Король Лир

— Не смей уклоняться и считай, дрянь!

— Пять! — страдание в голосе было столь полным, что Лир покрылся холодным потом, несмотря на то, что здесь было жарко и душно. И пахло чем-то отвратительным.

Ребенком он как-то нашел на заднем дворе детского дома, в котором рос, дохлого кота. Труп, как видно, пролежал на солнце не один день, но Лир ведь этого не знал. Любопытствуя и искренне сопереживая, он тогда наклонился и невольно вдохнул… До этого ему казалось, что смерть пахнет лекарствами и хлоркой, которой мыли коридоры в больнице, где после аварии умирали его родители. В детдоме стало понятно — он ошибался. Смерть пахла именно так, как тот дохлый рыжий кот — гнилой плотью и душным липким жаром.

Тут, в этом странном и страшном месте, в котором Лир оказывался уже не первый раз, смердело также — отвратительной тухлой дохлятиной. А кроме того, чадом и нагретым металлом. Потому что именно так пахли пытки. Если бы была возможность заткнуть себе нос, он сделал бы это тут же, но нет. Не имея возможности ни вмешаться, ни крикнуть, ни даже отвернуться, Лир оставался безучастным свидетелем того, что происходило здесь. И так повторялось раз за разом. Ночь за ночью.

Обычно он был вынужден наблюдать за тем, как трое каких-то типов пытали четвертого — секли плетьми, жгли каленым железом, рвали ногти на руках, ломали кости. Его местами покрытое короткими и даже на вид жесткими темными волосами крепкое тело поражало мощью и настоящей мужской красотой, отмеченной несколькими светлыми полосками шрамов, явно полученных от встречи с острой боевой сталью. Но главное все же было в глазах, где Лир раз за разом с невольной гордостью видел силу духа и решимость вынести все… Наблюдать за его муками было невыносимо и страшно до рвотных позывов и злых слез. Но все это делали со взрослым сильным мужиком.

Однако сегодня Лира ждало совсем другое зрелище. Уже привычный кошмар — избитый и измученный мужчина — получил передышку. Его обвисшее на дыбе тело оставили в покое. Двое палачей, которые обычно занимались им, отошли в сторону, присев на грубую скамью. А тот, кто отдавал им приказы — рыжий, высокий и худой до болезненности тип в богатом костюме, занимался кем-то другим.

Лир присмотрелся к новой жертве безумца и содрогнулся: это была девушка... Бедняжка была нагой, и только ее лицо и голову скрывал плотный и глухой кожаный колпак, чем-то похожий на те, что надевали охотничьим птицам. Он не позволил разглядеть ее внешность, но по фигуре можно было сказать, что бедолага совсем молода. Тонкая до хрупкости спина с выступающими позвонками, острые плечи, грудки торчком, гибкая талия и маленький, но все же приятно округлый зад, перепачканный чем-то… Он бросался в глаза в первую очередь, потому что девушка стояла на коленях так, что ее пятая точка торчала к потолку, а плечи касались затоптанных плит пола… Так, чтобы ее было удобнее пороть...

— Считай! — и удар.

Лир ужаснулся: эта костлявая гнида с плеткой в руках нарочно метила так, чтобы попасть побольнее. Так, чтобы длинные хвосты пыточного орудия, которое так и хотелось назвать семихвосткой, не просто соприкоснулись со спиной или ягодицами, но обернулись вокруг тела, обожгли живот или грудь... Боль, наверно, была адской.

После каждого удара девушка вскрикивала протяжно и обреченно, поджимала пальцы на согнутых в коленях ногах и вскидывала голову в колпаке, лишавшем ее возможности видеть хоть что-то.

— Шесть!

— Не крути задницей! Все равно получишь свое! Ты меня знаешь!

И девушка, по всей видимости, действительно знала все слишком хорошо… Да и тот факт, что удары, которые продолжал наносить садист, были столь изощренно точны, говорил только об одном: опыт у палача имелся колоссальный. Сволочь. Паскуда. Живодер. Лир клокотал, всей душой жалел девушку и ничего… То есть абсолютно ничего не мог поделать.

— Десять!

— Ты поняла, за что я тебя наказал, дрянь?

— Да.

— Что еще надо сказать?

— Это… Это больше не повторится, отец.

Отец? Лиру поплохело. Это ее отец?!

— Как считаешь, Танос, ей достаточно?

За спиной у тощего мерзавца шевельнулась какая-то тень, и Лир только сейчас заметил, что у сцены есть еще один свидетель. Человек сделал шаг вперед, в пятно света. Рыжий… Сильно моложе, но похож на тощего, как две капли воды. Брат? Или?.. Или сын ? Ну да, вполне подходит. Сын — любимчик, потому как такая же сволочь. Дочь — вечная жертва, просто потому, что другая и вообще дочь… Таких историй в детском доме Лир наслушался немало. Но одно дело слушать, а другое — видеть. Да еще так…

Каждый раз, сталкиваясь с подобной звериной жестокостью, злобой, гнусностью, Лир в очередной раз начинал думать о том, что бога действительно нет. А если все-таки есть, то такому богу, богу, который позволяет чадам своим творить подобное, он, Лир, поклоняться не намерен. Никогда.

Более молодой мужчина — вроде Танос? — мерзко ухмыльнулся и, подняв ногу, обутую в сапог из тонкой, матово блестевшей кожи, несильно толкнул девушку в бок:

— Пусть докажет.

Тощий ухмыльнулся в ответ на слова сына так же отвратно и кивнул, переводя взгляд на распростертое у его ног тело:

— Да. Покажи мне, что ты все поняла достаточно хорошо, Актэйя.

Имена… У них были странные и непривычные имена. Да и фамилии. Тощего — Лир уже это знал — палачи называли дор Бариссиан. Пресветлый дор — никак иначе. Видимо, это был какой-то титул, потому что второго, черноволосого — того, что сейчас «отдыхал» на дыбе, рыжий с издевкой называл так же: пресветлый дор. Пресветлый дор Бьюрефельт. Теперь Лир узнал еще два имени — Танос и… Актэйя. Юная дора Актэйя Бариссиан. Красиво… Бедолага…

Помогая себе дрожащими руками, девушка поднялась на колени и подползла ближе к своему мучителю. Дор Бариссиан стоял не шевелясь, широко расставив длинные худые ноги, больше всего похожие на ходули. Лишь хвосты зажатой в его правом кулаке плетки покачивались, свисая вниз.

Еще в тот момент, когда девушка поднялась, Лир увидел, что странный кожаный колпак, закрывавший ей волосы, глаза, уши и нос, оставлял на свободе губы. Вскоре Лир понял для чего… По-прежнему стоя на коленях, юная дора Актэйя дрожащими руками нащупала ноги своего отца и, всхлипнув, потянулась губами к его сапогам...

— Какой же ты урод… — пленник, висевший на дыбе, качал головой, с отвращением глядя на сцену, свидетелем которой невольно стал.

Костлявое и острое, как бритва, лицо дора Бариссиана кривой трещиной расколола улыбка. Он махнул рукой палачам:

— Наш гость уже, наверно, отдохнул. Вы можете продолжить.

А дальше Лиру стало и вовсе тошно. Палачи вновь начали пытать черноволосого. Он кричал и выл диким зверем, проклиная Бариссиана. В сводчатом помещении застенка еще сильнее запахло горелой плотью. Танос поморщился, вынул из кармана платок, отороченный кружевом, и поднес его к носу. Зато сам дор Бариссиан смотрел на чужие мучения с заметным наслаждением. Это было невыносимо. Лир задергался, стремясь вырваться, убежать, исчезнуть. Он бился, орал, извивался… и наконец проснулся.

Лир распахнул глаза, все еще слыша отзвук собственного крика. Сердце заходилось дерганным стаккато где-то в горле, мешая дышать. Из глаз вниз по вискам на сбившуюся подушку щекотно текли слезы. Кожа на голове под волосами взмокла от пота.

Черт. Опять…

Надо успокоиться. Будет ужасно, если его крик разбудил сиделку, и она — сонная и злая — сейчас придет его проверять.

Что за хрень ему снится? Ладно то, что преследовало раньше, сразу после падения. Тогда сны, от которых Лир просыпался примерно в таком же состоянии, можно было легко объяснить. Ведь снился ему проклятый барьер, конь, зацепившийся передним копытом за верхнюю перекладину, и родная земля, которая встретила его так неласково… Ничего удивительного. Именно так чемпион мира по спортивному пятиборью Станислав Лир с закономерным прозвищем Король и завершил свою спортивную карьеру.

Газеты писали: «какая трагедия», «весь спортивный мир в трауре». Так продолжалось неделю. Потом статьи об упавшем с лошади во время соревнований по конкуру спортсмене стали появляться реже, упоминать о нем в новостях перестали вовсе, а после один из федеральных каналов разродился наскоро сляпанным фильмецом под названием «Король Лир», который сам его герой справедливо воспринял как некролог. И угадал. После этого шедеврика о Станиславе Лире забыли напрочь. Был Король и нету… Да здравствует новый.

Интересно, вспоминает ли кто-нибудь о том человеке в подвале, что снится Лиру — о пресветлом доре Бьюрефельте? Плачет ли о нем? Или на него всем точно так же плевать? Из разговоров (если их можно было назвать разговорами), которые постоянно вел с пленником его главный палач — тощий, как смерть, владетель лена под названием Соловьиная долина дор Бариссиан, Лир узнал, что у несчастного есть сестра — пресветлая дора Фрейя Бьюрефельт. Дети не упоминались, а вот эта женщина часто. И каждый раз в самом отвратительном ключе.

— Я доберусь до нее, — шипел Бариссиан. — И ты помешать этому не сможешь. Я возьму приступом твой замок и трахну ее во все дыры. А вот если ты подпишешь правильное завещание…

Пленник в ответ только смеялся:

— Драконовы боги! Ты собрался трахать Фрейю? Как бы она не трахнула тебя. Знаешь, она может.

— Меня? У твоей сестры что, есть член? — издевался тощий.

Но Бьюрефельт лишь презрительно качал головой в ответ:

— Член — не единственный признак принадлежности к числу сильных, Бариссиан. Глядя на тебя, я это понимаю особенно ясно. А ей… Ей, чтобы научить тебя уму-разуму, и скалки хватит.

Дор Бариссиан шипел и разве что не плевался ядом. Покрытый кровью и ожогами пленник продолжал смеяться. Лир этого его веселья не понимал. Не вникая в подробности, из общего контекста, он уяснил, что дор Бариссиан давно имел виды на соседние с его леном земли — владение, названное многие сотни лет назад просто: Морская гавань. Принадлежало оно дору Бьюрефельту — его нынешнему пленнику. Не сумев захватить его лен в честном бою, Бариссиан начал действовать подлостью: подкуп, предательство… И вот результат — владетель интересных ему земель, удачно расположенных на пересечении торговых путей, болтается на дыбе в его подвале, а палачи в заскорузлых кожаных фартуках, повязанных на голое тело, но почему-то обутые в сапоги, иссекли его спину в кровавые ошметки!

В первый раз после такого вот сна Лир подумал: какая чушь! Голозадые палачи! Приснится же! А потом вдруг как-то сразу понял: так и надо. Одежду запачкает кровь, а если без сапог, то можно, например, обжечься, наступив на упавший из жаровни раскаленный прут или просто на выскочивший оттуда уголек. Знание это было таким обыденным и при этом таким… атмосферным, что Лиру стало как-то особенно не по себе.

А самое главное, своим увечным спинным мозгом и задницей в свеженьких пролежнях он прекрасно чувствовал: то, что он видел, не было снами в чистом виде. Это было погружение. Причем, если поначалу он бултыхался где-то у самой поверхности и очень быстро выскакивал из сна с криком, хватая воздух раскрытым ртом, словно на самом деле тонул, то теперь Лир во время своих кошмаров уходил все глубже, становясь уже не только зрителем, но почти участником.

Раз за разом он видел, как плеть со свистом врезается в спину дора Бьюрефельта, разрывая мясо до кости, и его собственная спина отзывалась на это спазмами. Слышал, как пленный кричит от боли, когда его растягивают над жаровней с углями, или задыхается во время пытки водой — и не просто мучился от отвращения, но сам горел, как в огне, и хватал воздух ртом, испытывая удушье...

Ну а днем, когда сны уходили, наваливалась реальность...

Родственников, которые могли бы приходить в больничку с кульками апельсинов, у Лира не было. Со своей любовницей он расстался незадолго до тех злосчастных соревнований. И расстался нехорошо, поймав ее в постели с каким-то хлыщом. Убегая от Лирова гнева, он так потешно напялил на себя задом наперед шелковые трусы из дорогого бутика, что Лир невольно захохотал: намек в виде гульфика на заднице этого паразита был слишком красноречивым.

А вот потом… Вспоминать об этом совершенно не хотелось. Да и, вспоминай не вспоминай, итог один: его любимая, женщина, которая еще недавно заверяла Лира в своих огромных чувствах, в палате интенсивной терапии так и не появилась… Друзья из команды и тренер навещали, но редко. У них был режим и тренировки, забиравшие все время. А кроме них — сборы и соревнования, на которые приходилось уезжать из города, а то и из страны на целые месяцы. Лир на них не обижался… Он им завидовал. Как же он им завидовал! До черноты в глазах и зубовного скрежета. Так, что каждый их приход был для него не столько даром, сколько проклятием. И они, похоже, чувствовали это.

Время шло. Из реанимации Лира перевели в обычную палату. Здесь он пролежал полгода. И то только потому, что был не простым гражданином, а «человеком с именем». Но после все равно пришлось что-то решать. В хосписы брали только раковых больных на последней стадии. На частную клинику денег Лир так и не заработал. А государственных, в которых могли бы годами ухаживать за парализованным от шеи лежачим больным, как выяснилось, просто не существовало. Человек, не способный работать и платить налоги, для родины, по сути, умирал.

Лир через тренера продал ненужную теперь машину, дачу и недавно отстроенный дом на Волге. Квартиру в центре, неожиданно доставшуюся от одинокой дальней родственницы несколько лет назад, поменял на малогабаритку на самой окраине и на первом этаже — для дешевизны и удобства транспортировки его неподвижного тела. Полученную сумму — опять-таки через тренера — пристроил в банк под проценты и в отчаянии призадумался: на сколько их хватит, даже если не грянет очередной дефолт? Конечно, помогла Федерация, которая обязалась выплачивать ему какие-то деньги в дополнение к пенсии по инвалидности, скинулись товарищи-спортсмены, но… Но! Одно сплошное «но»…

Когда больница окончательно отказалась и дальше занимать его «живым трупом» столь нужное стране койко-место, Лира перевезли в его новые хоромы. Здесь уже ждала заблаговременно нанятая сиделка. Она суетилась, заискивающе поглядывая на тренера Лира, который ее, как видно, и нанимал, ненужно поправляла постельное белье и безостановочно говорила о чем-то — Лир даже не вслушивался.

В новой квартире все было непривычно — запахи, звуки, даже то, что сюда никогда не приходило солнце. Его загораживали плотные кусты, бесконтрольно разросшиеся возле дома. В первую ночь Лир долго не мог заснуть. Из кухни, которую приспособили под место жительства сиделки, раздавался негромкий, но какой-то невероятно раздражающий храп. Где-то в отдалении, столь доступном из-за тонких стен, плакал ребенок. Под окнами клялись в обоюдном уважении два алкаша. Спать было решительно невозможно. Но потом он привык… И его вновь стали посещать сны…

В первое время Лир им в какой-то степени даже был рад. Как это ни постыдно признавать, но понимание, что кому-то может быть хуже, чем ему самому, приносило… облегчение. Но если поначалу человек из кошмарных снов — пресветлый дор Бьюрефельт — казался Лиру кем-то чужим, словно он кино смотрел, то потом, все больше погружаясь в мир сна, все больше сочувствуя пленнику, Лир сильнее и сильнее привязывался душой к несчастному, который переносил муки так достойно.

Если юную дочь дора Бариссиана, которую унижали, пытали у Лира на глазах, он лишь жалел всем сердцем, загораясь нестерпимой жаждой мщения, то дор Бьюрефельт стал ему настолько родным и близким, что он первым, раньше, чем палачи, понял: пленник близок к тому, чтобы сдаться. Измученное, буквально измочаленное тело слишком ослабело, чтобы держаться дальше. А дух… Лир стал свидетелем того, как сломали и его. Мерзкий тощий дор Бариссиан все-таки нашел то, что разрушило и без того надломленную пытками личность пленника…

Бьюрефельта в очередной раз привели из камеры в пыточную, но не стали закреплять на дыбе, а заставили нагнуться и прикрутили лицом вниз к столу. Как-то так, что Лир сразу понял, к чему идет дело. И точно. После с несчастного содрали остатки одежды и изнасиловали. Первым, естественно, был дор Бариссиан.

— Хочешь еще? — спросил он после и задрал голову Бьюрефельта вверх, ухватив за основание толстой растрепанной косы.

Пленник прокричал, почти провыл в ответ:

— Нет! Не смей! Никогда!

— Тогда подпиши!

— Нет…

— Значит, хочешь.

— Не-е-ет!

Но один из палачей уже начал снимать свой фартук…

Лир тогда заорал и проснулся, сразу попав в свой собственный ад. Тот его крик все-таки разбудил сиделку, чтоб ей… Она приперлась, долго ругалась, а уходя обратно досыпать, еще и пригрозила в следующий раз придушить, как кутенка — подушкой. Но Лиру в этот момент было не до ее слов. Во-первых, ничего нового. Фраза: «Когда ты уже сдохнешь?» вместо утреннего приветствия давно стала для него нормой. А во-вторых, перед глазами все еще стояла только что увиденная картина — дымная, освещенная оранжевыми всполохами факелов пыточная и растянутый на столе человек с окровавленной промежностью…

После Лир долго лежал и думал. О силе воли. И о том, что может разрушить даже самый крепкий внутренний стержень. В первые дни после катастрофы, которая переломила не только его шею, но и всю жизнь, он больше всего хотел умереть. И если бы его слушались руки, Лир бы, наверно, что-то сделал с собой. Но все его конечности лежали на кровати ненужными кусками мяса. Неподвижно и, как сказали врачи, абсолютно бесперспективно.

То, что его собственное, еще совсем недавно послушное, прекрасно тренированное тело спортсмена-многоборца стало ему убийственно чужим, Лир осознал еще в больнице. В тот момент, когда по палате поплыл отвратительный запах, а вскоре появившаяся молоденькая санитарка, подняв с его бедер простыню, стала что-то делать в районе его задницы. Стыд оглушил его. Лир даже застонал, вызвав беспокойство у девчонки, убиравшей за ним его же дерьмо. И стыдно было в первую очередь даже не от того, что она стала свидетельницей его беспомощности. Причина была иной: его тело, его собственное тело было теперь ему неподконтрольным! Оно жило какой-то своей, отдельной от него жизнью. Гадило, мочилось, потело. А он… Он ничего этого даже не чувствовал!

Тогда-то и появились трусливые мысли свести счеты с жизнью. А потом ему стало стыдно. За свою слабость. Не телесную. С этим он поделать уже ничего не мог. За слабость воли. Он стал бороться с собой. И в очередной раз победил.

Теперь Лир принимал свой позор с ледяным спокойствием. Мысленно словно отделив себя, свою личность от тела. Отрекшись от него, он выстроил между ним и собой железный занавес, вскопал контрольно-следовую полосу и раскидал по ней мины. Враг не пройдет! Он всегда был человеком сильным. Профессиональные занятия спортом прекрасно тренируют волю и умение терпеть боль. А Лир был не только волевым и терпеливым, но и упрямым, как черт, из-за чего, скорее всего, и стал чемпионом. Всегда, всю жизнь, раз что-то для себя решив, он не отступал от пути к цели ни на шаг. Теперь он вообще не мог шагать? Что ж… Тем проще. Не будет шанса сбежать, а вперед и на зубах ползти можно. Было бы куда… Эх!

Жизнь на новом месте постепенно устаканивалась, входила в колею. Сиделка активно изображала заботу и внимание к Лиру, когда к нему приходили его нечастые посетители, и так же быстро становилась равнодушной и склочной, когда за ними закрывалась дверь. Но менять ее Лир не хотел. Для этого пришлось бы жаловаться тренеру или товарищам по команде, когда они возвращались с очередных соревнований и шумной веселой толпой вваливались к нему. А это было как-то… не по-мужски. Подумают: раскапризничался, со вздорной бабой не справился. И Лир молчал. Терпеливо ждал, чтобы она наконец-то оторвалась от телевизора и пришла на его зов. Жевал ту дрянь, которой она его кормила, как видно что-то выгадывая на продуктах. Сносил ругань и ненавидящие взгляды, которых он не понимал: ну не нравится тебе такая работа, зачем взялась? Другой нет? Так терпи и веди себя по-людски.

Стало легче переносить собственную беду после того, как в честь какого-то праздничка Федерация вдруг вспомнила о нем и под пристальным вниманием телекамер подарила ему планшет со специальным устройством для парализованных. Благодаря ему Лир теперь мог сам заходить в Интернет и листать страницы, закусывая зубами пластиковую блямбу, выполнявшую функцию мыши. Он погружался в виртуальный мир и на время даже забывал о собственной увечности.

Если бы еще не кошмары, которые приходили к нему все чаще… Каждый раз, вспоминая картинки, которые разбушевавшееся воображение демонстрировало ему во сне, Лир испытывал острое желание передернуться. Но тело не слушалось и оставалось только мотать головой, отгоняя мысли, словно надоедливых мух. Но это, как и в случае с реальными мухами, которые вечно норовили ползать у парализованного Лира именно по лицу, помогало плохо. Видение сводчатого средневекового подвала, заполненного различными конструкциями из дерева, кожи и металла, словно современный спортивный зал тренажерами, мучило его ночами, преследовало днем. Несчастный дор Бьюрефельт, который теперь не огрызался на слова палачей, а сносил все с тупой обреченностью… А кроме него хрупкая девушка в кожаном колпаке — порывистая и нервная, словно пойманная птица…

Когда ее притаскивали в подвал, сюда каждый раз спускался и второй, похожий на Бариссиана, но более молодой мужчина. Теперь Лир знал, что его предположения оказались верны, и этот тип действительно любимый сын Бариссиана и, соответственно, брат несчастной девушке. «Высокие отношения!» — думал про себя Лир, цитируя любимый фильм.

Палачи к девушке не прикасались никогда. Дор Бариссиан всегда наказывал дочь сам. Если, конечно, не делил это "удовольстве" со своим сыном. Почему эти двое так ненавидели ее, за что наказывали с диким садизмом, Лир не знал и не понимал. С дором Бьюрефельтом было проще. От него требовали понятные вещи. А вот Актэйю, похоже, били и унижали просто ради самого процесса. Просто потому, что могли…

После сна, в котором Лир увидел, как дора Бьюрефельта взяли силой по очереди Бариссиан и палачи, прошла почти неделя. Лир мог бы радоваться, что кошмары внезапно оставили его. Но на сердце у него было неспокойно. Если раньше он мучился, не понимая, с чем связаны его видения, то теперь их отсутствие погружало его в настоящий ужас. Что за это время произошло там, в той дикой параллельной реальности, в которой отец уничтожал на глазах у посторонних людей свою дочь, а после развлекался тем, что вырывал ногти пленному соседу? Как там дор Бьюрефельт? Жив? Или?..

То, что он наконец вернулся в свой сон, Лир поначалу даже не понял. Место было другим. Он оказался не в подвале, а на каком-то мощеном дворе, расположенном среди высоких зубчатых стен и других каменных строений. Была ночь. На стенах перекликались постовые. Где-то проорала ночная птица. Лир огляделся, неуправляемо зависнув на уровне второго этажа. Внизу, прямо под ним, на камнях мостовой что-то темнело, но он не мог понять что. Тихое движение чуть в стороне привлекло его внимание. Кто-то достаточно мелкий и легкий шел в его сторону. Опасался, жался к стене, оглядывался, но все-таки шел. Кто же это?

Ночной гость приблизился и остановился как раз у того темного контура, который Лир видел под собой, но не мог толком разглядеть. Звякнула цепь, раздался какой-то животный скулеж, а после тихий голос произнес негромко и просительно:

— Попей. Ну пожалуйста, попей.

Опять то ли поскуливание, то ли стон и звяканье. Что же там? Больной дворовый пес, за которым пришли поухаживать? Тогда почему это делается украдкой?

— И не ел опять ничего. Я же вот ем, не отказываюсь, хотя меня тоже…

Где-то хлопнула дверь, раздались громкие, очевидно пьяные голоса. Маленькая фигурка, взмахнув подолом длинного одеяния, вскочила и кинулась прочь, стараясь не выходить из тени, которую отбрасывала стена. Сердобольная служаночка, которая что-то стащила с кухни для своего любимца?

Голоса приблизились. На сей раз сомнений не было никаких — трое пьяных вдрызг солдат. На боках — то ли шпаги, то ли узкие мечи (Лир, когда еще не был «живым трупом», в рамках программы пятиборья как раз фехтовал чем-то вроде того), на головах — шляпы, украшенные полосатыми перьями какой-то птицы, на коротких камзолах — гербы. Дартаньяны, твою мать!

Троица приблизилась и опять-таки остановилась прямо возле того места, где лежал кто-то прикованный цепью и выше висел Лир.

— Пошли, Монти, хрен ли тут делать? — один из «дартаньянов» хлопнул по плечу второго, самого мелкого и, похоже, самого пьяного из них так, что тот клюнул носом.

— Хочу его подразнить.

— Драконовы боги, нахрена?

Подразнить? Точно не о псе речь… В душу закралось отвратное подозрение, которое тут же, не долго думая, подтвердил пьянчужка:

— Эй, пресветлый дор, где там твоя хваленая гордость. В жопе?

Солдаты заржали, а Лир со всей силы рванулся вперед, чтобы увидеть, убедиться… И вдруг провалился куда-то, словно в колодец. Вопрос — куда? — опять-таки решился сразу. Ровно в тот момент, когда перепуганный и растерянный Лир ощутил как чей-то сапог больно ткнул его в бок… Он, что же, как-то влез в тело несчастного дора Бьюрефельта, как видно, действительно брошенного после пыток и насилия на потеху солдатам? И… И… И от осознания этого сразу навалилось все — болело разбитое лицо, сломанные ребра, отбитый живот. Руки, ноги, спина… Болело… Все… Лир на секунду даже забыл о том, что его (или вернее дора Бьюрефельта) вот-вот изобьют в невесть какой раз. Куда важнее оказалось другое: он чувствовал свое тело! Все, целиком, а не только выше шеи! Все болело, от слабости темнело в глазах, но это было все равно несравненно, несопоставимо, феерически лучше той беспомощной мертвой неподвижности, к которой он уже стал привыкать…

Этот мир из снов был другим, страшным, жестоким и непонятным, но только здесь Лир чувствовал себя не обрубком, а целым! Осознав это и приняв, как аксиому, он рванулся, поднимаясь с мостовой, и заревел так яростно и торжествующе, что солдатня испуганно пырснула от него в стороны... А вот что произошло дальше, Лир уже не увидел. Неведомая сила потянула его вверх, прочь из уже нагретого его душой тела. Он очнулся в своей квартире, на ненавистной кровати и с еще более ненавистной сиделкой над собой.

— Хватит уже орать по ночам, говноед хренов! Чтоб ты сдох уже наконец!

— Скоро, — ответил Лир и улыбнулся.

И видно улыбочка эта вышла такой, что старая ведьма шарахнулась от него в точности так, как солдаты только что во сне. И глаза у нее стали такими же — по-детски перепуганными. Крестясь и чего-то бормоча себе под нос, она пошкандыбала на кухню, а Лир вздохнул как мог глубоко, гася собственное нервное возбуждение.

Его чувства были… растрепанными. Именно так. Растрепанными на разноцветные ниточки отдельных эмоций. Ярко-красный адреналин после пережитого, радостный желтый цвет надежды, полный сомнений рассудочный синий, серый — сплошная безнадега, черный — почти смерть… Что сталось после его ухода с пресветлым дором? Жив ли он? И главное — сможет ли сам Лир вернуться в тот мир, в тело дора Бьюрефельта, в котором сегодня уже оказался на несколько минут? И пусть это будет означать пытки, пусть что угодно, главное, это будет мир, в котором он сможет двигать руками и ногами!

Лир никогда не был поклонником чтива в жанре фентези, но то, что творилось с ним сейчас, больше всего походило на не совсем традиционную историю с попаданцами. В большинстве этих сказок парней разной степени мускулистости и девиц неизменной красы сразу забрасывало в другой мир — и все. Дело сделано, ответственности никто не несет. А тут… Как же поступить, чтобы совесть заживо не загрызла за то, что он, по сути, станет оккупантом чужого тела?

Или?.. Когда Лир внезапно оказался в пресветлом доре Бьюрефельте, особо освоиться на новом месте, ему, конечно, не удалось — банальным образом времени не хватило. Но тем не менее ощущения того, что кто-то в теле этого сломленного пытками человека ему противился, хоть как-то возражал или тем более пытался вытолкнуть обратно, не возникло совершенно. Напротив, Лиру показалось, что дом, если тело можно назвать домом, опустел. Несчастный Бьюрефельт, раздавленный болью и насилием, то ли ушел так глубоко в себя, что потерялся, то ли, напротив, тихо выбрался вон, отправившись в неизведанные дали. А что? Если Лир во сне шляется между мирами, почему то же самое не позволено пресветлому дору? Теория, конечно, хороша. Вот только как бы ее проверить, чтобы после не чувствовать себя мерзавцем?

Мысли зашли уже на второй, если не на третий круг. В итоге Лир и не заметил как заснул.