Краш-тест

13 января

- Какой снег пошел, - сказала мама, глядя в окно. – Как ты только поедешь?   

- Как обычно, - я пожала плечами и натянула сапоги.

- Нин, а может, не стоит? Оставь Жорика здесь, потом заберешь. Доедешь на автобусе до метро. Или на электричке, еще быстрее.

В недрах ходиков на стене что-то квакнуло, хрюкнуло. Открылась дверца, и из нее высунулся острый нос кукушки, которая по причине глубокой дряхлости уже не выходила на работу целиком. Нос откуковал восемь раз и спрятался, дверца захлопнулась.

- Ну вот, - подытожила я. – Восемь. Электричка будет в десять. А автобус в девять. Полчаса до метро – в лучшем случае. Час на метро с двумя пересадками. Ну и всякое еще туда-сюда пешком. Дома буду где-то в одиннадцать. И Герман меня сожрет.

- Разбаловала ты его, - неодобрительно буркнула мама, которая псевдозятя откровенно недолюбливала. – А на машине будешь в лучшем случае в десять. Если не застрянешь нигде. Не намного раньше. Что на дорогах делается!

- Мам, ну я не первый год за рулем, нет? Все будет в порядке, не волнуйся.

- Могла бы и пораньше приехать.

Японский бог, вздохнула я, ну за что мне все это?

- Мам, я же тебе говорила, что не могла, - обычно я старалась держать себя в руках, но с каждым разом это получалось все хуже. – Мне верстку книги скинули, надо было срочно просмотреть. Чтобы исправить, если что, и в типографию отдать. Как только закончила, так и приехала.

Тринадцатого января пять лет назад умер мой отец, и считалось само собой разумеющимся, что я приеду к маме в Левашово его помянуть. Пусть даже вишневым компотом, если уж за рулем. Герман в этом мероприятии участвовать категорически отказывался, считая его цирком-шапито на колхозном поле. К тому же отца он ни разу не видел. Я с Германом в целом соглашалась, но все же шла маме навстречу.

Означенный цирк-шапито заключался в следующем. Отец был директором крупного завода, разумеется, женатым, мама – его секретаршей. Когда на свет появилась я, он хоть и со скрипом, но все же меня признал. И даже согласился, чтобы его записали в свидетельство о рождении. Впрочем, фамилия мне все равно досталась мамина – по ее желанию.

«Мы с тобой единственные потомки князей Бобровских, - постоянно повторяла она. – И ты должна будешь передать фамилию своим детям».

Учитывая, что по другим линиям наши предки были сплошняком крестьяне, была в этом какая-то ирония, но спорить с матушкой выходило себе дороже.

Отец был в ее жизни единственным мужчиной и вообще светом в окошке. Развестись и жениться на маме он так и не сподобился, но встречались они до самой его смерти. Я за всю жизнь видела его от силы раз пять и никаких родственных чувств к нему не испытывала. Справедливости ради, мы с мамой ни в чем не нуждались – денег он ей давал прилично. Да и в завещании не забыл. Маме достался большой дом в Левашово, в получасе езды от метро «Проспект Просвещения». Я получила немаленькую сумму на счету и Жорика – трехлетний на тот момент Мицубиси Паджеро. Жена отца и два сына были недовольны, но оспаривать завещание не стали.

Мама жила тогда на Фурштатской, в однокомнатной квартирке, которую после революции выгородили из большой господской, то ли восьми-, то ли десятикомнатной. Я снимала комнату неподалеку, на Моховой. Как раз после смерти отца мы с Германом решили жить вместе. Мама оставила квартиру нам и перебралась в ближайший пригород.

В Левашово мне нравилось, особенно зимними вечерами – когда светили фонари и шел крупный пушистый снег. Как сейчас. Я смотрела на него и думала, что когда-нибудь на старости лет тоже переберусь сюда. Заведу большую собаку и буду жить с ней вдвоем. Герман в этих то ли мечтах, то ли планах традиционно отсутствовал. Я объясняла это себе тем, что, несмотря на пять лет совместной жизни, у нас по-прежнему все оставалось зыбко, поэтому я просто боялась планировать что-то с его участием.

Повторив еще раз двадцать, чтобы я ехала осторожнее, мама наконец-то меня отпустила. Я прошла через сад, открыла ворота и забралась в машину. Поворот ключа – и Жорик заурчал, как большой черный кот. Я так его и воспринимала – как живое существо. Когда Дмитрий, брат по отцу, отдал мне ключи и документы, мама была в шоке. «Да это же танк! – говорила она. – Продай его и купи что-нибудь маленькое». Но я влюбилась в Жорика с первого взгляда и сразу поняла, что буду ездить на нем, пока он не развалится прямо подо мной.

Метель действительно разгулялась не на шутку, прямо как у Гоголя. Только у него была рождественская ночь, а тут новогодняя. Старо-новогодняя. Я включила дворники на самую большую скорость, но они все равно не справлялись, лобовое и заднее стекло моментально заносило снегом, не говоря уже о зеркалах. Прямо за капотом стояла белая стена, в которую упирался свет фар.

Только я собралась потихоньку выползти на улицу, заверещал телефон. Герман интересовался, куда я запропастилась и вернусь ли вообще.

- Ну хоть к полуночи постарайся, а? – попросил он вполне мирно. – Я шампанское купил. Все-таки Новый год, версия два-ноль. И гонорар за последнюю статью как раз подвалил.

Я пообещала, что постараюсь, чуть было не назвав его Герой. Герман терпеть не мог, когда к нему так обращались, а у меня нет-нет да и проскальзывало. И если в какие-то интимные моменты он еще мог это пережить, разве что морщился недовольно, то в другое время запросто устраивал скандалы: мол, тебе плевать, что мне не нравится.

Дорогу занесло, и я ехала еле-еле. Несмотря на включенный второй мост, двухтонную громадину водило в рыхлом глубоком снегу так, что внутри у меня все замирало. Машин на дороге не было – ни одной, но больше всего я боялась, что вылезет на дорогу непуганый пешеход в белом. Да хоть бы и в черном – один хрен, все равно не видно.

Только на дорогу от маминого дома до Выборгского шоссе у меня ушло минут десять, хотя обычно по сухой дороге и без пробок за пятнадцать я добиралась до самого метро. Шоссе глухо стояло, и только после путепровода над КАДом стало чуть посвободнее.

Доехав в правом ряду до светофора, я остановилась на красный за бензовозом. Судя по тяжелой осадке и мигающим лампочкам, он был залит доверху. Ползти за опасным чудищем, да еще в такую погоду – себе дороже. Как только загорелся зеленый, я посмотрела в зеркала, включила поворотник и начала перестраиваться в левый ряд.

Белая машина выскочила из метели, как кролик из шляпы фокусника. Я резко взяла вправо, рискуя впилиться в бензовоз, ударила по тормозам, но было слишком поздно. Левое крыло Жорика чиркнуло по правому боку белой, и я почувствовала это касание – через металл, через сиденье, всем телом. Выругавшись крепко, остановилась, включила аварийку и вышла. Впереди мигала белая машина. Из нее вышел мужчина в черной куртке и направился ко мне – с видом, не предвещавшим ничего хорошего. Внутри у меня мгновенно все замерзло и обвалилось.

Пока он шел, я посмотрела на крыло Жорика и обнаружила несколько царапин и слегка погнутую пластмасску. На первый взгляд, чепуха, но на самом деле тысяч на десять, не меньше.

Пострадавший убивать меня, похоже, не собирался.

- Ну что, девушка, - поинтересовался он вполне мирно. – В телефончик тупили?

На вид ему было лет тридцать, может, чуть больше. Парень как парень, чуть выше среднего роста, крепенький. Под расстегнутой курткой свитер с высоким горлом, снег на темных волосах. На щеках то ли трехдневная щетина, то ли зародыш бороды.

- Откуда вы вообще взялись? – огрызнулась я, краснея. Доказывай теперь, что за рулем вообще никогда по телефону не разговариваю, не говоря уж об смсках или интернете. – Я в зеркала смотрела, вас не видела.

- Ну фигово, значит, смотрели. Я по левому ряду от автоцентра ехал. И на светофоре первым стоял. В голову не пришло, что вы так резко маневр заложите. Бензовоза испугались? Первый год за рулем, что ли?

- Угу. Только вчера права купила. Пять лет.

- Кто вас только ездить учил? Спасибо хоть на встречку не вытолкнули.

Меня мелко затрясло. Отбойника в этом месте не было. Если бы скорость была побольше и я не вырулила бы вправо, стопудово выпихнула бы его под встречные машины. Жорик был раза в два тяжелее его финтифлюшки.

- Может, на месте разберемся? – предложила я, прикидывая наличность в кошельке.

- Не получится, - он покачал головой. – Пойдемте, посмотрите сами. Только знак аварийный поставьте.

Я надела поверх куртки желтый сигнальный жилет и вытащила из багажника аварийный треугольник. Отсчитала на глазок положенные в населенном пункте пятнадцать метров и выставила его, сфотографировав на телефон. Обычно аварийный знак на дороге дольше десяти минут не живет: или раздавят, или украдут. А с фото хоть штраф не влупят, если принесет вдруг ДПС нелегкая.

Пока я возилась со знаком, хозяин белой машины фотографировал Жоркину скулу. Я тоже сделала на всякий случай пару снимков и пошла за ним. Рено Сандеро досталось неплохо: вмятая полоса шла по всему правому борту. Прикинув количество элементов под жестянку и покраску, я поняла, что уладить дело без страховой не выйдет. Прощай, мой безаварийный бонус-малус.

- Евро? – я дернулась к Жорику за бланком евро-протокола, но реновод снова покачал головой, как китайский болванчик:

- Я уже позвонил в страховую и ГИБДД вызвал.

- Зачем?! – поразилась я. – Разве в евро не впишемся? Ущерб небольшой… ну, не очень большой, пострадавших нет.

- У меня КАСКО. Да еще машина под продажу.

Я посмотрела на него, как вошь на буржуазию. На Жорика самый дешевый полис КАСКО стоил тысяч восемьдесят. Хотя… если он машину брал в кредит, без КАСКО никак.

- Ладно, - я тяжело вздохнула. - Давайте тогда схему зарисуем и уберемся к обочине, а то оштрафуют.

- Вот приедут гайцы и все сами зарисуют. Стойте на месте.

- Ядрен батон… - пробурчала я. – Ну ладно, стоим. Если что – штраф за меня сами заплатите.

Я забралась в машину и поняла, насколько задубела на снегу и ветру – не чувствовала ни рук, ни ног. Включила обогрев посильнее и набрала номер Германа, с трудом удерживая телефон. Выслушав меня, любимый сказал несколько замысловатых фраз, смысл которых сводился к следующему: как бабу ни учи, она все равно за рулем – обезьяна с гранатой. Я промолчала, не став обострять напоминанием, что у меня это за пять лет первая авария, а он Жорика царапал уже дважды.

- Сиди, Шумахер, - скомандовал он. – Сейчас такси вызову и приеду.

- Да ты часа два на такси будешь ехать, - возразила я.

- А ты столько и прождешь, если не больше. Встретили старый Новый год, ага. Если вдруг что – звони, приеду сразу в гаево.

И ведь как в воду глядел. Ему удалось добраться в Парголово всего за полтора часа, а гайцы приехали ровно через два. Герман к тому времени перетер с хозяином Рено и выяснил с огорчением, что перевалить вину на него не удастся. Чисто мое непредоставление преимущества. А я впала в полную прострацию. Сидела на пассажирском сиденье и меланхолично грызла ногти.

Наконец подъехал на патрульной машине румяный лейтенант в ушанке. Штрафовать никого не стал, зарисовал схему, отобрал у меня права и техпаспорт и приказал ехать в отделение на Тореза. Герман сел за руль, и мы покатили.

В комнате ожидания народу было – как в коридоре поликлиники. И с аварий, и хозяева эвакуированных машин. Герман вышел покурить, а мы с моим потерпевшим пристроились в уголке писать объясниловки.

- Первый раз? – спросил он, глядя, как испуганно я таращусь на графы протокола.

- Первый.

- Поздравляю. С потерей невинности. Кофе хотите?

- У меня мелочи нет, - смущенно пробормотала я.

- Ничего, будете должны, - он потер свою щетину. - Какой вам?

- Капучино. Спасибо.

Он отошел к автомату и принес два картонных стаканчика. Вернулся Герман, покосился ревниво, но ничего не сказал. Хозяин Рено, которого, как я подсмотрела в протоколе, звали Максим, достал телефон и набрал номер.

- Зайка, привет! – сказал он, отвернувшись в сторону. – Прости, не получится. Я еще в отделении… Наверно, долго… Ну знаешь, я тоже не рассчитывал. Это я когда только приеду, а мне на сутки завтра выходить. Ладно, все, давай. С Новым годом!

Герман закатил глаза, прислушиваясь, и я поморщилась. Эта его манера меня капитально выводила из себя, хотя сейчас вообще было не до того.

За пять минут до полуночи в комнату вошла женщина с навигатором в руках. «Вы приехали!» - доверительно сообщил навигатор. Несмотря на не самую веселую обстановку, все собравшиеся дружно грохнули. И правда, приехали…

- Ну, товарищи нарушители и потерпевшие, с Новым годом вас! – в комнату заглянул «наш» лейтенант. – Погнали. Бобровская, заходите!

Я зашла в дежурную, быстро подписала схему и протокол и получила квитанцию на штраф. Пятьсот рублей. Или двести пятьдесят – если заплатить быстро.

- И никакого разбора? – удивилась я.

- А вы хотите разбор? – вскинул брови лейтенант.

- Нет, - пискнула я, схватила права с техпаспортом и поспешила сбежать.

- Фокин, теперь с вами, - за моей спиной крикнул лейтенант.

Мы с Максимом чуть не столкнулись в дверях и остановились, глядя друг на друга.

- Простите, пожалуйста, - покраснела я. – Правда вас не заметила. Ну там… на шоссе.

- Ничего, не переживайте, - улыбнулся он. – Со всеми бывает.

12 июня

На праздник мама заманила нас к себе под благовидным предлогом починки какой-то садовой ерунды. Хотя вполне могла бы выставить бутылку соседу Генке, который в трезвом состоянии был мастером на все руки.

- Хорошо, - страдальчески скривился Герман, когда я передала ему мамину просьбу. – Давай поедем, выполним семейный долг и будем свободны на ближайшие месяца полтора. Или два.

- Это ты будешь свободен, - возразила я. – А с меня она так просто не слезет. Я обязана посещать ее минимум раз в неделю.

- Я же не прошу тебя ездить со мной в Выборг, - парировал он.

- Слава богу!

Если моя мама Германа тихо недолюбливала, то его родители меня просто терпеть не могли. Они особо не скрывали, что считают меня хищницей, которая захомутала их прекрасного мальчика. И что если бы не я, он давно бы уже благополучно женился и наделал им пару-тройку внуков. И никто на свете не смог бы их убедить, что на самом деле все обстояло с точностью наоборот.

С Германом у нас, как пишут в статусах соцсетей, все было сложно. Мы были вместе почти шесть лет, за это время миллион раз сходились и расходились, съезжались и разъезжались, дважды подавали заявление в загс, но так и не расписались. Иногда мне казалось, что Герман - любовь всей моей жизни, а иногда я ненавидела его так, что готова была выцарапать глаза и треснуть по башке табуреткой.

Когда-то мы вместе учились на журфаке университета, только Герман на курс старше. Знали, как друг друга зовут, но не общались. Через год после моего выпуска он нашел меня на Фейсбуке и написал сообщение: «Привет, кажется, мы знакомы?». Я долго и с недоумением рассматривала фотографию смазливого, нахально-самоуверенного субъекта с челкой до самого носа. Пожалуй, только имя, не самое распространенное, и журфак в профиле помогли вспомнить, кто это вообще такой.

С полгода мы вяло общались на Фейсбуке – если, конечно, можно назвать общением редкий обмен комментариями и лайки под фотографиями. Потом случайно (случайно ли?) встретились на вечеринке у общих знакомых, и я его сначала не узнала.

Кто-то шутил натужно, что «уж полночь близится, а Германа все нет», но я никак не связала того, кого ждали, со своим университетско-фейсбучным знакомым. А когда он вошел, лишь скользнула равнодушным взглядом. И прическа у него была другая, не как на аватарке, да и вообще - образ, сложившийся у меня в голове, абсолютно не соответствовал оригиналу.

А Германа, как потом выяснилось, мое невнимание удивило и обидело. Как же так, ведь тыщу лет знакомы, и он же такой замечательный! А у меня тогда просто был выключен режим поиска. Личная жизнь шла плавно и сама по себе. Я с кем-то знакомилась, ходила на свидания, но никто не интересовал настолько, чтобы перейти из разряда «просто знакомый» в «мой парень».

Однако Герман – когда был в этом заинтересован, конечно, – мог быть невероятно обаятельным. Он обволакивал собою, заглатывал, как нежный, ласковый удав, растворял в себе. Неделя, другая – и как-то вдруг оказалось, что мы «в отношениях». Потом я не раз себя спрашивала: зачем ему это понадобилось? Почесать воспаленное эго? Нет, я не была о себе низкого мнения и вполне допускала, что в меня можно влюбиться. Но изначально-то?

Розовые очки слетели быстро. Оказалось, что Герман обидчив и капризен, как барышня. И ревнив, как всем известный мавр. Меня это здорово напрягало, но я терпела. Как говорила моя бабушка, терла к носу. И все же в конце концов взрывалась. Наверно, взорвись хотя бы раз основательно, ядерно, все бы давно закончилось, но… Моей вечной бедой было то, что весь пар уходил в свисток. Отходила я намного быстрее, чем заводилась. А Герман этим бессовестно пользовался. Цветочек, пироженка в коробочке, смешная безделушка, «ну, жаааба, ну прости дурака». И все – перезагрузка. Только после каждой такой перезагрузки мое настроение и желание радоваться жизни падало еще на один градус.

Да что там два заявления в загс, у нас даже нормально жить вместе толком не получалось. Хотя бы уже потому, что оба работали дома и элементарно мешали друг другу – что у меня, что в его студии на Васильевском. Трудовая книжка Германа числилась редактором небольшого ведомственного журнала, а сам он удаленно писал статьи для дорогих московских глянцев. И уже только поэтому считал всю мою работу: и энциклопедии с картинками, и рекламные тексты, и переводы с французского – дешевой халтурой. Вообще-то я и сама так считала, но слышать подобное от любимого мужчины – в лоб, открытым текстом – было обидно. А уж мои самодеятельные пешие экскурсии, которые я проводила, набирая группы через Фейсбук, Герман и вовсе не воспринимал всерьез.

Объективно Герман - как журналист и в целом как райтер – был на порядок выше меня. Писал легко, не задумываясь, как дышал, и почти не правил. Его статьи по-настоящему цепляли, а от коротких рассказов аж дух захватывало, настолько они были яркими, емкими, похожими на музыку. Наверно, он мог бы написать отличный роман, но ему было скучно развозить сюжет на десяток авторских листов. По жизни Герман был спринтером – в отличие от меня, черепахи и перфекционистки, которая могла вылизывать три абзаца целый день.

Была и еще одна проблема. Я рано вставала и рано ложилась, тогда как Герман, проснувшись к обеду, по вечерам долго-долго сидел за компьютером, хлопал на кухне дверцей холодильника, грел чай. «Уж полночь близится, а Германа все нет», - давясь злыми слезами, я вспоминала ту роковую шутку на вечеринке. Какая там полночь, к утру дело!

По правде, различие в ритме жизни вносило в наш интим известную дисгармонию. По вечерам, когда Герман был полон сил и желаний, я уже была никакая. А утром, когда мне хотелось заняться чем-то приятным, он дрых, как Финист Ясный сокол. И если по первости мы это преодолевали, потом стало слишком уж напряжно. Кому-то из нас приходилось делать героические усилия, чтобы проснуться или не заснуть. Вот и оставался для нормального секса только день, забитый делами и дедлайнами, которые еще надо было как-то раздвинуть.

Мы ссорились, разбегались по своим квартирам, дулись там друг на друга, потом Герман дежурно просил прощения, я дежурно прощала – оба знали, что это абсолютно ничего не значит. Несколько дней или даже недель встреч на нейтральной полосе, потом у кого-то дома, не задерживаясь надолго. Несколько дней – или недель – счастливой, вполне супружеской жизни. И все по новой.

Но последние пару месяцев у нас, на удивление, все было почти идеально. И я даже думала, что после стольких лет мы наконец притерлись друг к другу. Ни ссор, ни обид, ни взаимных претензий. Я приноровилась писать на кухне, на новом диванчике, и Герман мешал мне только во время своих визитов в холодильник. Впрочем, это я вполне могла вытерпеть. Да и с сексом все было прекрасно. Может, не так бурно и часто, как в первые годы, но все равно с удовольствием.

Странное дело, только сегодня утром я думала о том, что, может быть, наш третий поход в загс окажется более удачным. Нет, разговора об этом пока не было, но если уж так все неплохо идет… И тут маменьку дернуло за язык поинтересоваться во время обеда, не собираемся ли мы наконец расписаться. С ее стороны это было чистой воды провокацией, потому что я настоятельно просила ее не заводить подобных разговоров.

Герман вполне ожидаемо завелся и не слишком вежливо ответил, что мы сообщим ей об этом, когда сочтем нужным, но никак не раньше. Мама не менее ожидаемо обиделась, демонстративно встала из-за стола и уселась в кресле с книжкой. Мы быстро доели, строя друг другу ужасные рожи: «Ты что, промолчать не мог, идиот?» - «Да задолбало уже, сколько можно?!»

И вот теперь Герман возился в саду, заканчивая починку то ли поливалки, то ли еще какой мелкой техники, а я лежала в гамаке и нервно листала журнал, даже особо не вглядываясь в страницы. Раздражение и напряжение висело в воздухе, как дымовая завеса. По большому счету, мама ничего ужасного не спросила. Но надо было слышать ее интонацию, так что Германа вполне можно было понять… В общем, я сильно подозревала, что день напрочь испорчен. И хорошо если только один.

Закончив, Герман вымыл руки и кивнул в сторону Жорика: мол, поехали, хватит уже. Мы быстро собрались и сели в машину. Мама, хоть и дулась, все же не забыла попросить, чтобы мы заехали в ортопедический салон и купили ей новые компрессионные чулки. Нет, у нее не было варикоза, но она считала, что есть. Будучи ревностным адептом секты самолечителей, мама исповедовала непреложное: после сорока человек либо сам себе доктор, либо сам себе дурак. А интернет почитала за пророка. Что касается чулок, их надо было купить непременно в салоне у Финляндского вокзала, по дисконтной карте.

Герман тихо кипел, как бульон под крышкой на медленном огне.

- Может, лучше мне? – спросила я, но он только плечом дернул.

Права мы оба получили в восемнадцать лет, и практический стаж вождения у нас был почти одинаковый. До появления Жорика Герман изредка водил отцовскую Мазду, когда приезжал к родителям в Выборг, а я сидела за рулем чаще, чем он, на протяжении последних пяти лет. Но когда мы ехали куда-то вдвоем, уступала водительское место ему. Испытывая при этом нешуточную ревность. Все-таки у машины, как и у собаки, может быть только один хозяин. Тем не менее, это было меньшим злом, чем слушать его придирки и советы.

Дождь собирался еще с утра, но полил, как только мы выехали из поселка. Настроение это явно не улучшило. Слово за слово, и где-то ближе к Озеркам мы наконец сцепились. Причем мама, которая лезет не в свою дело, была только отправной точкой. Конечно, ругаться в машине – это верх слабоумия, и я честно пыталась заткнуться, но Германа было уже не остановить. Как будто выплескивал все накопившееся за два месяца.

- Твою мать! – заорала я, теряя терпение. – Или ты прекратишь, или остановись, я на метро поеду.

Герман зыркнул на меня свирепо и замолчал. Каменно. Это означало, что я его смертельно обидела, оскорбила и унизила. А еще - что дома он заберет ноутбук и кой-какое барахлишко и отчалит к себе на Ваську. Извольте радоваться, новый виток спирали.

Как же мне все это надоело…

Мы были уже недалеко от Финбана, когда Герман перестроился перед светофором в левый ряд на поворот. Дождь лил все сильнее, и в четыре часа дня казалось, что уже наступил вечер. Загорелся зеленый, Герман вырулил на трамвайные пути, пропуская встречку. Там шел плотный поток, и поворачивать он начал уже на желтый.

Черную машину, на бешеной скорости летящую через перекресток, я увидела, когда она была уже в нескольких метрах от нас. И, кажется, даже успела заорать:

- Герман!..

Это было как в кино. Стоп-кадр: черная морда машины рядом, вытаращенные глаза водителя. Потом удар, резкая боль – и снова как в кино, только без фильма. Свет медленно погас, а потом… так же медленно включился. Фильм зажали. И даже, наверно, деньги за билет не вернут.

- Ну, здравствуйте, - сказала румяная полненькая девушка в голубой хирургической пижамке. – Как вы?

- Вроде, жива, - едва ворочая языком, сказала я и попыталась посмотреть по сторонам, не поднимая голову. Все вокруг завертелось каруселью. – Голова кружится. И руку не чувствую. Правую.

- А зовут вас как?

- Нина. Бобровская. Я где?

- Военно-медицинская академия, травма. Число какое сегодня?

- Двенадцатое с утра было. Июня.

В кино меня всегда умиляли эти вопросы: как вас зовут, какое сегодня число. Но, видимо, это была такая стандартная процедура. Проверка, насколько пациент дружен с головой.

- Помните, что случилось?

- Авария… наверно.

- У вас сотрясение мозга, перелом двух ребер и руки – открытый. Ждем снимки, надо оперировать. Кстати, раз уж в себя пришли, давайте согласие подпишем. Ничего, левой рукой, как-нибудь. В принципе, по вашему состоянию можно и без согласия, как экстренную помощь, но лучше нарисуйте закорюку какую-нибудь.

Она отошла, и я осторожно перевела глаза вслед за ней, вызвав новый приступ головокружения. Как выяснилось, лежала я на каталке в закутке, отгороженном от остального помещения раздвижным занавесом. Похоже, полностью раздетая и укрытая простыней. Правый бок саднило, впрочем, вполне терпимо. Но как только я шевельнула рукой, ее прошила такая боль, что я невольно вскрикнула. К горлу подступила тошнота.

- Ну-ка, ну-ка! – прикрикнула на меня нырнувшая под занавес девушка – медсестра или, может, ординатор. – Не двигаем рукой, лежим тихонько.

Она подсунула мне картонку с пришпиленным листом бумаги – я никак не могла вспомнить, как же эта штука называется. Здорово меня тряхнуло, похоже. Зажав ручку левой рукой, я нацарапала внизу коряво: «Бобр».

Бобры должны быть бодры… или добры?

Черт! Герман!

- Девушка, а как мой… муж?

Я всегда запиналась, когда надо было отрекомендовать его кому-то постороннему. Друг? Нет. Бойфренд? Молодой человек? Партнер? Просто фу! Поэтому называла мужем, но всегда хотелось скрестить за спиной пальцы.

- Ничего не могу сказать, - она покачала головой. – Вас одну привезли. Может, в другую больницу? Позвонить ему? Или еще кому-нибудь?

Я продиктовала ей номер, а заодно и мамин. Она достала из кармана телефон, набрала, но Герман не отзывался.

- Не волнуйтесь, вас в операционную отвезут, я еще позвоню. Вещи ваши в камере хранения, сумка тоже. Только паспорт и полис на оформлении, потом все отдадут. Считайте, что вам повезло.

- Серьезно? – криво ухмыльнулась я.

- Я в том смысле, что мы сегодня дежурим по скорой. А еще сегодня по ортопедической травме дежурит отличный хирург. Молодой, но просто бог. Академию нашу окончил с отличием. И у нас работал, и в Сирию ездил. Сейчас, правда, ушел на административную работу в частную сеть, но несколько смен в месяц берет, чтобы скилл не растерять.

- Как-то не очень обнадеживает, - мне стало не по себе. Молодой, да еще оперирует всего несколько раз в месяц. Ничего себе повезло!

- Ну что вы! – обиделась за хирурга девушка. – Максим Иваныч у нас лучший!

- Да, я звезда! – занавеска со звоном отъехала, и к каталке подошел, улыбаясь, врач в зеленой пижаме и шапочке с птичками. – Света, сходи снимки поторопи, а я тут с девушкой пообщаюсь. Ну здравствуйте, Нина Львовна! – он с грохотом подтащил дегенеративный металлический табурет и сел рядом со мной. – Помните, как в мультфильме? «Шо, опять?»

- Ох, ни фига себе! – простонала я, закрыла глаза и снова открыла, надеясь, что мне померещилось.

Не померещилось. Рядом сидел тот самый Максим… Фомин? Или Фокин? В общем, тот самый, которому мы с Жориком зимой ободрали Сандеро.

- Ну так я тоже удивился, - он приподнял салфетку, которой было прикрыто мое предплечье, взглянул, опустил обратно. – Беру сопроводиловку: Нина Бобровская, ДТП. Неужели та же самая? Доездилась? Иду в приемное – точно.

- Не я за рулем была, - обиженно буркнула я.

- Да я понял, травмы пассажирские. Так что даже про кармический бумеранг не пошутишь.

- А вы не можете как-нибудь про моего… мужа узнать? Сестра набрала по телефону, не берет.

- Пристегнут был? – Максим потер всю ту же трехдневную щетину, которая за пять месяцев так и не превратилась в бороду. – Что вообще случилось?

- Левый поворот. Летчик какой-то летел на желтый. Дождь, черная машина, без света. На скорости. Герман его, наверно, просто не увидел. Я сама заметила, когда он уже почти у нас в боку торчал. Мы только тронулись. Да, пристегнут.

- Левый поворот – стандарт. А что за машина влетела?

- Не знаю. Небольшая какая-то. Седан, вроде.

- Если вас на встречку на выбросило под их зеленый, думаю, ничего страшного. Сотрясение мозга точно, может, ушибы, порезы. Сотряс при боковом ударе самый поганый, но если у вас скорость маленькая была, пристегнуты – ничего, отлежится. Я бы на вашем месте о втором водиле волновался. К нам его точно не привозили. По большому счету, муж ваш крепко попал. Могу только посочувствовать. И хорошо, если только на деньги.

Я закусила губу, едва сдерживая слезы.

- А вы, Нина Львовна, в подушке родились, - Максим пошевелил пальцы на моей руке, и я зашипела от боли. - То есть в рубашке. Подушка вас спасла. И ремень. Обычно при таких ударах все намного хуже. Внутренних повреждений нет, ребра быстро заживут, мозги тоже на место встанут. Руку я вам сейчас заштопаю. Потом, конечно, надо будет поработать на реабилитацию. Гимнастика, физиотерапия. Пока придется левой. Вы не левша?

- Я этот… как его? Который двумя руками.

- Амбидекстер? Круто.

- Что-то у меня слова вылетают из памяти, - пожаловалась я. – Уже второе не могу вспомнить.

- Ничего, это пройдет. Правда, двумя руками все можете? И писать?

- Могу. Писать плохо. Если по-обычному. Только зеркально, двумя руками одновременно.

- Офигеть! Вот бы мне две руки одновременно пригодились. Чтобы одинаково хорошо работали.

За занавеску проскользнула медсестра Света со снимком. Максим встал, приложил его к висящему на стене экрану с подсветкой, рассмотрел.

- Ну вот, все не так уж и страшно. Все, Нина Львовна, побежал я ручки мыть, скоро увидимся.

- Ну разве не душка? – спросила Света, когда Максим ушел.

Я только вздохнула. Как-то было не до душки Максима, больше волновало, что там с Германом и с водителем черной машины. Но тут мне принесли подписать еще какую-то бумагу насчет наркоза и повезли наконец в операционную.

Я ожидала увидеть большой зал, как в медицинских сериалах, но оказалась в совсем небольшой комнате. Стол, хирургическая лампа, название которой тоже вылетело из головы, мониторы, всякая аппаратура довольно устрашающего вида. Девочки-медсестры ловко перегрузили меня с каталки, руку вытянули на боковую приставку.

Максим, уже в маске, открыл дверь плечом и влетел в операционную, держа руки на весу. Сестра надела на него перчатки, завязала сзади халат.

- Ну что, Нина Львовна, - подмигнул он мне, подходя к столу. – Помните, как летёха сказал? Погнали. Не бойтесь, все будет хоккей. Еще не одну машину ушатаете.

По вене левой руки побежал жидкий огонь, и я провалилась в горячую мягкую темноту.

Таких ярких цветов мне видеть еще не приходилось – лиловый, изумрудный, желтый. Я купалась в разноцветных волнах, взлетала над ними, парила в воздухе – густом, как кисель. Из волн отвесно поднималась винтовая лестница и уходила под темный купол, где-то в бесконечности накрывающий волшебное море. Если подняться по ступенькам до самого верха – можно выбраться на крышу, увидеть небо и солнце.

Когда яркие волны скрылись далеко внизу, я вдруг вспомнила, что могу летать. Оттолкнулась от ступеньки и взмыла вверх – только темнота вокруг и смутные очертания лестницы рядом. Мне показалось, что уже виден купол и крошечное отверстие в нем - светящаяся точка, но вдруг тело стало тяжелым – с каждой секундой все тяжелее. Я падала и падала – так же бесконечно долго, как до этого поднималась вверх. Волны, в которых я резвилась, как дельфин, превратились в пламя. Красные, желтые, белые, голубые языки поднимались над поверхностью этого огненного моря чудовищными протуберанцами, принимая формы безобразных монстров. Я уже чувствовала обжигающий жар и изо всех пыталась снова взлететь, подняться вверх, но не могла.

Чья-то невидимая рука подхватила меня, когда пламя уже почти касалось ног. Пространство и время сжались в комок, как скомканная обертка от мороженого. Я обнаружила себя сидящей на стуле в абсолютно пустой комнате. Стены с ободранными клочьями обоев и пожелтевшими газетами под ними. Щелястый дощатый пол, крашенный суриком. Такого же отвратительного цвета закрытая дверь. За спиной – окно, а за окном – серый, тусклый, бессолнечный день, с трудом разгоняющий темноту в комнате.

А еще за спиной кто-то был. Я чувствовала чье-то неподвижное, но живое присутствие. Хотела обернуться, но не могла даже рукой шевельнуть. Тело было таким же каменным, тяжелым, как и во время падения в огненное море.

- Где я? – с трудом мне удалось разлепить губы.

- Нигде, - ответил мертвенный, леденящий до самых печенок голос.

От этого чудовищного голоса мне стало так жутко, что я дернулась изо всех сил. В ослепительной вспышке, ударившей по глазам, промелькнул черный мужской силуэт. Я зажмурилась, а когда снова открыла глаза, вокруг все изменилось.

Я лежала на кровати в трехместной палате. С рукой по локоть в гипсе, только кончики пальцев наружу. Рядом на стуле сидела мама и читала газету.

- Ну слава богу! – она положила газету на тумбочку и поцеловала меня в лоб. – Как ты?

- Не знаю, - прошлепала я пересохшими губами. – Пить хочу.

- На, пей, - она налила в кружку воды из бутылки и поднесла мне ко рту. – И давай я тебе рубашку надену.

Я села на кровати, пережидая очередной приступ головокружения. Вдохнуть глубоко не получалось – на ребрах под грудью была тугая повязка. Я осторожно огляделась по сторонам.

На кровати у окна лежала женщина лет сорока с ногой на вытяжке. Вторая кровать была пуста, но, судя по скомканному одеялу и заваленной всяким хламом тумбочке рядом, обитаема. Мне досталось место у самой двери.

Из большой спортивной сумки, которая валялась у нас дома на антресолях, мама достала ночную рубашку с коротким рукавом, халат, носки и трусы. Я держала загипсованную руку на весу, а мама натягивала все это на меня.

- Что с Германом? – спросила я, осторожно укладываясь на спину и пристраивая руку так, чтобы она не касалась бока.

- Ничего с твоим Германом, - сердито буркнула мама. – В ГАИ сидел все это время, оформлял аварию. Недавно освободился, уже едет. Если пустят, конечно, тут только до восьми можно.

- А сейчас сколько?

- Полвосьмого.

Я попыталась прикинуть по времени. Пообедали мы у мамы в половине первого, еще где-то полчаса Герман возился с поливалкой. Примерно в полтретьего проезжали мимо Финляндского вокзала. Значит, пять часов прошло.

- Тебе что-нибудь сказали? Про меня?

- Нет, - мама вытащила из сумки тапки и еще какие-то пакеты, которые положила в тумбочку. – Привезли, сгрузили, сказали, что сейчас врач подойдет и все расскажет.

- То есть прямо из операционной сюда привезли? – удивилась я, поскольку представляла себе процесс как-то иначе. Ну, реанимация там, интенсивная терапия.

- Да. Сказали, что наркоз легкий, операция несложная, поэтому сразу в палату. Ты минут через десять уже проснулась, я даже анекдоты не успела прочитать.

- Угу, просто обхохочешься, - проворчала я. – Хоть что-нибудь ты знаешь? Что с Жориком?

- Ничего не знаю, - нервно ответила мама, без конца поправляя волосы. – Но, судя по тому, что Герка на нем сам до отдела доехал, не совсем в хлам. Он мне уже оттуда позвонил. Я сразу к вам поехала за вещами, а потом сюда. Сидела, ждала, когда тебя привезут. Смотри, тут сумка твоя, в ней паспорт и полис. И телефон. Не хотели отдавать в камере хранения, но я уговорила. Вы ж без телефонов жить не можете.

- Ты тоже не можешь! Набери Германа, пожалуйста, скажи, что я в порядке. И спроси, когда приедет.

- Только что звонила, успокойся.

Судя по маминому тону, она страшно злилась. Если уж начала вот так волосы за ухо заправлять – значит, все, дело труба. Достанется Герману по первое число. А если учесть, что молча он ее упреки глотать не будет… Мне заранее стало дурно.

Открылась дверь тамбура, оттуда донесся странный звук: топ – тук – топ. В палату вошла, опираясь на костыли, вторая соседка – совсем молоденькая девушка, лет восемнадцати, с гипсом на ноге от пальцев до бедра.

- О, вечер добрый! – сказала она. – Я Катя. А вы?

Я назвала себя, Катя прислонила костыли к стене и осторожно легла. Воткнула в уши наушники и закрыла глаза. Соседка у окна общаться явно не желала, но меня это совсем не расстроило.

Снова открылась дверь. Я повернулась, надеясь увидеть Германа, но в палату вошел Максим в сопровождении высокой блондинки в белом халате. Шапочки с птичками на нем уже не было, растрепанные волосы торчали во все стороны, как будто он только что проснулся.

- Ну что, красавица моя Нина Львовна? – поинтересовался он весело. – Ожили? А вы мама? Очень приятно. Максим Иваныч, цирюльник-костоправ. А это вот Ольга Андреевна, ваш лечащий врач, - он сделал широкий жест в сторону блондинки. - Сдаю вас в ее нежные ручки. Значится, так. Слушайте внимательно, повторять не буду, потому что больше мы с вами не увидимся.

- Почему? – глупо спросила я.

- Потому что смена у меня теперь через неделю, а вас выпишут раньше. Если осложнений не будет. Надеюсь, что не будет. Если бы не сотрясение, можно было бы вас уже завтра отпустить. А так придется подождать, пока вы перестанете нужные слова забывать.

Мама смотрела на Максима, поджав губы. Похоже, он ей категорически не нравился.

- В общем, давайте по делу. Имеем мы с вами открытый диафизарный перелом локтевой кости со смещением. То есть имели. Диафизарный – это вот здесь, - он пощелкал ногтем по гипсу в середине предплечья. – Без отломков, ровненький. Повезло. Мы вам сделали репозицию, все собрали как надо. Ранка небольшая, чистая, все заштопано. Как видите, гипс не сплошной, а лангета, чтобы можно было шовчик обрабатывать. Поэтому рукой возюкаем очень осторожно. Когда с кровати встаете – сразу на повязку. Шесть недель носите, потом в своей травме снимаете и делаете контрольный снимок. Про реабилитацию вам Ольга Андреевна все расскажет.

- А почему гипс, почему не фиксаторы? – возмущенно спросила мама, вспомнив, что она адепт секты самолечителей. – Что за каменный век?

- Потому что пришлось бы сначала ставить внешние фиксаторы и лечить рану, - невозмутимо ответил Максим. - А уже потом заводить спицы. Или пластины. Да и смысла никакого, перелом ровный, без осколков. Так, теперь по ребрам. Сломаны два нижних справа. Лежать только на спине, резких движений не делать. Все осторожно, как с хрустальной вазочкой. Повязку держим пять дней, не считая сегодня, потом можно снять. Или можно купить бандаж. Он мягче, удобнее, но надевается на неделю. Вот смотрите.

Блондинка протянула ему широкую эластичную повязку, которую держала в руках. Максим задрал мне рубашку до ушей, обернул бандаж поверх бинтов и показал маме, как фиксируются застежки. Мою правую грудь он придерживал рукой. Совершенно неэротично. Вполне по-хирургически – как нечто лишнее, которое вполне можно отрезать.

В этот момент принесло Германа.

Он остановился в дверях, наблюдая мизансцену круглыми глазами. Надо думать, со стороны все выглядело довольно пикантно. Сидит Нина на кровати в задранной рубашке, а мужик в хирургической пижаме принародно держит ее за голую сиську.

- Здрасьте! – сказал Герман обалдело.

- Ну вы поняли, да? – спросил Максим маму, одернул на мне рубашку, отдал бандаж Ольге Андреевне и повернулся к нему: - Вечер добрый. Вы, так понимаю, муж? С вами-то все в порядке?

Мама при слове «муж» еще сильнее поджала губы. Так, что они вообще исчезли. Герман молча кивнул.

- Ну, выглядите-то вы не слишком.

Максим подошел к нему поближе, посмотрел на зрачки, поводил перед носом пальцем. Герман обалдело следил за ним глазами. А я смотрела на них обоих. Невольно сравнивая.

Разница в возрасте у них была лет пять, вряд ли больше. Оба темноволосые. Роста одинакового, но Максим явно покрепче. Герман пару раз в неделю ходил на часок в ближайшую качалку, но без особых успехов. Как говорила о нем мама, не мясной породы мужик. Да и в целом рядом с Максимом он выглядел как-то… несерьезно. Как изнеженное комнатное растение.

О чем я только думаю-то?

Мне стало стыдно за такие мысли, и я привычно встряхнула головой, чтобы выгнать из нее все лишнее. И, разумеется, она снова пошла кругом.

- Голова не болит? Не кружится? Тошнота? – продолжал допрос Максим. Ольга Андреевна под шумок из палаты выскользнула.

- Да все в порядке, - отмахнулся Герман.

- Да ничего не в порядке, сотрясение у вас. Если хотите, в приемное отведу и невролога вызову. Пока у нас еще дежурство по скорой не кончилось. Принесете справку на разбор в ГИБДД, будете тоже числиться как пострадавший. Второй-то как, жив?

- Жив, - буркнул Герман. – Не надо ничего. Разберемся как-нибудь.

- Ну ладно, - пожал плечами Максим. – Как знаете. Все, Нина Львовна, лежите, отдыхайте. С рукой осторожнее, с ребрами тоже. Счастливо!

Он пошел к двери, но тут Герман спохватился:

- Подождите! Мы с вами нигде не встречались?

- Встречались, - держась за ручку, усмехнулся Максим. – Зимой на Выборгском шоссе. Когда ваша супруга мне машину поцеловала.

- Интересное кино, - ошарашенно пробормотал Герман, глядя на закрывшуюся дверь. – И что это было? – он повернулся ко мне.

- А это доктор показывал, как бандаж на ребра надевать, - елейно пропела мама со сладкой улыбкой.

Похоже, соревнование «кто больше не понравится Марине Петровне» по очкам выиграл Герман – как более в этом деле опытный.

- И для этого надо было ее за грудь лапать? – поинтересовался он возмущенно.

- Да прекратите вы оба! – я закатила глаза на лоб. – Лучше расскажи, как там все?

Герман сразу сдулся и присел на край кровати.

- Там горячий кавказский парень на Самаре. В тотал. Самара в тотал, не парень. Тому хоть хрен. Непристегнутый был, об руль треснулся, руку порезал. По-хитрому вызвал скорую и уехал в больничку. Там ему рентген сделали и отпустили. Но он все равно теперь числится пострадавшим.

- Блин, тебе только что говорили, что надо сделать, чтобы тоже получить справку, - не выдержала я.

- Да без толку все, - отмахнулся Герман. – Все равно я виноват. Я же поворачивал.

- А что он без света в дождь, да с превышением скорости, да на желтый – это ничего?

- На желтый – завершал маневр. Камера там есть, но у нее в этот момент как раз перескок был. Они же пишут кусками, несколько секунд выпадает. Вот как раз очень удачно и выпало. На одном кадре я поворачиваю, а не следующем уже стою мордой в поребрик. У него регистратора не было. Тормозного следа в дождь нет, превышение не установлено. Свидетели разбежались. Так что… меа кульпа. Извини. Я этого козла просто не увидел.

- Я его тоже не видела. Пока в бок не уперся. Сильно Жорку побило?

- На ходу. Но да, сильно. Геометрию повело. Даже коробку заклинило, пришлось кулаком выбивать. Знаешь, как шемякинский сфинкс напротив Крестов. С одной стороны красавчик, с другой урод. До гаева доехал на аварийке. Потом до дома, на стоянку поставил. Сейчас приеду, пленкой замотаю, а то всю неделю дожди обещали. Да, и вот что, Нин. Я к тебе завтра с нотариусом подскочу. Доверку мне напишешь на продажу?

Мне показалось, что внутри лопнул наполненный кипятком пузырь.

- Что? – переспросила я вполне мирно. Даже, можно сказать, почти весело.

Мама молча переводила широко раскрытые глаза с Германа на меня и обратно. Как ребенок, который с ужасом и восторгом ждет, когда фокусник распилит женщину в ящике на несколько кусочков.

- Нин, только давай без эмоций, - попросил Герман, нервно барабаня пальцами по колену. – В четверг будет разбор, но, в общем, и так все ясно. Я там с гайцами перетер, пока ждал, с перцем тем поговорил. Который на Самаре. Все кисло на самом деле. Вина моя, но я могу не согласиться. Бодаться через суд за обоюдку. Отдадим кучу бабла авто-юристу. Очень большую кучу. Могут признать. Желтый свет, невключенные фары, даже скорость можно вытянуть, если экспертизу повреждений заказать. Хотя вряд ли он лупил больше восьмидесяти, а это, как ты знаешь, не наказуемо.

- Короче можно? – все так же очень спокойно попросила я.

- Смысла нет, Нина. У этого козла не было страховки. А значит, обращаться за возмещением ему некуда. Он может подать на меня в суд. Но, думаю, не будет. Машина не его, значит, без страховки он вообще не имел права ей управлять. Наверняка не сегодня-завтра сольется в свой Дагестан, или откуда он там. Ну а нам страховая тем более откажет, даже при обоюдке.

- Герман, ты решил мне все нервы вытянуть и на кулак намотать? Я тебя не об этом спрашиваю. Какая, нахрен, доверка? Ты, смотрю, собрался Жорика продавать под разборку? А меня ты спросил?

Он посмотрел на меня как на дурочку.

- Ты знаешь, сколько бабок понадобится на ремонт? Было бы у нас КАСКО – другое дело. А по сосаге – только сосать. Я, пока там сидел, почитал интернетики. Думаю, кило так на триста потянет. Одну только геометрию кузова на компьютере вытянуть – уже трындец. А там еще много всякого. Я уже не говорю о том, что все равно потом за нормальную цену не продашь. Любой спец посмотрит и скажет, что тачка битая. Так что самое разумное – быстро скинуть сейчас, сразу же после гаева. Пока ржа не пошла.

- Еще раз, - как ни старалась я держать себя в руках, ничего не получалось. Сердце бешено колотилось, голова кружилась, перед глазами плавали темные круги. – Меня ты спросил? Что я думаю на этот счет? На минуточку, это моя машина, мне и решать. Ты свое дело уже сделал, так что будь добр, помолчи.

Герман хотел было оскорбиться, но сообразил, что его номер в данной ситуации шешнадцатый и лучше не выступать.

- Нина, успокойся, - он погладил меня по левой руке. – Конечно, тебе решать. Но я думал, что предлагаю оптимальный вариант. Небитым он сейчас стоил бы лимона полтора. Под разбор – ну не знаю даже. Но полюбасу хватит на нормальную небольшую машину. Может, даже новую. У меня в заначке есть немного, родители, если что, подкинут.

- А если я не хочу нормальную небольшую машину?

- Ну, конечно, - хмыкнул он. – Прынцессы ездят только на БЧД.

- На чем? – не выдержала и влезла мама.

- На Больших Черных Джипах, - пояснила я. - Причем не обязательно черных. Да, представь себе, - я перевела взгляд на Германа. – На джипах. А если бы ты подставил меня под такой удар на МКМ… на Маленькой Красненькой Машинке, не обязательно красненькой… Так вот, на МКМ нас обоих выскребали бы из обломков чайной ложкой. Так что сделай одолжение, заткнись.

Краем глаза я заметила, что Катя сняла наушники и внимательно прислушивается. И женщина с ногой на вытяжке тоже. Ну еще бы, бесплатный цирк, спешите видеть.

Мы с Германом смотрели друг на друга в упор, как два боксера на ринге перед началом спарринга. Промелькнула тоскливая мысль: мы прожили вместе почти шесть лет. Вместе спали, ели, занимались любовью, а сейчас готовы друг друга сожрать из-за куска битого железа. Господи, как же это противно-то.

И тут же пришла другая.

Не в куске железа дела. В отношениях. Он так бесился, когда я называла его Герой, упрекал в том, что мне наплевать на то, что ему нравится или не нравится. А сам сейчас точно так же наплевал на мои чувства и мои желания. Если не хуже. Определенно, хуже.

Не знаю, чем все кончилось бы, если б не открылась дверь и в палату не заглянула медсестра.

- Посетители, на выход, пожалуйста, - потребовала она. – Девушка не тяжелая, так что прошу.

- Завтра приеду, - сказал Герман, встав с кровати. – Что тебе привезти?

- Яблок. И сока. Главное – нотариуса не привози, выгоню обоих на фиг.

- Ладно, Нинуль, потом поговорим.

Он наклонился и поцеловал меня – сначала в губы, потом в ухо. И прошептал:

- Жаба, не сердись, я правда хотел как лучше. И вообще – прости, что так вышло.

Он посмотрел умоляюще, чуть сдвинув брови, и что-то у меня внутри дрогнуло.

В конце концов, это ведь для меня Жорик кот, а для него – просто железяка для удобства. Некоторые люди – как альтернативная вселенная.

Когда дверь за Германом и мамой закрылось, Катя повернулась ко мне, моргая круглыми, как у совы, глазами.

- Это что, твой муж?.. Ничего, что я на ты? Твой муж раздолбал твою машину и теперь хочет ее продать, даже тебя не спросив? Фигась!

- Начнем с того, что он мне даже и не муж, собственно, - сквозь зубы процедила я.

- Раз так, то и не выходите за него, - подала голос женщина на вытяжке. – Если он уже сейчас на вас плюет. А выйдете – вообще будет ноги вытирать. Я с таким пятнадцать лет прожила. Только об одном жалею – что сразу не ушла, как только поняла, что он собой представляет. Поначалу-то они все зайчики. А ваш вошел, даже не спросил, как вы, сначала пытался сцену устроить, что до вас хирург дотронулся, а потом про машину понес.

Мне хотелось провалиться сквозь пол, все этажи, фундамент и потом уже сквозь землю. Герман и раньше ставил меня в ситуации, когда было неловко за него перед посторонними, но так стыдно мне еще никогда не было.

Посмотрев на меня, Катя решила разрядить ситуацию. Взъерошив короткие темные волосы, она хитро улыбнулась:

- А я бы не отказалась, чтобы меня Максим Иваныч за грудь подержал. Даже без практической надобности. Просто так. Мне бы приятно было. Такой мужчинка, просто ах! Не красавчик, но вот настоящий мужик, да. Глянешь на него – и сразу птички-бабочки в животе.

- Он тебя тоже оперировал? – спросила я.

- Да. И Люду, - она кивнула в сторону женщины у окна. – Слушай, я правильно поняла, что ты его знаешь?

- Да куда там. Машину ему зимой поцарапала.

- Ничего себе! Представляю, вот был для тебя сюрприз его увидеть здесь.

- Думаю, для него тоже. Меня увидеть, - усмехнулась я.

- А ты не знаешь случайно, он не женат?

- Не представляю. Но зимой он звонил женщине, когда мы в ГАИ ждали.

- Эх… А вот мы сейчас у Зиночки спросим.

В палату как раз вошла молоденькая и очень хорошенькая медсестра с лотком, накрытым салфеткой.

- Девочки, готовим попы! – скомандовала она, поставив лоток на тумбочку и набирая шприц из ампулы. – Что вы там у меня хотели спросить?

- Скажи, Зиночка-душечка, дохтур наш Максим Иваныч женат, чи ни? – Катя неуклюже задрала короткую рубашку и приспустила трусы.

Зина звонко хлопнула ее по ягодице и воткнула иголку.

- Официально – точно нет, мы бы знали. А так есть у него какая-то. Во всяком случае, месяц назад точно была, приходила к нему. Блондинка крашеная. Два метра сухостоя.

- А может, это пациентка была? – предположила Катя, натягивая трусы обратно. – Или там сестра?

- Угу. И они целовались на лестнице. Я видела. Аллергии нет на антибиотики? – Зина повернулась ко мне. – В карте ничего не написано.

Сделав уколы нам с Людмилой, Зина собрала свой лоток и пошла к двери, но остановилась и сказала:

- Так что, девки, вы в пролете. Берите Костырина, он в разводе. А Фокин тут все равно появляется три раза в месяц. Ушел от нас на частные хлеба. Большой босс, что вы!

- Фу! – скривилась Катя. – Костырин на игуану похож. И у него волосы в ушах.

Когда Зина ушла, мы еще немножко помыли косточки Максиму, потом переключились на всякую прочую женскую болтовню, которая помогла мне не думать о Германе и Жорике.

Есть сразу после наркоза было нельзя, да я и не хотела, только воду пила. Выяснилось, что жить с одной рукой очень даже неудобно. Несмотря на то, что левая у меня запросто дублировала правую. Для большинства действий требовались обе. Проблематично было сходить в туалет, почистить зубы. А уж душ в ближайшее время мне вообще не грозил, максимум гигиенические салфетки. Наверно, придется как-то гипс пленкой обматывать.

Из зеркала над раковиной на меня смотрела бледная отекшая физиономия с синяками под глазами. Лет так на пять постарше, чем значилось в паспорте, если не больше. В общем, тетка хорошо за тридцать. Странно даже, что Катя ко мне на ты обратилась.

А ведь обычно я была своей внешностью, скорее, довольна, чем нет. Правда, вот фотографии, которую Герман сделал год назад в Сочи, завидовала черной завистью. На ней я была такой красивой, какой никогда не была в реальности. Он увеличил ее и повесил на стену в рамке. По идее, портрет должен был чесать мне чувство собственного величия, но на деле я испытывала, глядя на него, комплекс неполноценности. Потому что у него и глаза были больше и зеленее, и волосы гуще, и нос изящнее, а уж фигура – и вовсе мечта.

Я долго лежала без сна. Хотелось повернуться на бок, но было нельзя. Адреналиновая буря улеглась, и я ясно осознала, что, если бы не надежный танк Жорик, мы бы с Германом запросто могли погибнуть. Во всяком случае, я точно. Или не отделалась бы так легко. И теперь избавиться от него, как от сломанной игрушки?! Я снова начала злиться.

Наконец подкрался рваный неглубокий сон – как отголосок наркозных кошмаров. Я от кого-то убегала, пряталась. Кто-то гнался за мной на черной Самаре. А потом меня все-таки поймали и повели на расстрел. Но я открыла в браузере новое окно и ушла в интернет. Там все было белое-белое, и откуда-то сверху лился яркий свет. И снова я увидела черный мужской силуэт: свет был за его спиной, и я не могла разглядеть лица.

15 июня

Ольга Андреевна пообещала выписать меня в пятницу, если разрешит невролог. Или в понедельник, если не разрешит. Разумеется, я хотела побыстрее домой. Хотя и понимала, что в больнице для меня вообще курорт. Лежи себе, никаких бытовых забот. Наша палата значилась лежачей, еду нам привозили на раздаточной тележке. И даже на уколы не надо было ходить в процедурную. Меня в лежачие записали из-за сотрясения мозга. Впрочем, головокружение и тошнота прошли уже через день. Рука, правда, ныла, ребра тоже.

Герман исправно приходил каждый день, приносил вкусненькое, интересовался самочувствием, рассказывал всякие забавные вещи и вообще вел себя как образцовый муж. Как будто пытался реабилитироваться за свой первый визит. И насчет продажи Жорика больше не заикался. Мне даже стало немного неловко, что я так на него окрысилась. Мама больше не приезжала, только звонила, чему я была только рада. Совесть пыталась упрекать, но я не могла не признать, что любить ее на расстоянии у меня получается лучше.

С соседками мне повезло. Людмила большую часть времени не подавала признаков жизни – лежала себе, уткнувшись в телефон, и только изредка вставляла реплики в наш разговор. Катя была болтливой и шумной, но надолго ее не хватало. Потрещав, она или засыпала, или включала музыку в наушниках. Но даже за эти ее короткие приступы чего мы только не обсудили.

С утра я ждала звонка Германа, который должен был поехать в ГИБДД на разбор полета. Время уже перевалило за обед, а он так еще и не позвонил. Чесались руки набрать самой, но я себя одергивала: а вдруг все как раз в самом процессе.

Между делом забежал маленький лысенький невролог. Побил молоточком, поводил пальцем перед носом, задал пару вопросов и сказал, что не видит причин меня задерживать. Пришедшая следом Ольга Андреевна подтвердила: если завтра утром анализы будут в норме, к обеду она меня отпустит.

Я обрадовалась и… немного огорчилась. Самую капельку. Потому что втайне рассчитывала еще раз увидеть Максима. Без всякой, как сказала Катя, практической надобности. Просто так. Он же сказал, что у него смена через неделю. Будет оперировать, но и к своим пациентам тоже зайдет. А меня здесь уже не будет. Ну что ж… ладно.

Прибежала с лотком Зина. Начала на этот раз с Людмилы, потом перешла к Кате и ко мне – в последнюю очередь. Повернувшись на бок, я спустила трусы, и тут открылась дверь.

- Ого, зачетные труселя! – сказал знакомый голос. – Здравствуйте, мои красавицы!

Людмила и Катя захихикали, а я зашипела от досады, уткнувшись носом в подушку.

Мама то ли решила своеобразно пошутить, то ли просто вытащила из ящика с бельем первое, что попало под руку. В том числе и черные трусы с курящими скелетами. Я даже не могла вспомнить, откуда они у меня. Скорее всего, подарок Германа, я себе такие точно не покупала.

- А вы какими судьбами, Максим Иваныч? – елейно пропела Катя.

- По своим надобностям, Катерина Петровна. Заодно вот решил и вас проведать.

Зина приложила к месту укола спиртовую салфетку, подхватила лоток и пошла к двери. Я натянула трусы, повернулась, свекольно краснея, и буркнула:

- Здрасьте!

В джинсах и черной обтягивающей футболке с изображением опасно оскалившегося волка Максим выглядел… Ну да, Катя была права насчет птичек-бабочек. Точно не как хирург. У меня аж мурашки по спине пробежали. Он подошел к Людмиле, поговорил с ней, потом с Катей, наконец добрался до меня.

- Ну, как у нас дела, Нина Львовна? – спросил он, осторожно сняв повязку с моего шва на руке. – Слышал, вас завтра выписывают?

- Если анализы будут нормальные, - пробормотала я.

- Шов чистый, отек спал, так что, думаю, нормальные и будут, - он прилепил марлевую салфетку обратно. – Голова как?

- Лучше.

- Бандаж на ребра, смотрю, вам не купили. Ну и ладно. Повязку в воскресенье можете уже снять. Но постарайтесь без резких движений. В общем, всего вам доброго, Нина Львовна. Осторожнее за рулем. А с вами, девушки, до понедельника, - он подошел к дверям и остановился. – И не курите! Слышите, Нина Львовна? – он подмигнул мне и вышел.

- Нинка, он на тебя запал! – взвизгнула Катя. – Специально пришел, потому что тебя выписывают завтра.

- Да ладно тебе, - я снова покраснела, как школьница. – Сказал же, что по своим делам.

- Раньше у него никогда никаких своих дел не было между дежурствами. Я здесь уже месяц, Люда еще больше. Слух, бросай своего Герку срочно, хватай Фокина, пока не сорвался.

Минут пятнадцать мы обсуждали, глупо хихикая, стоит ли мне перекраситься из шатенки в блондинку и похудеть килограммов на десять, чтобы отбить Максима у его «двух метров сухостоя». На самом-то деле я вовсе не была толстой, сорок четвертый размер при среднем росте, но описание Зины предполагало нечто модельных параметров.

Все это напоминало забавы младших школьниц. Классе в третьем у нас большой популярностью пользовалась сложенная из бумаги фиговина, на сторонах которой были написаны имена мальчишек.

«Скажи число».

«Три».

Три сгибания-разгибания – и вуаля:

«Тебя любит Вова. Еще скажи».

«Пять».

Пять сгибаний-разгибаний:

«Ты снишься Саше».

Смех, бурное веселье.

- Нет, девочки, - тяжело вздохнула я. – Это безнадежно. Ничего не выйдет. Я подслушала зимой, он ей звонил и называл Зайкой. Это любовь!

- Пипец! – с серьезной миной согласилась Катя. – А тебя твой Герочка называет Жабой. Я тоже подслушала.

Я зажмурилась и заскулила по-щенячьи.

Жаба вызывала недоумение у всех, кто слышал это обращение. На самом-то деле оно не предназначалось для посторонних ушей, но Герман не всегда обращал внимание на то, что мы не одни. Когда-то у меня был такой ник в Живом Журнале – zhabba. И курящая – опять же! - жаба на аватарке. Хотя сама я никогда не курила и даже не пробовала. Лягушки и жабы с детства были моей нежной любовью, одно время я даже коллекционировала игрушечных. А когда смигрировала из ЖЖ на Фейсбук, ник остался в качестве некого интимного домашнего прозвища.

- Ты представляешь, что было бы, если б Фокин был здесь, Зинка делала бы тебе укол, и тут принесло бы твоего коханого? – давясь от смеха, спросила Катя. – Ты с голой жопой – и доктор! Один раз случайность, два – уже тенденция.

В этот момент раздался стук, дверь открылась, и вошел Герман. Людмила и Катя зарыдали от смеха, а я изо всех сил прикусила губу, чтобы не присоединиться к ним. Герман, разумеется, сообразил, что банкет в его честь, и поздоровался более чем сухо.

- Ну, рассказывай, - потребовала я после поцелуя с последующей выгрузкой на тумбочку творога («Тебе нужен кальций!») и огромного имеретинского хачапури из нашей любимой харчевни «Хачапури и вино».

- Все сложно, - вздохнул Герман.

- Это я и без тебя знаю.

- Предварительно обоюдка.

- Так это же хорошо! – обрадовалась я.

- Это было бы хорошо, если б ты не убила зимой свой бонус-малус. Хоть какая-то польза. А так… ничего особо радостного. И очень-очень долго. Обоюдка пока только на словах. Постановления нет. Сначала ты и тот крендель пройдете… черт, вылетело из головы, как это называется. В общем, медкомиссию на определение вреда здоровья. Платно – быстро. Или ждать, когда направят бесплатно, по очереди. Если кому-то из вас напишут хотя бы легкий вред здоровью… а тебе, скорее всего, напишут… тогда дело пойдет в суд.

- Если не ошибаюсь, за вред можно попасть до двух лет лишения прав.

- Да. Ему, а не мне. Его-то порезы и ушибы на вред никак не потянут. И можно подать против него иск на возмещение ущерба здоровью. Из его кармана, потому что страховки у него нет.

- Ой, блииин! – застонала я. – Сколько гемору-то! Но это ладно, а конкретно по Жорику?

- А что по Жорику? Ты будешь ждать всех этих судебных валяний? Нин, сколько на самом деле гемору – ты не представляешь. Добиться от страховой чего-то при обоюдке! Тоже только через суд. Это если у второго участника ДТП страховка есть. А у него нет. Так что тут только два варианта. Или мы чинимся за свой счет, или…

- Я поняла, можешь не продолжать. Значит, будем чиниться за свой счет. Прямо сейчас.

Герман вздохнул тяжело, закатив глаза к потолку, но от комментариев воздержался.

- Кстати, есть еще один вариант развития событий, - он отломил уголок хачапури и засунул в рот. – Гайцы будут всячески это дело затягивать, а через полгода выйдет срок производства. И все. Никто никому никуда ничего. И это, заметь, самый вероятный вариант.

- Кстати, меня завтра, скорее всего, выпишут, - я тоже отломала уголок хачапури. – Если все в порядке будет. К обеду. Приедешь за мной?

- Позвонишь – приеду.

Наверно, я ожидала больше радости в его словах, но… как говорится, что выросло, то выросло.

16 июня

Герман опаздывал всегда и везде. Некритично, минут на десять-пятнадцать, редко больше – как на ту вечеринку, с которой начались наши отношения за рамками Интернета. Меня это страшно бесило, поскольку я была болезненно, маниакально пунктуальна. Иногда себе во вред – приходила раньше, чтобы точно не опоздать, и ждала того, кто… задерживался. Вообще я давно поняла, что люди делятся на ждунов и опоздунов. Одни ждут. Другие заставляют себя ждать. Не из вредности или наплевательского отношения. Просто искренне не понимают, в чем проблема. Если одни пропускают время через себя, другие его не замечают.

К одиннадцати результаты анализов были готовы, и Ольга Андреевна подтвердила: я могу ехать домой. Выписные документы мне пообещали сделать через час, и я позвонила Герману: беги бегом. От нас до Академии было недалеко, что пешком, что общественным транспортом – примерно полчаса. Зная Германа, можно было не сомневаться: часа ему будет в самый раз. Однако, к моему величайшему удивлению, он появился минут через сорок. То есть сразу же после звонка подорвался и поскакал белочкой.

Пока он ехал, я одной левой покидала в сумку свои вещи. А вот с переодеванием уже была проблема. Кое-как стащить с себя рубашку и халат я еще могла, с трусами тоже вполне благополучно справлялась. Одеться было сложнее. Поэтому сидела и ждала Германа. Мама забрала мои джинсы и кроссовки из камеры хранения еще в первый же день, но с футболкой пришлось попрощаться. Ее разрезали ножницами, поскольку рука была в шине. Видимо, голова моя еще была далеко не в порядке, и я элементарно забыла сказать Герману, что именно мне нужно принести. Впрочем, он догадался сам, выбрал блузку без рукавов на пуговицах.

Одев меня, как заправский санитар, Герман проверил, не забыла ли я что-нибудь, взял сумку и вышел в коридор. Я расцеловалась с Катей, попрощалась с Людмилой и направилась за ним.

- Мы Фокину передадим от тебя привет! – крикнула вслед Катя.

Удобнее всего добраться до дома было на метро, но Герман, пока я забирала свой ворох выписных бумаг, вызвал такси. И мы даже умудрились не попасть ни в одну пробку. День выдался жаркий, солнечный – как будто, пока я лежала в больнице, началось настоящее лето. Мне показалось, что я не была дома месяц, а то и больше.

- Давай к Жорику зайдем, - попросила я, когда мы вышли из такси у своей подворотни.

- Может, потом? – поморщился Герман. – Я ключи не взял.

- Нет, сейчас.

Ворота у нас закрывались на замок с таблеткой, которая осталась дома, вместе с ключом от Жорика. Поэтому пришлось идти через парадную и черный ход во двор, а оттуда во второй, глухой, где притаилась автостоянка на полтора десятка машин.

Жорик стоял на своем месте в дальнем углу и выглядел как обычно – красавчиком. На секунду мне почудилось, что ничего не было. Никакой аварии. Но как только я обошла его справа…

На глаза навернулись слезы. Насчет шемякинского сфинкса с Воскресенской набережной Герман не пошутил. Крыло, правая сторона капота, обе двери… Даже подножку погнуло. Сквозь пошедшее трещинами стекло были видны клочья сработавших подушек безопасности. Максим был прав, мне капитально повезло. Запросто могло шею сломать. Или так, по мелочи – челюсть, скулу.

Герман обнял меня за плечи, с виноватым видом глядя себе под ноги.

- Все! – сказала я, с трудом проглотив тугой ком в горле. – Пойдем.

Мы вернулись в парадную, поднялись пешком на третий этаж. В боку закололо, как будто я пролежала без движения неделю, а потом пробежала стометровку. Закрыв дверь, Герман нагнулся развязать мне шнурки, и я погладила его по голове. Словно утешая. Хотя на самом деле все это время пыталась утешить себя.

Ремонт действительно должен был потянуть на очень неслабую сумму. В принципе, денег у меня хватило бы. Из той суммы, которую по завещанию оставил отец, я не потратила еще ни копейки - положила на депозит. Можно снять со счета, но тогда я потеряю проценты, вполне существенную сумму. А продление депозита на год было совсем недавно. Вот если бы кто-нибудь дал в долг на одиннадцать месяцев… Я знала, что у Германа отложено тысяч сто, но даже просить не собиралась. Разве что сам предложит? У мамы? Точно нет, я не сомневалась, что она на его стороне – продать и купить новую маленькую машинку. Взять кредит? Никогда еще не брала, у меня даже кредитной карты не было. К тому же официально я нигде не работала, кто бы мне его дал!

Ладно, утро вечера мудренее. Сначала нужно было позвонить автомастеру Саше и узнать, что он думает на этот счет. Все равно заниматься ремонтом предстояло мне.

Я огляделась по сторонам и ахнула.

Все вокруг блистало чистотой. Ни соринки, ни пылинки, даже паркет намазан мастикой и натерт. На кухонном столе в вазе стоял букет роз, а на плите под колпаком томилась кастрюля, издающая умопомрачительный запах.

Германа вряд ли кто-то назвал бы фанатом порядка и стерильности, хотя в его квартире на Ваське всегда было более-менее прибрано. Да и готовил он только по особым случаям, впрочем, мастерски: его отец работал поваром и сына научил с детства. Если я просила что-то сделать по дому, Герман добросовестно делал. Но сам никогда инициативы не проявлял. Ноги к полу не липнут – и ладно. Впрочем, рядовая уборка в моей однушке была равносильна генералке в небольшой трешке, учитывая общую площадь под шестьдесят квадратов и потолки высотой в три с половиной метра.

До революции двадцатишестиметровая комната, огромная прихожая с выходом на парадную лестницу и кухня были частью больших апартаментов, которые нанимал мой прапрадед, князь Сергей Михайлович Бобровский. Новой власти он вполне сочувствовал, а в придачу к титулу имел еще и звание профессора Горного института, поэтому ему и его большому семейству щедро выделили аж полквартиры. Только ванную и туалет пришлось оборудовать в кладовой и чулане для прислуги. Через десять лет от квартиры откусили еще три комнаты, оставив одну – самую большую. В таком виде она и пребывала до сих пор. За одним из шкафов пряталась обычная межкомнатая дверь, ведущая в соседнюю квартиру. Наверняка с той стороны тоже чем-то забаррикадированная.

Когда я пошла в школу, мама заказала на мебельной фабрике трехметровую стенку по собственному чертежу. Стоила она бешеных денег, но оплатил ее, разумеется, отец. Стенку привезли, собрали, и у меня появилась собственная комнатка, без окна, но с дверью на балкон. Я обожала сидеть там на маленькой садовой скамеечке, разглядывая гуляющих по бульвару людей. Посередине стенки находился проем в виде арки, который можно было занавесить.

Сейчас в маленькой комнате располагалась наша спальня, а в большой - гостиная, она же кабинет. Обычно я уступала ее Герману, который работал, сидя за письменным столом, а сама уходила с ноутбуком в спальню или на кухню. Все-таки большую часть нашего общего бюджета составляли его гонорары, а не мои. Несмотря на то, что по объемам я писала гораздо больше.

И греческий салат, и харчо, и отбивные с цветной капустой в сухарях – все было, как говорила мама, ум отъешь. Герман купил мое любимое кьянти, но я еще принимала антибиотики, поэтому открывать его не стали.

- Давай, Нин, ложись, - сказал он, собирая тарелки. – Врачиха твоя сказала, что тебе сейчас нужно как следует отлежаться. Я с ней разговаривал вчера. А мне поработать надо.

- Помыться бы, - жалобно попросила я. – А то от меня уже, наверно, псиной несет.

Процедура получилась повышенной сложности. Герметично обмотать ребра пленкой поверх повязки не получилось, поэтому мыть меня пришлось фрагментами. Сначала голову над ванной. Потом я забралась в нее, и Герман мокрой тряпкой обтер мне грудь и руки. Мытье под душем остальной части превратилось в горячую эротическую сцену, которая закончилась вполне ожидаемо.

Вообще секс с женщиной, у которой сломаны рука и ребра и которую желательно не кантовать, - тот еще квест. Но Герман был осторожен и нежен как никогда. Пожалуй, такого удовольствия от близости я не получала уже очень давно. Потом он ушел, а я лежала на свежем, пахнущем лавандой белье, чистая, сытая – во всех смыслах! – и почти счастливая. Почти…

Дотянувшись до тумбочки, я взяла телефон и позвонила Саше. Мастера мне порекомендовал Дима, старший брат по отцу. В отличие от Кирилла, младшего, он вполне признавал за мной право на существование. Дружить и общаться не рвался, но с праздниками мы друг друга поздравляли, и я даже как-то была у него в гостях.

- Привет, Нинулька! – отозвался Саша, старательно что-то пережевывая. – Как оно? Как Жорик? Не болеет?

Я рассказала о том, что произошло. Не вдаваясь в подробности.

- Мда… - протянул Саша. – Ху… хреново. Веник уехал на выходные, так что давай я тебе в понедельник перезвоню. Договоримся, когда мы сможем подъехать и глянуть.

Веником – Вениамином – звали его напарника. Сам Саша занимался ходовой и электрикой, а Веник вытягивал жестянку, красил и полировал. Именно он приводил Жорика в порядок после трех наших мелких аварий – двух Германа и одной моей.

Той самой, когда ты познакомилась с Максимом, услужливо напомнил голосок, похожий на комариный писк.

Хватит уже, с досадой поморщилась я. О драконах – ни слова!

19 июня

Выходные прошли сонно и лениво. Внезапно включился режим совы: я ждала, когда Герман закончит свою писанину, и засыпала вместе с ним. И утром мы просыпались вместе – часов в одиннадцать. Он помогал мне одеться и привести себя в порядок, кормил завтраком, а потом загонял обратно в спальню:

- Лежи и не дергайся! Хотя бы до понедельника.

- Герман, у тебя тоже сотрясение, а ты носишься, как электровеник, - пыталась сопротивляться я. – Тебе тоже нужно лежать.

- Со мной все в порядке, - отмахивался он, хотя выглядел так себе, на троечку. Немногим лучше, чем в понедельник вечером, когда приехал в больницу. Одни темные круги под глазами чего стоили.

Балконная дверь была открыта, с улицы долетал шум машин, голоса людей – ровным усыпляющим гулом. Большую часть дня я дремала. А если нет – смотрела телевизор, читала, бродила по интернету, приноровившись управляться с телефоном одной левой. Герман – сам, без просьб! – ходил в магазин, готовил, пылесосил, загружал посудомойку и стиралку. Потом, забежав узнать, как у меня дела, возвращался к своим статьям.

Занавеску в проеме стенки мы не опускали, поэтому я могла видеть его за компьютером. Мне всегда нравилось смотреть, как Герман работает. Впрочем, мой взгляд он не чувствовал – так сильно его затягивало в процесс. Если я могла минут пять таращиться в монитор, обдумывая каждую фразу, он барабанил по клавиатуре со скоростью пулемета. Останавливался, искал нужное в интернете, ероша пятерней волосы, бормоча что-то себе под нос, и снова выдавал длинную пулеметную очередь. Потом потягивался, заложив руки за голову, поворачивался в мою сторону:

- Жаба, ты как?

- Нормально, - улыбалась я.

Закончив текст или сделав перерыв, Герман приносил из холодильника вкусненького и устраивался рядом со мной. Накручивал на палец прядь моих волос, рассказывал что-нибудь забавное. Если я начинала дремать, осторожно целовал и тихо уходил.

Это был тот Герман, которого я любила. Если можно так выразиться, его светлая ипостась. То, ради чего я прощала ему все капризы, глупые обиды, сцены ревности на пустом месте. Его плюсы ощутимо перевешивали минусы, иначе мы не оставались бы вместе почти шесть лет.

Не сказать, чтобы мы ссорились часто, наверно, моего терпения хватало на двоих. Но если уж это происходило, то всегда масштабно: с воплями, взаимными претензиями и финальным аккордом. Герман демонстративно собирал сумку и уходил, хлопнув дверью.

«Скатертью дорога! – орала я вслед. – И больше не возвращайся!»

Дня два я кипела от злости, потом остывала. И начинала по нему скучать. Примерно через неделю, редко больше, кто-то шел на мировую. Без четкой привязки к тому, чья была вина или кто начал свару. Звонок, смска, сообщение в личку Фейсбука. Встреча в кафе или где-нибудь в парке. Как будто первое свидание. Потом мы ехали к кому-то домой, бурное примирение, клятвы в вечной любви, бешеный секс. И постепенно все возвращалось на накатанную колею. Когда все это происходило у Германа, дня через три мы возвращались на Фурштатскую. Когда у меня – он ехал за вещами и ноутбуком.

Иногда я думала, были бы мы счастливы, если б Герман всегда оставался таким, как сейчас. Наверно, со временем это стало бы казаться мне слишком приторным. Но жить как все нормальные пары, которые постоянно ссорятся и тут же мирятся, у нас не получалось. Только драма, только хардкор. И даже сейчас, когда вот уже четвертый день все было идеально, как в сказке, я ловила себя на том, что в глубине души готовлюсь к следующему витку спирали.

Утром меня разбудил звонок Саши.

- Нинулик, здоров! Веник вернулся, можем подъехать часика в два. Нормально?

- Нормально. Спасибо, Саш.

- Ты погодь благодарить, - возразил он. - Может, и не возьмемся. Если сильно геометрию повело, это на компьютере тянуть надо, у нас нет. Тогда тебе Димка подскажет, его мадама недавно тоже бочиной подставилась по самое не балуй. Веник отказался. Он, конечно, и на глазок может, но… сама понимаешь, низкий сорт, нечистая работа.

- Сашка звонил? – спросил Герман, нашаривая под кроватью тапки.

- Да. Подъедут после обеда с Веником, посмотрят.

- Слушай, Нин, - он посмотрел на меня искоса, покусывая губу. – Если уж ты все-таки твердо решила ремонтировать… Я понимаю, вина моя, но всей суммы у меня нет, а родители на такое дело точно не дадут. И кредит вряд ли, у моей трудовой официальная зарплата восемнадцать тысяч. Но сотку точно дам.

- Спасибо, - я растроганно потянулась его обнять, едва не заехав по уху гипсом.

К счастью, хватило ума не сказать, что я на подобное не рассчитывала. Наверняка прозвучало бы не слишком красиво.

Когда Саша позвонил снизу и я попросила Германа завязать мне шнурки, он сказал, что пойдет со мной.

- А стоит ли? – засомневалась я. – Ты же знаешь, мужики обязательно на Ивашкиных косточках поваляются. Тебе это надо?

- Ничего, - буркнул он. – Переживу.

Саша и Веник придерживались традиционного мнения, что женщина за рулем – обезьяна с гранатой. И никакая статистика переубедить их не могла. Даже то, что среди их собственных клиентов были в основном мужчины. Впрочем, мне они многое прощали за нежное отношение к Жорику и дотошность. Но еще больше от них доставалось мужчинам, которые устраивали «бабские» аварии. Их стеб был беззлобным, но довольно обидным. И мне вовсе не хотелось, чтобы, наслушавшись от них насмешек, Герман потом выплеснул свое раздражение на меня. С другой стороны, начни я его отговаривать, это могло спровоцировать очередную тупую сцену ревности. Как же! Если я не хочу, чтобы он присутствовал при моей встрече с двумя мужчинами, значит…

- Ну ладно, пойдем, - сказала я, выбрав из двух зол меньшее.

Когда мы вышли, Саша с Веником уже разглядывали Жорика снаружи.

- Даа, - сказал Веник, измеряя каким-то приборчиком смещение стойки. – Ну ты, Герман батькович, дал дрозда. Дрочил, что ли, за рулем?

Герман покраснел и сплюнул. Я отвернулась, чтобы скрыть усмешку.

- Нин, сигналку сними, - попросил Саша. – Ходовая как?

- В порядке, - пробурчал Герман. – Только коробка сместилась, клинит. Особенно на задний ход.

- Ясень пень, а ты как хотел? Тебе что, две секунды было не подождать, пока встречка на красный встанет? Блин, как голый на е… - покосившись на меня, Саша кашлянул, – в баню.

Он сел за руль, включил двигатель, послушал обороты.

- Троит, бедняга. Ну, это от сдвига может быть. Веник, что скажешь?

- Херово, - отозвался тот. – Нин, точно под разбор не хочешь?

- Нет, - надулась я.

- Ремонта на триста тонн минимум. И не у нас. За эти деньги…

- Я могу купить новую китайскую срань!

- А если добавишь то, что получишь за разбор…

- Смогу купить новую пузотерку. Веник, хватит! Нет – значит, нет.

- Оставь ее, - вступился за меня Саша. – Ты же знаешь, она за своего Жорика любого сожрет. Как только Герман еще жив, не представляю. Джиповод на табуретку добровольно не пересядет. Короче, Нин, звони Димке, он тебе расскажет, куда податься. Потом, когда все сделают, приедешь к нам. Придет Вовчик с ноутом, прозвонит все датчики, особенно подушки безопасности. Все, давай, Нинуль, не расстраивайся, побегает еще твой Жорик.

- Чаю, кофе? – спохватился Герман.

- Нет, спасибо, нас там народ ждет. Счастливо!

Саша с Веником ушли, мы поднялись к себе. Я ожидала бури, но Герман достал из кошелька карту и протянул мне.

- Пинкод запиши.

- Спасибо, - у меня подозрительно защипало в носу.

Вечером, когда я вполглаза смотрела какой-то унылый сериал, телефон квакнул: пришло уведомление из Фейсбука. Катя нашла меня там, добавила в друзья и написала личное сообщение: «Нин, привет! Как жизнь на воле? У нас новая соседка с ногой. Фокину передали от тебя привет. Он обрадовался. Готовь блонд!»

Хихикнув, я задружила ее ответно и написала: «Все ОК. Поправляйтесь!»

Хотела уже закрыть приложение, но что-то словно под руку толкнуло. Покосившись на Германа за компьютером, я забила в поиск: «Максим Фокин». Нужный оказался в списке обнаруженных четвертым. На фотографии-аватарке он улыбался до ушей и выглядел лет на двадцать пять, хотя на самом деле ему было без пары месяцев тридцать четыре. В качестве места работы значилось: административный директор в «Альтермедика-групп».

Я тихо присвистнула от удивления. У этой самой «Альтермедики» была подсеть «Поли-клиник», альтернатива обычным районным поликлиникам с оплатой по полису ОМС. Мама прикрепилась к такому отделению рядом, в Осиновой роще, и была вполне довольна.

Рука потянулась нажать на кнопочку «Добавить в друзья», но как будто что-то остановило. Я начала пролистывать его хронику и тут же наткнулась на фотографию, помеченную как «Максим Фокин с Зоей Чернецовой». На ней Максим на тропическом пляже обнимал за талию загорелую стройную блондинку в белом бикини. «Два метра сухостоя» - это, конечно, оказалось преувеличением, но где-то метр восемьдесят точно. Во всяком случае, с Максимом они были одного роста. Очень красивая пара, да…

Выйдя из Фейсбука, я положила телефон на тумбочку. Все, улыбаемся и машем.

Герман выключил компьютер, посидел за столом, о чем-то думая, потом подошел к кровати и опустился на колени. Открыл ящик моей тумбочки, нашел кольцо, которое я уже дважды со злостью зашвыривала туда, едва сдерживая желание выбросить в окно.

- Нин, может, мы все-таки уже закончим с этим?

- Хорошо, - я приподнялась и поцеловала его. – Только кольцо пусть пока полежит, гипс мешает.

20 июня

Если бы проводили чемпионат мира по самым идиотским снам, я бы побила все рекорды.

Вечером мы с Германом долго не могли уснуть. Хотя повязку с ребер я сняла еще в воскресенье, активную нагрузку все равно приходилось строго дозировать. Не говоря уже о руке. Тем не менее, нежности затянулись надолго. А потом мы лежали, обнявшись, и разговаривали.

- Только, пожалуйста, никакой свадьбы, - попросила я. – Просто пойдем в загс и распишемся.

Первый раз мы напланировали нечто масштабное, с Дворцом бракосочетаний все на той же Фурштатской, кучей гостей, банкетом и свадебным путешествием за границу. Во второй раз решили обойтись скромной церемонией в обычном загсе, с родственниками и близкими друзьями и поездкой на недельку в Сочи.

- Окей, - согласился Герман. – Тихо распишемся, купим пиццу, пива и поедем на денек в Репино. Вдвоем.

- И давай пока не будем никому говорить. Ни маме, ни твоим, ладно?

- Боишься, что и на этот раз не дойдем? – хмыкнул он, положив руку мне на бедро.

- Давай будем реалистами, - вздохнула я. – Это не исключено. Я перестану сомневаться, только когда мы получим свидетельство о браке.

- Главное – чтобы потом не пошел обратный процесс.

- Будем без конца подавать заявление на развод? Вряд ли, там пошлина, кажется, больше, чем на брак.

- Герман, есть еще один вопрос… - осторожно начала я, потому что тема эта была на самом деле непростой, и мы за столько лет ее толком не обсудили. То есть пытались, конечно, не один раз, но к общему знаменателю не пришли, и меня это напрягало.

- Нин, - он поморщился и убрал руку. – Давай не будем об этом сейчас. Вряд ли я скажу тебе что-то новое. Ты же знаешь, особым желанием я не горю, но если вдруг получится, значит… значит, так тому и быть.

- Не получится, если я и дальше буду таблетки пить. А прекращать или нет – это, мне кажется, мы вместе должны решать.

- Надеюсь, ты не планируешь беременность вот прямо сейчас? – с иронией поинтересовался Герман.

- Вот прямо сейчас нет. Но мне, на минуточку, уже двадцать восемь.

- Ты так говоришь, как будто не двадцать, а тридцать восемь. Ладно, давай спать, мне завтра в редакцию с утра ехать.

Видимо, все события и разговоры этого дня смешались самым причудливым образом, и мне приснилось, что я еду по Выборгскому шоссе на табуретке. Не на маленькой машине, а на обычной кухонной табуретке, только с колесами и рулем. Педалей у нее не было, поэтому я отталкивалась от асфальта ногой. И впилилась в Сандеро Максима. Он остановился, вышел, а с пассажирского места вылез Герман. Выяснилось, что КАСКО не только у Максима, но и у меня – на табуретку. Поэтому Герман уселся на нее и поехал в ГИБДД. А я села к Максиму в Рено, и мы ехали, ехали - пока не приехали в загс. И там долго ждали Германа, причем я была месяце на девятом беременности. В конце концов Максим сказал, что придется ему жениться на мне самому, пока я не родила…

Когда я проснулась, часы показывали десять. Герман уже уехал. Настроение было… странное. Когда он первый раз сделал мне предложение, казалось, что внутри десяток надутых гелием шариков, которые вот-вот утянут под облака. Во второй раз я тоже радовалась, но уже без такого восторга. Сейчас – не чувствовала практически ничего. Показалось вдруг, что меня выпотрошили и набили ватой.

Накинув халат, я вышла на балкон. Утро было сереньким, скучным, душновато-влажным. Низкие тучи почти задевали крыши домов. Я любила Питер в любую погоду, но такая его хандра всегда передавалась мне, как будто мы были сообщающимися сосудами. Может, все дело в этом?

На кухне меня ждал завтрак и записка: «Жаба, все будет ОК. Целую».

Есть не хотелось, но я все-таки запихнула в себя кусок омлета с ветчиной. Налила кофе и снова вышла на балкон. Села на пластиковый стул, положила ноги на вычурный фрагмент балконной решетки, не слишком заботясь, как это выглядит снизу. Достала из кармана телефон и набрала номер Дмитрия.

Выслушав меня, он кратко констатировал:

- Фигово, - и добавил: - Записывай. Или запоминай.

Продиктовав название мастерской и адрес сайта, Дима спросил:

- Фотки с аварии есть? На сайте специальная форма, загружаешь файлы, описываешь  повреждения. Мастер смотрит и связывается с тобой. Берут или нет, ориентировочно сумма и сроки. У них бесплатный эвакуатор, только надо следить, чтобы в счет не записали, там те еще жуки сидят. Вообще знаешь что? Если возьмутся, я с тобой съезжу.

- Да ладно, Дим, - смущенно запротестовала я. – Германа возьму.

- Герман твой… - фыркнул Дима. – Не обижайся, но хипстеры в таком деле не прокатят.

Я хихикнула. Братик мой был вполне солидным сорокалетним бизнесменом, хозяином большой торговой компании, но выглядел… Под два метра ростом, за центнер весом, бритый наголо – типичный бандюган из девяностых. Не хватало только треников, кожанки и голды в палец толщиной.

Мы договорились, что я свистну, как только получу ответ от мастерской. Загрузка Жоркиных фотографий много времени не заняла. Не прошло и получаса, как зазвонил телефон. Некто, назвавшийся Алексеем, сказал, что у них вот только что освободилось одной стойло (он так и сказал – стойло), поэтому эвакуатор могут отправить хоть сейчас. Ориентировочная сумма – триста тысяч, плюс-минус двадцать, срок - месяц. Тоже ориентировочно.

- Давай, поезжай с эвакуатором, - сказал Дима, когда я ему перезвонила. – Набери меня, когда начнет грузить, я прямо в мастерскую подскочу.

За несколько дней дома я приноровилась со многими вещами управляться сама. В конце концов, живут же как-то однорукие инвалиды, которым некому помогать. Главное – обходиться без шнурков, завязывать которые без помощи Германа не получалось. Ну так будь благословен тот, кто изобрел балетки.

Водитель эвакуатора сначала хотел заставить меня выехать на Жорике на улицу, но, увидев гипс, посочувствовал. Взял ключи, выехал сам и закатил на платформу. Я вскарабкалась в кабину. Интересно, конечно, новый опыт – прокатиться на эвакуаторе. Но лучше было бы обойтись без него.

Дима уже ждал в конторе. Худосочный юноша, тот самый Алексей, который мне звонил, посматривал на него как-то странно. Я подмахнула левой рукой договор и внесла с карточки Германа предоплату – шестьдесят тысяч. Взамен выслушала заверения, что Жорик будет как новенький – и не таких лечили. И что за ремонтом можно следить через Инстаграм: туда будут выкладывать фотографии.

- Слушай, а что он на тебя так косился? – спросила я, усаживаясь в Димин Эксплорер.

- А я месяц назад со Светкой приезжал. С такой же размолоченной тачкой. Он, наверно, подумал, что у меня гарем таких куриц. Сплошной убыток.

- А у нее что? – хихикнула я, тихо радуясь, что не сама была за рулем.

- На перекрестке стартанула лихо на красно-желтый. А справа летел проскакун. Торопился на желтый успеть. Тоже классика.

- И что в ГАИ?

- Наплакала обоюдку. Так что за свой счет. Судиться со страховой – машина сгниет раньше. Ничего, нормально сделали, только приходилось приезжать и подпинывать. Слушай, у тебя деньги-то есть?

- Пока сотка только. Придется депозит закрывать. Хотя только продление было.

- Давай я тебе отсыплю на год. Закроешь – отдашь.

Я смущенно замычала что-то. С одной стороны, было неловко. С другой – скажу, что не надо, он скажет: как хочешь. И где тогда искать буду?

- Давай кофейку выпьем, - предложил Дима, притормозив у кафешки-стекляшки.

Пока я писала расписку, он через мобильный банк перебросил мне на карту двести тысяч.

- Слушай, может, под процент какой? – предложила я, собрав в кулак остатки совести. – Ты же банковский теряешь.

- Да ладно, Нин, свои люди.

- Это ты Кириллу расскажи, про своих людей, - усмехнулась я.

- Забей, - Дима сложил мою расписку вчетверо и убрал в карман. – Там все сложно. Он же мамин мальчик. Не знаю, в курсе ты или нет, что отец хотел с матерью развестись и на твоей жениться. Когда ты родилась.

Я молча покачала головой.

- А вот. Но наша как-то подсуетилась. В общем, родился Кирюха. И отец остался. Хотя и не скрывал, что на две семьи живет.

- Да какие там две семьи. Я его за всю жизнь раз пять видела, не больше.

- Неважно. И вообще, Нин, нам бы с тобой как-нибудь почаще видеться, а?

- Да я не против.

- Ну и отлично, - он звонко чмокнул меня в щеку.

Я вышла у «Чернышевской», Дима поехал на работу. Герман был уже дома – не слишком довольный, хотя я отправила ему сообщение, что еду с братом в мастерскую сдать Жорика в ремонт.

- Могла бы и меня дождаться, - обиженно заявил он.

- Приехали, когда был свободен эвакуатор, - легко соврала я.

Не хватало еще только озвучить настоящую причину, по которой поехала с Димой! Зародыши возможных скандалов я научилась распознавать на лету. Вот только моя встроенная система ПВО не всегда срабатывала лучшим образом.