Красивый. Наглый. Бессердечный

- Ну что, какого цвета её трусики? - Чей-то нетрезвый голос заставляет меня отпрянуть от Кира.

Губы, ещё влажные от поцелуя, инстинктивно тянутся к Киру. Щёки горят от мягкого прикосновения его ладоней, по венам сладко бегут и взрываются пузырьки шампанского...

Но, последовавший за фразой оглушающий взрыв хохота обрушивается на меня, как пыльный мешок.

Оборачиваюсь, не смея поверить в происходящее.

За спиной мутные пятна лиц.

Шарю рукой по кровати, нащупывая очки. Судорожно напяливаю их на нос, и окружающий мир приобретает чёткость.

Лучше бы я этого не видела!

Перед глазами плывёт хоровод искажённых пьяным весельем лиц. Наверное, здесь собрались все гости!

Взглядом выхватываю из толпы бледное лицо своей одногруппницы Полины. Покосившись на окружающих, Полина криво улыбается. Она тоже, с ними?

Пульс зашкаливает настолько, что его ритм отдается в висках барабанной дробью. Смех смазывается, будто пробивается через густой туман.

Впиваюсь взглядом в Кира. Он тыльной стороной ладони брезгливо ведёт по губам – дьявольски притягательным и порочным.

Одним движением стирает мой поцелуй. Дыхание перехватывает от этого презрительного жеста.

- Трусики? - Кир шутовски наклоняется, заглядывая за моё бедро. - Белые. В цветочек! – Самодовольно щерится.

Дернувшись, оправляю юбку. Кажется, цвет моих трусов не тайна уже для всех.

Очередной взрыв хохота заставляет меня прижать ладони к пылающим щекам. Смотрю в глаза Кира, они пустые и равнодушные, как пластиковые пуговицы.

Раньше я не думала, что карие глаза могут быть такими безжизненными, обычно в них плещется огонь. Но сейчас...

Беззвучно открываю рот, хочу выплеснуть на Кира всю ярость, боль и унижение, но спазм злости и обиды сковывает горло.

- На кружевные мамка денег не дала?

- Да откуда у её мамки деньги?

- Не ожидала детка, что ей здесь что-то обломится...

- Гляньте, она от счастья язык проглотила!

- Бледная моль...

Остроумные комментарии долетают до меня, как сквозь вату.

- Заткнитесь все! – рявкает Кир.

Гомон тут же стихает.

В наступившей тишине, Кир медленно ведёт ладонью по моей щеке, и я вздрагиваю, как от удара током.

- Ты хорошая девочка, - лёгкая ухмылка трогает его губы. – Только в следующий раз трусики снимай заранее.

Вскакиваю на ноги и стискиваю кулачки. Тяжело дыша представляю, как моя ладонь впечатывается в это красивое лицо, которое по прихоти судьбы досталось конченому подонку.

- Эй, ты чо... – Кир, предусмотрительно хватает меня за руку, - Обиделась что ли? Это же шутка. Просто игра, что такого-то?

Его прикосновение обжигает меня пламенем ненависти. Выдёргиваю руку из его захвата, разворачиваюсь на каблучках и бегу вон отсюда.

- Эй, стой! – Вслед летит приказ, но я уже берусь за ручку двери. – Кто-нибудь снимал наш фееричный поцелуй или я зря её слюнявил?

Последняя фраза Кира размазывает меня окончательно. На секунду останавливаюсь, опустив голову и прикрыв глаза, делаю глубокий выдох, чтобы найти силы двигаться дальше.

- Глянь, Кир, ей понравилось, передумала... - звучит очередная скабрезная шуточка за моей спиной.

Толкаю дверь и выскакиваю из комнаты. Бегу прочь.

Подальше от всех!

Подальше от позора!

Мой первый поцелуй! И он мог стать самым сладким, если бы не оказался таким унизительно-горьким.

Мерзким.

Пропитанным вкусом моих слез и его пренебрежения.

Главное разочарование отца — это осознание, что его гены дали сбой

Кир

- Вставай! – Громкий окрик отца бьёт по ушам. Не размыкая глаз пытаюсь натянуть одеяло на голову, но оно стремительно уползает, оголяя ноги.

- Чёрт, холодно же... – Пытаюсь скрутиться калачиком на диване и бормочу. – Пожалуйста, я посплю еще минут шестьсот-восемьсот...

Нашёл, кого молить о сострадании. Мой отец – безжалостная машина правосудия, прокурор городского округа.

- Тусовщик хренов! Вставай немедленно! – Гневные вибрации в голосе отца не предвещают ничего хорошего. – Что здесь вчера было, бездельник?

Оу-у, началось...

Отец продолжает орать – выплёвывает фразы быстро и яростно, но я не понимаю их смысл.

Слова превращаются в отбойные молотки, выстукивающие дробь на страдающих извилинах.

Как же задолбал!

Сейчас начнутся часовые нотации над моим ещё не протрезвевшим организмом.

Не открывая глаз, приподнимаюсь на локтях и вяло опускаю ноги на пол. Придерживаю раскалывающуюся голову.

Как пить хочется...

- Мне надоело, - Продолжает сотрясать воздух отец. – И это мой сын?! Поз-з-з-з-з-орище!

Звенящее слово, разрывает воздух. Влетает в мозг, терзая его.

Когда он заткнётся?!

С трудом разлепляю опухший глаз. Свет бьет по зрению беспощадно, будто мне зарядили в глаз мелкой дробью.

Прикрываю лицо ладонью и хрипло рычу ругательства.

- Ты поговори мне ещё... Сраный бездельник! На меня смотри!

- Батя, есть минералка? – Зажмурившись, смачно зеваю и протягиваю руку.

Во рту словно сдохло и активно разлагается стадо диких бизонов.

Глоток водички, и я готов буду к диалогу.

Вяло покачиваясь тяну к отцу руку. Вместо минералки получаю ощутимый хлопок по ладони и грозный рык.

– Ты охренел вконец?!

Ох, уж эти прокурорские беспощадные замашки.

Шарю рукой по дивану и нащупываю плед. Набрасываю его себе на голову, как бедуин, и, приподняв свинцовые веки, фокусируюсь на внушительной фигуре отца.

Он нависает над моей безжизненной тушкой, крепко сжимая кулаки. На виске бьется синяя жилка, брыли побагровели и нервно вздрагивают.

У папаши, кажется, сейчас случится сердечный приступ.

Ну и пох!

Равнодушно созерцаю руины, в которые превратилась гостиная, поворачиваясь всем корпусом. Если бы я мог охренеть от происходящего, я бы так и сделал. Но пока могу только громко икнуть.

- Простите... – Свожу под подбородком плед крест-накрест, как платок. - Пап, ну чо ты... Горничная сейчас придёт.

Пытаюсь снова завалиться на бок, но плечо сжимает железная хватка.

- Ты сейчас пойдёшь в душ, приведёшь себя в порядок, а потом мы поговорим.

- Да пошёл ты! – Цежу сквозь зубы.

Ладонь отца впечатывается в меня звонкой и хлесткой пощёчиной, выбивая хмель.

Голова дёргается, стукаясь о спинку дивана. Скрючившись прижимаю руку к щеке, злым зверьком смотрю в сощуренные глаза отца.

От него исходит волна такой ярости, что кажется воздух вокруг искрится. Моего отца тяжело вывести из себя, но сегодня мне это удалось.

Задерживаю дыхание, чтобы не сорваться. Ещё немного, и я выдеру чеку, тогда отца просто порвёт.

- Ладно... – выбрасываю белый флаг, чтобы замедлить детонацию. – Чо завёлся-то?

Встаю на ватные ноги, обхватив руками разламывающуюся голову. Тащусь в коридор, прилипая босыми ступнями к залитому чем-то полу.

Взявшись за ручку двери, оборачиваюсь на отца через плечо. Он стоит, глядя на меня. И в его взгляде столько презрения и брезгливости, что хочется прижать ладонь к другой щеке.

Хочешь разговора? Хорошо, я буду готов через десять минут. И посмотрим, посмеешь ли ты меня снова тронуть.

Переступаю бортик душевой кабины и подставляю голову под хлесткие струи. Растираю лицо, надеясь смыть похмелье. Скула отзывается ноющей болью.

Я и забыл, как это больно и унизительно.

Не помню, как давно отец не бил меня? Как мамы не стало? Или с тех пор, как я вырос, и он понял, что я могу дать сдачи?

Выхожу из ванной, растирая волосы полотенцем. Как есть, в одних трусах, шлёпаю в гостиную. Лучше выслушать все сейчас, иначе отец с меня не слезет, и о здоровом сне можно только мечтать.

Какого хрена его принесло из командировки уже сегодня? До завтрашнего дня горничная бы всё убрала.

Пальцы ног приятно погружаются в ворс ковра. После скользкой душевой кабины, иду будто по облаку.

Кайф!

- Бля! – ору, когда в ступню впивается осколок стекла. – Сука, тварь... Убью, того, кто это сделал!

- С себя начни... – Отец стоит, прислонившись к дверному проёму, с чашкой кофе в руках. Невозмутимо наблюдает, как я скачу на одной ноге.

Уже безупречен: стрелки на брюках, как натянутые струны, на щеках легкая тень от свежего бритья.

Будто не бесновался только что среди бардака, в которую мои гости превратили гостиную. Обычно дома у нас стерильно, как в операционной – чистота, не пылинки. Даже корешки книг в библиотеке выстроены по цветам и размерам.

От того он так и психанул. Нарушение «прокурорского фэншуя», основанного на порядке, правилах и чистоте, выводит его из себя. Отец не переносит хаос и беспорядок!

А меня бесит равнодушие и невозмутимость, от которых веет холодом, как от могильной плиты. Пусть лучше орёт!

Хромаю мимо него, чуть не задевая плечом. Отец даже не пытается посторониться.

Падаю на диван, согнув ногу, забрасываю пострадавшую ступню на колено. Морщась от отвращения, вытаскиваю впившийся осколок.

- Твари, бутылку разбили... – Бормочу, рассматривая зеленоватое стекло на свет. - Кажется, от шампанского.

- Судя по подтёкам, бутылку разбили о портрет твоей прабабушки.

- Вы правы, Ватсон, – швыряю осколок на заваленный мусором журнальный столик. – Уверен, прабабушка была не против. Говорят, она любила заложить за воротник.

Отец молча проходит к барной стойке, локтем сдвигает коробки и бутылки, освобождая место для пустой чашки.

- Всё язвишь? - Брезгливо осматривает рукав – не осталось ли пятен. - Этот портрет искусствоведы оценили в сумму, равную тратам на тебя за десять лет. Практически, он бесценен.

Для вида удивленно присвистываю. На самом деле, чихать я хотел, сколько стоит моя прабабка.

- Молодец, старушка. – Бормочу, осматривая раненую пятку. Поднимаю глаза на отца. – У нас есть лейкопластырь?

- Я хочу знать, Кирилл, когда ты начнёшь учиться или работать? – Игнорирует мой вопрос. Он любит вот так – ровным голосом сшибать собеседника с толку.

- Сейчас я практически на больничном. – Опускаю ногу и разваливаюсь на диване. – Меня ранили.

- Кирилл, ты не ходишь на лекции. – Сухо замечает, поправляя галстук. - Я могу продавить, чтобы тебе выдали диплом, но не смогу пристроить такого никчемного юриста...

Наверное, от этого пренебрежительного бесчувствия в панику впадают самые матёрые преступники. Клянутся, что убили Кеннеди, обещают, что больше не будут... Только меня это не берёт, у меня – иммунитет! И похмелье.

- Я закончил лицей с медалью, чтобы ты мог мной гордиться. Пожалуйста, папенька, отъебись, а?

Отец снова оживает. Покрывается красными пятнами, как леопард.

С удовольствием наблюдаю за этим зрелищем.

- Кирилл! – Рявкает. – Не испытывай моё терпение! Индульгенция твоей медали закончилась еще год назад. Сколько можно отдыхать?

- А ты меня спросил, хочу ли я быть юристом? – Ухмыляясь, скрещиваю руки на груди.

- Нет, потому что это решено ещё до твоего рождения!

- А я не хочу, прикинь! Так бывает, пап...

- Отлично! – Отец снова заводится. – Ты хочешь после школы прожигать жизнь, собирать тусовки, не работать, не учиться... Как ты будешь жить, Кир?

- Мне нравится юриспруденция! – В тон ему отвечаю.

- Хорошо, - успокоившись, выдыхает через нос. Облокачивается на барную стойку. – Что ты хочешь?

- Я хочу жить, а не существовать. Полноценно и кайфово жить, без расписания, без слова «должен»...

- Вот это по-твоему жизнь? – Разводит руками. – Вечеринки, тусовки, пьянки... – Поводит носом, принюхиваясь. – Нет, я не могу, что здесь за вонь? Ладно, ты не хочешь быть юристом. Кем тогда?

Молчу. Никем я не хочу быть. То есть, ещё не решил...

Отец подходит ко мне ближе, демонстративно водит надо мной носом и замечает:

– Что вы здесь делали? Вонища, как в привокзальном сортире. Бомжатник какой-то.

А всякий случай утыкаюсь носом в голое плечо – не, я чистый, только что из душа. Но отец прав, несёт знатно.

В поисках источника запаха отец ходит по комнате.

- Ты пока делись своими планами на жизнь! Что ты будешь делать?

Обнюхивает оборванную штору, как овчарка - подозрительный чемодан.

- Гонщиком формулы один. Так пойдёт? – Ухмыляюсь.

Я жду, что отец снова взбесится, но видимо, его нервная система адаптировалась к стрессу и пришла в стабильность.

- Хорошо гонщик. Я изымаю у тебя средство передвижения. Верну после первой сессии.

- Пап, да ладно тебе...

- Я сказал тебе – сдашь сессию, получишь тачку обратно. – Подозрительно осматривает угол комнаты.

Подсудимый, вам отказано в последнем слове!

- Я не вернусь на юридический, - хмурю брови.

- Выбирай сам, я устрою срочный целевой набор от прокуратуры на любой факультет. Экономический - тоже неплохо...

Морщусь.

Не снимайте с подсудимого наручники даже после вынесения приговора!

Отец, обнюхав комнату, снова возвращается к дивану. Хватает с полки над моей головой небольшую декоративную вазу, ведёт над ней носом... ...Медленно переворачивает.

На грязный пол из вазочки льётся вонючая дрянь, забрызгивая мелкими каплями безупречно начищенные ботинки отца.

Я подпрыгиваю на диване, поджав под себя ноги. Зажимаю рот и нос рукой, чтобы удержать в себе комок желчи, который настойчиво просится наружу.

Не сразу понимаю, что происходит. А когда до меня доходит, по спине бежит холодок.

Кажется, грань пройдена!

Мне конец!

- ...Это династия Цинь! – Разоряется отец. – Ты знаешь, сколько она стоит? Какими надо быть придурками, чтобы нассать в вазу!

Набрасываю плед на голову.

Кирилл Рейгис приговаривается к отсутствию карманных денег и машины на ближайшие сто лет!

- ...Ты хоть представляешь, во сколько искусствоведы оценили эту вазу?..

Чеку у отца срывает бесповоротно!

- Пап, ты можешь устроить меня на факультет искусствоведения? – произношу, выловив паузу между его криками.

У отца выключают звук. Пару раз он хватает воздух молча, как рыба.

- Ты совсем что ли? – сипит, в изумлении подняв брови. Думает, что я шучу. - Что это за уебищный факультет? Кем ты будешь потом?

- Ты же сказал, я могу выбрать. Вот... Давай туда.

Совершенство достигается не тогда, когда нечего добавить, а когда ничего не отнять

Арина

«...Таким образом, религиозная направленность искусства Месопотамии в эту эпоху демонстрирует устойчивую тенденцию...»

Чувствую ощутимый укол ручкой в бок.

- Что? – Недовольно поворачиваюсь к подруге.

- Арина, мне кажется, ты нравишься Стасу.

- Таня, сессия через месяц, уймись. Конспектируй...

- Точно нравишься, смотри, как смотрит...

Слегка обернувшись, скольжу взглядом по склонённым девичьи головам. Темненькие, светленькие, с длинными волосами и короткими стрижками – наш факультет не зря называют «цветником».

За последней партой над каталогом с памятниками искусства Древнего мира торчит рыжий вихор нашего единственного парня.

На факультет искусствоведения мальчики идут неохотно. Обычно к нам запихивают отпрысков мужского пола видные деятели культуры, или идут от безнадеги парни, которые не поступил в архитектурный.

Стас – редкое исключение, он у нас по велению души. Сам себя он называет «райтером», но думаю, что он не прижился в тусовке тех, кто расписывает заборы баллончиками с краской – слишком робкий для неформальной тусовки.

Зато у нас, в отсутствии подходящих предложений, он пользуется спросом. И некоторые «цветочки» из нашей группы прикрывают глаза на то, что у него неопрятные волосы, пирсинг и идиотская татуха в виде акулы на шее.

Кажется, Стас стесняется того, что он единственный мальчик и вяло реагирует на заигрывания девчонок. Но сейчас всего второй месяц обучения. Ничего, скоро привыкнет.

Возможно, когда-нибудь он вырастет в широкоплечего самца, но сейчас, на первом курсе, он больше похож на сына байкера, донашивающего отцовские обноски. Ну что же, наш факультет – лучшее место для уничтожения комплексов неполноценности у слабых представителей сильного пола.

Каталог искусства слегка опускается, открывая мне бледное, усыпанное веснушками лицо, и я встречаюсь взглядом со Стасом. Водянистые глазки быстро скользят по мне, как бы между прочим ощупывают спину рядом сидящей Тани и убегают разглядывать стену. Каталог снова поднимается, как ширма, пряча от меня главного жениха нашей группы.

- Таня, не придумывай...

- Ну да, парень из него не очень - ни машины, ни денег. – Фыркает. – Но присмотрись к нему. Через пару лет заматареет, будешь локти кусать.

- Мне он не нра-ви-тся, - шепчу по слогам, чтобы Таня отстала.

- Ну что делать, - тянет подруга, - другого у нас нет. Гордись, если наш альфа тебя выберет.

Не выдержав, прыскаю в ладонь.

- Девочки на втором ряду, я вам не мешаю? – В наш диалог включается завкафедрой древнего искусства Яровой.

Рассматривает нас из-под полуспущенных на мясистый нос очков.

О его строгости наслышаны даже первокурсники. Надо же нам было так вляпаться?

Говорят, блондинкам у него сдать легче, но, видимо, мне это не грозит. Ходят слухи, что у Ярового есть свой эстетический идеал, который сформировался, наверное, ещё в эпоху Шумера. Не удивлюсь, если Яровой застал и динозавров.

- В синей кофточке, как тебя? – под колючим взглядом Ярового мои внутренности скручиваются в комок.

- Арина Ромашина... - голос дрожит.

- Встань пожалуйста!

Дрожащими руками поправляю очки и неуверенно встаю. Каждую ногу будто залили в тазик с бетоном, заставь Яровой меня сейчас сделать хоть шаг – не смогу от страха.

- Арина, что веселого вам послышалось в полной трагизма истории Древнего Вавилона?

Беззвучно открывая рот, тереблю подол кофточки. Оглядываюсь на Таню. Что это? Мы же не в школе! Чего он от меня хочет?

Подруга отводит глаза.

В голове бьется паническая мысль: мне не сдать, я завалю ему первую же сессию. Мама меня убьет!

- Семён Аркадьевич, простите, я на минуту. – Скрип открывающейся двери действует на меня, как звук пистолета для бегуна. Моргаю и выхожу из ступора. – Семён Аркадьевич, я вам нового студента привел, прошу максимально плотно вовлечь в учебный процесс.

В дверь протискивается декан. Догадываюсь, что он тоже побаивается Ярового.

- Какой ещё студент? – Ворчит завкафедрой. - Середина полугодия скоро.

- Ну, скажем, не середина. Октябрь только. – Следом за деканом в аудиторию заваливается парень чуть старше нас. - Рейгис, зайди. – Декан поворачивается, как флюгер, в поисках своего спутника. - А, ты здесь уже...

- ...Не понимаю, - возмущается Яровой.

- Кирилл Рейгис, прошу любить и жаловать...

- ...Что так срочно?

- Семён Аркадьевич, я вам потом объясню...

Они беседуют в обложенном ватой пространстве. Я всё слышу, но не улавливаю смысла. Так и стою, замерев, как вкопанная.

Парень слегка покачивается с носка на пятку, засунув руки в карманы куртки. Смотрит в упор на меня. Наверное, потому что я застыла посреди аудитории синим соляным столпом.

Осеннее солнце заливает его светом через огромные окна, играет в каштановых волосах, придавая им золотистый оттенок.

Я недавно рисовала древние руины в закатном солнце, и мужчину, небрежно облокотившегося о мраморную колонну. Я долго смешивала краски, сглаживала границы предметов, чтобы добиться эффекта разлитого по холсту мёда. И вот сейчас, понимаю, насколько мой рисунок слаб рядом с оригиналом.

Подпирая стену в нашей аудитории стоит парень, будто сошедший с моей картины. Высокий, отлично сложенный. Он бы не затерялся даже на факультете «Международных отношений», что он забыл у нас? Смотрит удивительными терракотовыми глазами. Вот, оказывается, как выглядят карие глаза, в мягком свете. Я-то думала, что они становятся темными, почти чёрными...

- Ромашина, садитесь же, – услышав своё имя, вздрагиваю. Ноги послушно подгибаются. - Нашу дискуссию продолжим на экзамене. – Яровой оборачивается к новому студенту. - Рейгис, прижмитесь где-нибудь, у меня лекция. И мне плевать, срочный целевой набор у вас или хоть что... Сдавать будете, как все.

Чётко очерченные брови парня недовольно сходятся на переносице.

Он идёт между рядами к последней парте, а десятки девичьих лиц провожают его складную фигуру, как подсолнухи - солнце.

Перемена для студента, как сладкий десерт, после основного блюда

- Арина, тебе как этот... Рейгис? – Полина игриво накручивает на палец локон и косится через плечо на новичка. – Ничего такой.

Внутри вздрагивает и тонко звенит, будто Полина задевает натянутую струну.

Я специально прячусь за спинами сокурсниц, не хочу снова выглядеть беспомощной дурочкой. Но даже здесь, в относительной безопасности я чувствую, как от того места, где стоит Кир, окружённый стайкой девчонок, разносятся волны чего-то незнакомого.

Мужского, сильного...

Эти волны прошивают меня, заставляя цепенеть даже в отдалении.

- Новенький и новенький, - произношу с деланым равнодушием. - Ничего особенного.

Судя по женскому смеху, который бисером рассыпается по рекреации, мои сокурсницы категорически со мной не согласны.

- Анька совсем обнаглела! – возмущённо попискивает Полина, и я невольно отклоняюсь, чтобы разглядеть происходящее за её спиной.

Рейгис, небрежно облокотившись о стену, не скрываясь, разглядывает коленки Ани Сокович, чья короткая юбка оставляет небольшой простор для фантазии. Рука Ани уже по-хозяйски обвивается вокруг локтя новичка.

Не могу не отметить, насколько Кирилл хорош собой. Особенно вот так, когда возвышается над девчонками, как статуя древнегреческого бога.

Бога в белой футболке и простых джинсах.

Своем телом Кирилл занимается, даже со своего места вижу, как мышцы натягивают тонкую ткань. Так что греческие атлеты, с которых ваял статуи Фидий, могли бы дружно удавиться от зависти.

Аня Сокович наклоняется к уху Кирилла и что-то жарко шепчет. Судя по выражению его лица, что-то приятное. Остальные девчонки ревниво переглядываются.

Кажется, щелкни он сейчас пальцами, и они выпрыгнут из брендовых шмоток прямо здесь. И из белья тоже.

Полина фыркает от ярости.

- Вот же...! - Отбрасывает каштановую копну волос за спину. – Пойду спрошу у них, какая следующая пара.

Покачивая бедрами эффектно направляется к группе поддержки Рейгиса.

- Не может смириться, что новенький не вьется около неё. – Философски замечает Таня. – Это для неё личный вызов.

- Да, наверное. – Нехотя поддакиваю.

Пересохшими губами говорить трудно.

Полина – красавица, и знает об этом. Точёная фигурка, пухлые губы, ярко-голубые глаза, опушённые густыми ресницами, высокие скулы...

Даже на женском факультете Полина не страдает от отсутствия мужского внимания, я несколько раз замечала слоняющихся по коридору парней, у которых, как бы невзначай обнаруживаются важные дела на факультете искусствоведения.

Мы с Полиной не подруги, я с трудом схожусь с людьми, а с «золотой» девочкой у нас, в принципе, немного общего. Скорее, у нас симбиоз.

У меня – хороший почерк, что делает мои лекции читаемыми. А Полина отдаёт нам с Таней пригласительные в кино и театр, которые дарят её маме – известной телеведущей.

Пока мне не удалось воспользоваться результатом её щедрости, после учёбы я пропадаю в библиотеке или подрабатываю в фастфуде, но не теряю надежды. Не всегда же я буду так занята. Однажды мы с Таней триумфально выберемся на премьеру.

Полина подплывает к группе девочек, окружающих Кира, красивым движением головы отбрасывает за спину волнистые пряди.

При её появлении Кир ведёт плечом, сбрасывая руку Ани Сокович, и, оттолкнувшись спиной от стены, выпрямляется. Проводит рукой по волосам, в глазах мелькает азартный блеск. Хищник встретил достойную добычу.

Мне неприятно на это смотреть, но не могу отвести взгляд. Прямо сейчас передо мной разворачивается партия взрослых игр, в которые я не умею играть.

Все эти намеки, взгляды, смешки – невидимые, но ощутимые сигналы, которые люди посылают друг-другу...

- Арина, сейчас факультатив по современному искусству... – Таня толкает меня, выводя из задумчивости. – Ты идёшь?

- А... Да, конечно.

- Стас, кажется, не пойдёт. – С плохо скрытой грустью произносит подруга. - Даже не попрощался.

Проследив за взглядом Тани, вижу удаляющуюся черную толстовку и рыжие волосы.

Господи, что она опять со своим Стасом?

- Понятно, расстроился парень. – продолжает Таня. - Пришёл медведь в его малинник...

Мелодичным колокольчиком по коридору летит смех Полины. Она смеётся, изящно запрокинув голову.

Рядом с ней стоит Кирилл Рейгис. С видом хозяина львиного прайда осматривает доставшиеся ему владения. И, судя по блуждающей на его лице улыбке, он очень доволен тем, что видит.

Карие глаза пронзают меня насквозь и бегут дальше, ощупывая девичьи фигурки.

- Пошли уже, - дергает меня Таня. – А то опоздаем.

Кирилл отворачивается и только тогда отступает удушающий вал, не дающий мне нормально дышать.

Арина Ромашина

18 лет
Студентка первого курса факультета искусствоведения. Сферу её интересов, до недавнего времени, составляли только книги и живопись. Арина хорошо рисует, но нигде не училась этому профессионально. Денег в её семье всегда не хватало, мать воспитывает ее одна. Арина живет на окраине города, много времени тратит на дорогу до универа, но лекции не пропускает. Ей нравится учиться, и Арина твёрдо намерена закончить универ с красным дипломом. Мама будет так ей гордиться! После учёбы Арина подрабатывает в фастфуде. Её лучшая подруга - Таня, с ней мы еще познакомимся.

Кирилл Рейгис

20 лет
Единственный сын прокурора. Неглуп, но самовлюблен и избалован. Два года после школы ничем не занимался - слишком уж он устал от школы. Кирилл привык, что папочка вытаскивает его из любых передряг, но последняя вечеринка вывела из себя обычно уравновешенного отца. Под угрозой лишиться машины Кир идет учиться. Целевой набор от прокуратуры на факультет искусствоведения? Почему бы и нет? :) Отец и такое может устроить. В ВУЗе Киру пока нравится.

Но как он будет учиться? И не станет ли новый "король факультета" бомбой замедленного действия для всех? 

Современное искусство — это когда ты не знаешь, где верх, а где низ, но знаешь, сколько это стоит.

 Арина

Стараюсь не отвлекаться на шум с задних рядов.  На эту лекцию, обычно, приходит не более десяти человек из нашей группы и несколько старшекурсников. Но сегодня здесь аншлаг.

Не иначе, как из-за новичка, который решил почтить своим присутствием факультатив и гордо восседает на задних рядах.

- Оценивая произведение современного искусства, мы анализируем не мастерство автора, а маркетинг и вложенный в картину смысл. Другими словами, концептуальность и скандал. – Наша преподаватель, Марина Владимировна Снятиновская, вытягивает шею, и звонко стучит ручкой по столу. – Молодые люди, давайте тише!

Её замечания хватает ненадолго. Вскоре до меня вновь долетает веселый гул.

Факультатив по современному искусству не обязателен. Этот предмет ждёт нас на третьем курсе, но я хожу, потому что не могу ждать так долго.

Подходящая работа нужна мне уже сейчас!

Без образования на большее, чем выдача гамбургеров в забегаловке, я не могу рассчитывать. Но у меня перед глазами моя мать, которая всю жизнь упахивается за три копейки в столовой, такой судьбы я не хочу! Как можно скорее я должна обрасти знаниями, найти достойную в галерее или салоне и снять своё жилье.

Стать самостоятельной! Вот, что важно для меня сейчас.

И в этом деле я очень рассчитываю на протекцию Марины Владимировны.

Сжимая челюсти конспектирую так усердно, что сводит руку. Стараюсь не думать о том, что происходит за моей спиной.

Не думать. Не слышать...

Снятиновская щелкает пультом от диапроектора:

- Картина Сая Твомбли "Без названия" была куплена за семьдесят миллионов долларов... – поднимаю глаза, чтобы увидеть мелькнувший слайд.

По аудитории разносятся приглушённые смешки.

- Вы серьезно? – Хрипловатый голос звучит тихо, но я ощущаю его каждой клеточкой, будто говорящий сидит рядом. И мне не нужно поворачиваться, чтобы понять, кому он принадлежит.

Марина Владимировна пропускает мимо ушей эту реплику. Наверное, за свою жизнь она миллион раз сталкивалась с неоднозначной реакцией студентов.

Снова щелчок диапроектора.

- Это Марк Ротко, стоимость его работы - девяносто миллионов долларов...

- Слишком дорого для рисунка первоклашки.

Снова смешки, кто-то рискует звонко хлопнуть в ладоши.

Не выдержав, поворачиваюсь.

Кир сидит рядом с Полиной, небрежно развалившись на стуле. Полина восседает с видом победительницы телешоу, отхватившей главный приз. Бросает лучезарные улыбочки и снисходительные взгляды на менее удачливых соперниц с соседних парт.

Кир приподняв бровь с вызовом смотрит в лицо преподавательницы.

- Вам есть, что сказать по этому поводу? – Голо Снятиновской подчёркнуто вежлив и спокоен, но это затишье перед бурей.

- Есть, - Добавляет Кир. – Я считаю, что вы показываете нам мазню.

- Вы уверены в этом?

- Я всегда говорю только то, в чём уверен.

В аудитории повисает звенящая тишина, будто дирижёр взмахнул палочкой.

Всё-таки Снятиновской побаиваются. Девяносто процентов студентов согласны с новичком, но так откровенно наглеть ещё никто не решался.

Опускаю пылающее лицо над тетрадью. Сейчас начнется...

- Теоретически – вы правы...

Что?

Поднимаю глаза на Снятиновскую. Она улыбается.

- ...Практически – есть, что обсудить. Уверена, молодой человек, вы тщательно конспектировали лекцию, поэтому жду вас на семинаре для продолжения нашего диалога.

- Это же факультатив, - встревает Полина.

- Да, я имею в виду мой семинар по древнерусскому искусству. Вот, как раз молодой человек... Простите, как вас?

- Кирилл Рейгис.

- На семинаре по древнерусскому искусству Кирилл познакомит нас с традициями иконописи, которые нашли отражение в русском авангарде. Доклада на пятнадцать минут будет достаточно.

 - Без проблем... Хоть на двадцать!

Снова оборачиваюсь. Кирилл сидит в той же расслабленной позе. Ему всё равно? Или он просто издевается?

Кирилл пробегает по аудитории беглым пренебрежительным взглядом. На мгновенье его холодные равнодушные глаза скользят по мне и я тут же отворачиваюсь.

Уши вспыхивают, кожа на руке вмиг покрывается мурашками.  

- Офигеть! – долетает до меня свистящий шёпот Полины.

Думаю, на семинаре по древнерусскому искусству ей тоже будет весело.

Телефон издаёт звонкую трель в кармане. Марина Владимировна и так, недовольная расшатанной дисциплиной, бросает на меня такой взгляд, что мне хочется исчезнуть, как акрил в растворителе.

- Простите... – дрожащими пальцами, пытаюсь выудить телефон. Как всегда, в таких ситуациях, сделать это быстро не получается. – Я всегда выключаю, забыла...

- Ромашина готовит доклад по влиянию парсуной живописи на постмодернизм. – Железным тоном отрезает Снятиновская.

- Что? – сглатываю горький комок. Я даже не поняла, что она сказала. Это на каком языке?

Работа в галерее отдаляется от меня и постепенно исчезает в тумане несбывшихся надежд.

Слёзы наворачиваются на глаза. Это несправедливо! Я же ничего не сделала.

Следующие несколько минут нервно ёрзаю на стуле, от обиды не слышу ничего вокруг.

 Хочется выплеснуть свою злость на кого-то, поэтому включаю телефон под партой и смотрю, кому я так не вовремя понадобилась. Я сейчас убью этого гада!

В телефоне меня ждёт сообщение от Полины:

 «Ариш, ты же конспектируешь? Дай потом Киру списать, чтоб эта сука отстала»

Зависаю пальцем над негодующим смайликом.

Но почему-то отправляю ей:

«Ок»

Беру ручку и аккуратно записываю что-то про анаморфоз. Конспектирую, как робот, не понимая смысла. Стараюсь, чтобы было понятно и разборчиво.

Неловкость — это цена, которую мы платим за искренность

Арина
В столовой утыкаюсь в тарелку с салатом. Жую так тщательно, что, наверное, шевелятся уши.

Тетрадка с конспектом – написанным каллиграфическим почерком лежит в рюкзачке. Я даже важные фразы выделила маркером под линеечку.

На ЕГЭ так не старалась!

Дура, блин! Ради чего?

Или ради кого?

Еще и у Снятиновской подставилась!

После лекции Полина сразу уволокла новенького. Взяв под руку потащила на экскурсию по университету.

А я так и стояла в аудитории с тетрадкой в руках, провожая их взглядом. Ненужная, как зонтик в солнечный день.

Я для них – невидимка. Скромная заучка, которая всегда с радостью даст списать, в надежде когда-нибудь выбраться в свет по дармовому билетику. Не подошли сейчас, потому что торопились внимательнее рассмотреть подпольную курилку или автоматы со снеками. Вряд ли их интересует библиотека. Заучка же подождет и не обидится!

Злобно гоняю по тарелке горошек, испытывая почти садистское удовольствие, когда удаётся наколоть его вилкой.

Так увлекаюсь местью ни в чем неповинному салату, что не сразу замечаю, как рядом присаживается Таня с подносом.

Веду носом, учуяв запах пиццы. Сразу подкатывает ком к горлу.

- Тфу, блин, - морщась, отодвигаю локтем её поднос, - прости, но я отсяду. Это запах моей работы.

Таня демонстративно принюхивается:

- По-моему, пахнет божественно. Райская еда, - берет слайс в руки и надкусывает. Продолжая жевать, косится на мой салат. – Ты бы, Ромашина, перестала питаться, как коза. Капустой, морковкой и горошком. Тощая какая. Груди почти нет... И попы...

Это уж слишком! Настроение и так на нуле, ещё запах фастфуда и коплименты.

Посмотрела бы я на Таню, если бы она нюхала «райскую еду» ежедневно с 16 до 22 часов. Практически, каждый день.

И, судя по невыполнимой теме доклада, более комфортная работа в прохладном и вентилируемом помещении галереи мне пока не светит.

Беру свою «козью» тарелку и отсаживаюсь на другой стол. Снова склоняюсь над капустой.

- Ладно, Ромашина, не обижайся. Я больше не буду. – Таня добродушно машет мне рукой. – В следующий раз возьму борщ или картошку, лады? Доем и подсяду. Лады?

Мне становится стыдно за свою несдержанность. Подруга не виновата в том, что у меня настроение хуже некуда. И пиццу любят все. Кроме меня...

Миролюбиво улыбаюсь ей со своего места и уже подумываю, не пересесть ли обратно, как Таня с громким хлюпаньем втягивает молочный коктейль через трубочку.

Запихиваю в рот побольше салата и склоняю голову над тарелкой. Помирюсь попозже, когда она доест. Последняя нервная клетка балансирует на краю пропасти, хочу её поберечь.

- Привет! Здесь свободно?

Голос глубокий, с лёгкой хрипотцой. Слишком зрелый и сексуальный для юного парня...

От неожиданности меня словно прошивает током на двести двадцать вольт. Сердце совершает невероятный кульбит, и застревает где-то в горле.

Растеряно киваю. Напротив меня опускается...

Кир Рейгис! Собственной персоной.

Снисходительно смотрит на мой скромный обед. Отбрасывает назад чёлку и слегка улыбается уголком рта.

Господи, у меня рот набит салатом!

- Полинка говорила, что у тебя можно взять лекции. – Слегка наклоняется вперед, и я по инерции отклоняюсь назад. - Поделишься?

Снова киваю, как глухонемой болванчик. Точнее, барашек.

Хрустеть салатом прямо сейчас? Отвернуться? Выплюнуть?

Кир смотрит на меня в ожидании. И я опять на мгновенье подвисаю.

У него в глазах плещутся все оттенки терракотового. Там и черепичные крыши южных городов, и античная керамика, и плодородная земля, и скалистый берег реки...

- Ты же Арина, да? -  протягивает мне руку.

Я отмираю.

Снова киваю и, поколебавшись, вкладываю ладошку ему в ладонь.

Кир смотрит на меня немного ошалело, вяло пожимает мои пальцы и произносит:

- Тетрадку дашь?

Кровь бросается мне в лицо. Идиотка конченая, он же за конспектом тянет руку!

Ныряю под стол с головой, чтобы спрятать алеющие щёки. Пока Кир не видит, судорожно глотаю салат, обдирая гортань капустой.

Роюсь в рюкзачке, стараясь привести в порядок дыхание.

- Эй, всё хорошо у тебя?

- Да, держи... – Выныриваю из-за стола и протягиваю Киру тетрадь, стараясь не смотреть в глаза. – Еле нашла, думала, в аудитории оставила. – Зачем-то добавляю.

Моя попытка продемонстрировать равнодушие выглядит жалко, это понимаю даже я.

Он берёт тетрадь, но не уходит. Продолжает смотреть на меня.

- Слушай, у меня завтра вечеринка в честь начала учебного года. Ну... моего личного года. Отца как раз не будет, и я всех приглашаю. Познакомимся, расскажете мне сплетни, введете в курс дела. Ты пойдёшь?

- Не могу, я работаю. – Выдаю автоматически, и сама удивляюсь своей скорости реакции.

- Не страшно. Мы допоздна, приходи после работы.

- Меня мама не отпустит...

Выпаливаю и прикусываю язык. Хочется закрыть лицо руками от стыда.

Что может быть позорнее, чем такой ответ?

 - А... – с ленцой тянет Кир. – Жаль. Ну в следующий раз тогда. Пока.

Снова тянет руку и я уже менее уверенно вкладываю в его ладонь свои ледяные пальцы. Он слегка потряхивает мою руку, как куриную лапку и отходит.

Сижу перед тарелкой с недоееденым салатом, превратившись в мраморное изваяние.

- Это что сейчас было? – напротив приземляется Танька с подносом. И мне уже плевать на запах пиццы. – Мама не отпустит... ТЫ с ума сошла такое говорить? Сказала бы, что парень ревнивый. Ты что!

- Не трави душу а... – Прикрываю очки ладошкой, не боясь оставить следы на линзах. Знак крайнего отчаяния и невезения. - Сама не знаю, что я ляпнула.

- Кстати, у тебя петрушка в зубах застряла... – добивает меня подруга.

Иногда самые близкие люди могут быть самыми непонятыми

Арина
- Мам... – сбрасываю туфли в прихожей.

По квартире разносится запах тушёнки.

О нет! Только не это!

Из кухни показывается мамина голова:

- Быстро мой руки, макароны по-флотски сегодня.

- Мам, спасибо. Я на работе поела.

Мама выходит из кухни и сердито скрещивает руки на груди.

- То есть, мать старалась, готовила. А ваше величество не соизволит отужинать сегодня?

- Мам, ну правда... Я не голодная. – Меня саму раздражают капризные нотки в голосе, но макароны с тушёнкой я не хочу.

Сую ноги в разношенные тапочки с заячьими ушами и шлёпаю в ванную.

Когда выхожу, мама ждёт меня у дверей, прислонившись к стене. В глазах вызов, губы плотно сжаты.

Робко улыбаюсь.

- Мам, ну ты что? – стараюсь разрядить обстановку. – Не обижайся. Где там твои макарошки?

Мать, не разжимая губ, идет на кухню. Поддерживая пальцами ног спадающие тапки, шаркаю следом.

Присаживаюсь на табуретку, разглаживаю руками клеёнку на столе.

Передо мной плюхается тарелка, наполненная почти до верха. Вздохнув, беру вилку.

- Как день прошёл?

- Всё хорошо, мам... – Макароны уже порядком остыли, но я жую, чтобы не видеть её фирменное расстроенное выражение лица.

Мама редко улыбается. Я могу по пальцам посчитать, сколько раз в жизни она смеялась.

В юности мама была очень красива, я видела фотографии. Она и сейчас хороша - высокая шатенка с хорошей фигурой. В длинных шелковистых прядях ни одного седого волоса.

На улице мужчины бросают на неё заинтересованные взгляды. И я была бы не против, если бы мама решила снова выйти замуж или завести поклонника... Мне очень хочется увидеть в её глазах не только бесконечную усталость и печаль, но и блеск счастья.

Может быть тогда и ко мне будет меньше претензий?

- Как учеба? – Сложив подбородок на руки, смотрит, как я ем. Меня это раздражает, но не показываю вида.

- Отлично! – Нагло и бодро вру. – Доклад буду делать. Наверное, одну смену придётся снять, иначе не успею...

- Одну? – Мама сводит брови на переносице. – Не больше?

Дожевываю липкую слизь, в которую превратились дожидающиеся меня макароны, и продолжаю:

- Да, думаю успею. В следующем месяце отработаю, поменяюсь с кем-нибудь.

- Арина, в этом месяце отопление уже включат.

- Так, это же хорошо, - опускаю вилку. Я и так совершила подвиг, больше я не смогу. – Спасибо, мам, очень вкусно.

- Платёжка по коммуналке будет больше. – Вздыхает. - Я не рассчитывала...

- Да хватит нам, не переживай. Всего одна смена потеряется...

Мама пальцами потирает уставшие глаза. Наконец, с грустью выдаёт:

- Я просто не знаю, как мы справимся.

Молча встаю и убираю тарелку. У нас всегда так – монотонно, печально и однообразно. Будто вся жизнь состоит из трудностей, которые нужно героически преодолевать.

Я так завидую Таньке, у неё в семье всегда шум, гам, смех... Добродушная мама может ущипнуть за бок, приобнять, пожалеть. Когда я у Тани в гостях, постоянно ловлю ощущение, будто в сердце плавится кусок льда. Но стоит зайти домой – и ледяная глыба намерзает снова.

Мою посуду, чтобы не закипеть. Руки слегка подрагивают.

Я стараюсь, как могу. И сейчас лицезреть глубокое разочарование из-за того, что мне нужно выделить больше времени на учёбу, очень неприятно.

«Могла бы сама взять вторую подработку, - бурчу под нос так, чтобы она не слышала. - Я вообще не обязана работать и помогать тебе.»

Ставлю тарелку на сушилку и оборачиваюсь. Мать сидит в той же позе, в глазах уже блестят слёзы. Не могу представить, чтобы Танина мама разрыдалась из-за того, что её дочь не принесет домой лишние пару тысяч.

Хочется взбрыкнуть, дерзко поднять подбородок и спросить, что мне сделать, чтобы она наконец-то была довольна. Но не решаюсь.

Мать и так на взводе, вот-вот и рванет истерика.

Поэтому гашу в себе зачатки бунтарства, подхожу к маме и, стараясь нейтрализовать взрыв, робко дотрагиваюсь до её плеча.

- Мам, да нормально всё будет. Учебу я тоже не могу запускать. Подумаешь, всего одна смена.

- У тебя всё так просто. – В голосе звенят слёзы. - Подумаешь, ничего страшного...

Присаживаюсь на корточки рядом с ней и заглядываю в глаза.

- Мам, я же стараюсь. Ты разве не видишь?

- Вижу, прости... – Отворачивается. – Жизнь трудна Ариша. Я хочу, чтобы ты была готова к этому.

- Я понимаю, - покорно склоняю голову.

Кажется, бомба обезврежена.

На столе попискивает мой телефон и мать недовольно морщится.

- Кому это ты понадобилась так поздно?

Заглядывает в экран, где чередой высыпают уведомления.

- Дай мне. – Хватаю телефон. – Ничего особенного, это кто-то шлёт фото в нашу студенческую группу.

Снимаю блокировку, и на первом же фото вижу Кира в одних плавках, стоящего у бассейна с бутылкой в руках.

Глаза расширяются, и я тут же вспыхиваю до корней волос, будто он прислал это фото мне лично.

Скорее смахиваю, не разглядывая. И на весь экран возникает голая волосатая мужская нога, явно не принадлежащая студентке искусствоведения...

Дальше!

Две девчонки шлют воздушный поцелуй в камеру, а за их спинами Аня Сокович обнимается с каким-то мужиком...

Дальше!

Гора пустых банок, аккуратно выставленная к камере этикетками...

Господи, что это? Телефон чуть не падает из дрожащих рук.

Полина, натянувшая майку на голову, а её грудь в мужских ладонях...

По телу пробегает волна жара, которая тут же сменяется холодным потом. Это Кир её лапает?

Что там происходит у них? Что за адская вечеринка!

- Что там у тебя? – не оставляющий возможности на раздумья ледяной голос матери.

- Да ничего особенного. – Прячу телефон за спину. - Девчонки из группы картинки выслали...

Мать протягивает руку.

- Дай сейчас же сюда!

- Нет! – отступаю назад.

- Я сказала, отдай!

- Не хочу, чтобы ты это видела. – Завожусь не на шутку. - Что не понятного?

- Ты от меня что-то скрываешь?

- Мама, отстань! Ничего там нет. – Уже кричу. – Это мой телефон! Мой!

- Арина, ты испытываешь моё терпение! – Мать надвигается на меня, как огромный айсберг.

- Как же ты меня достала! – Выплёвываю ей в лицо. – Это просто фото с вечеринки, ничего особенного. И меня там нет, разве не видишь? Почему ты всегда должна всё контролировать? – кричу, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. – Это моя жизнь, мои друзья высылают фотографии!

- Потому что я твоя мать! – Её голос становится ещё холоднее. – И я имею право знать, что происходит в твоей жизни. Я хочу знать, кто с тобой учится.

- Ты не понимаешь! – слёзы уже текут по щекам. – Ты никогда не понимаешь!

- Арина, я просто хочу защитить тебя. – Мать делает шаг вперёд, но я отступаю назад.

- Защитить? – смеюсь сквозь слёзы. – Ты просто не доверяешь мне!

- Это не так! – Её голос дрожит от гнева. – Я просто хочу, чтобы ты была в безопасности.

- Безопасности? – кричу, чувствуя, как внутри всё кипит. – Ты делаешь мою жизнь невыносимой!

- Арина, прекрати этот спектакль! – Она протягивает руку, пытаясь схватить меня за плечо.

- Нет! – Бегу к двери.

- Арина, вернись! – её голос звучит отчаянно, но я уже выбегаю из комнаты, захлопывая дверь за собой.

Я выбегаю на улицу, вдыхая прохладный вечерний воздух, и чувствую, как слёзы постепенно высыхают. Мне нужно время, чтобы успокоиться и обдумать всё, что произошло.

Но я знаю точно: вечеринка удалась, а ещё... Я больше не могу жить под постоянным контролем и давлением.

Самые яркие и безумные моменты молодости начинаются, когда родители уходят из дома

Кир

- Кирюха, ты сегодня, ну прямо угоди-и-ил... – мой друган, Антон Калецкий, развалился с видом завсегдатая стрип-клуба на многострадальном диване в гостиной. С интересом разглядывает девчонок, которые дефилируют мимо. Некоторые уже достаточно выпили и осмелели, чтобы трястись в центре под попсу, которая льется из умной колонки.

Подмигиваю другу и лениво улыбаюсь. Да, сегодня вечеринка удалась! Пусть и пришло всего человек десять из группы, но это только начало... В следующий раз гостей будет больше.

Подставляю ладонь, и Тоха смачно хлопает по ней.

- Кир, ты нашёл Эльдорадо с тёлками! Респект! Вливание свежей крови полезно для молодого и растущего организма.

Тоха ржёт и тычет меня кулаком в бок так, что я слегка заваливаюсь. Калецкий – здоровый, как кабан. Из суворовского Тоху поперли, не смотря на старания папаши-генерала. Так что Тоха уже четыре месяца нигде не учится – ищет себя.

- О-о-о, - разочаровано ноет Тоха. - А эту биксу чо позвал? Вот ту, толстуху с пирсингом... Страшная же!

Вытягивает палец и тычет в упитанную девчонку с короткой стрижкой. Я тут же даю ему по руке.

- Угомонись, не на конкурсе красоты. Кинул сообщение в общий чат, кто пришел – тот и здесь. Спасибо бы сказал.

- Да я благодарен, - миролюбиво заключает Тоха. – Так-то есть из кого выбрать. Непуганые девчули, как дикие оленихи.

Тоха снова ржёт, и на нас оборачивается несколько танцующих. Мне становится неловко за друга, надо было кого-то поинтеллигентней пригласить. Только дом пустой именно сегодня, а в будни из друзей можно рассчитывать только на Калецкого.

Молчу, отпивая пиво. Залипаю на аппетитную задницу в короткой юбочке, мерно подрагивающую в такт музыке. Аня, кажется? Или Дина? Чёрт, как запомнить их всех?

Девчонка, поймав мой облизывающийся взгляд, оборачивается и улыбается, проводит рукой по бедру, чтобы привлечь внимание к стройным ножкам.

Аня, кажется!

- Эй, Кир, отвисни... – Тоха трясёт меня за плечо, но проследив за направлением моего взгляда тоже усаживается поудобнее и пускает слюни. – Вот эта нормас!

Пару минут мы с Тохой сладко блаженствуем. Ох уж эта сладкая игра, когда дичь дразнит охотников белым хвостиком. Обладательница хвостика не очень подходит под звание «непуганой», но и мы с Тохой только в самом начале охоты.

- Мальчики, а вы что скучаете? – Голос Полины над моей головой, и на плечи опускаются тёплые ладони, ползут к животу.

Короткая юбочка тут же прячет улыбку и отворачивается.

Как женщины, даже такие юные, на уровне инстинктов чуют, когда в огород, который они считают своим, идёт чужая коза? Паслись бы все дружно и мирно, моей капусты на всех хватит...

Пока, короткая юбочка. Ещё увидимся с тобой на парах! И не только на парах.

- Мы и не скучаем, - Тоха поднимает голову, салютует Полине банкой пива. – Отпадный факультет у вас. Тоже что ли батю попросить к вам оформить целевой набор?

- А что, - оживляется Полина. – У нас до Кирюши был всего один мальчик. Ещё один не помешал бы.

Морщусь. «Кирюша» режет слух, меня так даже бабушка не называла. Имя для плюшевой куклы из «Спокойной ночи, малыши!»

Чтобы добить меня окончательно, Полина трясёт меня за щёки и лепечет что-то типо уси-пуси.

Меня передёргивает.

Чуть позже накажу тебя за то, что ты меня прилюдно тискала, сучка! Твоё счастье, что у нас ещё ничего не было!

- Какой нахрен целевой набор? – ворчу недовольно. - У Тохи отец в МЧС, как он его на искусствоведение запулит?

- Ну а что, от прокуратуры же можно?

- Я, может, буду экспертом – определять, где порнография, а где эротика... – брякаю небрежно.

- Ой, а работу на дом будешь брать? – оживляется Полина. – Будем вместе смотреть.

Удивлённо поднимаю голову и заглядываю ей в глаза. Не улавливаю, как она вывела закономерную связь между своей персоной и моим домом?

Глаза Полины пусты и безжизненны, как Аравийская пустыня. Кажется, она даже не уловила, что меня возмутило.

Надо трахать её скорее и завязывать. Она, видимо из тех, кто при знакомстве с парнем придумывает имена будущим детям. Или уже набухалась?

Чтобы сразу показать девочке её место, встаю и прохожу в центр комнаты. Демонстративно становлюсь рядом с короткой юбочкой и выразительно поглядываю в её декольте.

Кстати, неплохо. Размер третий или четвертый?

Поднимаю банку пива, привлекая внимание всех присутствующих.

- Друзья и подруги! Предлагаю выпить за знакомство! Пусть этот вечер станет началом чего-то великого!

Воздух вокруг взрывается приветственными криками и аплодисментами. Все поднимают банки, бокалы, раздаётся звон стекла.

Вскоре я не чувствую раздражения. Всё смешивается в один большой хаос.

Как мне нравится учиться! Особенно, когда отец уезжает в командировку на пару дней.

Самые сильные щиты куют те, кого мы не замечаем

Арина

- Надо же, как вас мало... - Снятиновская обводит немногочисленных студенток таким строгим взглядом, что могла бы изрешетить стены, как шрапнелью.

Приспустив очки на кончик носа, подозрительно шевелит губами. Считает нас.

Девчонки дружно, как по команде, склоняют голову. Шорохи на задних рядах стихают.

- Восемнадцать человек из тридцати. Что с остальными?

- Заболели... – робко отвечает Инна Глушкова.

- Сразу двенадцать человек?

- Грипп ходит... – встревает писклявый голос с задней парты.

- М... – Многозначительно хмыкает Сятиновская. – Знаю я этот грипп. Уже пару недель, как вашу группу поразил этот недуг. Приходят к третьей, а то и четвертой паре, если вообще появляются.

Мы склоняемся ещё ниже. Странное чувство, когда ты не при чём, но испытываешь неловкость за отсутствующих, будто виновата.

- Так не пойдёт, милые дамы. Вы пришли сюда учиться, а не развлекаться.

- У Маринки, по ходу, климакс начался. – Танин шёпот обжигает ухо. – Злющая какая! Чего она нам-то высказывает?

- Чтобы мы другим передали. – Едва повернув голову, тихо отвечаю ей.

- Разговорчики! – Рявкает Снятиновская. – Не хотите мне объяснить, что происходит?

Девочки молчат. Хотя, что тут скажешь?

Отсутствующие сейчас отсыпаются.

Не известно, что вчера происходило – «покатушки» на машинах, посиделки на лавочках в парке или вечеринка у Кира. Наш чат, сначала регулярно транслировавший фотоотчёты с тусовок, в последнее время замолчал, а первоначальные кадры были подчищены.

Я даже была рада этому. Как бы не запрещала себе, рука так и тянулась открыть фото. Боялась, не хотела... Но сладкий мазохизм, подглядывать за кадрами незнакомой и непонятной мне жизни, начал входить в привычку.

Я убеждала себя, что это праздный интерес, но чувствовала лёгкую зависть к тем, кто был частью того мира. Они были свободны и делали, что хотели!

На одной из фото Кир стоял на фоне толпы девчонок вполоборота и смотрел в камеру через плечо пустым и холодным взглядом. И таким пугающе-притягательным был этот взгляд, что я сохранила снимок в галерею.

Первую неделю отчеты о вечеринках систематически появлялись в чате, и служили лучшей рекламой. Популярность Кира росла, быть приглашенной на его тусу – становилось своеобразной меткой качества.

Прежде единая и организованная группа девчонок постепенно разделялась на несколько лагерей – на домашних девочек со строгими родителями, «заучек», которых, в принципе, не интересовали такие развлечения, и тех, кто успел поучаствовать в студенческом веселье.

У движения тусовщиц были постоянные участницы, вроде Полины и Ани, были те, кто засветился всего раз – бесплатная выпивка и еда, почему бы и нет?

Тусовщицы на переменах активно обсуждали друзей Кира, делились впечатлениями и хихикали, листая фотографии в телефонах и показывая их друг другу. Кажется, они и приходили только для того, чтобы обменяться впечатлениями и обсудить, что делать дальше.

До меня часто долетали отрывки их разговоров – глупые восторги девчонок и односложные ответы Кира.

- Треть группы, а то и больше завалит сессию, - разоряется Снятиновская, будто не понимает, что её послание адресовано не тем людям. – Дисциплина на нуле. Чем вы думаете? Другие преподаватели тоже жалуются...

- Знаешь, как её называют старшекурсники? – снова шепчет Таня. – Мадам Брошкина.

Невольно поднимаю глаза на лицо Снятиновской, излучающей смесь недовольства и раздражения. Фокусируюсь на огромной броши с перьями, украшающую цветастую кофточку, и фыркаю. Прозвище прямо в точку.

- Ромашина! – Моя фамилия звучит для меня, как удар грома. – Что смешного? Может поделишься с нами со всеми?

Быстро склоняю голову и замираю. Чувствую, как кровь отливает от лица.

Снятиновская подходит к нашей парте, останавливается рядом.

- Я жду. – Голос режет воздух, как лезвие ножа. - Или ты считаешь, что ваши шутки того, о чём я сейчас говорю?

- Нет, не считаю... – выдыхаю в парту еле слышно.

- Где остальные?

- Я не знаю...

- Никто ничего не знает. Что ж, отлично! – Довольные нотки сытой тигрицы в голосе. – Прошу на лобное место... С удовольствием заслушаем ваш доклад. Надеюсь, вы готовы?

Встаю, и дрожащими руками собираю с парты стопку бумажек. Что-то я, конечно, расскажу, но серьезный доклад – вряд ли.

Господи, мне так нужна повышенная стипендия!

Сердечко чуть не выскакивает из груди, когда встаю перед группой.

Девчонки смотрят с сочувствием, Танька показывает кулачок – мол, держись. И эта немая поддержка меня немного воодушевляет. Сглатываю, перебираю листочки с записями, которые успела сделать накануне в библиотеке.

Какое счастье, что нет Кира и его команды, перед ними я бы точно растерялась.

Запинаясь начинаю рассказывать.

- Что вы блеете? - Встревает Снятиновская.

Нет, она не Брошкина, она Мымра! А я ещё надеялась на её протекцию.

- Ваш курс, самый слабый и бестолковый из всех, что учились здесь последние лет десять. – Медленно начинает Снятиновская. – Вы ещё не сдали ни одной сессии, но уже демонстрируете неуважение к предметам... К специальности, которую вы выбрали! Что будет дальше? – она постукивает ручкой по столу. – Половину из вас отчислят уже этой зимой!

- Простите, тема была слишком сложная. – Прижимаю бумажки к груди. - У меня не было времени подготовится.

- Есть простой секрет, как все успевать – меньше развлекаться!

- Но я...

- Чего вы к ней пристали? – Раздаётся сиплый от волнения голос. – Чего вы к нам всем пристали?

На последней парте привстаёт со своего места Стас.

Мымра приспускает очки на кончик носа. Недовольно сверлит взглядом возмутителя спокойствия.

- Арина не развлекается, она работает по вечерам. – Стас выдыхает, будто собирается с силами. – У нас всё нормально было, пока вы не приняли к нам этого... Рейгиса. С него и начинайте. Уберите его, всё будет, как раньше.

- Да, уберите меня! - Кир, держа руки в карманах, заходит в аудиторию. За ним следом семенит Полина. – Попробуйте...