось, что я пахну лесом и принцем, и что мы как будто одни в зелёном океане. Была счастлива.

      Дня через три, когда мы сидели у костерка на берегу реки, из темноты вынырнул королевский олень, и Трандуил церемонно поприветствовал сына, после чего молча подхватил меня к себе.
      Поразительно, как легко олени движутся по чаще, гораздо легче лошадок. Я сначала решила, что король сердится и хочет увезти меня во дворец, но Трандуил в ответ на эти мысли мирно усмехнулся:
      — Irima, я не хочу, чтобы ты смущалась мыслями о том, что твои крики слышны моему сыну, только и всего. И да, сейчас сердиться будешь ты.
      Меня тут же начали смущать мысли о том, что он имел в виду, а потом дошло: горячих источников и расслабляющего травника поблизости не имелось, зато возбуждение короля я чувствовала очень хорошо.
      Он уже остановился и снимал меня с оленя.
      — Что ж, в следующий раз ты подумаешь, стоит ли надолго уезжать. Встань, упрись руками в дерево.
      Я встала, ещё не веря, что он собирается так, сразу, и охнула, когда он упёрся и начал проламываться внутрь без подготовки.
      — Больно!
      — А мне хорошо. Потерпи, irima… я очень хочу, я так соскучился...
      Шёпот был сладок, и отчасти действовал, как обезболивающее, но Трандуил был тороплив и не дожидался, пока я расслаблюсь. Так жёстко и скомканно он никогда этого не делал, и я поняла, что правда соскучился, и старалась терпеть, но не выдержала и заскулила, когда он втиснулся ещё немного.
      — Всё-всё, сладкая, глубже не буду, я понимаю, — с трудом, дыша сквозь стиснутые зубы, — но я так хочу, чтобы это было на ложе, и чтобы ты всхлипывала от желания, а не потому, что я раздираю твоё нежное лоно! Потерпи сейчас, я не могу больше, — и начал двигаться, всё сильнее и быстрее.
      Под конец я уже действительно кричала и всхлипывала только от боли, и, когда он, кончив, нежно повернул меня к себе, мстительно вцепилась ему в грудь, но Трандуил только тихо засмеялся:
      — Ну прости меня, прости… ты так сладко лишаешь дыхания, я не мог удержаться. Вольно ж тебе уезжать от меня… Я же знаю, ты думаешь, что равных мне в постели нет. Но для того, чтобы было так, нужна эта самая постель! Я король, и из мальчишеского возраста вышел, валяться по земле мне не нравится. Сейчас я верну тебя сыну, но возвращайтесь — или я начну сердиться.

      И вернул — раскрасневшуюся, заплаканную. Леголас, неподвижно сидевший у костра, взглянул на меня, а потом на отца, уже с тенью гнева. Тот надменно встретил взгляд и молча развернул оленя.

      Руки и ноги тряслись, и взгляд принца мне не нравился; не хотелось отвечать на вопросы. Тихо уселась на брёвнышко, закутавшись в одеяло. Он вздохнул, и, похоже, оставив намерение выспрашивать, просто присел рядом и обнял. От его шелковистого тепла начинавшееся нездоровье тут же ушло, жизнь наладилась. И я не знаю как, но мы ещё три дня протаскались по лесу.
      Под вечер третьего дня собралась страшенная гроза. Небо вспыхивало сиреневыми зарницами, и Леголас, было решивший заночевать в живописном местечке неподалёку от дворца, поднял на небо взгляд и нахмурился:
      — Отец сердится. Эту грозу вызвал он, — и начал собираться.
      Доехали мы за пару часов, и за это время совершенно вымокли под хлещущим ливнем.

      Трандуил, сама доброта и радушие, встречал на входе:
      — Блодьювидд, ты совсем продрогла, ну как же так…
      В сторону сына владыка выдал ядовитый пассаж на квенья. Я уловила, не веря ушам, что любой эльф уже опасается пойти в любую сторону, чтобы не быть смущённым видом совокупляющегося наследника, и что эти прогулки без штанов недостойны аранена.
      Тот только выпрямился и пожал плечами:
      — Я консорт.
      Взгляды отца и сына скрестились, и владыка усмехнулся:
      — Ну-ну.
      И более ничего не сказал, в мою же сторону приветливо распахнул руки.

      Чувствуя, что соскучилась и по королю, и по благам цивилизации в виде горячей воды, еды и сухой постели, благодарно кивнула и вплыла всей своей промоклостью в его участливые объятия. Оно конечно, холодный ливень очень способствовал таким ощущениям, но владыка предупреждал… да и правда же соскучилась.
      — И я, irima, — голос короля был бархатист и намекал на всевозможные удовольствия, — пойдём погреемся.

***

      На следующее утро, продрав глаза к завтраку, удивилась, не встретив на нём принца. Скосилась на короля, но спросить ничего не успела.
      — Нет, не на гауптвахте. Услал я твоего консорта, — в этом месте была выдержана насмешливая пауза, — по делу. На пару недель. Ходят слухи, что на границе снова появились огромные пауки, которых давно не видели. Скорее всего, враньё. Но пусть проверит. Неделя туда, неделя обратно… Заодно проветрится. Аранен любит путешествовать.
      Смотрела на владыку с удовольствием: какой красивый и какой ядовитый! И яд разбрызгивает эдак непринуждённо, с изяществом. Видела как-то в зоопарке, как бегемот какает. Феерическое зрелище: маленький бегемотий хвостик, крутясь пропеллером, разбрызгивал жидкие фекалии во все стороны. И сейчас вот вспомнилось вдруг.
      — Ах, irima, рад тебе нравиться, — и на щеке появились весёлые ямочки от улыбки, — отдохни, побудь только со мной… это будет справедливо. Но есть и другие резоны: со дня на день прибудет владыка Элронд. Не исключаю, что в его свите найдутся дурни, желающие умереть на поединке в твою честь. Поскольку консорта два, вызванным может быть любой. Так пусть вызовут меня: я убью наверняка.
      Охнула про себя, осознав что да, это возможно. Трепетно и благодарно пожала холёную большую руку, в который раз удивившись её красоте. А ведь Леголас, конечно, увиливать от поединка не стал бы. Наказание и высылка на пару недель кстати пришлись.
      — И ещё одно: он скоро вернётся, но я хочу, чтобы до дня середины лета между вами ничего не было. Скучай по нему — тогда, возможно, во время обряда у тебя будет меньше искушения уйти от нас так рано. Я думаю, что для богини нахождение в мире дольнем не такая уж радость, и ты, не осознавая этого, стремишься вернуться сама к себе, стать духом — и хочу задержать тебя, как смогу, — Трандуил печально вздохнул.
      Смеясь, заверила, что никуда не собираюсь, и что жизнь моя хороша до невозможности.

***

      Придя с завтрака, привычно умостилась на террасе со словарём ругательств и вспомнила про письмо Ланэйра! Ужас, неделю назад получила, и даже не открыла, не то что ответить! Вздыхая, пошла искать. Подаренные книги уже были заботливо выставлены на полочке над камином, и письмо лежало на ней же.
      На желтоватой шелковистой бумаге, в незапечатанном конверте. Ну надо же, эльфы пишут женщинам не только на лепестках…
      Прошла обратно на террасу, уселась в кресло, задрав ноги на стол, и открыла:
      «Любовь моя,...
      Подавившись вступлением, призадумалась. О как, любовь… мне казалось, что кто-кто, а уж господин посол меня именно что хочет… впрочем, Трандуил тоже на квенья беспрестанно называет «emma vhenan», «единственной любовью» — это, может, хорошим тоном считается. Было бы ужасно думать, что правда любовь. Вон, у Горчева в рассказике был мужик, красивый до невозможности, и женщины влюблялись в него пачками. Сам не хотел, а губил походя. Так ему, по итогу, пришлось стать отвратительной свиньёй: немытой, небритой, колупающейся в носу, рыгающей и вызывающей как можно больше омерзения — только бы очередную даму не сгубить, хе-хе. Я на такие подвиги не способна… блин, но семь тысяч лет, что эта прекрасная голова думает, я даже представить не могу… ладно, что там дальше…
      «…я не сожалею о своей дерзости, но печалюсь о глупости и бестактности. Я пытался купить тебя, и мне нечем оправдаться. Даже раскаянием, ибо я не раскаиваюсь.
      Я помню, как увидел тебя в первый раз: ты шла по заснеженной аллее, такая хрупкая и прекрасная («Это я-то? Вот эльфам пламя глаза застит!»), а я был в толпе встречающих, невидимый для тебя, незнаемый тобой… и таким для тебя и остался. Всё время приходилось бороться с собой: я понимал, что, вызвав Трандуила, могу выиграть поединок. Не хотелось тебя опечалить ничем, но к королю ты вроде бы и не питала чувств — по крайней мере, поначалу, а он был груб и нетерпелив.
      И я бы вызвал, если бы не знал, что есть тот, другой. Что король обманул и обобрал собственного сына, и, убив Трандуила, придётся впоследствии убить и Леголаса; а эту смерть, я думаю, ты не простишь никому.

      Так несправедливо и жестоко — ощущать себя безнадёжно проигравшим без боя! Особенно потому, что мог, мог выиграть… Не сердись и прости мне глупую шуточку с июньскими пирожными, и посмотри на меня хотя бы на гравюрах маэстро Эрренриорла, проведи по моему отражению нежными пальцами…
      Я никогда не забуду, как наши руки столкнулись в розовом саду в тот сияющий для меня полдень. Если бы ты знала, чего мне стоило не удерживать тебя тогда, но я прежде всего друг тебе, Блодьювидд, в любых обстоятельствах, всегда. Ты можешь не опасаться, что я причиню тебе хоть малейшую боль, хоть намёк на неё. И сейчас бы смолчал, зная, что ты расстроишься из-за моей печали, но я почувствовал, покидая Эрин Ласгален, что мир меняется и становится опаснее. Это всего лишь предчувствие, но прошу, прими от меня дар уже не шуточный: в конверте лежит браслет. Его подарила мне моя бабка, могущественная ведьма. Я носил его с детства, но сейчас сердце подсказывает, что он больше пригодится тебе. Это вещь, спасающая от внезапной нечистой смерти — любого, кто носит. Лично мне, по уверению бабки, она должна была даровать хорошую жизнь и хорошую смерть. Не знаю, в хорошей смерти ты мне отказала…
      Ты равнодушна к украшениям, но это, умоляю, носи. Оно невесомое, и ты быстро привыкнешь. Мне будет легче, если я буду знать, что ты носишь его и чувствуешь моё тепло через него, и, возможно, оно пригодится тебе. Хотя лучше бы не пригодилось.
      Всё, надо прощаться, а я малодушно тяну. Прощай, солнышко».

      Затуманилась, не пойми отчего. Взяла конверт и только сейчас, зная, поняла, что в нём что-то есть. Вытряхнула: действительно невесомая цепочка, с застёжкой, позволяющей регулировать длину, и посередине два сцепившихся колечка, совсем крохотных. Сделано всё то ли из кости, то ли из коралла — не поймёшь, вещь очень старая и потёртая от старины. Правда тёплая. Надела на левое запястье и тут же перестала чувствовать, браслет как врос в меня.
      Интересно, что Трандуил его не увидел. Совсем. В отличие от Силакуи. Та, рассматривая, протянула задумчиво:
      — Знакомая вещица… Значит, он горазд не только июньские пирожные дарить…
      Я вопросительно посмотрела на неё, но более никаких комментариев не дождалась.
      Что ответить Ланэйру — не знала. И не ответила ничего.