Красные нити

Стайка разноцветных рыбок в зеленоватой воде аквариума с жадностью набросилась на корм.

— Извините, — темноволосая женщина в деловом костюме отряхнула руки от корма и села обратно в своё кресло. — Просто, я уже два дня их не кормила.

— Ничего, — скупо улыбнулась Вероника. — Я понимаю.

— Продолжим? — темноволосая женщина в костюме взяла следующую папку.

— Конечно,— отозвалась Лазовская.

Взгляд сапфировых глаз коснулся папки в руке темноволосой женщины.

— Помните это дело? — спросила хозяйка кабинета.

— Да, — с грустью кивнула Вероника. — Это дело я помню особенно хорошо.

— Потому что преступник убивал детей? — понимающе кивнула темноволосая женщина.

— Поэтому тоже, — отведя взгляд, тихо проговорила девушка с платиновыми волосами.

— Чем ещё запомнилось дело «Сумеречного портного»? — с любопытством спросила женщина в деловом костюме.

Вероника пару секунд смотрела на аквариум, где несколько барбусов с аппетитом поглощали лакомство.

— Вероника, чем ещё запомнилось это дело? — требовательно спросила темноволосая.

Взгляд сапфировых глаз обратился на неё. Хозяйка кабинета заместителя прокурора Москвы почувствовала себя неловко под этим проницательным лучистым взглядом.

— Тем, что настоящим убийцей оказался вовсе не тот, кто должен был, — тихо ответила Лазовская.

Четыре года назад…

Пятница, 4 августа.

ВНИМАНИЕ! НОВОЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЕ!

 Алена Крупницкая, семи лет, вчера возвращалась от подружки, но домой так и не дошла. Есть подозрения, что ребенок стал очередной жертвой серийного убийцы по прозвищу «Сумеречный портной». Последний раз девочку видели возле дома подруги. Сама Алёна жила всего лишь через дорогу в десяти минутах ходьбы. В день исчезновения Алёна была одета в джинсовую куртку, голубую футболку и белые шорты. У девочки темные волосы и зеленые глаза. Всем, кто мог видеть Алёну, просьба позвонить по телефону…

Вытяжка из новостного портала «Московский Курьер».

Пятница, 12 августа.

 И СНОВА ЗВЕРСКОЕ УБИЙСТВО РЕБЁНКА!

 Сегодня в полицию обратились люди, которые нашли тело пропавшей восемь дней назад семилетней Алены Крупницкой. Девочку нашли подвешенной на красных нитях. Она была одета в зеленое платье в горошек. На её глаза были пришиты пуговицы, рот сшит черной ниткой…

Вырезка из газеты «Русский корреспондент».

Вторник, 11 сентября

ВНИМАНИЕ! СРОЧНО! ИСЧЕЗЛИ ДВЕ ДЕВОЧКИ!

 Валентина Лымарева и Ксения Кононенко, шести и семи лет, соответственно. Девочки играли возле школы на перемене и не вернулись на урок. Валентина Лымарева была одета в голубую куртку с котятами и оранжевую шапку с острыми ушками. У Валентины русые волосы, зеленые глаза и веснушки на лице. Ксения Кононенко в тот день была одета в фиолетовую куртку, белую шапку с помпоном и белые кроссовки. У Ксении каштановые волосы и серые глаза. Огромная просьба всем, кто имеет хоть какое-то представление о месте нахождения девочек, сообщить родителям по телефону…

Вытяжка из новостного портала «Московский Курьер».

Среда, 22 сентября

 СТРАШНАЯ НАХОДКА! НОВЫЕ ЖЕРТВЫ СЕРИЙНОГО ДЕТОУБИЙЦЫ

 Вчера в одном из столичных парков были обнаружены тела пропавших неделю назад Валентины Лымаревой и Ксении Кононенко. Тела девочек, одетые в зеленые платья в горошек, были подвешены на дереве на десятках красных нитей…

Вырезка из газеты «Русский корреспондент».

ВНИМАНИЕ! ПРОПАЛ РЕБЁНОК!

Четверг, 16 октября

 Валерия Одинцова, восемь лет. Возвращалась одна из школы, но до дома не дошла. Родители заявили в полицию. Поиски продолжаются.

 В день исчезновения Валерия была в желтой куртке с капюшоном и серых джинсах с цветочками. У девочки голубые глаза и светло-русые волосы. Всем, кто обладает хоть какой-либо информацией о местонахождении Валерии, огромная просьба связаться с семьёй Одинцовых по телефону…

Вытяжка из новостного портала «Московский Курьер».

ВНИМАНИЕ! ПРОПАЛ РЕБЁНОК!

 Вторник, 22 октября

 Раиса Павлова, шесть лет. Вышла гулять с подружками и не вернулась домой. Мать девочки заявила в полицию, однако на сегодняшний день поиски всё ещё продолжаются. В последний раз Рая вышла из дома в фиолетовой куртке, белой шапке и голубых джинсах. У Раи каштановые волосы и серо-зеленые глаза.

 Всем, кто может обладать какой-либо информацией о местонахождении ребёнка, просьба связаться с матерью Раисы по телефону…

Вырезка из газеты «Русский корреспондент».

СРОЧНЫЕ НОВОСТИ!

 Пятница, 25 октября

После заставки новостной программы на экране появилась студия с темноволосой ведущей новостей.

— Здравствуйте, уважаемые зрители. Срочные новости пришли сегодня из села Немчиновка. Местные жители обнаружили в дремучей чаще ближайшего к селу леса тела двух ранее пропавших детей. С подробностями моя коллега Дарья Сычова.

Вместо студии на экране появились деревенские дома, узкие асфальтированные дороги, фонари и деревья. Голос за кадром продолжил.

— Несколько жителей села Немчиновка, что находится совсем рядом с Москвой, сегодня утром по своему обыкновению вышли собрать обильно растущие в местных лесах грибы. Однако вместо искомых груздей и боровиков группа жителей наткнулась на нечто, что повергло их в шок.

Теперь на экране показались раскидистые деревья, возвышающиеся над засыпанной пожелтевшими листьями узкой тропой. Темные стволы и ветви выглядели так, словно норовили сдавить, сжать и закрыть собой неприметную лесную тропу. В сизых, туманных сумерках мрачный, тёмный лес внушал угрозу и вызывал стойкое чувство опасности. Лес выглядел враждебно и зловеще. Заволакивающий деревья и сырую осеннюю землю густой, текучий туман наталкивал на мысли о некой ужасающей тайне, что скрывается в чаще леса за туманом и древесными кронами. О тайне, которой лес не хочет делиться с людьми, о пугающем и мрачном секрете, который тихий осенний лес жаждет сохранить от внимания вездесущих людей.

— Нашей группе разрешили съемки с места преступления, — снова послышался голос Дарьи Сычовой. — Однако прежде, чем мы покажем то, что нашли грибники, у нас будет убедительная просьба. Пожалуйста! Очень просим вас, убрать детей от экранов! Впечатлительным людям тоже не стоит смотреть следующие кадры! То, что вы сейчас увидите, может повергнуть вас в тяжелый шок.

Затем камера оператора поползла над пожухлой и мятой осенней листвой на земле. Она двигалась вглубь леса и опутывающего его влажного тумана. Похожий на застывший пар серо-белый туман напоминал дыхание леса, подобное тому, что срывается с губ людей во время морозов. Постепенно по мере движения камеры оператора из тумана проступали очертания одинокого дерева. Оно подобно многорукому чудовищу неровным веером раскинуло в стороны кривые руки-ветви с растопыренными пальцами. Внимательный зритель уже заметил сотни алых полос, что во множестве протянулись между широко раскинутыми ветвями. Издалека они напоминали нечто вроде паутины. И мало кто не заметил два маленьких человеческих силуэта, что висели между ветками, едва заметно вращаясь из стороны в сторону.

Возле дерева столпились сотрудники полиции, сверкали вспышки фотоаппаратов в руках судмедэкспертов. Двое мужчин в серых пальто с задумчивым угрюмым видом разглядывали дерево.

Камера оператора приблизила тела на деревьях, и множество зрителей в этот момент застыли в тисках немого ужаса.

Обе девочки были в одинаковых платьях, обе были сплошь туго опутаны красными нитями. Упругие, жесткие красные нити с какой-то противоестественной ревнивой жадностью удерживали в своих путах тела девочек. Казалось, растянувшаяся на голых ветках паутина из багровых нитей ожила и обрела разум, злость и голод. А тела девочек стали её добычей.

На закрытых веках девочек чернели маленькие черные кружки. Не каждый зритель понял, что это были пуговицы, прочно пришитые к векам девочек, и еще меньше зрителей новостей разглядели, что рты девочек сшиты грубыми стежками черных нитей.

— Съёмка окончена! — перед камерой возник какой-то мужчина в черной куртке и синей рубашке.

У него были светло-русые волосы и серебристо-серые глаза.

— Майор Корнилов, — представился мужчина, показав удостоверение. — Уголовный розыск. Прошу вас покинуть место преступления! Немедленно!

— Но у нас есть разрешение… — запротестовала журналистка Дарья Сычова.

— Значит, считайте, что здесь и сейчас срок вашего разрешения истекает, — категорично заявил майор. — На выход! Сержант!.. Выведи граждан из леса и возьми ребят, чтобы оцепить район. Какого хрена тут шляются все, кому не лень?!

— Есть, товарищ майор!..

ВНИМАНИЕ! НОВОЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЕ!

Среда, 19 октября

Вчера, во вторник, 18 ноября родители Ани Устиновой и Евгении Лопуховой заявили об исчезновении своих дочерей.

Девочки вышли погулять с собакой Устиновых и не вернулись домой спустя отпущенное для прогулки время. В настоящий момент судьба девочек неизвестна.

Сообщается, что дочь Устиновых была одета в красную куртку, белую шапку с двумя помпонами и синие зимние ботинки. А Лопухова была в бирюзовой стеганой куртке, серой вязаной шапке и серых уггах. Всем, кто может обладать какой-либо информацией о местонахождении Ани Устиновой и Евгении Лопуховой, просьба связаться с их родителями по контактному номеру телефона…

СКОЛЬКО ЕЩЁ НЕИЗВЕСТНЫЙ УБИЙЦА БУДЕТ ТЕРРОРИЗИРОВАТЬ СТОЛИЦУ?!

Четверг, 20 октября

Обстоятельства расследования исчезновения и убийств детей до сих пор вызывают недоумение и возмущение! Общественность не может взять в толк, почему правоохранительные органы не предпринимают должных мер? Почему нет никаких результатов? Почему особая оперативно-следственная группа под началом известного сыщика, майора Станислава Корнилова, не в состоянии поймать убийцу?..

Вырезка из газеты «Русский корреспондент».

ПОЛИЦИЯ И УГРО БЕССИЛЬНЫ? КАК ДОЛГО ЕЩЁ «СУМЕРЕЧНЫЙ ПОРТНОЙ» БУДЕТ БЕЗНАКАЗАННО УБИВАТЬ НАШИХ ДЕТЕЙ?!

Пятница, 20 октября

Не понятно, чем занимается полиция и Уголовный розыск. Нет никаких объяснений, почему такое сверхважное дело не берёт под контроль Следственный комитет. Чего ждут наши правоохранительные органы?

Дети продолжают исчезать на улицах. Иногда даже средь белого дня. Не проходит и месяца, чтобы жители Москвы или ближайших населенных пунктов не наткнулись на очередную паутину из красных нитей. Каждый месяц мы становимся свидетелями очередного изощренного кошмара, порожденного маниакальной страстью и противоестественной жестокостью неизвестного психопата.

В некоторых районах нашего города граждане на добровольной основе сами организовываются в народные патрули, с целью обезопасить жизнь на собственных улицах.

А недавно полиция отпустила нескольких подозреваемых в убийствах. Как оказалось, у всех четверых есть алиби на момент совершения последних убийств. В итоге следствию придется все начинать с начала.

Сколько же ещё мы должны опасаться за жизнь наших дочерей? Как долго наши дети будут становиться добычей ненасытного монстра? Пока лишь можно с мрачной уверенностью констатировать, что весь город и ближайшие к нему поселения одержимы постоянным паническим страхом за своих детей. Страх того, что твой ребенок может не вернуться домой, сегодня постепенно становится незримым и неотъемлемым спутником жизни многих московских матерей. Бессильный от устрашающей безысходности ужас прочно овладел душами и сердцами многих родителей. Монстр по-прежнему бродит по улицам Москвы. Он до сих пор на воле. Он до сих пор здесь…

Берегите ваших маленьких дочерей! Встречайте их из школы, не отправляйте никуда без сопровождения взрослых! Ни за что не отпускайте гулять одних.

И, убедительная просьба, сохранять бдительность. Оглядывайтесь и смотрите по сторонам. Под личиной случайного прохожего может скрываться безжалостное и кровожадное чудовище, что вновь вышло на охоту.

ДАША И ПОЛИНА

Несколько месяцев спустя. Вторник, 24 января

Надвигающиеся сумерки пожирали, впитывали и поглощали слабеющий свет уходящего дня. Расплывчатый темно-золотой шар солнца с вишневым ореолом обреченно таял и растворялся за горизонтом. По городу, удлиняясь, неотвратимо поглощая клочки бледнеющего света, ползли тени домов. Облепивший голые ветви деревьев и сгустившийся сугробами на улицах снег стремительно тускнел в сереющих оттенках зимнего вечера.

В тихом дворе между двумя многоэтажками ещё не зажглись уличные фонари. Красно-золотые отблески заката ещё медленно стекали по окнам домов. Где-то далеко тявкала какая-то мелкая собачонка, слышно было, как отъезжает автомобиль с парковки, а возле баскетбольной площадки несколько мальчишек с азартом и смехом забрасывали друг друга снежками. На детской площадке, чуть поскрипывая, размашисто качались двое качелей. Стоящие рядом матери что-то оживленно обсуждали. В нескольких метрах от них рядом с засыпанными снегом песочницей и горкой две девочки в ярких курточках старательно лепили снеговика.

— А давай ему вместо глаз вставим ягодки, — предложила одна из девочек в голубой курточке.

Она старательно обстукивала снеговика по округлым бокам. Её подружка в белой куртке удивленно взглянула на неё и пожала плечами.

— Даша, а где мы зимой ягоды возьмём?

Даша обернулась и рукой в малиновой перчатке указала на стоящую совсем рядом невысокую рябину.

— А вон можно под деревом насобирать, — она отряхнула руки от снега и сказала подружке. — Я сейчас наберу, а ты сделай ему ноги.

Неловко передвигаясь по сугробам, Даша устремилась к рябине.

В десятке метров от девочек на скамейке у подъезда сидели парень и девушка лет двадцати. Они о чем-то вполголоса разговаривали. Девушка счастливо улыбалась, глядя в глаза парню, тот с восхищением любовался ею и делился впечатлениями от недавней поездки.

Даша, присев возле рябины, быстро подобрала две ягодки.

— А что ты делаешь? — спросил вдруг кто-то рядом с Дашей.

Девочка в голубой куртке поспешно оглянулась. Рядом с ней стояла другая девочка в сером полушубке и белой вязаной шапке. Даша раньше никогда её не видела в этом дворе.

— Собираю рябину для глаз снеговика, — проговорила Даша чуть растерянно и внезапно заметила на руках у незнакомки в полушубке какого-то зверька.

— Это что, белка?! — с восторгом удивленно воскликнула Даша.

— Да, — добродушно улыбнулась девочка в сером полушубке. — Его зовут Питер. Хочешь подержать?

— Д-да… — слегка заикаясь от волнения проговорила Даша и просияла. — Конечно!

— Только осторожно, не пугай его, — предупредила девочка в сером полушубке и аккуратно передала бельчонка в руки Даше.

Даша почти перестала дышать, взяв на руки маленькое рыженькое существо с пушистым хвостиком.

— Какой он кла-ассный! — проворковала Даша.

За её спиной захрустел снег под торопливыми шагами. Даша оглянулась на подружку и проговорила счастливо:

— Полинка! Смотри! Это Питер!

— Ва-ау! — протянула Полина, подойдя к Даше и склонившись к белке.

Она посмотрела на девочку в сером полушубке. Та стояла с горделивой улыбкой.

— Это твоя белка? — спросила Полина.

— Да, — кивнула та.

— А можно погладить?

— Конечно! Можешь потом тоже подержать.

— А как тебя зовут? — спросила Даша, передавая белку подружке.

— Я Алла. — ответила хозяйка белки.

— А откуда у тебя белка? — с тенью зависти и пытливым любопытством спросила Даша.

Сама она нередко мечтала, чтобы родители купили ей енотика, лисичку или белочку. Это были её любимые животные. И Даша всегда очень расстраивалась, когда мама лишь раздраженно отмахивалась от неё, а отец и вовсе говорил, что от животных только шерсть и вонь в квартире.

— А мы с моим другом находим в лесу разных зверей, которые заболели, привозим их домой, лечим, и потом они у нас живут, — пожала плечами девочка в сером полушубке.

Даша и Полина удивленно с восхищением переглянулись.

— Вау, — проговорила Полина. — Классно!

— Кстати, если хотите, можете нам с другом помочь, — сказала Алла. — Мы тут недалеко живём. И помощь нам всегда нужна!

Она выжидающе посмотрела на Дашу и Полину. Девочки неуверенно переглянулись.

— Надо спросить у Вики. — сказала Даша, оглядываясь на скамейку, где сидели парень и девушка.

— А кто это? — спросила Алла. — Ваша старшая сестра?

— Наша няня. — ответила Полина.

— Ваша няня? — удивилась Алла. — Но вы же уже большие… Вы ходите в школу?

— Я — да, — кивнула Даша. —А Полинка на следующий год пойдет.

— Мама говорит, что я пока не готова, — невесело вздохнула Полина.

— Ничего, не переживай, — дружески подмигнула ей Алла. — Думаю, когда пойдешь в школу, тебе будет легче, чем другим. А сколько вам лет?

— Нам по шесть, — за двоих ответила Даша и усмехнулась. — Но я на два месяца старше.

— Это совсем немного, — насупилась Полина.

— Нет, много, — возразила Даша.

— Нет, немного, — не уступала Полина.

Подружки начинали ссорится. Они нередко спорили, но всегда очень быстро и легко мирились.

— Да ладно вам… Не ссорьтесь, — дружелюбно предложила Алла. — Но раз вы такие большие уже, вам можно не спрашивать разрешения у няни.

— Но так нельзя! — сказала Даша. — Мама говорит, что Вику нужно слушаться во всем!

— Да, надо слушаться, — поддакнула Полина.

— Ну ладно, — вздохнула Алла. — Но просто ваша няня может вас не отпустить, и тогда мы с моим другом можем не успеть помочь всем животным, попавшим в беду. Можно, я заберу Питера? Нам нужно торопиться.

Она протянула руки. Полина и Даша снова взволновано переглянулись. В глазах обеих девочек появилась нерешительная и тревожная задумчивость.

— Ну-у… —протянула Даша. — Мы, наверное, могли бы… ненадолго… прийти к вам… и помочь. Да, Полина?

— Ну да, — пожала плечами Полина. — Конечно...

— Только надо, чтобы Вика не увидела, — Даша, закусив губу, быстро боязливо оглянулась.

Полина, вернув бельчонка Алле, тоже посмотрела на их няню.

Девушка и парень, что сидели на скамейке, как раз самозабвенно целовались.

— Ну так что? —спросила Алла с легким вызовом в голосе. — Идете?

Полина и Даша обменялись заговорщицкими взглядами. Обеим, конечно же, хотелось посмотреть на других зверей и оказать им помощь.

Это было так интересно, так увлекало! Спасать бедных и беспомощных лесных животных! Лечить их, кормить и перевязывать! Есть ли дело более достойное!..

— Ладно, — подумав, согласилась Даша.

— Хорошо, — вздохнула Полина.

Голос её чуть дрогнул. Странное и опасливое предчувствие подтачивало её изнутри. Словно какой-то зов, какая-то сверхъестественная интуиция манили и звали её прочь отсюда! Отказаться, убежать, не ходить!.. Но она смотрела на Дашу и видела, как у её подружки сияет в глазах восторг и предвкушение. Она смотрела на бельчонка Питера в руках Аллы и представляла сколько ещё таких зверушек нуждаются в их с Дашей помощи.

— Тогда идём сейчас, пока Вика не видит, — понизив голос до шепота быстро проговорила Даша.

— Ага, — ослабевшим голосом ответила Полина.

Что с ней такое? Почему ей так не хочется идти? Нет, ей же хочется. Она точно хочет… Или нет? Что за мучительное и нервирующее чувство поселилось у неё в душе. Почему забилось чаще сердце, и стало как-то неудобно и тяжело дышать? Почему холод и дрожь сковывают её тело? Что не так?

— Полина, ну ты идешь? — вопрос Даши вырвал Полину из задумчивости.

Полина испытующе посмотрела на Дашу, затем на Аллу, на её бельчонка и кивнула.

— Иду.

ВИКТОРИЯ

Вторник, 24 января

Вика плавно мягко и нехотя отстранилась от жадных губ Гриши, посмотрела ему в глаза. Парень глуповато улыбнулся. Его взгляд туманился от блаженства и нескрываемой влюбленности. Вика улыбнулась ему в ответ, не удержалась и коснулась его лица, нежно провела пальцем по его губам. Он поймал её ладонь, двумя руками прижал к своим губам, оставил теплый поцелуй на коже её маленькой ладони. Взгляд Вики соскользнул с лица парня на его плечо и устремился дальше.

Девушка подхватилась со скамейки, выбежала вперёд, застыла и в растерянности огляделась.

— Вика, ты чего? — парень поднялся следом.

— Где Даша и Полина?! — испуганно воскликнула Вика.

Её взгляд беспомощно метался по двору. От площадки к автомобильной парковке, от дома к дому, от дерева к дереву. Их нигде не было. Сердцебиение Вики ускорялось, в груди стремительно раздувалась тревога.

— Вика… — Гриша подошел к девушке и хотел тронуть её за плечо, но та быстро устремилась вперёд, подбежала к двум женщинам, что гуляли со своими детьми возле качелей.

— Извините, пожалуйста! — торопливо и встревоженно проговорила Вика. —А вы не видели здесь двух девочек? Одна в голубой куртке, а другая в белой? Не видели, куда они ушли?

Женщины переглянулись. Одна лишь пожала плечами с недоумением на лице.

— Да нет, девушка. Они вроде там играли... Но мы… Я не видела.

Вторая женщина проявила куда большую холодность и равнодушие.

— Смотреть надо за детьми, девушка, — надменно проговорила она. — А не обжиматься на скамейках!

— Посмотрите, может быть, они за дом ушли, — посоветовала первая женщина.

— Спасибо, — Вика последовала их совету, бросилась за дом.

— Вика, подожди… — Гриша поспешил за ней.

— Отстань! — нервно воскликнула Вика. — Ты же видишь…

Она поспешно обежала дом. Сердце, словно копытом, тяжело и гулко било в грудь. В сознании девушки в такт нервному пульсу нарастала ошеломляющая паника. Вика, часто дыша, вдыхая стылый зимний воздух, забежала за дом, остановилась, обескураженно оглядела заросший деревьями голый двор.

По пустынной белой от снега улице гуляли только двое парней с черным лабрадором и неспешно шла от подъезда какая-то пожилая женщина.

Даши и Полины здесь не было. Вика прижала руки ко рту. Судорожно вздохнула. Крепнущий в душе страх свирепо сжимал её тело, сдавливал живот, грудь и сердце. Страх сотрясал её душу и вселял жуткое мрачное и зловещее предчувствие. Что-то случилось. Что-то произошло, что-то… что не должно было… не могло произойти! Что-то такое, что где-то происходит с другими, и никак… ни за что не могло коснуться девочек, за которыми она смотрела!

— Вика… — Гриша в смятении подошел сзади, тронул девушку за локоть. — Да не переживай ты…

— Отвали! — Вика развернулась и свирепо толкнула парня в грудь двумя руками. — Ты что, не видишь?! Они пропали! Их нет! Их нигде нет!

Вика нервно сглотнула, её губы дрожали, а глаза наполнялись слезами. Она замотала головой.

— Их нет… — слабеющим перепуганным голосом тихо повторила она и бросилась к парням с собакой.

Но ни они, ни пожилая женщина, ни таксист в желтом Форде, ни играющие в снежки мальчишки Дашу и Полину не видели. Никто из опрошенных Викой прохожих ничего не мог сказать. Вика ещё около сорока минут в отчаянии бегала по соседним дворам и улицам в тщетной надежде найти пропавших девочек. И каждый раз суровая реальность рушила её хрупкие надежды. Вокруг были только чужие незнакомые люди, деревья, машины и снег. Равнодушный серо-белый тихий снег. Вскоре сумерки обратились в ночь, а с её приходом с неба бесшумно посыпались бесконечные хлопья снега.

ЛЕСНИК

Среда, 25 января

Укрывшись пухлыми сугробами и толстым слоем снега, лес погрузился в уютную сонную дремоту. Зимний лес был обманчиво тихим, мирным и белым. Легкий морозный ветерок с метелью покачивал отяжелевшие от снега пушистые ветви елей. Над зимним лесом повисло угрюмое блекло-серое небо.

Посреди бескрайнего снежного пейзажа проворно, ловко и тихо передвигалась одинокая человеческая фигура. Мужчина в камуфляжной черно-белой одежде с винтовкой в руке внимательно оглядывал холмистые сугробы. Заледеневший снег чуть слышно поскрипывал под широкими пластиковыми снегоступами. Мужчина подобрался к осыпанному слоями мерзлого снега низкому кустарнику, присел рядом. Поднял лыжные очки и достал бинокль.

Вдалеке, примерно в трёхстах с лишним метрах, он увидел десяток человеческих фигур, что неторопливо двигались друг за другом между укрытыми снегом деревьями. Все они были вооружены двустволками, дробовиками и карабинами. Мужчина убрал бинокль от лица, качнул головой.

— Лучше бы вы, мужики, в сауну сходили или рыбку половили в проруби, — проворчал мужчина.

Он подобрался чуть ближе, засел возле заснеженного камня. Отсюда с немалой высоты, открывался прекрасный вид на овраг, по сугробам которого пробирались охотники. Он устроился поудобнее, прицелился из своей винтовки с оптическим прицелом.

— Добро пожаловать на охоту, ублюдки, — проговорил мужчина и плавно надавил на спусковой крючок.

Приклад винтовки коротко ткнул его в плечо. Едва заметно вздрогнул ствол винтовки с глушителем на конце. И в окуляре оптического прицела мужчина увидел, как один из охотников упал, держась за ногу.

Зимний лес наполнился диким криком боли подстреленного охотника. С веток ближайших деревьев сорвались перепуганные птицы. Глядя в оптический прицел стрелок с усмешкой наблюдал за ошарашенными лицами остальных охотников. Они несколько секунд в полнейшем недоумении глядели, как их приятель ворочается в снегу, зажимая простреленную ногу.

Стрелок перевел ствол в сторону и сделал ещё один выстрел. Второй охотник рухнул с пулей в ноге и истошно заверещал. Один из оставшихся на ногах метнулся к упавшему товарищу. А вот остальные, расталкивая друг друга, падая и поскальзываясь поспешили прочь. Они утопали в снегу, проламывались через сугробы, ломая ветки встречных деревьев, и постоянно испуганно оглядывались.

Стрелок плотоядно и довольно усмехнулся, глядя в прицел винтовки.

— Штаны не потеряйте, долбодятлы, — злорадно проговорил он, наблюдая за убегающими охотниками. — Это вам не по беззащитным животным палить…

Он поднялся на ноги, бесшумно и ловко спустился вниз, в засыпанный мерзлым снегом овраг и направился к трем охотникам. Оставшийся с ними приятель носился от одного раненного к другому, явно не зная, чем помочь. Стрелок сразу заметил, что он очень молод. Он не замечал приближающегося стрелка, пока тот не оказался на расстоянии нескольких метров. Тогда парень встрепенулся, замер на месте и быстро выставил перед собой ружье.

— Опусти оружие, мальчик, — без угрозы в голосе, но требовательно произнес стрелок.

— А-а… Нога! Нога!... С**а! — выл один из раненных.

Второй, сцепив зубы, лишь мычал держась за рану. Снег рядом с ним уже успел изрядно пропитаться кровью.

Парень на вид не старше восемнадцати лет быстро оглянулся на стонущего от боли мужчину и снова уставился на подошедшего незнакомца с винтовкой. Ружье дрожало в нервно трясущихся руках юноши. А искаженное страхом лицо парня побелело под стать зимнему антуражу.

Стрелок смотрел на юношу со снисходительным спокойствием и даже сочувствием.

— Опусти оружие, иначе я уйду, и ты останешься в лесной глуши с двумя ранеными.

— Лёнька, — процедил сквозь зубы молчавший до этого второй охотник с простреленной ногой.

Парень оглянулся на того, кто, вероятно, был его отцом.

— Опусти, — выдохнул отец юноши. — Делай, как он говорит.

— Мудрое решение, — вымолвил стрелок и, подойдя к парню, забрал у него ружье.

Повесив его на спину, стрелок также забрал ружья у двух раненых охотников.

— И что дальше? — спросил отец Лёни, искоса снизу-вверх глядя на стрелка. — А? Оставишь нас тут?

— Нет, — лаконично ответил стрелок.

Парень, стоя рядом с отцом, исподлобья угрюмо и пугливо наблюдал за стрелком. Он то и дело плаксиво шмыгал носом.

— Откровенно говоря, я рассчитывал, что ваши друзья заберут вас, — без восторга продолжил стрелок. — Но кто же знал…

— Зачем ты в нас стрелял, с**а?! — простонал первый охотник, с мучительным видом запрокинув голову.

Кровь вокруг него растекалась по ледяным неровностям.

— Затем, что вы пришли убивать, — ответил стрелок, доставая из своего рюкзака бинты и спирт.

— А ты, значит, идеалист? — презрительно хмыкнул отец мальчика. — А ты знаешь, что в этих лесах охота разрешена?

— Я знаю, что вы пошли охотиться на бурого медведя, —ворчливо ответил стрелок. — А их здесь и так слишком мало.

— Тебе что, животные дороже людей? — спросил отец Леонида.

Стрелок обернулся, пристально посмотрел на раненного мужчину и ответил с толикой печали в голосе.

— Да.

— И почему?

— Хотя бы потому, — вздохнул стрелок, — что животные не убивают из удовольствия.

Спустя примерно сорок минут, когда раны обоих охотников были обработаны и перевязаны, стрелок, бывший местным егерем-лесником, повел их прочь из леса.

Маленькая процессия двигалась медленно, с трудом. Оба раненых мужчины пыхтя и матерясь, опираясь на толстые палки понуро плелись вслед за лесником. Леонид то и дело предлагал свою помощь отцу, но тот лишь раздраженно отмахивался.

У охотника, который получил пулю первым, внезапно с треском сломалась палка. А её обладатель завалился набок и с громким ругательством рухнул в снег. Шедший впереди лесник обернулся и негодующе цокнул языком.

— Помоги подняться этому борову, — сказал он юноше. — А я схожу за новой палкой. Придется поискать что-то покрепче…

Он достал мачете и, сойдя с тропы, углубился в чащу. Лес вокруг сгущался, поглощал свет, затмевал бледное зимнее небо.

По мере того, как лесник ступал глубже в заросли леса, по сугробам, извиваясь, поползла беспокойная метель. Она крепла с каждым шагом лесника и становилась все агрессивнее. Метель вскидывалась вверх, бросала снег в лицо леснику и вилась вокруг ног. Метель как будто пыталась остановить его, заставить повернуть назад. Но егерь лишь натянул на лицо толстую шерстяную маску, а на глаза опустил переливающиеся бликами лыжные очки.

И если метель теперь была ему не страшна, то через пару шагов лесничему пришлось все-так остановится. Егерь внезапно почувствовал, как воздух стремительно холодеет, вязнет и словно твердеет. Это был другой холод. Совсем не тот, к которому привык лесник. Это был не простой мороз зимней поры. Другой, противоестественный, зловещий и угрожающий холод обвивал его тело, и неотвратимо просачивался через все слои одежды лесника. Мужчина против воли нервно сглотнул. Он давно не испытывал ничего подобного, но отлично знал, когда может возникнуть чувство такого сверхъестественного холода. Ледяного, хищного холода, что пробирается под одежду, скребет по коже, сочится внутрь и растворяется в крови. Вкрадчивый, тихий холод, что наполняет тело бессознательным и бесконтрольным ужасом.

Да. Лесник знал это чувство и знал этот холод. Холод с привкусом крови. Холод с запахом смерти. Холод сотворённого, мерзкого и отвратительного зла. Именно такой холод, который приходит без всякой зимы, он чувствовал давным-давно, оказавшись на войне среди бугристых серых гор.

Лесник хотел повернуть назад, хотел отступить перед напором метели и мороза, что не желали пропускать его дальше. Но, подумав, всё же решил, что он обязан узнать, что произошло. Что стало причиной появления холода.

Лесник продрался вперёд, через еловые заросли, обогнул толстый ствол многолетней сосны и замер на месте, застыв и обомлев от увиденного.

Он уже видел нечто подобное в новостях пару месяцев назад.

Только в этот раз дерево было больше. Высокое, распростершее в разные стороны свои кривые толстые ветви дерево было опутано и перетянуто уже знакомыми алыми нитями. Их было так много, что издали оголенное дерево казалось усердно исчерканным красным фломастером.

Чувствуя пульсирующие в теле нервные судороги и ощущая, как мертвенный холод туго сжимает грудную клетку и сдавливает рёбра, лесник сделал несколько нетвёрдых шагов вперёд. Он брёл, пошатываясь, по заледенелым сугробам. Его ошарашенный, застывший взгляд был устремлён на три маленьких тела, что повисли среди беспорядочной паутины алых нитей. Рот лесника приоткрылся, он увидел и разглядел их лица. И заросшее седеющей щетиной лицо мужчины исказил бессильный, оторопелый ужас. Открыв рот, он судорожно глотал ледяной воздух. Дыхание застревало в горле, предательская дрожь сотрясала колени и руки мужчины, сердце неистово вышибало грудь, рвалось на волю.

Лесник пошатнулся и упал на колени. С перекошенным от кошмара и скорби лицом он, стоя на коленях в снегу, безвольно взирал на них. На трёх недавно пропавших девочек. Они все три были здесь. Одеты в одинаковые зеленые платьица в белый горошек. Плотно, крепко обвязаны толстыми красными нитями и небрежно подвешены на них. На вечно сомкнутых веках девочек пришиты чёрные пуговицы, из-под ресниц стекают застывшие струйки крови, и черными нитями грубо зашиты их маленькие губы.

Лесник, не веря глазам, усиленно пытаясь вдохнуть стылый воздух, не издавая ни звука медленно качал головой. Он смотрел на них, не в силах отвести шокированный взгляд. Они были перед ним. Три совсем ещё маленьких девочки, три несчастных ребенка, покачиваясь от ветра, висели перед ним, лишенные жизни, тепла и всех возможных, навсегда усопших чувств. Лесник, стоя на коленях, не мог осознать и понять, кто… Кто может быть способен сотворить такое?! Кто способен на такое кошмарное зло?! Как тот, кто это сотворил, может говорить, ходить и выглядеть, как человек…

Сердцебиение ускорялось в груди лесника. Стало трудно, а потом невозможно дышать. Мужчина схватился за сердце, согнулся, лицо его скривилось от боли. Он охнул, захрипел и рухнул лицом в промёрзлый снег. Несколько раз его тело вздрогнуло от судорог, и вскоре он затих.

А над лесом безмолвно роились, безмятежно опадая, сотни тысяч снежных мошек.

КОШМАРНАЯ НАХОДКА ПОТРЯСЛА МОСКВУ!

НОВЫЕ ЖЕРТВЫ «СУМЕРЕЧНОГО ПОРТНОГО»!

Четверг, 26 января

Вчера в одном из ближайших к столице лесов были найдены тела недавно пропавших девочек: шестилетней Дарьи Прокоповой, шестилетней Полины Горшковой и семилетней Аллы Горбенко. Как и в предыдущих убийствах Сумеречного Портного тела девочек были одеты в зеленые платья в белый горох, а после подвешены на красных нитях среди тряпичных кукол и позолоченных монет.

Как передает наш источник, человек, который первым обнаружил тела девочек, скончался на месте от внезапного сердечного приступа.

Сегодня стало известно, что дело о «Портном» забирает срочно организованная группа следователей по особо важным делам из Следственного комитета. Ранее, напомним, это дело вела особая оперативно-следственная группа УГРО под началом майора Корнилова. Что ж, похоже, в этот раз господин Корнилов столкнулся с противником, которого ему не переиграть.

Вырезка из газеты «Столичный ежедневник».

ЛЮДМИЛА ЕЛИЗАРОВА

Четверг, 8 января. Нынешнее время.

Переливающийся бликами желтый Lexus IS плавно остановился и с манерной деликатностью, аккуратно припарковался на широкой улице между большим мебельным магазином и возвышающимся на несколько десятков этажей жилым небоскрёбом.

Сидящая за рулем молодая рыжеволосая девушка в дорогом пальто желтого цейлонского цвета, сжимая руль, закрыла глаза и тяжело вздохнула. Её дыхание было нервным, сбивчивым и глубоким. Она быстро сглотнула и посмотрела на соседнее сиденье. На обшитом дорогой кожей сиденье Лексуса лежало четыре длинных конверта. В них не было ничего примечательного. Они выглядели столь же обыденно, как и миллионы других конвертов. Хозяйка дорогого премиумного седана смотрела на конверты с опасливой тревогой, едва не плача от сдерживаемого чувства страха.

Это въедливое, убийственное и пагубное ощущение с жадностью поглощало её с приходом каждого нового письма. Они приходили по-разному. В разное время, в различные дни. Без четкого графика и интервала. Как всегда, без обратного адреса. И внутри, как обычно, лежали распечатанные письма. Они-то и были причиной слёзной тревоги, что пожирала рыжеволосую девушку изнутри.

Девушка рывком повернула к себе зеркало заднего вида, придирчиво осмотрела себя. Поправила свои роскошные, слегка завивающиеся волосы. Затем взяла письма, сумочку и вышла из автомобиля. Она вошла в подъезд высотного здания, поздоровалась с консьержем и охранником, зашла в лифт, нажала на кнопку с цифрой восемнадцать.

Лифт словно нарочно ехал как будто особенно медленно, неторопливо и даже нехотя. Когда отливающие бронзой двери отворились, рыжеволосая девушка выскочила на лифтовую площадку и поспешила к чёрной двери одной из нескольких квартир на этаже. Хозяйка желтого Лексуса нетерпеливо надавила на кнопку звонка, и почти сразу в двери заворочались, защелкали замки. В следующий миг дверь квартиры отворилась, и рыжеволосая с готовностью метнулась в объятия оказавшегося на пороге мужчины. Она прижалась к нему, задрожала всем телом и всхлипнула. Темно-русый мужчина в чёрной футболке и джинсах тоже с чувством обнял гостью, вдохнул запах её волос и ласково погладил по голове.

— Он опять написал, — со страхом прошептала девушка в грудь мужчине и, чуть отстранившись, заглянула в его глаза. — Нифонт, он опять прислал своё письмо! Смотри! Я получила целых четыре только за этот месяц! Такого раньше никогда не было…

Она снова всхлипнула. В её зелено-карих глазах задрожали слёзы. Беспомощные слёзы испуганного смятения и горького отчаяния.

Нифонт молча взял конверты из её руки. Его темные брови чуть сдвинулись на переносице.

Они сели на светлом уютном диване в гостиной его просторной квартиры.

— Когда пришло последнее послание, Мила? — спросил Нифонт прежде, чем извлечь первое письмо.

— Позавчера, — уронила рыжеволосая.

Мужчина с легким негодованием чуть поджал губы.

— Почему ты сразу мне не позвонила или не написала?

Людмила отвела взгляд в сторону.

— Сильвестр…

— Что он сделал? — насторожено спросил Нифонт.

— Он…—девушке понадобилось сделать усилие, чтобы объяснить. — Он изменился, Нифонт. Он стал… другим.

— О чем ты? — слегка настороженно спросил Нифонт. — Я ничего не замечал…

Девушка невесело усмехнулась, аккуратно смахнула слезы с лица.

— Конечно! — с негодующей обидой фыркнул она. — Ты то видишь его только на работе, в офисе «МосИнвеста»! А я…

Она покачала головой.

— Я с ним живу!.. Ем за одним столом, хожу в театр, рестораны и на все светские рауты, и…

Тут она запнулась, неуверенно взглянула на Нифонта, но всё-таки с сердитой обидой закончила:

— И сплю в одной постели!

Последние слова таили в себе ядовитое и злое презрение. Лицо Нифонта почти не выдало его чувств при последних словах девушки. Он почти ничем не показал насколько ему отвратительно думать и помнить о том, что Людмила большую часть своей жизни принадлежит другому. Тому, кто совсем её не достоин.

— И со мной он всегда был другим, Нифонт, — голос Людмилы стих до взволнованного шепота. — Совсем не таким, каким его видят подчиненные на работе, клиенты или партнёры. О, не-ет…

Она снова вздохнула, с трудом сглотнула, через силу улыбнулась и продолжила.

— Добрый, вежливый и обходительный Сильвестр Гольшанский дома пренебрежительно холоден… до омерзения властен во всём! Он жуткий, жестокий и ревнивый диктатор! И… — она нервно улыбнулась. — И сейчас всё стало хуже. Намного хуже…

Нифонт участливо и обеспокоенно взглянул на неё, осторожно взял за руку. Людмила никак не отреагировала.

— Ко всему прочему, — продолжила она упавшим, чуть подрагивающим голосом, — он стал… слишком придирчивым, раздражительным и… и чересчур внимательным.

Людмила снова протяжно, с дрожью, сокрушенно вздохнула.

— Внимательным? — Нифонт чуть склонил голову к плечу, разглядывая рыжеволосую девушку.

Та пару раз быстро кивнула, с задумчивой тревогой закусила губу.

— Он… — она чуть наморщила лоб, качнула головой, — он всё время задает мне какие-то странные вопросы с подвохом… Он как будто пытается… подловить меня… Он… постоянно проверят где я, он стал просматривать мой телефон, он… Господи! Я сегодня узнала, что он установил отслеживающее устройство на мой автомобиль и смартфон!

Нифонт вопросительно приподнял правую бровь.

— Я сменила телефон, а машину взяла у приятеля, — со вздохом ответила Людмила на немой вопрос мужчины.

— Сильвестр знает про эти письма? — спросил Нифонт, кивнув на конверты, что лежали на журнальном столе.

— Нет… — слегка отстраненно проговорила девушка. — Тот, кто присылает их… делает так, чтобы они попадали непосредственно мне в руки.

— То есть…

— То есть я могу обнаружить такое письмо, где угодно! — взволнованно и раздраженно воскликнула девушка.

Она кивнула на конверты.

— Два из этих я нашла в своей спальне, прямо в книге, которую читала… Ещё одно через неделю на террасе. И последнее…

Она растерянно пожала плечами.

— Последнее было у меня под подушкой.

Людмила снова шумно, нервно сглотнула. Затем всхлипнула и судорожно вздохнула.

— Он делает это специально…

— Что именно? — спросил Нифонт, отвлекаясь от чтения письма.

— То, что письма оказываются, где угодно… Он… Он пытается показать, что всегда и везде может добраться до меня, когда ему вздумается!

— Сомневаюсь, что он тайком пробирается в ваш с Сильвестром дом, — спокойно ответил Нифонт.

— Да?! — почти вскричала Людмила. — Я уже четыре раза полностью меняла всю прислугу! От повара до садовника! Четыре раза, Нифонт! Четыре гребаных раза! И письма продолжают приходить…

Она наклонилась вперед, спрятала лицо в ладонях и тихо заплакала.

— Они продолжают приходить уже шесть лет… Несмотря на все мои старания, несмотря на то, что я сменила уже два города для жизни, они…
Тут она схватила один из конвертов и в сердцах отшвырнула его.

— Эти чертовы письма находят дорогу ко мне, где бы я ни оказалась, Нифонт! Уже шесть лет!.. Шесть лет я живу в страхе, что однажды вместо письма он… он сам явится за мной! Шесть лет я пытаюсь защититься и отгородиться от него… И не могу! Понимаешь?! Не могу!..

С дрожащими губами, глядя на него мокрыми от слёз глазами, она искала надежду в его глазах.

— Нифонт… —пролепетала девушка, — я уже не знаю… я, правда, не знаю, что мне делать… Пожалуйста… помоги мне… Я прошу тебя…

Темноволосый мужчина притянул девушку к себе, с любовью, нежно обнял и коснулся губами её мягких, густых рыжих волос.

— Я избавлю тебя от него, — шепнул он спокойно, сдержанно, но решительно.

Людмила закрыла глаза, она верила Нифонту. Хотела верить. За этим она и приезжала-за верой, за надеждой, за… защитой. От Сильвестра этого ждать не приходилось. Тот убьёт её, если узнает о письмах. Даже разбираться не будет… Людмила отлично знала норов своего сурового и властного гражданского супруга.

Нифонт достал одно из писем.

— Прочитай вслух, — попросила Людмила.

— Зачем?! — удивился Нифонт.

— Хочу, чтобы ты услышал, как это звучит… — ответила девушка.

Нифонт коротко вздохнул и начал читать:

— «Сегодня я проснулся с мыслью о тебе! Я долго лежал в кровати и с наслаждением вспоминал тебя, твой голос, твой смех и твои восхитительные глаза. В моих мечтах я часто тону в твоих глазах, вдыхая запах твоих волос и вкушая твой сладкий плод…

Нифонт не выдержал и брезгливо скривился.

— Знаешь, его восторженная сладкоречивость только добавляет омерзения чрезмерной напыщенности выражений.

— Согласна, — кивнула Людмила и поджала колени. — Но, когда понимаешь, что он вкладывает в свои сладкоречивые сентенции, становится жутко.

— Верю, — вздохнул Нифонт.

— Читай дальше, — шепотом попросила девушка.

— Как скажешь.

Мужчина прочистил горло и продолжил:

— …и вкушая твой сладкий плод. А потом я представляю, как мы вместе лежим в постели, смотрим «Семь лет в Тибете», «Великий Гэтсби» или «Бурлеск»…

Нифонт снова прервался и удивленно заметил.

— Это твои любимые фильмы!

— Я знаю, — пугливо шепнула Людмила. — Теперь ты понимаешь?.. Он знает даже это… Он знает и моих любимых авторов, он знает мои любимые цвета и бренды одежды… он знает даже сколько я кладу ложек сахара в чай!

Нифонт вздохнул.

— Этого не знаю даже я.

Людмила, лежа на его плече, подняла на него взгляд. Нифонт посмотрел на неё.

— Зато ты знаешь меня… — прошептала она. — Настоящую…

— Да, — чуть дрогнувшим голосом ответил Нифонт. — Думаю, что знаю…

Он не удержался. Наклонился и поцеловал её. Долго. С пылким чувством. Жадно, но трепетно и нежно. А после Нифонт продолжил.

— …Если бы я только имел возможность засыпать рядом с тобой каждую ночь, я бы будил тебя ласковым поцелуем и запахом свежезаваренного кофе.

Ты меня никогда не видела, не знаешь, кто я. Но я давно рядом. Я давно стал частью твоей жизни, а ты — частью моей. И этого не изменить. Мы обещаны друг другу издавна. Мы созданы, чтобы просыпаться вместе и делить наше счастье на двоих. Ты очень скоро это поймешь, Людмила. Ты очень скоро станешь моей. И я уничтожу любого, кто посмеет помешать нашему счастью. Жди меня… Я скоро приду.

Нифонт дочитал письмо и прокашлялся.

— Самонадеянный тип…

— И абсолютно безумен к тому же, — испуганно проговорила девушка. — Он… Он как будто одержим мной… Одержим до какого-то яростного… фанатизма!
Последние слова она прошептала с внезапным осознанием кошмарности всей сложившейся ситуации.

— Он ясно дал понять, что следит за мной, и … он уверен, что я буду с ним… хочу я этого, или нет!

— Он, видимо, считает, что имеет на тебя какие-то права, — согласился Нифонт.

Людмила печально, пренебрежительно фыркнула. Затем приподнялась и серьёзно посмотрела на Нифонта.

— Ты пообещал, что поможешь мне… Ты говорил, что если это всё не прекратится в ближайшее время, ты найдешь способ… Нифонт, пожалуйста… Это не прекращается! Ты же видишь! Он не собирается останавливаться! Он продолжает слать эти чёртовы письма! Он… совершенный псих! И мне страшно… Я не могу так больше жить! Не могу! Не могу! И я… Я не хочу!.. Я хочу избавиться от него уже!.. Пожалуйста… Нифонт…

На её щеки снова выплеснулись слезы пугающего отчаяния. Её плечи задрожали, она с отстраненным видом обхватила себя за локти. Людмила не могла контролировать овладевающую ею истерическую панику. Она боялась. Искренне, по-настоящему, безнадёжно. Кошмар панической безысходности всё сильнее отравлял её душу.

Нифонт привлек её к себе, крепко обнял и успокаивающе покачал, точно маленького ребенка.

—Всё, всё, всё… Тише, моя рыженькая, тише… Я найду этого подонка, обещаю тебе. Я приложу все усилия и задействую всех, кого знаю. У меня есть пара толковых людей среди следователей Следственного комитета и хороший друг в ЦСН ФСБ. Я найду этого поклонника эпистолярного жанра. Не бойся…

—У тебя есть люди в СКР и ФСБ? —удивленно пролепетала Людмила.

Нифонт самодовольно усмехнулся.

—Я всё-таки начальник охраны в одном из самых крупных европейских инвестиционных банков.

—Ну конечно, —усмехнувшись, с любовью и восхищением прошептала Людмила. — Я и забыла, какой ты у меня крутой.

—Думаю, я смогу тебе напомнить… — многозначительно проговорил Нифонт.

Его руки уже давно забрались под её одежду.

—Нифонт… — с прерывистым дыханием прошептала Людмила. — Я… Стой… пожалуйста… Не надо… не сегодня… пожалуйста…

—Почему? — проворковал он.

Его широкие, теплые и сильные ладони ласкали и гладили её тело.

Елизарова ощутила, как безнадежно тонет в захлестывающем её возбужденном опьяняющем жаре. Она позволила поцелуям Нифонта перейти на шею и не сопротивлялась, когда он начал нетерпеливо раздевать её. Её тело сладко ныло от усиливающегося желания. В голове всё стремительно туманилось, она бессильно теряла контроль над собой. Она позволила себе раствориться в ласках Нифонта. Позволила себе подчиниться его ненасытной жажде.

***

Обратная дорога домой выдалась нелегкой. Вести машину Людмиле мешал усиливающийся бурный снегопад и бокал сладкого вина, который она осушила после того, как они с Нифонтом вдоволь насладились друг другом.

Когда она уезжала, Нифонт очень настаивал и даже требовал, чтобы она поехала на такси. Но Людмила настояла на своем. Во-первых, нужно было вернуть машину, а во-вторых, забрать свою драгоценную серебристую AUDI RS5 со стоянки возле торгово-развлекательного центра.

Пока она ехала по вечерним улицам Москвы, её пальцы то и дело нервно, с силой сжимали руль. Изматывающие переживания и вкрадчивые сомнения неистово и ожесточенно клевали её душу.

Она боялась Того-кто-шлет-письма. Она застывала и переставала дышать от одной только мысли, что он может быть где-то рядом, поблизости. И она ненавидела себя за то, что сомневалась в Нифонте. Сомневалась, что её любовник сможет защитить её. За шесть лет Тот-кто-шлет-письма убедил её, что ей никуда не скрыться и не убежать от него. И хотя Людмиле очень хотелось верить, она не могла себя убедить, что Нифонт действительно избавит её от одержимого ею психопата. Да и ездила она к нему больше за утешением, чем за реальной помощью.

Заиграла мелодия звонка на мобильнике. Елизарова достала смартфон,0 взглянула на дисплей. Номер был не знаком. Девушка недовольно поджала губы. Она знала, кто это звонит.

—Ну и чего ты звонишь опять?! — раздраженно спросила она, приняв вызов. —Ну и что такого? Нет… Ничего подобного! Я же сказала, всё в силе!

Она припарковала автомобиль рядом с магазином алкогольных напитков.

—Я помню всё, о чём мы договаривались! — повысила голос Людмила. —Нет! Нет, не упрашивай! Я сегодня… не готова!.. Ой, ну и что?! Да ни о чем он не знает… Нет, конечно! Нифонт тоже… Нет… Что?.. Да, да, да! Да! Да, я помню… Всё, мне надо ехать! Я и так рискую!.. Давай завтра об этом поговорим!

С этими словами Людмила прервала связь, поставила смартфон в держатель, и посмотрела на меню бортового компьютера. Телефон успешно подсоединился по Bluetooth к системе автомобиля. Обычно все звонки в машине она принимает исключительно через установленный здесь спикерфон. Но во время разговора с этим абонентом она не хотела, чтобы его голос звучал на весь салон. Мало ли… Она не знала до чего может додуматься Сильвестр.

Рыжеволосая девушка выехала за пределы привычных городских кварталов, и сейчас вела автомобиль по пустынной широкой дороге, пролегающей между рядами стройных берез и кленов. Обнаженные деревья усердно тянули вниз, к длинному шоссе свои заснеженные ветви. По обе стороны от дороги над холмистыми полями темнела густая зимняя ночь. Темнота и промозглая стужа, бездонный мрак и хищный холод сливались в единое зловещее царство поздней зимней ночи.

В свете фар перед автомобилем бурным вихрем вились тысячи снежинок. Белесые лучи дальнего света устремлялись вперёд, в бесконечную холодную темноту, и увязали, растворялись в ней.

Дворники на лобовом стекле монотонно качались из стороны в сторону. Но стаи снежинок упрямо липли к лобовому стеклу. Елизарова включила обогрев сидений и стекол. Салон автомобиля наполнился благодатным теплом.

Из ночи навстречу белой Ауди не появилась ни одна машина. Ни один иной автомобиль не попытался обогнать её. Это внушало пугающее чувство одиночества. И Люда содрогнулась, представив, как её маленькая белая Ауди, пронзая мрак светом фар, в совершенном одиночестве движется, окруженная со всех сторон зловещей снежной ночью.

От этого или, возможно, из-за выпитого недавно вина, в её голову с новой силой хлынули устрашающие мысли. Беспокойное волнение склизкой змеей извивалось внутри неё. Размышления о таинственном безумном поклоннике пульсировали в её голове в такт учащенному сердцебиению.

Но было что-то ещё. Какое-то странное, необъяснимое мрачное и угрожающе предчувствие настойчиво скреблось в её сознание.

Какой-то новый страх царапал кожу когтями колкого холода. Людмила против воли вздрогнула, плотно сомкнула колени, выпрямилась и сдавила руль в руках.

Через некоторое время впереди показались огни нескольких огромных особняков— их с Сильвестром соседи. Такие же чванливые и зазнавшиеся крупные бизнесмены, звёзды, чиновники, такие же, как Сильвестр.

Как она могла мечтать о жизни рядом с ними? А ведь мечтала когда-то… И вот её мечта исполнилась. А толку? Вместе с богатой жизнью, бесконечными развлечениями, бриллиантами, элитными курортами и дорогой машиной она получила хладнокровного надзирателя.

Она объехала огромное озеро, раскинувшееся в глубокой котловине, и впереди на фоне гор и густого леса показался огромный, озаренный огнями особняк Гольшанских.

Это было даже не одно здание. Два жилых трёхэтажных особняка, огромный гараж для автомобилей и дом для слуг составляли небольшой архитектурный ансамбль ценой в полторы-две сотни семизначных сумм иностранной валютой. Четыре шикарных здания в свежем, как мятное дыхание, стиле Нантакет. Людмиле нравился вкус Сильвестра. В отличие от проворовавшихся чиновников и разбогатевших в 90-е «предпринимателей», её гражданский муж не имел дурацкой склонности к чрезмерной роскоши и повсеместной демонстрации собственного богатства.

При этом Сильвестр был богаче всех живущих поблизости вместе взятых. Состояние «МосИнвест» банка оценивалось в несколько десятков миллиардов американских долларов.

Пытаясь перебороть снедавшую её тревогу, Людмила проехала в открывшиеся ворота на территорию особняков Гольшанских и припарковалась в огромном просторном гараже между ягуаром и феррари.

Заглушив двигатель и выключив фары, Елизарова пару минут посидела в машине. Усиливающаяся тревога, словно табун диких коней, скакала и буйствовала внутри неё. Но, пересилив себя, она всё-таки вышла из автомобиля.

На территории особняка было тихо и почти безлюдно. Только несколько охранников дежурили на своих постах. Людмила прошла внутрь огромного дома, где жили они с Сильвестром. Разувшись, она поднялась на второй этаж и направилась в свою спальню. Здесь, к своему удивлению, она обнаружила Сильвестра.

Мужчина в белой рубашке и серых брюках, склонившись вперёд, неподвижно сидел на кровати. Его уже начавшие седеть волосы были всклочены и взъерошены.

— Милый, — осторожно проговорила Людмила, — ты в порядке?

Гольшанский ответил не сразу.

— Люда… — проговорил он глухим, металлическим голосом. — Я… не успел ничего сделать.

— Что?.. — не поняла девушка, но резкий укол беспокойство пронзил её грудь. — Ты о чём?..

Она сделала несколько шагов и вскрикнула.

У ног Сильвестра в луже крови лежал Мартин, её любимый далматинец.

— Мартин! — вскричала в панике Людмила и бросилась к псу. — Мартин! Господи!... Вызывай скорую! Что ты сидишь!!! Сильвестр!!

— Люда…

— Боже… Мартин!... Как же это…— заливаясь слезами, стоя на коленях, Людмила прижимала к себе бездыханное тело далматинца. — Мартин… Ты что… Как… Как это… Боже… нет… Сильвестр! Сильвестр! Ну позвони врачам! Ну что ты сидишь?! ЧЕГО ТЫ ЖДЁШЬ?!

— Люда! — рявкнул Сильвестр, и Елизарова вздрогнула, вжав голову в плечи, она испуганно взглянула на своего гражданского мужа.

Тот встал с кровати. Руки его были в крови.

— Он мёртв! — жестко и холодно произнёс Сильвестр.

— Что?.. — дрожащими губами пролепетала заплаканная и перепуганная девушка. — Что ты… Что ты такое говоришь?..

Тушь расплывалась на её лице возле глаз, слезы оставляли бледные полоски на щеках, стекали на губы и дальше вниз на шею.

Девушка опустила взгляд на далматинца. Его черно-белая шерсть была багровой возле горла. А взгляд светло-карих глаз остекленел и погас.

Девушка прижала голову любимца к груди, склонилась над ним и тихо зарыдала. Сильвестр не мешал ей. Мужчина стоял над плачущей девушкой и задумчиво смотрел на неё.

— Хватит, Люда, — он тронул её за плечо. — Пса нужно похоронить.

Елизарова ничего не ответила. Она крепко обнимала голову верного питомца и пыталась справиться с горькой, злой, саднящей болью. Она не могла принять, не могла осознать. В эти секунды она не могла поверить, что маленький, тявкающий щеночек, который вырос в озорного и шумного красавца-далматинца теперь безвозвратно далёк от неё.

— Мила, — снова прикрикнул на неё Сильвестр, — Мартина нужно похоронить. Он это заслужил. Идём. Вставай…

— Как это случилось?.. — прошептала девушка.

— Напоролся на разбитую строительную пилу… Ты же знаешь, у нас ремонт в подвальных помещениях гаража.

Людмила мягко, нехотя отстранила пса, сквозь слёзы с нежностью посмотрела на его морду. Ласково погладила дрожащей ладонью.

***

Бронзовый Range Rover проворно взбирался по заснеженной дороге. Они ехали вверх, среди ночи, в глубину заснеженного леса, где располагалось семейное кладбище Гольшанских. За окнами автомобиля свирепствовала метель. Завивающиеся на ветру россыпи снега напоминали бесформенных призраков в ночи. Людмила держала на руках завёрнутое в одеяло тело Мартина. Она не следила за дорогой, она забыла про пугающие её письма и связанный с этим кромешный ужас. Она безмолвно, невидящим взглядом смотрела перед собой, гладила завернутое в одеяло тело пса и вспоминала. Вспоминала светлые деньки, когда Мартин радовал её своими выходками, беспокойной беготней, звонким лаем и бесконечными играми. Она вспоминала, как пёс любил гоняться за разными мячиками. У него даже было два любимых. Оранжевый с округлыми пупырышками и синий, резиновый. Он мог ловить их даже на лету, ловко прыгая. А теперь его нет… И те лучики света, добра и беззаветной дружбы, что он дарил своей хозяйке, канули в вечный холод темноты.

Они добрались до места. Сильвестр остановил автомобиль, заглушил мотор, молча вышел на улицу. Несмотря на дикий холод снаружи и бурную метель, мужчина накинул на голову только тяжелый капюшон своего толстого пуховика.

Людмила в зеркале заднего вида увидела, как Сильвестр достаёт лопату из багажника Range Rover-а. Гольшанский проворно и быстро выкопал довольно глубокую яму и жестом пригласил Людмилу выйти.

Прежде, чем выбраться из автомобиля, Елизарова застегнула все, что только можно было застегнуть на своей куртке, надела шапку, натянула капюшон и подняла шарф чуть ли не до переносицы. Сильвестр открыл ей дверцу, помог вынести тело далматинца.

Они встали перед вырытой ямой. Людмила с содроганием глядела во мрак, что сгустился и замер на её дне.

— Сама, или я? — коротко и сухо спросил Гольшанский.

— Я сама, — пустым тихим голосом ответила девушка и прижала к себе тяжелое тело пса. Она осторожно слезла вниз и там опустилась на колени. Гольшанский молча наблюдал за ней.

Девушка со скорбью погладила закутанное в одеяло тело и прошептала:

— Я всегда буду любить тебя, Мартин. Надеюсь, моя любовь будет греть тебя в твоем собачьем раю.

Она снова плакала. Теплые слезы бессильной печали обильно стекали по щекам и с соленым привкусом оседали на губах. Вместе со слезами уходила боль и горечь. Но оставалась пустота, печаль и удручающая грусть.

Девушка поднялась. Сильвестр помог ей выбраться и начал засыпать яму землёй вперемешку со снегом. Людмила стояла рядом и уныло наблюдала. Что за паршивый, мерзкий день выдался сегодня? Со скорбной флегматичностью во взгляде девушка наблюдала, как с каждым броском лопаты земля и снег покрывают сверток в цветном одеяле.

Это, кстати, было не простое одеяло. Людмила закутала питомца в одеяльце, на котором тот спал, и которое обожал с детства. Так было правильно.

Сильвестр вдруг перестал закапывать собачью могилу. Уткнув лопату в заснеженную почву, он опёрся на древко и тяжело, глубоко вздохнул. Чуть задрал голову и со странным любопытством оглядел окружающий их темный лес. Засыпанные снегом высокие деревья казались чем-то единым, монолитным, гигантским и могущественным.

— С тобой всё в порядке? — поинтересовалась Людмила.

Сильвестр опустил взгляд, посмотрел на неё.

— Да... — кивнул он.

Девушка заметила в его обычно равнодушном, лишенном выразительности взгляде нечто странное, нечто незнакомое. Какое-то едва уловимое выражение ехидности. Людмила подумала, что ей показалось. Не может у её гражданского мужа быть такого взгляда. Обычно его глаза и взгляд—это камень. Нерушимый, неизменный и равнодушный камень. Только иногда этот камень бурно пылает гневом, яростью и ревностью. И в последнее время всё чаще.

— Сделай одолжение, — попросил Сильвестр и, расстегнув карман своей куртки, извлёк на свет свой мобильный. — Подержи, а… А то как-то неудобно.

Пребывая в удивленном замешательстве, чем ему мог мешать телефон в кармане, Людмила взяла в руки его iPhone, сделанный по специальному заказу. Сильвестр снова одарил девушку странным полуехидным взглядом и взялся за лопату.

Людмила пару секунд смотрела ему в спину. Телефон завибрировал в её ладонях. Вспыхнул экран. Сильвестру пришло сообщение в мессенджер. Внезапное беспокойство сжало сердце изнутри.

Бросив опасливый взгляд на занятого мужа, Елизарова сняла перчатку с правой руки и провела пальцем по экрану. Её муж общался с кем-то в чате. И его собеседник накидал ему кучу фотографий в чат.

Людмила пригляделась, и у неё застыла кровь. Губы девушки дрогнули, холод застрял в горле. Забыв дышать, застыв на месте, она в немом оцепенении глядела на дисплей смартфона. На присланные неизвестным абонентом фотографии. А на снимках была она. Возле дома Нифонта. Она с ним в его машине. Она с ним в уютном кафе, они вместе у него дома, они в его постели…

Кто?! Кто это прислал?! Как?.. Как он узнал?! Он же не мог… Это невозможно… Она прочитала имя абонента, с которым общался Сильвестр, и смартфон выпал из её дрогнувших рук.

— Нифонт… — прошептала она, не веря тому, что увидела. — Но… Как… Нифонт…

— Неожиданно, правда?

Она настороженно подняла испуганный взгляд и встретилась с глазами Сильвестра. Он стоял перед ней. Ветер отбросил капюшон его куртки, и снег летел ему прямо в лицо. Но он не обращал внимания ни на снег, ни на холод. Его беспощадный взгляд был переполнен уничтожающим, ненавидящим презрением.

— Неужели ты всерьез думала, что так и дальше будет продолжаться? —ядовито спросил Сильвестр. — Неужели ты возомнила, что будешь жить за мои деньги! Ездить на моих автомобилях! Летать на острова за мой счет! Расплачиваться повсюду моими кредитками и при этом!..

Он сделал порывистый широкий шаг вперёд. Девушка содрогнулась, у неё едва не подкосились вдруг ослабевшие ноги. Она нервно всхлипнула и боязливо в страхе сжалась перед мужчиной. Сильвестр вселял в неё ошеломляющий убийственный ужас. И душа девушки робко дрожала, точно забившийся в уголок перепуганный котёнок.

— Сильвестр…— кротко и тихо пролепетала Людмила.

— … И при этом, — прорычал Сильвестр. — пользуясь всем, что я тебе дал, ты собиралась дальше тр***ться с Нифонтом!

Людмила в страхе зажмурилась.

— Сильвестр…— проскулила она.

Но тут он резко схватил её за горло и сжал. Несильно, но жестко, крепко, с ненавистью. Его пальцы вдавились в её плоть. Несильно… Но ей показалось, что он уже душит её. Она истерично вцепилась в его запястья и судорожно вдохнула стылый воздух ночной зимы.

— У тебя было всё, что ты пожелаешь, дрянь! — прорычал Гольшанский. — Ты могла получить всё, о чем просила! Всё, что хочешь, чёрт возьми!

Он гневно встряхнул её. Её голова качнулась из стороны в сторону. Она бы рухнула в снег, если бы он не удерживал её.

— Что тебе не хватало?! А?! Что тебя заставило упасть в объятия этого красавчика?! Впрочем… Думаю всё то же, что и других беспринципных ш**х до тебя…

Пальцы Сильвестра снова сжались. Сильнее, со сдерживаемой ненавистью. Глаза девушки расширились.

— Да-а… — самодовольно ощерившись, протянул Сильвестр. — Ты далеко не первая из числах тех с**ек, чью прогнившую суть помогает раскрывать мне Нифонт.

Лицо его исказил гнев, он зарычал и отшвырнул её. Людмила вскрикнула, упала в снег. Приподнялась, хрипло закашлялась, держась рукой за горло. Она попыталась встать. Но подошедший Сильвестр, коротко размахнувшись, ударил её в живот. Девушка согнулась, упала на колени. Захрипела, чувствуя разрастающуюся боль в месте удара. Перед её глазами были засыпанные снегом ботинки Сильвестра. Он взял её за шикарные рыжие волосы, дернул вверх. Она сдавленно взвыла от боли, жмурясь, со слезами взглянула на мужчина снизу-вверх.

— Сильвестр… — взмолилась Елизарова. — Прошу тебя… Я…

— Что? — скривившись от омерзения издевательски проговорил Гольшанский. — Ну?! Что?!..

— Я… я хотела защиты…— прорыдала девушка, стоя на коленях. — Я просто… Я пробовала… Я просила тебя… Ты… отмахнулся… А я….

— Защиты?! — прорычал Сильвестр. — А ноги ты перед ним тоже ради защиты раздвигала?! Подстилка дешевая! Неблагодарная шлюха! Я тебя своими руками из грязи с улицы взял, а ты!..

Он ударил её свободной рукой наотмашь. Голова девушки мотнулась в сторону. Она закричала, попробовала закрыться руками. Но он лишь встряхнул её, как куклу, и ударил снова. Затем ещё раз. Ещё. Хлесткие удары обжигали заплаканное лицо девушки. Она плакала навзрыд, отчаянно молила о пощаде, лепетала оправдания. А он бил. Бил с ненавистью, с лихорадочной злостью и яростным, злым торжеством. Затем он оттолкнул её и, со скрипом топча снег, подошел к машине.

Содрогающаяся в снегу, избитая, запуганная Людмила, глотая кровь из разбитых губ, в ужасе глядела, как Сильвестр открывает дверцу автомобиля. Он что-то достал из машины и, захлопнув дверцу, направился к девушке.

— Сильвестр…— прорыдала девушка, отползая от подходящего мужчины.

Гольшанский не ответил. На его лице застыла свирепая решимость, а в руке блестел огромный нож.

— Сильвестр… — плакала Людмила. — Пожалуйста… Умоляю тебя… Прошу… Пожалуйста!... Не надо… Стой… стой… нет…

— Давно нужно было с тобой разобраться, — прорычал он, подходя к ней.

Он вновь взял её за волосы, она закричала. Он ткнул её кулаком в лицо. Девушка подавилась криком.

— Знаешь, — проговорил мужчина, глядя как по лицу Людмилы растекается кровь и слёзы. — А ведь я действительно любил тебя… Ты была единственной из тех, кто смог заставить меня поверить… Ты была единственная, кто подарил мне надежду… Надежду на то, чего мне до тебя никто не мог дать… Но ты очень быстро доказала, что я ошибся и в тебе.

Тут он резко взмахнул ножом. Девушка ахнула, закричала, схватилась за располосованную руку. Её кровь брызнула на снег.

— Хватит орать… — скривился Сильвестр, с ожесточением наматывая её волосы на кулак. — Тебя никто здесь не услышит! И перед тем, как перережу твою су**ю глотку, ты будешь ещё долго испытывать боль… готовься, тварь! Ты заслужила именно такую смерть…

Он быстро занес нож для удара. Людмила замерла. Сердце кротко, как в последний раз, несмело дрогнуло в груди. Девушка глядела на обагрившееся кровью лезвие занесенного ножа. И в это мгновение она, сама не ожидая ударила Сильвестра. Ударила неожиданно и незаметно подобранным в снегу куском льда. Удар пришелся точно в промежность.

Сильвестр охнул, пошатнулся. Лицо его скривилось от боли. Он зажмурился на мгновение. Елизарова через силу вырвалась, оставив в руках мужчины клок своих рыжих волос. Она бросилась бежать, но поскользнулась, рухнула в сугроб. Снова встала, помчалась, и тут сильнейший удар снова сбил её с ног. Она упала лицом в снег, поднялась. Колкий холод обжег кожу лица. Подскочивший сзади Сильвестр обхватил её левой рукой за шею и прошептал ей в ухо:

— Желаю тебе гореть в аду для всех шлюх!..

И тут бок девушки пронзила острая разрывающая боль. Ей на миг показалось, что у неё вырвали кусок плоти из тела.

Сильвестр ударил второй раз, вонзив нож в правый бок девушки. Он бил точно в печень. Чтобы наверняка.

Людмила слабо вздохнула, захрипела, коротко вздохнула и начала оседать в снег. Она ощущала, как кровь растекается по телу под курткой. Она видела, как её тёмная кровь стремительно заливает снег у её ног.

Сильвестр занес руку для третьего удара. А из темноты внезапно донеслось гневное гулкое рычание. Сильвестр оглянулся. Что-то метнулось к нему из заснеженных кустов. Что-то быстрое, проворное и сильное. Оно с рычанием вцепилось в правый рукав Сильвестра, и мужчина выронил нож. Серо-белый зверь отскочил, свирепо оскалил клыки.

Людмила на четвереньках отползла за машину. А волк подступал к Сильвестру. Мужчина пятился, оторопело глядя в искристо-синие глаза волка… волчицы. Это была волчица. Он почему-то не сомневался в этом. Снежно-белая, как будто даже платиновая волчица с невероятно сияющими сапфировыми глазами… и неожиданным человеческим взглядом.

ВЕРОНИКА ЛАЗОВСКАЯ

Пятница, 9 января. Ночь.

Такие странные сны в последнее время случаются всё чаще. Всё чаще в своих сновидениях я вижу воспоминания людей, которых никогда не видела, и иногда животных. Но… Иногда всё выглядит так, как будто… Как будто это и не воспоминание вовсе. То есть не минувшее событие, а происходящее… Нет, это конечно всё бред, но… Просто эти воспоминания в сновидениях, которые я проживаю, отличаются от тех, что набрасываются на меня во внезапных видениях. Вот и сегодня, сейчас я была почти уверена, что это не воспоминание. Это… Это то, что происходит в настоящей действительности. Или всё же мне это кажется? Я не знаю…

Я бежала по лесу. Я стремительно, ловко и проворно мчалась по сугробам. Ровно, часто, гулко билось сердце. В горле и в груди приятно теплело разгоряченное дыхание. Я не сразу осознала, что бегу на четырёх конечностях… Этот факт взбудоражил и потряс меня!.. Я не могла понять, где я, и кто я… Что происходит? Я бежала… Я продолжала неуклонно мчаться вперёд. Мягко, пружинисто, почти бесшумно я перепрыгиваю через поваленные недавней бурей деревья и горки сугробов. Я лечу дальше. Я легка и свободна в зимней ночи! Необъяснимое чувство безумного азарта рвется из груди и манит меня вдаль, вперёд… Быстрее! Быстрее!.. Охваченная восторгом безграничной свободы я призраком летела между осыпанными снегом гигантскими многолетними деревьями. Исполинские дубы, сосны, ели и буки в горделивом молчании возвышались над лесными тропами. В ночном ледяном воздухе вокруг меня вились сотни манящих запахов. Они щекотали мое обоняние и звали за собой. И среди них ярче прочих выделялся один. Резкий, стойкий, кислый и солёный. Я остановилась, задрала голову к ночному небу и с жадностью втянула воздух с привкусом врага. Извечного, самого опасного врага для меня и для всего леса. Человека.

Я зарычала агрессивно и угрожающе. И помчалась за развевающимся на холодном ветру запахом человеческого тела. В сочном запахе на бегу я ощущала страх и злость, ненависть и ужас. Противоречивые эмоции переполняли этого человека! Нет! Нет, их двое! Двое людей! Меня охватил праведный гнев! Людям нечего здесь делать! Это наш лес! Наша территория! Нужно прогнать двуногих хищников!

Я увидела свет вдали. Он пробивался через покрытые снегом ветви деревьев, пробирался между древесными кронами, расползался по обледенелым сугробам. Я услышала их голоса. Два голоса. Один рычал, другой жалобно скулил. Я тихо подкралась поближе, поморщилась от горького запаха бензина. В ярком свете автомобильных фар я увидела двух людей. Я увидела рыжеволосую девушку, что стояла на коленях в снегу и рыдала. А к ней с решительным и угрожающим видом подходил какой-то седовласый мужчина в темной куртке. Он был заметно старше неё. У него был ледяной и ненавидящий взгляд. В его правой руке под светом фар бликом сверкнуло лезвие ножа.

Тревожное наитие едва не вытолкнуло меня вперёд. На моих глазах вот-вот совершится убийство. Мужчина явно был настроен серьёзно. И создавалось впечатление, что он делал это далеко не в первый раз.

— Сильвестр… — надрываясь рыдала девушка. — Пожалуйста… Умоляю тебя… Прошу… Пожалуйста!... Не надо… Стой… стой… нет…

— Давно нужно было с тобой разобраться, —прорычал в ответ мужчина, подойдя к ней.

Тут он безжалостно ударил её в лицо. Я ахнула, с моих уст сорвалась глухое рычание. Да что же он делает! Вот же подонок!

— Знаешь, — с гневной холодной задумчивостью произнес мужчина, — а ведь я действительно любил тебя… Ты была единственной из тех, кто смог заставить меня поверить… Ты была единственная, кто подарил мне надежду… Надежду на то, чего мне до тебя никто не мог дать… Но ты очень быстро доказала, что я ошибся и в тебе.

Так вот оно что. Что ж, это объясняет его ненависть. Отчасти. Как же! Обманули его бедного! Не оправдали надежды! Не знаю, насколько сильно виновата перед ним рыжеволосая, но, чёрт возьми, она не должна вот так умирать на коленях в снегу от рук седовласого ревнивца!

Мужчина резко взмахнул ножом. Девушка вскрикнула. Я увидела, как на снег обильно брызнула кровь. Рыжеволосая, плача, прижимая окровавленную руку к груди, склонилась к земле. Но мужчина вновь дёрнул её за волосы вверх.

«Чёртов садист!»—гневно подумала я. Во мне разгоралась ярость и злость на этого властного старого козла! Чуть припав к снегу, я приблизилась к людям. Они не замечали меня. Яркий свет автомобиля делал ночь вокруг них непроницаемо чёрной для их взглядов. Хорошо… Этот физический эффект мне на руку. Я подобралась ближе. Они по-прежнему не замечали меня.

— Хватит орать, — прорычал седой. — Тебя никто здесь не услышит! И перед тем, как перережу твою су**ю глотку, ты будешь испытывать боль… готовься, тварь! Ты заслужила именно такую смерть…

Я хотела броситься на него, хотела вмешаться. Я жаждала спасти неизвестную рыжеволосую девушку, потому что я могла это сделать! Я могла помешать случиться самому отвратному поступку, на который способен человек. Но… Почему я ничего не делаю? Ну же!.. Давай!.. Но животное, в сознании которого я пребывала, отказывалось что-то предпринимать. Я могла только наблюдать глазами зверя.

А рыжеволосая внезапно изловчилась и ударила седого ревнивца в пах. Тот скривился от боли. Я надеялась, что ему и правда больно. Рыжеволосая бросилась бежать, но упала, затем поднялась снова. Однако мужчина догнал её, обхватил левой рукой за шею, прижал к себе.

— Желаю тебе гореть в аду для всех шлюх!.. — услышала я.

На моих глазах он два раза быстро вонзил нож в правый бок девушки. У той подкосились ноги. На ее куртке расцвело тёмное влажное пятно, кровавые струи стремительно потекли по одежде. Кровь быстро, часто закапала на снег у ног девушки. Рыжеволосая коротко, слабо, с печалью вздохнула. Она словно надломилась. Ноги её подкосились, и она начала оседать.

Я молча заорала в сознании животного. На моих глазах происходит убийство, а я ничего не могу сделать!

Убийца занёс руку для третьего удара. Я была рядом. Сейчас! Быстрее! Ну, пожалуйста! Давай! Давай! Я разбудила ярость лесного хищника. Из пасти вырвалось гневное рычание. Я рванулась вперёд, оттолкнулась от земли, взлетела и в коротком прыжке вцепилась зубами в руку мужчины.

Он дико заорал от испуга. Затряс рукой, выронил нож. Я разжала зубы, чувствуя в пасти кровь. Меня замутило и едва не вырвало.

Седой мужчина заорал, держась за разорванную руку. Он отшатнулся от меня. Его лицо исказил страх.
«А-а,»—злорадно подумала я. — «Самому то страшно, когда перед тобой тот, кто может причинить тебе вред! Когда перед тобой тот, кто даже может тебя убить!..»

Но убивать я его не собиралась. Боже упаси. А вот напугать и покусать очень даже стоит в поучительных мерах. За его спиной я неожиданно увидела, как рыжеволосая, пошатываясь, с усилием поднимается.

Седовласый тоже оглянулся. И на этот раз к страху на его лица прибавилось испуганное изумление. Рыжеволосая качаясь, нетвёрдым шагом, ковыляла в сторону леса. А за ней тянулась тропа из багровых цветков кровавых капель на снегу.

Седовласый мужчина было бросился к упавшему в снег ножу. Я прыгнула вперёд, мужчина закричал, я вцепилась в его правую ногу, с остервенением разодрала плоть на икре. Его кровь окропила снег и брызнула мне на белую шерсть.

— Отвали! Отвали от меня! — орал он, валяясь в снегу. — Да чтоб ты сдохла! Тварь блохастая! А-а-а… С**а!!!

Я отскочила, обежала вокруг него. Он с трудом, поспешно поднимался. Я подождала, пока он ковыляя поспешит к автомобилю. Он опасливо оглянулся на меня. Трясущимися руками достал ключи. Я подбежала, прыгнула. Он сдавленно, хрипло вскрикнул, испуганно закрылся руками. Я второй раз вцепилась в его правую руку, но на этот раз только разорвала куртку. Я и не собиралась его ранить. Ключи со звоном упали в снег. Я подхватила их и бросилась прочь в укрытую морозной ночью уютную чащу леса.

— Сто-о-ой!! — кричал мне вслед любитель вершить «справедливость». — Стой, паскуда!!! А ну вернись! Отдай ключи!!!

«Пешком погуляешь» — мелькнула у меня мысль на бегу.

А затем я неожиданно проснулась. Открыв глаза, я увидела заполненную сумерками комнату. Пару секунд, часто и взволнованно дыша, я отрешенно глядела на полки с книгами. Затем перевернулась на спину, подтянула одеяло к подбородку и уставилась на потолок, где тусклым молочным светом сияли приклеенные флуоресцентные звёзды, планеты и большой месяц.

Разрастающееся беспокойство поселилось внутри меня. Мысли в голове кружили со скоростью центрифуги. Что это было? Просто чересчур реалистичный сон? Воспоминание какой-то молодой волчицы? Или… Тут мои варианты заканчивались. Хотя, нет. В голову опять полезли настырные предположения, что это могло быть не просто видение. И это было не воспоминание. Это было… событие настоящего времени! Это было то, что происходило в настоящем, а не прошлом, как раньше!

И… и если принять эту совершенно идиотскую, пугающую и бредовую идею за правду… Где-то в пределах Московской области только что… некий Сильвестр едва не прирезал рыжеволосую девушку за супружескую измену… И помешала ему это сделать внезапно появившаяся волчица. Могло ли такое происходить?..

От пяток вверх по ногам до живота и груди поползло нервное холодящее чувство. Я замерла в постели, на миг затаила дыхание. Затем закрыла глаза, глубоко вздохнула. Пульс вибрировал в венах, стучал в голове. Я не могла объяснить сама себе, что видела во сне. И это вызывало страх. Я старательно гнала прочь мысли о том, что увиденное происходило в реальности. Но назойливые мысли об этом возвращались с чувством нарастающей тревоги.

Уснуть снова мне удалось лишь через пару часов беспокойных переворачиваний с боку на бок и на спину. А утром тревожные предположения вернулись снова, потому что первое, что я увидела, сев за компьютер и зайдя на YOUTUBE, это ссылки на срочные новости.

СИЛЬВЕСТР ГОЛЬШАНСКИЙ

Пятница, 9 января. Утро.

Раны болели адски. Три рваные раны от мощных волчьих челюстей дергали и горели под плотными повязками бинтов. Особенно отзывался болью первый укус. И именно первую рану зашивали дольше остальных. Чертова волчица, а Сильвестр был уверен, что это именно волчица, очень серьёзно повредила плечелучевые мышцы на его правой руке.

Врачи предупредили, что после того, как действие обезболивающих окончится, боль возьмёт своё. И сейчас она брала. Сторицей. С процентами. Боль сейчас сама была, как свирепый лесной хищник. Она с кровожадным восторгом вгрызалась в плоть Сильвестра и с остервенением прожигала раны до самой кости.

Гольшанский уже час, как проснулся. Он не спал почти всю ночь. И вернувшись из больницы, вопреки наставлениям врачей, хорошенько напился. Осушив полбутылки дорогого скотча, Сильвестр закрылся в своей комнате и завалился спать. Ему было плевать на недоуменные взгляды охраны и на любопытные лица слуг. Он знал, что всех их мучают сотни вопросов. Знал, что сейчас большинство из его слуг и охранников обсуждают, что случилось между ним и Елизаровой. И особенно, куда подевалась сама рыжеволосая девушка.

Сильвестру было плевать. Все эти люди слишком мало значили в его жизни, чтобы он тревожил себя размышлениями о том, что они подумают или скажут. Он отлично знал, что его деньги заткнут рот каждому из них. И заставят забыть всё странное, что они видели и слышали. А особо ретивых, честных и правильных может навестить Нифонт во главе службы охраны. Или же он использует некоторых из служителей правопорядка, которых щедро спонсирует. Гораздо больше его волновала Елизарова.

«Эта рыжая с**а встала после двух ножевых ударов в печень!» — разъяренно думал Сильвестр. — «А такое категорически невозможно! Такая рана валит с ног «шкафы» под два метра! А тут хрупкая девчонка чуть выше среднего роста… Как?! Каким образом она смогла встать! И ведь ушла… Ушла, чёрт бы её побрал! И теперь поди узнай!.. Если по какому-то недоразумению она смогла выжить…» Сильвестр в гневном отчаянии замотал головой. «Если она сумела выжить… тогда эта дрянь может доставить серьёзные неприятности...» — продолжал напряженно размышлять Сильвестр — «Она успела многое обо мне узнать. И если она начнет болтать… Особенно если расскажет всё нужным людям. Например, моим конкурентам, которых немало, или же достучится до Следственного комитета, могут возникнуть очень серьёзные проблемы. Вряд ли меня посадят, но из-за её болтовни я могу потерять деньги, миллионы! И очень солидную часть своего влияния… Если девчонка выжила, её нужно срочно найти и заткнуть. Навсегда…»

По приказу Сильвестра Нифонт с охраной обыскали лес. Они нашли в чаще редкие пятна крови, которые скорее всего принадлежат Людмиле. Но снежная буря, бушевавшая всю ночь, подчистую уничтожила любые следы девушки. Впрочем, и его, Сильвестра, следы тоже были щедро засыпаны густым и плотным слоем снега. В душе Сильвестра теплилась надежда, что люди Нифонта не нашли тело Людмилы, потому что его тоже засыпало снегом.

«Но… Кто знает…» — продолжал изводить себя мучительными раздумьями Гольшанский, — «А если… Если она и вправду сумела выжить… Но… Хотя… С такой раной, с пробитой печенью, истекая кровью ночью на холоде, никто не выживет. Это невозможно!»

Гольшанский из любопытства справился у Нифонта, не видел ли он или кто-то из его людей серебристо-белую волчицу с необыкновенными синими глазами. Начальник охраны «МосИнвест» замешкавшись, удивленно ответил, что никаких волков они не видели.

«Жаль» — сказал ему тогда Сильвестр. Он был бы о-очень не против, чтобы его люди поймали ему эту четвероногую мерзавку. Он бы хотел посмотреть, как его псы загрызут синеокую тварь. Он бы хотел услышать её визг и скулеж. Хотел бы увидеть, как она сдохнет, визжа от боли и истекая кровью.

Из-за этой волчицы Сильвестр не успел закончить начатое. Из-за этой зверюги он сейчас мучился пугающими сомнениями. А ещё вынужден был почти полтора часа сидеть в машине, пытаясь дозвониться до Нифонта, и ещё час ожидая, пока его найдут. Его кровь насквозь пропитала сиденье под ним и половину салона дорогого автомобиля. Он ещё о чем-то думал перед тем, как уснуть, но сейчас уже не мог вспомнить, о чем именно.

Внезапно в дверь его покоев деликатно постучали.

— Катитесь все к чёрту! — отозвался Гольшанский.

Стук повторился. Сильвестр раздраженно вздохнул.

— У тебя что, в ушах слуховые каналы слиплись?!—вскричал Гольшанский. — Пошли вон все! Кто бы там ни был!!!

Но в ответ в дверь снова постучали. На этот раз громче и требовательнее.

— Вы что там… — Сильвестр фыркнул, встал с кровати, нетвердой походкой направился к двери, — вы что, бессмертными стали… Совсем уже страх потеряли?!

Он открыл дверь и удивленно застыл на месте. Перед ним стоял темноволосый мужчина в синей расстегнутой парке. Из-под неё виднелась светло-голубая рубашка и чёрный галстук. У мужчины были пронзительные серо-зеленые глаза с золотистым ореолом, а взгляд — колючим, внимательным и острым.

— Капитан Евсей Карабанов, следователь по особо важным, — представился молодой мужчина, показав Сильвестру удостоверение. — Это лейтенанты Самоедов и Тамаридзе.

Мужчина с лохматым русыми волосами и темноволосая женщина с греческим профилем сухо кивнули Гольшанскому.

— Ну и чему обязан вниманием Следственного комитета? — спросил Гольшанский нарочито небрежно.

— Думаю, будет лучше, если вы нас впустите, — властно и с толикой угрозы проговорил Евсей Карабанов.

Сильвестр порядком опешил от такого тона. С ним давно уже никто не смел так разговаривать. Но он решил сперва выяснить, что у СКР на него есть. А уж потом он им покажет…

— Проходите, — Сильвестр вынужденно посторонился, и следователи вошли внутрь.

***

— Откуда у вас раны? — сухо спросил Евсей.

Женщина с грузинской внешностью и сам капитан Карабанов восседали на диване напротив кресла, в котором полулежал сам Гольшанский. Возле дивана прогуливался из стороны в сторону лейтенант Самоедов. Онто и дело изучающе поглядывал на Нифонта Олсуфьева, что стоял за креслом Сильвестра.

— От дикого зверя, — усмехнулся Сильвестр.

Тамаридзе скептически вскинула свои длинные темные брови, взглянула на Карабанова. Тот чуть склонил голову к плечу, издевательски усмехнулся. А затем вынул из-под куртки нечто в прозрачном пакете.

— А вот этот предмет вам случайно не знаком? — спросил капитан, положив пластиковый пакет на столик между диваном и креслом.

Сильвестру понадобилось все его самообладание, чтобы сохранить контроль над собой, потому что на столе перед ним в пластиковом пакете лежал его нож. Настоящий боевой нож из высокопрочной стали с форейтором на внутренней стороне чуть загнутого лезвия. И на поблескивающем широком лезвии ножа отчетливо темнела кровь.

Сильвестр сцепил зубы, но тут же заставил себя успокоиться.

— Судя по вашем взгляду… — начал Карабанов.

— Слушайте, вы… — начал отвечать Гольшанский.

— …И отпечаткам пальцев, — с нажимом закончил капитан, — этот нож как минимум один раз бывал у вас в руках.

— Вы уже успели сверить отпечатки на нём с моими отпечатками пальцев? — усмехнулся Гольшанский.

— О, да, — вернув усмешку, ответил Карабанов. — Их полно в вашем личном кабинете в центральном офисе «МостИнвеста».

Сильвестр порывисто оглянулся на Нифонта. Но по взгляду начальника охраны понял, что тот ничего об этом не знал.

— Мы так же знаем, — холодно продолжил Евсей Карабанов, — что на ноже кровь вашей гражданской супруги.

Сильвестр почувствовал, что потеет. Ему становилось душно. Дыхание сбилось, живот свело нервными спазмами. Слишком быстро. Слишком быстро для обычного, тривиального следствия. Так не бывает… Его мозг напряженно и быстро соображал. Он пристально вглядывался в глаза Евсея Карабанова.

— Наверное, думаете, как мы вообще что-то смогли узнать? — победно улыбнулся Карабанов. — Не буду скрывать, мы получили анонимный звонок. Звонивший…

Он поднял взгляд на Нифонта и улыбнулся шире.

— Представился Нифонтом Олсуфьевом.

— Это ложь! — гневно вскричал начальник охраны «МостИнвест». — Я никуда не звонил!

— Мы знаем, что это были не вы,—кивнул Евсей и перестал улыбаться. — Вот только звонивший сообщил, что ваш босс собрался убить свою супругу за измену… И каково же было мое удивление, когда мои люди действительно обнаружили на месте преступления кровь, окровавленный нож, следы машины и…

Он оглянулся на лейтенанта Самоедова. Тот достал что-то из кармана и бросил капитану. С торжествующим видом Карабанов положил на стол ключи от машины Сильвестра.

— Это ключи от вашего внедорожника, — объявил он. — Если не ошибаюсь, от Range Rover-a… V8 Supercharged в оригинальном тюнинге от самого дорогого тюнинг-ателье Москвы.

Карабанов вздохнул.

— Вы бы хоть на ключах не делали платиновую инкрустацию и гравировку… — капитан Карабанов с издевательским сожалением покачал головой. — Беда всех дорогих вещей в их очевидной узнаваемости.

Он хмыкнул и развел руками.

— Из всего выше сказанного и ввиду наличия неопровержимых доказательств у меня к вам теперь один вопрос: где вы спрятали тело Людмилы Елизаровой?

Сильвестр, пряча злость, ухмыльнулся.

— Я её не убивал.

— Вот как? — вскинул брови капитан. — А как же кровь на ноже?

— Мы поссорились.

— И как часто ваши ссоры заканчивались поножовщиной?! — повысил голос капитан Карабанов.

Судя по наглому поведению капитана, он явно не опасался расправы со стороны семьи Гольшанских. А раз так, значит за его спиной стоит кто-то как минимум не менее могущественный. Сильвестр окончательно убедился, что следователи кем-то подосланы. Значит ли это, что Людмила жива и успела добраться до «нужных людей»?

— Так что вы скажете, господин Гольшанский? — прервал затянувшееся молчание капитан Карабанов.

Сильвестр открыл рот, чтобы высказать только что на ходу придуманную версию. Но тут в дверь спальни Гольшанского постучали, и заглянувший внутрь полицейский в униформе бросил:

— Товарищ капитан…

— Что-то нашли, сержант? — спросил капитан.

— Так точно, но... не то, что вы ожидали, товарищ капитан. — несколько смущенно проговорил сержант.

Во дворе примерно в двухстах метрах от особняка Гольшанских группа полицейских окружила неряшливо раскопанную яму. Чуть в стороне сбились в кучу несколько слуг и охранников. Сильвестр окинул их мрачным и презрительным взглядом. Жалкие крысы! Пришли поглазеть Событие! Полюбоваться, как арестовывают человека, который дал им работу! Человека, который исправно и щедро платит им!.. Трусливые и завистливые ничтожества! Все они! Эти нищие ни на что не способные насекомые!

Гольшанский в сопровождении Нифонта, сержанта полиции и трёх следователей подошли к раскопанной яме.

— Мы нашли в земле вентиляционные отверстия, — торопливо и нервно объяснял сержант, что позвал следователей, — Начали копать, а там... судя по всему, это какой-то погреб… Потайной…

Сильвестр скривился, слушая полицейского.Гольшанский не мог понять, о чем говорит этот сопляк. Какой ещё потайной погреб на его территории! Но когда они подошли к разбросанным кучам земли и заглянули внутрь, Сильвестр почувствовал глубокий, пронзающий укол в сердце.

«Нашли — подумал он. — Чёрт бы их побрал! Они нашли!»

В яме, которую раскопали полицейские, обнаружилось узкое, маленькое помещение с дощатыми стенами. Здесь стоял небольшой стол, рядом стул и десятка полтора маленьких манекенов на металлических стойках. Все манекены были облачены в разную одежду. В куртки, шапочки и шарфики. Из отдельного ящика пузатый полицейский с усами вытряхивал на снег ботинки, кроссовки и туфли. Вся обувь была не больше тридцатого-тридцать второго размера.

Сильвестр тяжело сглотнул. Нифонт сдавленно кашлянул в кулак. Лейтенанты Самоедов и Тамаридзе с ошарашенными лицами переглянулись, а затем медленно обернулись на Сильвестра. На лицах обоих следователей замерло выражение изумления и отвращения. Стоящие возле ямы полицейские тоже поглядывали на Сильвестра с угрюмой молчаливостью.
А Гольшанский, созерцая груду детской обуви на снегу и детские манекены внизу, в погребе, пытался справиться с приступами подступающей тошноты.

Евсей Карабанов присел на корточки, аккуратно взял два разных ботинка одной рукой. Затем достал мобильный телефон, что-то быстро пролистал большим пальцем левой руки. Хмыкнув, он повернулся к Сильвестру. С самодовольным видом Евсей показал ему экран своего смартфона. Там были фотографии двух девочек лет шести-семи.

— Эта обувь, — Карабанов поднял в руке два ботиночка, — принадлежала Дарье Прокоповой и Полине Горшковой.

Карабанов сделал паузу и прибавил со злым ехидством.

— Это обувь девочек, которые были убиты четыре года назад.

Теперь уже все — и полицейские, и слуги, и охрана со смесью ужаса, изумления и презрительного осуждения глядели на Сильвестра Гольшанского.

— Гражданин Гольшанский, — Карабанов подошел к Сильвестру вплотную, заглянув в его глаза, — вы арестованы. Вы подозреваетесь в убийстве Людмилы Елизаровой, Дарьи Прокоповой, Полины Горшковой… и всех остальных жертв… Сумеречного Портного.

Сильвестр лишь криво усмехнулся. За его спиной сдавленно вскрикнула одна из служанок.

— Самоедов! — не отводя испепеляющего взгляда от Сильвестра, вскрикнул Карабанов.

— Товарищ капитан?.. — с готовностью спросил лейтенант.

— Наручники! — скомандовал Карабанов.

— Что?! Какие наручники?! — рассерженно запротестовал Нифонт. — Вы не имеете права!

Он попытался оттеснить Карабанова, но тот схватил его за руку, ловко скрутил и подсек правое колено ударом ноги. Нифонт грузно, плашмя рухнул в снег. Карабанов достал пистолет, передернул затвор и наставил оружие на Нифонта.

Охранники Сильвестра Гольшанского замешкались в смятении. Кто-то неуверенно потянулся за оружием.

— Каждый, кто хоть шевельнется будет определен, как соучастник серийного убийцы! — громко и яростно воскликнул Евсей Карабанов.

Угроза подействовала. Никому из охранников особенно не хотелось рисковать ради Гольшанского. И ещё меньше им хотелось рисковать ради «Портного», которого поймали с поличным.

Когда Сильвестра в наручниках вели к машине, возле дома остановился темно-синий Bently Continental. Из шикарного седана выскочил мужчина в темной куртке. Он был взволнован, его взъерошенные темно-каштановые волосы торчали во все стороны.

— Какого чёрта вы творите?! — вскричал он яростно. — Немедленно отпустите Сильвестра Гольшанского! Вы что, не знаете, кого арестовываете?! Совсем обнаглели, шакалы?!

— А вы ещё кто? — хмыкнул Карабанов, пряча руки в карманах куртки.

Мужчина в темной куртке яростным широким шагом подошёл к Карабанову, встал перед ним. Гневно раздувающиеся крылья носа у молодого мужчины были такими же широкими, как и у самого Сильвестра. У него были такие же высокие, чуть выступающие скулы, идеально прямой нос с тонкой переносицей и такой же цвет глаз. Только лицо было куда более округлое, а шея покороче.

— Я Орест Гольшанский! — громко объявил стоявший перед Карабановым мужчна. — По какому праву вы задерживаете моего отца? Вы что, не знаете, кто он?! Вы вообще знаете, где вы находитесь?!!

— В логове Сумеречного Портного, — с фальшивым равнодушием ответил Карабанов. — А что?

Самоедов и Тамаридзе, усмехнувшись, повели Гольшанского к своей машине. Проходя мимо Ореста, Сильвестр бросил на него пристальный выразительный взгляд. Тот ошарашенно открыв рот, таращился на отца.

Карабанов с издевкой шутливо похлопал его по плечу. Орест оглянулся на него.

— Я понимаю ваше состояние, — ухмыляясь проговорил Евсей Карабанов. — Не каждый день узнаешь, что твой отец — редчайшая кровожадная мразь и хладнокровный детоубийца.

Лицо Ореста отвердело. Он молча прожигал капитана убийственным взглядом.

— Тяжело ему придется в тюрьме, — с обманчивым сожалением покачал головой Карабанов, надевая перчатки.

Орест не выдержал, рванулся вперёд, схватил капитана за ворот куртки.

— Орест, не смей! — гневно и требовательно проревел Сильвестр у полицейской машины.

Сын Сильвестра свирепо втягивая носом воздух, глядел в насмешливые глаза капитана.

— Слушайся папочку, — пошутил Карабанов. — Вы вряд ли увидитесь в ближайшее время.

С этими словами он отбросил руки Ореста Гольшанского и направился к машине, в которую усаживали Сильвестра.

— Подождите!

Тамаридзе закрыла дверцу автомобиля и обернулась. Самоедов застыл возле открытой дверцы водителя. К ним подошёл Нифонт Олсуфьев.

— Я хочу передать это Сильвестру Гордеевичу! — решительно, отчаянно волнуясь, произнес Нифонт.

Он всё ещё был весь в снегу с того момента, как капитан Карабанов уронил его с помощью приема.

— Передадите потом! — протестующе подняла ладони Тамаридзе.

— Да и вряд ли ему что-то понадобится, — бросил Самоедов.

— Ну пожалуйста! — едва ли не взмолился Нифонт. — Прошу вас!..

— Передайте мне! — вздохнула Тамаридзе и протянула руку.

— Ирма, отойди от него!—прокричал Карабанов, стремительно бросаясь вперёд.

Ирма с протянутой рукой недоуменно посмотрела на командира. Нифонт резко перехватил её руку, коротко ткнул её кулаком в живот. Выхватил у нее оружие и тут же два раза выстрелил в упор. Самоедов обежал автомобиль, сунул руку под куртку. Нифонт выстрелил навскидку. Пуля выбила из головы Самоедова струю крови, и тот рухнул в снег.

Грянул выстрел. Затем ещё один. Нифонт обежал автомобиль, выхватил у мертвого Самоедова ключи и прыгнул за руль.

— Огонь! Огонь! — закричал взбешенный Карабанов, расстреливая уезжающий чёрный Вольво.

Пули разбили стекла автомобиля, высекли искры из корпуса, но седан вырвался с территории особняка и рванул по автомагистрали.

— Чёр-рт!—прорычал со злостью Евсей Карабанов.

Он подбежал к Тамаридзе.

— Ирма, Ирма! Смотри на меня! — он одной рукой приподнял её голову, а второй отвёл окровавленные ладони от раны женщины.

Темно-багровая кровь резвыми, бурными толчками выплескивались из раны. Кровь растекалась на животе раненой женщины и лужей стремительно собиралась под ней.

Евсей выругался. Рана у Ирмы Тамаридзе была смертельной. Женщина что-то прохрипела, неразборчиво шепнула какое-то слово и замерла, повиснув на левой руке Карабанова. Капитан поднялся, достал рацию.

— Ситуация семь два четыре! Нужен план-перехват! — проговорил он быстро в микрофон. — Машина — чёрный седан, Вольво S60, номер…

***

— Нифонт, какого хрена ты творишь?!—орал с заднего сидения Сильвестр. — Ты убил двух следаков!

— Плевать! — процедил Нифонт.

Они летели по городу, обгоняя другие автомобили.

Из-за поворота на дорогу выскочили два форда патрульной службы. Завыли полицейские сирены, зловеще засверкали красно-синие огни.

— Чёрный вольво, номер А010АЕ! Немедленно прижмитесь к обочине и заглушите двигатель! В противном случае…

Нифонт в сердцах надавил на газ. Вольво рванулся вперёд. Сильвестра отбросило на сиденье. Он нервно оглянулся назад, увидел несущиеся за ними полицейские автомобили.

— Нифонт!..

— Что?!

— Гони быстрее!!! — проорал Сильвестр.

Гольшанский нервно облизнулся.

«Чёрт его знает, может и получится.» — подумал он.

Они круто развернулись на перекрестке. Остановившийся автобус протяжно, возмущенно просигналил. Нифонт лихорадочно крутил руль. Вольво занесло, они перескочили на соседнюю полосу, едва не столкнулись с красным внедорожником.

Полицейские машины отстали. Сильвестр ухмыльнулся. Как же он недооценивал своего начальника охраны! Впереди показался полицейский заслон из трёх машин и шипов на асфальте. Нифонт свернул на тротуар. Люди с криками бросились врассыпную. Один мужчина не успел отпрыгнуть. Вольво сбил его, тело мужчины ударилось о лобовое стекло и перелетело через автомобиль. Они мчались вперёд, сшибая стоящие перед магазинами указатели и разгоняя перепуганных прохожих. Сильвестра на заднем сиденье бросало из стороны в сторону. В зеркале заднего вида мелькало безумное лицо Нифонта. Олсуфьев с решительным видом и сверкающей в глазах злостью лихорадочно крутил руль и дёргал рычаг коробки передач. Старенький вольво выскочил с тротуара на широкий проспект. Полицейских машин за ними не было, но в воздухе над ними гулко зашумел двигатель вертолёта. Нифонт выругался, быстро переключил скорость и снова резко свернул. Вольво в который раз занесло.

Тяжелый бензовоз, мчащийся на них, пронзительно взревел сигналом, с упорством жестко затормозил. Из-за него выскочил белый универсал и на всей скорости протаранил левое крыло вольво. Стекла левых дверей вольво лопнули искрящимися осколками. Проскрежетал металл, и следом раздался грохот. Сильвестра с силой швырнуло на переднее сиденье и резко отбросило назад. Перед капотом вольво замелькали витрины магазинов, прохожие, машины. Седан закрутило. Нифонт отчаянно пытался справиться с управлением, но впереди вырос столб светофора. Гольшанский едва успел сгруппироваться. Вольво с жестким ударом врезался в светофор. Лобовое стекло покрыла сеть глубоких трещин. Крыша Вольво просела от мощного удара упавшего столба светофора.

— Нифонт… — простонал с заднего сидения Сильвестр.

— Прости...те… — простонал лежащий на руле Нифонт Олсуфьев. — Я… Я хотел…

— Глупый ты мальчишка! — вскричал раздосадованный Сильвестр. — Какого же чёрта…

— Можете мне ответить?.. — Нифонт, морщась от боли, повернул к Сильвестру окровавленное лицо.

Гольшанский увидел, как вокруг них останавливаются полицейские машины, и патрульные приседают возле открытых дверей, достав пистолеты.

— Спрашивай, — разрешил Сильвестр.

Всё-таки Нифонт пытался… Отчаянно, самоуверенно и честно. Пытался его спасти. Парень теперь сядет, и надолго. Сядет из-за него.

— Спрашивай, Нифонт, — оглянувшись на полицейских, разрешил Сильвестр.

— Те девочки… — прошептала Нифонт. — Это… Вы?.. Да?..

Сильвестр усмехнулся, глядя в глаза Олсуфьева, и вздохнул.

— Да, — посмотрев ему в глаза, кивнул Сильвестр и пожал плечами. — Прости… Ты пытался спасти монстра. Хорошо, что тебе не повезло.

Он подмигнул Нифонту, открыл дверцу рядом с собой, с трудом выбрался из автомобиля. Глядя на полицейских вокруг, он с кривой ухмылкой поднял вверх руки в наручниках.

СТАНИСЛАВ КОРНИЛОВ

Понедельник, 11 января.

— …И никто из них, из этих напыщенных дураков не в состоянии меня понять! — качая головой проговорил сидящий за столом со Стасом мужчина. — Никто! Ни мой босс, этот усатый морж с рожей подзаборного пьянчуги! Ни хренов директор по продажам, ни даже мой непосредственный начальник! Никто! Никто из этих остолопов не может понять, что у меня есть идеи!.. Я действительно могу помочь!

Толстощекий, небритый мужчина с жирными черными волосами посмотрел на Стаса.

— Вот у тебя такое было, подполковник?! Ты говоришь, хочешь им что-то донести, объяснить и… посоветовать!

Он горько усмехнулся и качнул головой.

— А тебя не желают ни слышать, ни замечать, — осипшим голосом добавил он. — И ты понимаешь: им всем на тебя на***ть!

— Знаешь, я примерно раз в месяц предлагаю нашему генералу ввести иной порядок работы, — Стас макнул кусочек картошки фри в кетчуп и положил в рот. — Но он каждый раз лишь отмахивается от меня.

— Вот! — выразительно выпучив глаза, произнес собеседник Стаса. — Вот! То, о чем я говорил! Отмахиваются, и всё! Никакого уважения! Те, кто стоят выше нас, плевать хотели на то, что мы думаем, на наши старания, цели и даже на нашу помощь!

— Да, такое встречается, — согласился Стас, поедая очередной ломтик картошки. — И ты поэтому решил их наказать?

Корнилов кивнул на четверых мужчин в деловых костюмах, что стояли на коленях, держа руки за головой, как и остальные восемнадцать заложников.

— Я лишь хотел преподать им урок, — собеседник Стаса переложил пульт дистанционного управления в другую руку и свободной взял стакан с колой. — Я хотел научить их слушать!

Он отпил из стакана. Капли колы стекли на его щетинистый подбородок.

Корнилов посмотрел на четверых мужчин. У всей четверки на вспотевших лицах застыло одинаковое внимательное и опасливое выражение. Их кадыки то и дело дергались от нервных глотков. Боязливые, пристальные взгляды метались от Стаса к его собеседнику. Остальные заложники жались друг к другу возле стойки с кассовыми аппаратами закусочной, где их усадил обиженный на весь мир Артём Солонкин. По обе стороны от группы заложников на полу стояли две плотно обмотанные скотчем чёрные спортивные сумки. В каждой из сумок притаилась самодельная взрывчатка. Сомневаться в этом не приходилось, потому что за два часа до захвата заложников в этой закусочной Артём взорвал автомобиль гендиректора компании, в которой работал. Пострадало три человека. Уже через двадцать минут после захвата заложников стало известно, что Солонкин служил срочную и сверхсрочную службу в сапёрных войсках. Так что во взрывчатых веществах он разбирается едва ли не лучше, чем в проводке кабелей для интернета и телевидения. Солонкин шесть лет проработал монтажником в одной из Московских компаний-провайдеров. Шесть лет, прежде чем он решился на сегодняшний акт «справедливости».

— И на чем ты остановился? — спросил Стас, с фальшивым интересом глядя на Артёма.

— На чём остановился? — переспросил Солонкин. — Я..

Он наморщил лоб, поджал губы. Посмотрел на четверку своих угнетателей и снова обернулся на Стаса.

— Я хотел… Хотел предложить… новую… и…

— Революционную? — мягко подсказал Корнилов.

Солонкин быстро кивнул.

— И революционную идею… Систему… которая позволила бы… с-сэкономить…

У Артёма Солонкина, как и у большинства подобных ему «непризнанных гениев», была серьёзная проблема с формулировкой собственной мысли. Этот недуг проистекает отнюдь не из-за умственной отсталости, а, скорее, из-за хаоса в процессе построения предложений и выражения мысли. Особенно в период волнения или стресса. Как сейчас, например.

— Я вижу, ты волнуешься, — заботливым и дружелюбным голосом произнес Стас. — Давай сделаем так… ты расскажешь всё мне, а потом мы вместе объясним эту идею твоим коллегам. Как ты на это смотришь? Заодно и я у тебя поучусь…

— У меня? — растерянно заморгал глазами Артём. — Чему?! Чему я могу тебя научить?

— Как чему? — пожал плечами Стас. — Хотя бы твоей решимости донести мысль. Мне, к сожалению, не достаёт твоего мужества и смелости.

— Мужества и смелости? — завороженно повторил Солонкин. — Ты правда считаешь, что я поступаю мужественно… и смело?

Сейчас он был похож на ребенка. Большого, растерянного и напуганного сорокалетнего ребенка.

— Конечно, — пожал плечами Корнилов. — Много ли людей могут осмелиться пойти на то, на что решился ты?

Стас с сожалением покачал головой.

— Мы живем в мире покорных овец и жалких лебезящих трусов.

— Да-а… — с готовностью согласно закивал Артём. — Да! Да, ты прав, подполковник! Мы… мы все… мы все живем в рабском подчинении!

Он обратил сердитый и осуждающий взгляд на своих четверых начальников. У тех враз побледнели лица, а глаза затопил страх.

— Но какое счастье, что в нашем мире ещё есть такие люди, как ты, — Стас старался не переборщить с лестью.

Артём Солонкин был инфантильным, истеричным и не слишком рассудительным. Но идиотом он тоже не был. Почувствует неладное — и нажмёт кнопку.

— Спасибо, — самодовольно усмехнулся Артём.

Стас достал из кармана ручку и блокнот, который всегда носил с собой.

— Буду записывать, чтобы потом помочь тебе объяснить всё твоим коллегам, — пояснил он в ответ на вопрошающий взгляд Артёма.

— А-а… — протянул Артём и кивнул. — Ну ладно. В общем, слушай… У тебя же есть дома интернет?

— Конечно, — усмехнулся Стас.

— Ну вот! — начал Солонкин, и глаза его загорелись азартом.

Пока он с увлечением рассказывал, Стас внимательно следил за выражением его лица, жестами и мимикой. То, как бурно и эмоционально повествовал Солонкин, можно было сравнить с рассказом ребенка лет восьми или десяти, который сам что-то сделал и ужасно этим гордится. Во взгляде Артёма сиял неподдельный наивный восторг, когда он описывал свою идею.

Стас не забывал задавать вопросы, изображать внимание и следить за теми знаками, что подавало ему тело Солонкина. А оно говорило, что перед ним на самом деле не злой отщепенец и отброс общества. Перед ним обиженный, разочарованный и брошенный любимыми людьми человек. Одинокий, в душе очень робкий, но искренний человек, который столь же искренно хочет помогать, улучшать, изобретать и создавать. Это не агрессивный психопат или уязвленный социопат, жаждущий мести отвергающему его обществу.

Стас заметил на его безымянном пальце правой руки след от кольца.

— … И вот когда происходит соединение, трафик интернета может быть… — продолжал взахлеб рассказывать Артём.

— Слушай, подождёшь немного? — Стас полез во внутренний карман куртки. — Хочу взять чашку кофе. Ты же не против?

— Нет, конечно, — пожал плечами Артём. — Давай…

— Чёрт возьми, — расстроенно произнес Стас, — не одолжишь полсотни? А то я ,похоже, кошелек дома оставил… На кофе не хватает.

Артём удивленно моргнул глазами и оглянулся.

— Но ведь… — начал он, — здесь сейчас всё под моим контролем… Может, так возьмёшь? Вон на стойке кофемашины…

— Артём, — развел руками Стас. — Я не грабитель, да и ты тоже. Так ведь?

— Да, — согласился Солонкин и рассеянно кивнул. — Да, ты прав.

— Так что? Одолжишь?

— Ладно, — легко согласился Артём и полез под свою куртку.

Как и ожидал Стас, Солонкин достал бумажник, открыл его и расстегнул молнию.

— Красивая, — протянул Стас, прибавив голосу оттенок зависти.

— Что? — не понял Артём и тут перехватил взгляд Корнилова на фотографию в кошельке. — А это… Это Ася… Жена моя… бывшая.

Он вздохнул, и настроение его заметно испортилось. Он протянул Стасу пару купюр.

— Спасибо, — Корнилов взял деньги, встал из-за стола.

Подойдя к автомату самообслуживания, Стас купил себе стакан ароматного кофе. Забрав сдачу из автомата, он перехватил настороженный и ошарашенный взгляд одного из кассиров-продавцов и подмигнул ему.

Незаметно для Солонкина Стас поставил на смартфоне будильник.

Он вернулся за стол к Артёму. Тот уже ёрзал от нетерпения.

— Оставь себе, — сказал Солонкин, когда Стас протянул ему сдачу.

— Ты очень великодушен, — ответил Корнилов, положив деньги в карман. — Так, что там дальше?

Через минут двадцать рассказ Артёма прервал звонок мобильного у Стаса.

— Прости, — скривился Стас, — жена… Я должен ответить.

— Ничего, я понимаю, — вздохнул Артём.

— Да, любимая? — проговорил Стас, приложив телефон к уху. — Да, конечно!.. Да, я помню, конечно, солнце. Я помню, что обещал купить ей шоколадку. На обратном пути куплю две. Не-ет… Одну тебе, одну ей. Да, и я тебя люблю. Хорошо, пока.

Корнилову самому было тошно от той приторности, с которой «общался» с Ритой. Но ему было важно, чтобы Артём среагировал на это. Среагировал правильно.

— Извини, — Стас спрятал телефон. — Беспокоится… Сам понимаешь.

— У тебя есть ребёнок? — спросил Артём.

— Да, — пожал плечами Стас.

Он заметил, что голос Солонкина изменился. Стал задумчивым и немного грустным.

— А кто? Сын или дочка?

— Дочка, — улыбнулся Стас. — Четырнадцать лет.

— У меня тоже есть… две дочки, — кивнув, усмехнулся Солонкин. — Только их мать… Ася… Она нечасто позволяет мне общаться с ними… Я их очень люблю. Ты бы видел, какие они у меня молодцы. Вот недавно на школьной олимпиаде второе и третье место заняли! Представляешь?!

— Здорово, — согласился Стас. — А сколько лет твоим красавицам?

— Девять и двенадцать, — вздохнул Артём. — У старшей скоро день рождения. Вот… на подарок коплю…

— Уверен, она будет очень счастлива, — заявил Стас. — Но не забывай, что главный подарок для неё—это ты, Артём.

Солонкин снова взволнованно взглянул на Стаса и несколько раз медленно кивнул.

— Спасибо, подполковник…

— Ну что? — Корнилов кивнул на стоящих на коленях начальников Солонкина. — Может, уже и этих подключим к нашей беседе? Ты готов с ними поговорить?

Артём снова занервничал. Всё-таки Стас не был его начальником и точно не разбирался в тонкостях интернет-услуг. А вот перспектива беседы с вышестоящими людьми, которые сведущи в данной области не меньше, чем он, его сильно нервировала.

— Эй, эй, — Стас похлопал Артёма по руке. — Ты чего? Не парься…

Стас постучал по блокноту.

— Я всё записал, если что, сумею объяснить. А ты дополнишь. Идёт?

— Да, — нервно сглотнув, ответил Солонкин. — Хорошо… Спасибо тебе.

— Слушай, я тут подумал…— сказал Стас. — Ты не против, если они тоже позвонят своим семьям… ну, чтобы их жены, дети и матери не переживали… Им же не нужно переживать?

Стас с вопросом, пристально посмотрел на Артёма.

Солонкин ещё больше занервничал под взглядом Стаса.

— Н-не н-нужно…— заикаясь, ответил он.

— Присаживайтесь к нам, господа, — Стас позвал начальников Артёма.

Когда угрюмые, уставшие и напуганные мужчины сели с ними рядом, Стас положил на стол свой мобильник и включил громкую.

— Набирайте… Кто первый?

— Можно мне? — спросил седой мужчина лет сорока пяти или старше. — У меня дочка сегодня заканчивает университет…

— Поздравляю, — улыбнулся Стас.

— Поздравляю, — повторил Артём.

Выражение лица Солонкина постоянно менялось. Он то хмурился, то вскидывал брови, словно в удивлении. Его взгляд метался из стороны в сторону, он что-то беззвучно бормотал. Налицо были видны явные признаки внутренней борьбы.

По очереди все четыре мужчины звонили по громкой связи своим женам, детям и родителям. Слыша звонкие голоса их детей, взволнованные голоса жен и матерей, Артём Солонкин стремительно менялся. Он краснел, его лицо покрылось испариной, волосы слегка увлажнились. Он часто, громко дышал, и смотрел то на телефон Стаса, то на своих начальников, что общались с родными.

— Хватит! — неожиданно вскричал он и стукнул ладонью по столу. — Хватит!..

Его начальники с опаской замерли, глядя то на него, то на Стаса.

— Убирайтесь! — прошипел Солонкин и снова хватанул ладонью по столу. — Ну?! Чего смотрите?! Убирайтесь! Быстро!.. Уходите! Вас же… Вас же…

У него задрожали губы, он громко и сердито шмыгнул носом, замотал головой.

— Вас же ждут… — добавил он, — ваши дети и жены… Уходите!

Начальники Артема оглянулись на Стаса. Тот молча кивнул. Мужчины поспешно ретировались. Стас услышал, как пару раз звякнул колокольчик над дверью закусочной.

Солонкин нервно сглотнул и обернулся к другим заложникам.

— А вы чего там засели?! Тоже пошли все вон! Ну! Быстро!..

Не веря своим ушам, пораженные неожиданным поворотом заложники поспешили вслед за топ-менеджерами интернет-компании.

Через несколько минут Артем и Стас остались вдвоем. В закусочной звенела выразительная тишина. Корнилов не спешил нарушать её. Солонкин со злостью сопел, глядя перед собой. Затем покачал головой.

— Ты ошибся во мне, подполковник, — он нервно сглотнул. — Никакой я не смелый и не мужественный!.. Я… Я же… Я…

Он судорожно вздохнул. Посмотрел на пульт радиоуправления в своей руке, и с брезгливостью отложил его прочь.

— Что было бы, если бы я нажал кнопку?! Что было бы?!

Он посмотрел на Стаса. Корнилов молча смотрел на Солонкина с изучающей снисходительностью.

Тот снова тяжело и шумно сглотнул.

— Я чуть было не убил их всех! Понимаешь?! Я… Я не знал… Я просто не думал… Их дети, жены… Они… Они такие же, как моя Ася и мои дочурки! Точно такие же… Как я… Как я вообще мог решиться на такое?! А?! Я… Я чудовище… Да?

Последний вопрос был произнесен жалостливо и боязливо.

— Никакое ты не чудовище, Артём, — Стас отпил кофе. — Ты отчаявшийся человек, любящий муж и добрый отец.

Артём лишь усмехнулся.

— Если я выйду… меня посадят, да?

— Боюсь, что да, — с сочувственной грустью, суховато ответил Стас. — Но на какой срок, сейчас зависит от меня.

Артём вопросительно, с надеждой взглянул на него.

— А ты можешь… что-то сделать?

— Могу и сделаю, — вздохнул Стас. — Но… полностью избежать наказания тебе не удастся.

— Но я же никого не убил…

— Да, но, если тебя не накажут, кто-то может последовать твоему примеру, — Стас вздохнул. — И кто знает, хватит ли ему сил понять, что он собрался сотворить зло, о котором будет жалеть всю оставшуюся жизнь?

Артём Солонкин протяжно, жалобно всхлипнул и покорно кивнул.

Спустя несколько минут они вдвоем вышли из закусочной. А ещё спустя десять минут, Стас наблюдал, как Артема усаживают на заднее сиденье полицейской машины и увозят в ближайшее отделение для последующей передачи под суд.

Перед тем, как он уехал, Стас вернул ему сдачу и позволил допить его колу.

Корнилов достал сигарету из пачки, поджег её зажигалкой и закурил, стоя среди сверкающих полицейских мигалок и растоптанного людьми снега.

Всё опять закончилось куда лучше, чем могло бы. Его ли в том заслуга, или просто удачное совпадение? Глядя на то, как спасенные заложники обнимают своих родных у машин скорой помощи, Стас понимал, насколько это неважно. Важно то, что все остались живы. У этой короткой истории оказался счастливый конец. И только это имеет значение.

Корнилов ленивой походкой направился к припаркованному неподалеку черному Land Rover Defender.

Как только он собрался завести двигатель, у него заиграла мелодия звонка на телефоне. Стас устало и раздраженно вздохнул, достал телефон, взглянул на дисплей. Звонил один из оперуполномоченных его следственной группы капитан Николай Домбровский.

— Привет, Коль, — произнес Корнилов.

— Здорово. Слышал, ты выехал на переговоры со «взрывателем». Как всё прошло?

— Ну я же с тобой разговариваю, — мрачно пошутил Стас.

— Не смешно, — проворчал Коля. — Я звоню тебе, сказать, что сегодня в городском суде состоится заседание…

— Коля, мне это не интересно, — поморщился Корнилов.

— Ты не знаешь, кого будут судить, — с интригующими нотками, взволнованно проговорил Коля.

— Мне всё равно…

— Это Сумеречный портной, — выпалил Добмровский.

Стасу показалось, что внутри него что-то оборвалось, надломилось и тяжело рухнуло в бездонную пропасть. В голове распространилась небольшая тяжесть и легкое головокружение. Корнилов пару секунд смотрел вдаль, на двух полицейских, что опрашивали одного из заложников.

— Сумеречный портной? — задумчиво переспросил Корнилов. — Ты уверен, Коль?

— Что тип, которого они взяли, это тот самый су**н сын, которого мы пытались поймать почти два года? — хмыкнув, спросил в ответ Домбровский. — Конечно, нет. Но я уверен, что слышал и видел в новостях прозвище «Сумеречный портной». Хочешь, скажу, кто им оказался?

— Нет, не нужно, — сказал Стас, заводя двигатель внедорожника. — Я хочу увидеть сам. Спасибо, давай.

— Бывай.

Корнилов пристегнулся и поспешно влился в поток движущихся машин. Через сорок минут он был возле здания городского суда.

СИЛЬВЕСТР ГОЛЬШАНСКИЙ

Понедельник, 11 января. События, происходившие параллельно с выше описанными.

Когда его с наручниками на запястьях ввели в зал суда, помещение немедленно наполнилось криками, плачем, воплями и ругательствами. Заливающиеся слезами матери жертв слали ему проклятия и желали «подохнуть в муках». Трое мужчин, не сговариваясь, рванулись было к нему, но были остановлены полицейскими. Один из них в ярости плюнул в сторону Сильвестра. Плевок попал на стекло камеры, в которой сидел Гольшанский, и медленно сполз вниз.
Судья требовательно и грозно стучал молотком, тщетно требуя тишины. Угомонить присутствующих в зале родителей и других родственников убитых девочек, оказалось непросто. Полицейским пришлось вызвать подкрепление и взять зал в плотное оцепление.

Гольшанский смотрел на всё это с равнодушной флегматичностью. Он не понимал, зачем эти люди пришли в зал заседания суда. Насладиться судебным процессом? Убедиться, что убийцу их детей точно посадят? Просто посмотреть на него?.. По мнению Сильвестра, если бы кто-то из этих родителей действительно хотел бы что-то сделать, он бы исхитрился пронести в зал оружие. И тогда бы он, Сильвестр, получил бы пулю, как только его завели в зал.

— Тишина! Порядок в суде! Порядок! — рокотал недовольно пузатый судья с лохматыми усами. — Граждане, прошу проявить сдержанность и адекватность! В противном случае…

— Чтоб ты сдох, мразь! — проорал через весь зал какой-то мужчина с взъерошенными волосами.

Сильвестр улыбнулся и издевательски подмигнул ему. Тот в ответ немедленно бросился к нему, но был отброшен назад заслоном полицейских.

— Тварь! Сволочь! Да чтоб ты в аду сгорел! — рыдая простонала какая-то женщина в дурацком зеленом костюме.

— Чудовище!

— Ублюдок!

— Отдайте его родителям! Этот ублюдок не должен ходить по земле!

— Чтоб ты дерьмом своим захлебнулся, выродок!..

— Хватит! — теряя терпение проорал судья, снова грохоча молотком по подставке. — Всем немедленно взять себя в руки! Иначе заседание, я обещаю, будет закрытым! И вы все вообще ничего не узнаете до самого конца! Я понимаю ваши эмоции и чувства! Но здесь здание суда! И сейчас перед судом предстал убийца ваших детей! А вы своим поведением мешаете проведению суда и дарите ему желанную отсрочку перед началом отбытия уголовного срока!

Это пылкое и страстное заявление подействовало. Люди в зале притихли.

А сидящий неподалеку от камеры Гольшанского предоставленный ему по правилам адвокат лишь вздохнул, глядя на судью. Бедняга знал, кого ему выпало защищать, и был вовсе не в восторге ни от «клиента», ни от предрешенного итога судебного заседания, которое только что огласил судья. А ещё он понимал, что все запомнят, кто был его «клиентом».

Сначала выступил государственный обвинитель. Им оказался тучный и лысый мужчина с пышной каштановой бородой. Нахмурив свои густые, темные брови он нарочито презрительным и гневным голосом перечислил злодеяния Сильвестра. Каждый раз, когда обвинитель называл имя и фамилию очередной жертвы Сумеречного портного, в зале суда звучали болезненный вой, горький плач и истеричные стенания. Здесь, на суде, копившиеся четыре года страдания и тлеющие надежды почти с болью вырывались из человеческих душ. Пережитая ими невыносимая горечь утраты самого дорого, что было в их жизни, все эти годы точила, угнетала и сжигала несчастных родителей. И только сегодня, сейчас, здесь… наконец-то, они увидели его. Увидели того, кто более четырех лет назад с ожесточением умертвил их маленьких дочерей. Они смогли увидеть лицо монстра, который навсегда разрушил их жизни.

Бородатый обвинитель представил суду более чем убедительные вещественные доказательства. Когда он показывал вещи убитых девочек, одна из женщин закричала и упала в обморок. Другая, зажав рот ладонью, давилась слезами. Остальные, обессиленные, измученные горем, в слезах взирали на обвинителя. Все они узнавали вещи своих детей. И каждая из матерей вспоминала свою малышку, которую она больше не сможет увидеть, обнять и прижать к сердцу. И всё по вине Сильвестра Гольшанского—Сумеречного портного, который терроризировал столицу и окрестности почти два года, а затем притих на следующие четыре.

— Все эти вещи, — продолжал государственный обвинитель, указывая на представленную суду одежду жертв Портного, — принадлежали погибшим от руки Сумеречного портного детям!

В зале звучали сдавленные, надрывные рыдания. Мужья, отцы, братья и дедушки утешали рыдающих матерей, сестёр, бабушек и других родственниц убитых девочек.

— Помимо этого, — обвинитель вынул на свет тугую бечевку с приделанными на концах деревянными рукоятями, — следствие обнаружило орудие убийство. Сомнений быть не может. Экспертиза четко показала, что на ткани самодельной удавки остались частички эпителия, которые вне всякого сомнения принадлежали жертвам Портного.

За удавкой последовали материалы, из которых Портной шил зеленые платья в белый горошек.

— Прошу обратить внимание, ваша честь, на то, что материал, найденный в тайном убежище подсудимого, полностью соответствует тканям, из которых были сшиты платья для всех жертв Портного.

Помощник обвинителя передал судье распечатанные результаты анализов.

Судья, нахмурив брови, с вниманием прочитал документы по анализам судебно-медицинской экспертизы. Затем он обратил внимание на адвоката, что отчаянно потел и нервно ёрзал, сидя рядом с камерой Гольшанского.

— Защите есть, что сказать? — пророкотал судья.

— Нет, ваша честь, — помотал головой адвокат.

При этом он выглядел так, как будто его страшила сама мысль о том, что можно сказать хоть слово в поддержку своего подзащитного.

На каждый вопрос судьи о словах защиты, адвокат лишь мотал головой. Судья и гособвинитель несколько раз выразительно переглядывались. Всё-таки адвокат должен был сыграть свою роль, пусть и с известным финалом, а не молчать, как рыба, весь судебный процесс. Однако у адвоката, похоже, ни свидетелей защиты не было, ни каких-либо косвенных и ничтожных улик хотя бы гипотетической невиновности Гольшанского, ни вообще какой бы то ни было стратегии защиты.

Сильвестр поискал взглядом лица своих родных, среди присутствующих на суде. Ни сына, ни матери и никого из дальних родственников Сильвестр на суде не увидел. Собственно, он и не слишком надеялся. Учитывая настроения большинства публики, если бы кто-то узнал, что на суде присутствуют мать и сын Сумеречного портного, могло случиться все, что угодно. Единственное, о чем жалел Сильвестр, это то, что сейчас рядом с ним не было его первой жены. Ксении был сорок один год, когда она погибла в авиакатастрофе в Мюнхене. А их единственному сыну Оресту тогда было двадцать один. И он уже три года ярко демонстрировал свои поистине гениальные способности в финансовой сфере. Так что Сильвестр был спокоен за «МосИнвест» и его проекты. Он сядет, но его детище останется в надежных и умелых руках.

Обвинение вызвало свидетелей. Первым среди них оказался уже знакомый Сильвестру капитан Карабанов. Одарив Гольшанского испепеляющим, ненавидящим взглядом, капитан подробно рассказал, как Гольшанский собрался убить свою жену, которая до сих пор числится пропавшей без вести, и как при попытке побега его охранник по наущению самого Сильвестра убил двух следователей из Следственного комитета.

Публика на суде с ужасом внимала словам капитана.

— Лейтенант Тамаридзе фактически скончалась у меня на руках, — говорил капитан Карабанов, и голос его подрагивал от сдерживаемых эмоций. — А другой мой коллега… лейтенант Самоедов умер мгновенно от выстрела в голову.

Капитан неловко прокашлялся, когда голос его начал скрипеть нервной осиплостью. Он отпил из стакана с водой. А гособвинитель степенно задал следующий вопрос:

— Расскажите подробнее о том, как вы вышли на Сильвестра Гольшанского.

— Не буду врать, моей заслуги в этом нет, — вздохнул Евсей Карабанов. — Примерно в одиннадцать часов я получил анонимный звонок, и неизвестный мужчина сообщил, что Сильвестр Гольшанский собирается убить свою любовницу Людмилу Елизарову…

— Вы ведь до сих пор не нашли никаких следов девушки? — перебил капитана обвинитель.

— Так точно, — кивнул Карабанов. — Поиски Людмилы Елизаровой продолжаются.

Сильвестр хмыкнул. А вот это была крайне неприятная новость. Вопреки его надеждам, Людмила, похоже, могла выжить… И во всем виновата та гребаная волчица с синими глазами. Откуда она только взялась, чтоб её грузовиком переехало! Тут среди присутствующих на заседании Гольшанский увидел женщину с темно-русыми волосами. Она со смесью странных чувств пристально следила за ним. Непонятно было, что она чувствует. Не то сожаление, не то злорадство. Впрочем, учитывая, как они расстались, последнее было более вероятно. Сильвестр как можно более выразительно улыбнулся второй, уже бывшей, жене. Ему бы хотелось, чтобы в зале подумали, что она ему очень дорога…

Его бывшая супруга в ответ быстро отвела взгляд и с любопытством уставилась на капитана Карабанова. Сильвестр две-три минуты с подозрением рассматривал бывшую супругу. Он прикидывал в уме, могла ли она быть замешана в том, что капитан Карабанов «получил анонимный звонок». По всему выходило, что могла.

«Видимо, — подумал Гольшанский, — этой с**е мало того, что она смогла получить после развода…»

Анжелика Орбелова —одна из немногих в России женщин-банкирш. Причем, её банк «ORBEL» успешно расширяется, процветает и растет последние пять лет.

— Благодарим вас, господин капитан, — сказал гособвинитель и громко произнес. — Обвинение вызывает следующего свидетеля…

Сильвестру надоело ждать, пока закончится весь этот балаган. Он поднялся со своего места. Стоящие рядом полицейские дёрнулись, один даже положил руку на рукоять пистолета в кобуре.

— Подсудимый, — обратился к Сильвестру судья, — вы хотели бы что-то сказать?

— Да, ваша честь, — кивнул Гольшанский. — Я хочу признаться…

В зале суда все присутствующие, включая судью и обвинителя, лишились способности говорить. А некоторые, судя по их виду, ещё и дышать.

СТАНИСЛАВ КОРНИЛОВ

Понедельник, 11 января.

Уже четвёртая сигарета кувырком отправилась в урну. Облокотившись на перила возле широкой лестницы, ведущей в здание суда, Стас напряженно и нервно ожидал финала судебного заседания. Корнилов всё это время вспоминал те жуткие и зловещие дни, когда он и его опера шли по следу Сумеречного портного. По следу из задушенных и развешенных на деревьях, как тряпки, маленьких девочек. Стас помнил, как его травила пресса, как сыпались обвинения в никчемности особой оперативно-следственной группы. Ему дважды разбили машину! Несколько раз звонили Рите и угрожали расправой над Алиной. Родители некоторых девочек как будто с ума посходили! Они во всём обвиняли Стаса и его оперов. Как будто были уверены, что Корнилов и его подчиненные всеми силами стараются помочь убийце избежать поимки или, как минимум, не желают должным образом выполнять свою работу.

Стас помнил, как они с Арцеуловым и Домбровским буквально ночевали на работе. Они копали и рыли во всех направлениях. Они тщательно обыскивали места преступлений, опрашивали свидетелей и анализировали поступки Портного. Они приближались к нему, Стас это чувствовал. Да и Портной, похоже, тоже. Но при этом он начал убивать чаще, словно назло, показательно, нагло… Дети начали пропадать из самых людных мест. А их тела, опутанные красными нитями, начали находить даже рядом с жилыми домами в ближайших сквериках, лесах и парках. Портной издевался. И откровенно демонстрировал, насколько все усилия следствия тщетны.

Он продолжал убивать. Как ни старались Стас, Коля и Сеня, они не могли его остановить. Девочки пропадали почти каждый месяц подряд!

Почти два года они тщетно пытались поймать этого ублюдка! Почти два года они охотились на зверя в человеческом обличье, но так и не смогли его остановить.

Корнилов прежде не сталкивался с таким убийцей. Его Modus operandi каждый раз немного изменялся. Не кардинально, но достаточно, чтобы сбивать следствие с толку. Несколько раз Портной умышленно оставлял ложные улики. Зверь заигрывал с ними, измывался над ними и продолжал убивать. Монстр под личиной человека упивался своей безнаказанностью и бессилием следствия.

Газеты и новостные порталы продолжали сыпать пугающими заголовками. Мрачное уныние и страх распространялись по Москве и близлежащим городам. Пресса усиленно нагнетала обстановку. В интернете в соцсетях появились группы добровольцев, которые объявили, что начинают собственное расследование. Их не трогали, пока их активисты не забили насмерть двух ни в чем не повинных мужчин. Истерия нарастающего ужаса, от которого нет спасения, захватила город, телеканалы, СМИ. Большинство родителей усердно круглосуточно опекали своих маленьких дочерей. Девочек не оставляли одних даже дома. В офисах многих компаний начались проблемы из-за нехватки персонала—многие брали отпуск, чтобы сидеть с детьми, пока Портной оставался на свободе.

Город бился в панических судорогах. В людях стремительно росла и крепла паранойя. Соседи в доме и сотрудники компаний с крепнущим недоверием и дотошным подозрением присматривались друг к другу. Жизнь под гнетущей тяжестью страха постепенно многих лишала рассудка. В УГРО сотнями звучали телефонные звонки. Раздавались сотни уверенных заявлений вроде «Я знаю, кто Сумеречный портной» или «Я видел лицо убийцы».

Портной словно этого и добивался. Стас каким-то шестым чувством это ощущал: монстр доволен. Более того, он был безмерно счастлив тем, в какой бесконечный и совершенный ужас поверг весь город и его окрестности. Он наслаждался своей ролью, своим всесилием. Его наглость росла пропорционально захлестывающему город страху. Девочки стали пропадать по две и даже сразу по три! Немыслимо! Некоторые исчезали навсегда буквально под стенами собственного дома!

И ни одного свидетеля! Ни одной стоящей и веской улики. Ничего.

Пустота. Безнадёга. Страх… А в случае Корнилова ещё и злость.

Корнилов злился на себя, на свою неспособность поймать чудовище, на свое бессилие...

Последними жертвами Сумеречного портного стали те три девочки, которых обнаружил лесник, скончавшийся от сердечного приступа. К этому времени дело Портного забрал Следственный комитет. Но после этих трёх жертв Портной внезапно перестал убивать. Следственный комитет ждал почти шесть месяцев, а затем закрыл дело, как «глухарь». Дети больше не пропадали, подвешенных на дереве девочек в зеленых платьях больше не находили.Сумеречный портной по необъяснимой причине исчез. Но ещё около года люди жили в страхе за своих дочерей и продолжали сподозрением следить за всеми прохожими. Однако убийства по-прежнему не происходили, и люди постепенно начали забывать буйствовавший среди них панический страх за своих детей. В последующие три года, в сумме четыре, Сумеречный портной словно впал в спячку, в этакий летаргический сон… И вот Сумеречный портной пойман… Спустя четыре года после последнего убийства. Кто бы мог подумать.

Тягостные раздумья Корнилова прервал нарастающий звук голосов из здания суда. Стас лениво обернулся, со сдержанным ожиданием уставился на монументальные металлические двери. Шум голосов усиливался и приближался.

Наконец, двери уда распахнулись. Толпившиеся неподалеку журналисты подбежали к ступеням, ведущим в здание суда. Засверкали вспышки фотоаппаратов. Все приготовили диктофоны, микрофоны, камеры и блокноты. Голодные взгляды репортеров прилипли к небольшой процессии людей, выходящих из дверей.

В центре полицейского конвоя Стас увидел его — Портного, Сильвестра Гольшанского. Им оказался среднего роста, стремительно седеющий мужчина с хищным, недобрым и чуть ехидным взглядом. Его серые с зеленоватым оттенком глаза без интереса скользнули по Стасу и переместились на группу журналистов.

Стас усмехнулся, задумчиво глядя вслед прошедшему мимо серийному убийце. От Сумеречного портного он ожидал другого: самодовольной улыбки, издевательского подмигивания, оскорбления, угроз, глумливой и злой усмешки… Но только не равнодушия.

— Господин Гольшанский! — воскликнул один из журналистов. — Как вы прокомментируете результат судебного заседания?!

— Господин Гольшанский, что заставило вас признать вину?!

— Сильвестр, пару слов для газеты «Русский корреспондент»!

— Назад! Все назад! — полицейские, сопровождающие Гольшанского к автомобилю, начали теснить журналистов прочь от осужденного убийцы.

Стас стоял на ступенях лестницы и угрюмым, тяжелым взглядом буквально высверливал спину Сильвестра.

«Обернись!» — думал Стас. — «Ну, давай же! Обернись! Посмотри на меня… Я же тот самый следователь, которого ты так успешно оставлял в дураках почти два гребаных года!.. Ну же, ублюдок!..»

Гольшанский не обернулся. Стас закрыл глаза, чуть опустил голову, задумчиво скривил губы. Или он стал ошибаться в психологии поведения серийных убийц, или…

ГАЗЕТА «РУССКИЙ КОРЕСПОНДЕНТ»

Вторник, 12 января 

ЗВЕРЬ ПОЙМАН!

Как стало известно, в эту пятницу Следственному комитету неожиданно удалось задержать опаснейшего серийного убийцу. Не так уж давно столица пережила убийства печально известного Монохромного человека. Про ужасающие, кошмарные деяния Сумеречного портного за четыре года тишины мы все успели позабыть. И вот вчера прошло экстренное судебное заседание, по итогу которого известнейший в России и во всей Европе миллиардер Сильвестр Гольшанский, владелец одного из самых крупных европейских инвестиционных банков и нескольких дочерних предприятий, был признан виновным в убийстве девятнадцати девочек в возрасте от шести до восьми лет.

Сильвестр самолично во всем признался, приведя многих в ступор, шок и ужас. К тому же, как извещает анонимный источник из сотрудников городского суда, Гольшанский описал процесс последних злодеяний настолько верно и подробно, что не остаётся никаких сомнений в его виновности. Не каждый день происходит такое, когда один из богатейших людей страны сознается почти в двух десятках эпизодов тяжелейших преступлений!

Все гадают, что теперь будет с «МосИнвестом». Хотя, скорее всего, соперники и недоброжелатели этого банка зря рассчитывают на его крах, потому что «у руля» предприятия теперь встал сын Сильвестра Орест Гольшанский. Он уже давно доказал, что является настоящим финансовым гением!

Но, тем не менее, Сильвестр Гольшанский признан виновным, и в данный момент отправляется отбывать пожизненный срок не куда-нибудь, а прямиком в жуткую и опасную тюрьму «Чёрный дельфин». Именно там содержат всех монстров, чудовищ, извращенцев и психопатов, осужденных за кошмарные злодеяния.

Остается открытым вопрос относительно исчезновения молодой любовницы Сильвестра Гольшанского. До сих пор не найдено никаких следов двадцатидвухлетней Людмилы Елизаровой. Известно лишь, что Сильвестр, скорее всего, намеревался убить девушку, предположительно, из-за измены. Да, серийный убийца, который избежал поимки и ареста четыре года назад, попался, фактически, на бытовой любовной драме. Если конечно, такие, как Сильвестр Гольшанский, способны любить!

Статья на первой полосе газеты «Русский корреспондент»

НОВОСТНОЙ ПОРТАЛ

«МОСКОВСКИЙ КУРЬЕР»

Среда, 13 января

ЕЛИЗАВЕТА ГОЛЬШАНСКАЯ: «МОЙ СЫН НЕВИНОВЕН…» 

Сегодня утром шестидесятитрёхлетняя мать только что осужденного Сильвестра Гольшанского во всеуслышание яростно заявила, что её сына путем угроз и шантажа вынудили оговорить себя. Елизавета предупредила, что не оставит «произвол гнилой судебной системы России» без наказания.

— Я заявляю, что случившееся является банальным «заказом» со стороны конкурентов моего сына, — строго и холодно заявила пожилая бизнес-леди. — И я предупреждаю, я задействую все возможные ресурсы, чтобы вернуть моего невиновного сына на свободу!

Слова Елизаветы вызвали шквал агрессивной критики и страстные обсуждения в социальных сетях…

Отрывок из статьи на новостном портале «Московский курьер».

ВЕРОНИКА ЛАЗОВСКАЯ

Среда, 13 января

Над блестящим льдом разносились крики восторга. Переполненные беззаботным счастьем люди катались по кругу просторного ледового катка. Здесь были родители с детьми, шумные компании, гордые одиночки и парочки. Последние в большинстве случаев катались, романтично держась за руки и ласково воркуя друг с другом. А вот мы с Мироном в этом случае были ярким исключением, потому что, как выяснилось, на льду Мирон не только не едет, но даже не стоит.

— Осторожно! — вскричала я испуганно. — Стой! Не маши руками… Мирон!.. Ай!..

Мой парень, в который раз поскользнувшись, неуклюже взмахнул руками, зацепил меня за руку и упал. Я упала рядом с ним, но успела сгруппироваться. Все таки не в первый раз падаю и точно не в последний.

А вот Мирон, который не бился об лёд после неудачных лутцев, акселей и ритбергеров, явно падать с минимальным ущербом не умел. И сейчас он зашипел от боли и скривился, держась за ушибленный локоть.

— Ты как?! — я бросилась к нему, присела рядом.

— Да нормально всё, — выдохнул он и посмотрел на меня. — Извини меня. Ты сильно ударилась, принцесса?

— Не сильнее, чем на тренировках, — улыбнулась я.

Я помогла ему подняться, и мы кое-как, не без труда, добрались до ограждения с металлическими перилами.

— Болит? — сочувственно спросила я, легонько коснувшись его локтя.

— Фигня, — отмахнулся Мирон. — Синяком меньше, синяком больше… Без разницы. Ты катайся… А я… Я тут передохну…

— Ещё чего! — возмутилась я. — Мы же вместе пришли! Что, я буду одна кататься, а ты тут будешь стоять... в одиночестве?

Я действительно представила, как Мирон стоит в стороне от всеобщего веселья и угрюмо, с досадой наблюдает, как другие люди катаются в своё удовольствие. Мне стало его жалко. Да так, что аж глаза защипало.

— Ну чего ты, маленькая…— Мирон ласково провел ладонью по моей щеке и тепло улыбнулся.

В этот миг неподалеку от нас краснощекий полный мужчина в красном свитере с оленями поскользнулся и с силой опрокинулся на лёд. Удар был такой, что лёд вздрогнул у меня под ногами. Я в ужасе прижала руки ко рту. А Мирон лишь понимающе усмехнулся с толикой злорадства.

— Вашу мать…— гневно выругался толстяк в красном свитере и, тяжело кряхтя, поднялся. — Чтоб я… за свои же деньги…

Ему помогли подняться подъехавшие люди и проводили к бортику.

— Ну вот видишь, — хмыкнул Мирон и посмотрел на меня с улыбкой. — Я уже не один. Езжай, солнце. Я постою немного и потом присоединюсь к тебе.

Я посмотрела на него с легким недоверием, затем оглянулась на лёд, задержала взгляд на двух самых резвых одиночках и снова посмотрела на Мирона.

— Ты точно не обидишься? — спросила я.

— На что мне обижаться? — парень пожал плечами. — Это тебе стоит на меня обижаться… Я же тебе не сказал, что я на коньках, как слон на шпильках…

Я засмеялась, быстро чмокнула Мирона в щеку и, развернувшись, оттолкнулась. Я понеслась по кругу, полетела вперёд по льду с нарастающей скоростью. Ревущий восторг волной подхватил меня, душа наполнилась бесконечным счастьем. Когда я двигаюсь, когда мчусь по льду… Господи, я живу— ярко, эффектно, в удовольствии и совершенно счастливо!

Я сделала несколько кругов. Там, где было поменьше людей, я, не удержавшись, сделала несколько лёгких прыжков. Это были обычные сальховы. Ни о каких более сложных прыжках на этих не самых лучших коньках не могло быть и речи.

Мирон тем временем о чем-то разговаривал с мужчиной в красном свитере. Наверное, оба делились впечатлениями от саднящего во всех смыслах знакомства со льдом.

Перед моими глазами, как всегда, внезапно промелькнуло несколько быстрых видений из воспоминаний окружающих меня людей. Но это были добрые, светлые и радостные воспоминания. Я несколько минут купалась в благодати человеческого счастья и самых позитивных эмоциях. И так же, как тяжело я переносила мрачные тягостные и пугающие воспоминания, я испытывала бурю позитивных чувств, переживая положительные эмоции людей из их светлых и добрых воспоминаний.

Мирон чуть позже присоединился ко мне. Я взяла его за руку, и мы очень осторожно, не спеша и бережно поехали вдоль бортика. Так мы проехали аж целых четыре круга. К концу последнего мне удалось добиться того, что Мирон хоть немного, пусть и пошатываясь, но всё-таки стоял на льду.

Спустя минут двадцать мы сидели в одном из кафе, которых в этом молле было около двух десятков, если не больше. Кафе сверкало и переливалось от сияния развешенных повсюду гирлянд. На каждом столике стоял стеклянный шарик с новогодним мотивчиком внутри. Нам с Мироном попались два обнимающихся снеговичка. Я взяла шар, встряхнула его и поставила обратно на стол, любуясь опадающим внутри шара «снегом».

Одним из того, что я люблю у русских, является их Новый год. Каким бы красивым ни было Рождество в Польше, и как бы ни наряжался горделивый и старинный Краков, с Московским шиком и всеобщим русским новогодним ликованием ему точно не сравниться. Рыночная площадь напротив Мариацкого костёла в канун Рождества достойна любых открыток. Но то фанатичное и переполненное всеобщим бурным ликованием праздничное буйство, что творится на Красной площади и в других оживленных местах… Мне лично просто не с чем это сравнить. Русские отдыхают широко, ярко, долго и с размахом.

Вот и сейчас уже прошло две недели с Нового года и неделя после православного Рождества, а весь город (да и вся страна) всё ещё повсеместно сверкает и блестит новогодним шиком.

Нам принесли два безалкогольных глинтвейна и две вазочки с рахат-лукумом. Сладости здесь готовили самостоятельно и притом отменно.

— А я смотрю, ты совсем не устала после того чемпионата в ноябре, — чуть наклонившись ко мне, проговорил Мирон с усмешкой.

— Так два месяца уже прошло, — я пожала плечами и отпила из чашки с горячим напитком.

— Да, но в последние три недели перед тем, как улететь в Гётеборг, ты так усердно тренировалась, что мы вообще с тобой не виделись.

Я бросила на него чуть встревоженный взгляд и быстро посмотрела в сторону. Я в который раз ощутила тяжелый пинок совести.

Да. Почти за месяц до соревнований Мег так нагрузила нас с Сашей, что мы чуть ли не жили на льду. И времени у меня не то что на свидания с Мироном, а даже просто поспать, поесть и хоть какие-то уроки сделать просто не было. Абсолютно! И конечно меня терзали навязчивые угрызения совести, когда на очередное предложение Мирона сходить куда-нибудь я вынуждена была отвечать отказом.

— Солнце, — Мирон мягко и ласково накрыла своей ладонью мою.

Я подняла на него несмелый взгляд.

Парень усмехнулся чуть насмешливо, но по-доброму.

— Ну чего ты опять приуныла, — хмыкнул он. — Я всё понимаю… Не буду говорить, что мне нравится такое положение дел, но…

— Мирон, я…

— Подожди, — Мирон поднял палец, и я осеклась, — я не собираюсь тебе жаловаться или в чем-то тебя обвинять. У меня нет таких прав, потому что я давно понял…— тут он широко и довольно улыбнулся, — какое сокровище мне досталось.

Он выразительно посмотрел на меня. И у меня на короткое мгновение всё застыло, замерло и сжалось внутри. Чуть сдавило грудь и горло, слегка закружилась голова. А затем всё тело наполнилось вибрирующей, горячей пульсацией. Бешено, как в истерике, билось сердце. Усилилось головокружение. Меня сковало дикое смущение, по-прежнему было трудно дышать, а в голове хаотично роились противоречивые мысли.

Сокровище?! Он назвал меня сокровищем? Он серьёзно? Или он шутит? Да нет, он просто пошутил!.. А если нет? Он правда так думает?! Честно?! Честно?! Правда?!.. А если… Да нет…

— М-мирон…— заикаясь слабым голосом проговорила я.
Захлестнувшая меня сотрясающая разум и тело волна взбудораженного волнения мешала сосредоточиться. Я не знала, почему слова Мирона произвели на меня такое впечатление. Комплименты мне говорят далеко не в первый раз. Но почему-то именно прозвучавшее из уст Мирона лестное сравнение повергло меня в совершенный шок и глубочайшую растерянность. А ещё я до конца так и не поняла, правду он говорит или нет?.. Но я думала, что правду. Я хотела так думать.

— А вообще, — продолжил Мирон, — я просто хотел выразить удивление, что ты несмотря на изнуряющие тренировки и соревнования уже так быстро пришла в себя и… вон просто порхаешь на льду.

Он пожал плечами.

— Только и всего, — он снова улыбнулся. — Я лишь в очередной раз восхитился тобой.

Я нервно сглотнула, глядя на него. Он улыбался и согревал меня взглядом. Я улыбнулась в ответ. Этот день обещал быть прекрасным.

В приподнятом настроении мы вышли из молла. Январский день встретил нас серо-молочным небом, привычным городским шумом на дорогах и очаровательным снегопадом.

Я остановилась возле входа в молл и с любованием окинула взглядом городские улицы. Ещё не снявший новогодние наряды город, осыпаемый обильной снежной пыльцой, выглядел завораживающе и волшебно! Улицы с сияющими гирляндами, красочными украшениями и вывесками напоминали праздничный вишневый пирог, посыпанный сахарной пудрой!

Я шагнула вперёд, одержимая необъяснимым весельем, поспешила на широкую аллею со скульптурами оленей и рождественских эльфов.

Мирон ринулся за мной.

— Ника, что с тобой такое? — засмеялся парень.

— Посмотри, как здорово! — воскликнула я, оглядывая улицы города и аллею со скульптурами. — И снег идёт, как в сказке!..

Я с неподдельной радостью закружилась под вихрем падающих снежинок. На душе стало так легко и прекрасно, что хотелось петь любимые песни! Я нагнулась к сугробу неподалёку, быстро слепила снежок и швырнула в Мирона. Мой «косой» снежок угодил Мирону чуть выше левого колена. Парень удивленно уставился на меня. Я задорно захихикала и бросилась прочь.

— Вот значит как!.. — воскликнул Мирон и тоже быстро слепил снежок.

Я снова кинула в него снегом, он побежал ко мне. Я взвизгнула, бросилась прочь. Удар снежка пришелся мне пониже спины. Я ойкнула испуганно, оглянулась.

— Как ты попал только! — воскликнула я и, сделав новый снежок, опять метнула его в Мирона.

Тот ловко уклонился и бросил в меня снежком. Я пригнулась, снежок Мирона попал в дерево. Небольшая стайка синиц с громким щебетом сорвалась с веток и спикировала на шумную компанию из нескольких мужчин и женщин. Те, ничуть не испугавшись, достали телефоны и попытались заснять стайку птиц.
Мы с Мироном продолжали нашу снежную дуэль. Азарт нарастал, веселье продолжалось! Мирон попал в меня уже пять раз, а я в него только два. Но моего желания продолжать «перестрелку» это ни в коем случае не убавило.

Очередной снежок Мирона, пронесся мимо меня. Мой жеугодил точно в цель — в левое плечо Мирона.

— Да-а! — я победно вскинула руки и тут же испуганно пригнулась от ответного снежка Мирона.

Снежок Мирона пролетел над моей головой и угодил в спину какому-то парню, что гулял с двумя девушками. Его спутницы захихикали, парень удивленно оглянулся, уставился на меня.

— Извините пожалуйста! — я подняла ладони. — Мы не специально…

— Ничего, — незнакомый мне парень вдруг наклонился, сделал снежок и бросил его в Мирона.

Тот уклонился и бросил очередной «снаряд» в нового противника. Его спутницы тоже слепили снежки и начали со смехом кидать их в меня. Но с меткостью у них было ещё хуже, чем у меня, поэтому я без особого труда спаслась. Присев за засыпанной снегом скамейкой, я быстро сгребла немного снега в перчатку, слепила снежок и бросила в своих противниц. Снежок угодил в бедро одной из девушек. Та ойкнула, развернулась, бросила снежок в меня, но промахнулась и попала в проходящих мимо двух парней лет по шестнадцать. Те переглянулись и, недолго думая, присоединились к нам. Через несколько минут в снежной баталии всех против всех участвовало уже человек двадцать или даже больше. Остальные смотрели на нас со стороны, смеялись, снимали на телефоны, давали советы и шумно «болели».

Не знаю, сколько мы играли, но, когда мы с Мироном осыпанные снегом с ног до головы вышли из игры, в «сражение» вступили новые игроки. Особенно поразили меня двое патрульных полицейских, играющих в снежки чуть ли не с детским азартом. Это зрелище, когда люди разных возрастов, профессий и статусов с оживленным азартом носятся по заснеженному скверику друг за другом и перебрасываются снежками, не могло не вызывать счастливую улыбку у всех, кто это наблюдал.

— Солнце… Что ты наделала… — с насмешливой улыбкой покачал головой Мирон, глядя, как разросшаяся компания продолжает бросаться снежками.

— Привнесла праздничное настроение в скучные будни людей, — с толикой нахальства ответила я.

Мирон обернулся на меня, выразительно, с вопросом посмотрел, я в ответ засмеялась.

Попутно отряхиваясь от снега, мы пошли вдоль многочисленных магазинов и жилых высоток. Дойдя до остановки, я бросила взгляд на электронное табло. Возле номера нужной нам маршрутки сияло время пути. Я вздохнула. Как раз успеваю к оговоренному с дядей Сигизмундом времени. Мирон обнял меня, и наклонился чтобы поцеловать.

— Мирон… не надо, — я отвернулась.

— Почему? — удивился парень.

— Ну… потому что… — уклончиво ответила я и взглядом указала на стоящих рядом людей.

— Ну и что? — непонимающе нахмурился Мирон.

Он снова сделал попытку поцеловать меня, но я опять уклонилась.

— Солнце, что с тобой такое в последнее время? — спросил парень. — Тебе… неприятно?

— Нет! — тут же воскликнула я. — Ты что… Нет… Просто…

— Просто что? — настойчиво, с легким подозрением спросил Мирон.

Я вздохнула, несмело взглянула ему в глаза. Я не знала, как ему объяснить две вещи. Первое, что мне правда не хочется целоваться на глазах у людей. А второе… После того случая, когда мы целовались на мотоцикле его брата посреди дороги, я решила, что слишком быстро и легко позволила Мирону перейти к решительным действиям. Меня это расстраивало и угнетало. Я не хотела казаться ему доступной и… вообще, давать повод думать, что добиться от меня чего-то большего будет так же легко. Да и, вообще, мне было стыдно за моё поведение. Сейчас-то мы уже почти четыре месяца как вместе. Но… тогда-то ещё нет… А сейчас уже вроде, как можно об этом не думать, но… вот… я не могу. Короче, это всё сложно! И как объяснить это Мирону, я тоже не знаю! Поэтому прибегла к своему самому действенному оправданию.

— Мне неудобно при других людях целоваться, — жалобно проговорила я, опустив взгляд. — Я так не люблю…

— Ладно, ладно, — Мирон обнял меня, притянул к себе.

Издалека показался маленький автобус, который, скорее всего, был нашим.

Но тут я услышала жалобное и звонкое тявканье. Я оглянулась. Возле небольшого мясного магазина сидел рыжий щенок. Маленький пёсик приветливо тявкал всем, кто заходил и выходил из магазина. Он старательно вилял хвостиком, заглядывал в глаза людям, но никто даже не смотрел в его сторону. Малыш не оставлял надежд. Снег осыпал его шерсть, было видно, что ему довольно холодно, но он не уходил.

— Ника, — сказал Мирон, — наш автобус…

— Что? — рассеяно спросила я и взглянула на подъезжающую маршрутку. — А… да…

Щенок снова тявкнул. Я оглянулась. Малыш от старания аж привстал на задние лапки. Меня затопила жалость, глаза увлажнились от сочувствия к одинокому щенку.

— Мирон… подожди, — я отстранилась от парня и направилась к мясной лавке.

Увидев меня, щенок снова радостно, с надеждой затявкал.

— Ника, ты куда? — спросил Мирон. — Это наш автобус!..

— Подождем другой, — ответила я, доставая из сумки остатки бутербродов, которые я брала сегодня в школу.

Учуяв запах еды, щенок нетерпеливо приблизился ко мне. Его карие глазки с надеждой и интересом смотрели на свёрток из фольги в моих руках.

— Держи, малыш, — отделив от булки оставшиеся пару ломтиков балыка, я положила их в фольгу перед щенком.

Пёсик немедленно проглотил угощение, облизнулся и вопросительно уставился на меня.

— У меня больше нет… — я расстроенно пожала плечами и оглянулась на Мирона.

Тот вздохнул.

— Подождите здесь, — ворчливо сказал парень и зашел в мясную лавку.

Через несколько минут он вышел с пакетом сосисок. Одну мы скормили щенку. Тот, чавкая, скушал угощение, а затем повел себя довольно странно. Он отбежал от нас, потявкал, вернулся к нам и снова отбежал.

— Что с тобой, малыш? — спросила я удивленно. — Ты чего?

— Ника, он хочет, чтобы мы пошли за ним, — объяснил Мирон.

Я оглянулась на него. Щенок снова загавкал. Мы с Мироном последовали за ним. Пёсик провел нас несколькими переулками. Следуя за ним, мы прошли во внутренний двор нескольких домов. Здесь щенок привёл нас в подвальное помещение одного из домов. Пригнувшись, мы с Мироном прошли вслед за щенком под толстыми извивающимися трубами. Освещая себе путь телефонами, мы спустились по узким ступеням и подошли к куче тряпья. Здесь в сыром, зловонном подвале находилось ещё четыре щенка. А рядом неподвижно лежала большая рыжая собака. Мне хватило одного взгляда, чтобы заметить отсутствие её дыхания и признаков жизни вообще.

— Боже…— прошептала я, прижав руки ко рту. — Мирон…

Парень осторожно прошел к телу собаки. Щенки тявкали и путались у него под ногами. Они обнюхивали Мирона и приветливо виляли короткими хвостиками.

— Ничего себе, — фыркнул Мирон. — Это же сеттер!

— Я вижу, — кивнула я и пораженно покачала головой. — Кто выкинул на улицу беременную собаку?! Да ещё породистую!

— Похоже, что так, — невесело кивнул Мирон.

Я тяжело сглотнула. Людское хладнокровие даже к тем, кто готов безвозмездно любить их, иногда просто ужасало меня. Я с горьким сожалением смотрели на мертвую собаку, а затем взглянула на повизгивающих рядом щенков.

— Мирон… — проговорила я со слезами. — Нужно что-то делать… Они же… Они же тут погибнут одни… Они…

— Сейчас что-нибудь придумаем, — оглянувшись сказал Мирон. — Не плачь только, пожалуйста.

— Мы же не можем их забрать к себе! — я покачала головой и присела возле двух песиков, что подошли ко мне.

— Зато другие люди вполне могут, — ободряюще сообщил мне Мирон.

— В каком смысле? — поглаживая щенков, я беспомощно и удивленно взглянула на парня.

— В прямом, — сказал Мирон. — Так… накорми их сосисками, а я сейчас приду… Только не уходи никуда! Хорошо?!

— Ладно…

Он убежал. Пока я раздавала сосиски изголодавшимся щенкам, Мирон вернулся с огромной пустой коробкой, внутри которой лежало свежекупленное одеяло.

— Давай их сюда, — распорядился он.

Мы пересадили щенков в коробку. Те немедленно устроили там игривую потасовку.

— Так, а ну тихо там, — прикрикнул на них Мирон.

Удивительно, но песики его послушались.

— Не кричи на детей, — шутливо сказала я.

Парень поднял на меня внимательный взгляд своих серо-зеленых глаз, понимающе усмехнулся.

— Я не кричу, я воспитываю.

Мы засмеялись.

Следующий час я, наверное, запомню очень надолго, может быть, даже навсегда. Потому что вряд ли ещё в моей жизни будут подобные события. Под всё тем же снегопадом, посмеиваясь и обсуждая свои действия, мы с Мироном сели на один из автобусов и проехали пару кварталов. Подальше от новостроек, к районам, где стояли двух- и трёхэтажные жилые дома, огороженные невысокими заборчиками.

Наш план был простым, но не лишенным положительных перспектив. Мирон предложил попробовать подбросить щенков под двери живущих в этом районе людей. Только сперва мы решили щенков вымыть, а то вид у них был, мягко говоря, не самый презентабельный. А я попутно предложила их ещё и принарядить.

— В смысле?! — удивился Мирон. — Во что принарядить?!

— Ну-у…— протянула я, мечтательно глядя вверх. — Во что-нибудь милое и стильное.

Мирон лишь хмыкнул, покачал головой.

— По-моему, они и так ничего.

— Да, но в одёжке они вызовут больше умиления и желания взять их к себе, — не уступала я.

Вымыть собак мы решили у Лерки, которая жила не слишком далеко отсюда. Я позвонила ей и изложила всю ситуацию.

— Роджеровна, — проворчала в ответ Лерка, — нормальные люди на свиданиях ходят в кино, кафе и гуляют за ручку по интересным местам, а не пристраивают бездомных дворняг!

— Ну, Лер, пожалуйста! — заныла я. — Ты бы их видела… Они такие несчастные, голодные и…

— Ладно, ладно! — воскликнула в трубку Лера. — Хорошо! Приходите!.. Только шампунь собачий купите, наши с Ладой я им не дам.

— Спасибо, Лерка, — произнесла я и прервала связь.

Купив все необходимое, мы привезли щенков домой к Логиновым. Лерка дома была одна. Лада вместе с Беатрисой Константиновной гостила у родственников в Болгарской Софии. Лерке оставили еду, машину, деньги и кучу заданий по дому, которые моя подруга пока что успешно игнорировала.

— Слушайте, — проговорила Лерка, помогая нам загружать визжащих щенков в ванную. — Это же… сеттеры. Нет?

Логинова оглянулась на нас своими малахитовыми глазами.

— Их покойная мать точно сеттер.

— Вот же изуверы…— с сердитым осуждением покачала головой Логинова. — Чтоб я свою собаку, да ещё беременную, зимой на улицу!..

— Да, скоты ещё те, — согласился Мирон.

— Ну послушайте, — решила вступиться я, — может быть, у этих людей что-то случилось… Мы же не знаем всей правды.

Мирон и Лера переглянулись. Пару секунд они с пониманием глядели друг на друга.

— Теперь ты понимаешь, с кем ты связался, да? — кивнула Логинова.

— С доброй, милой, и иногда слегка наивной принцессой, — со вздохом ответил Мирон.

— Ты забыл добавить завышенное чувство справедливости, — ухмыльнулась Лера. — И патологическое стремление к порядку.

— Ну последнее почти плюс, — улыбнулся Мирон.

— О, это она ещё не заставляла тебя выставлять книжки на полках строго в соответствии с серией…

— Ребята, — я развела руками. — может быть, чтобы обсудить меня, вы хотя бы выберете момент, когда я не буду стоять рядом?

Мы перемыли всех щенков. При этом конечно сами порядком оказались забрызганными водой и пеной от шампуня. Маленькие сеттеры оказались шумными и проворными озорниками. Они громко хором тявкали, скакали по ванне, разбрызгивая воду. Гонялись друг за другом, играли с мочалками и периодически пытались выбраться из ванны.

Лерка замаялась ловить одного из них, который был активнее своих братьев и сестёр. Она даже в шутку нарекла его «мистер Свифт» за его непомерную подвижность.

— Лера, — засмеялась я. — Это девочка!

— Да? — слегка растерянно переспросила Логинова и бесцеремонно заглянула щенку в причинное место. — Действительно… Ну значит, Леди Свифт.

Щенок, словно обрадовавшись кличке, радостно гавкнул.

— Вот! — щелкнул пальцами Лерка. — И никак иначе!

Мы с Мироном переглянулись и обменялись улыбками. Кое-кто начал привязываться.

После мытья мы с Леркой примерили на щенков некоторые одежки с игрушек Лады. На удивление они отлично подошли всем пяти маленьким сеттерам. Леди Свифт Лерка не дала одевать в платьице, как её сестрицу.

— Как же она бегать то будет в платье, а! — резонно возразила Лерка. — Ей нужен какой-нибудь свитер… О! Вот это то, что нужно.

— Лер, это костюм супермена! — со смешком заметила. — Во что ты её нарядила?!

— В то, что ей точно к лицу, — довольно ухмыльнулась Лерка.—Смотри, а? Ей нравится!

Шустрый и бойкий щенок, похоже, и правда был рад синей кофточке с красно-желтой буквой «S» и красному плащику на спине.

Остальных щенков мы так же очень модно приодели. Вымытые, причесанные, в кофточках, пиджачках и свитерах рыжие щенки все стали такими клёвыми милашками! Я не удержалась и сделала несколько фоток на телефон.

— Хеш-тег— собачья неделя моды,— с кривой ухмылкой подсказала Лерка.

— Отличное название, — похвалила я, оставив пост в Инсте.

Мирон присел возле одного из щенков, которого мы нарядили в желто-чёрный пиджачок с черной бабочкой. До этого пиджак был на игрушечном медвежонке.

— А знаешь, —вдруг сказал парень. — Я, пожалуй, возьму этого альтруиста себе.

Мы с Леркой переглянулись. Логинова одобрительно улыбнулась мне: добряк он у тебя. Я довольно усмехнулась в ответ.

— Ты серьёзно? — спросила я Мирона. — А что скажут твои родители?

— Я сумею их убедить, — взяв щенка на руки и поглаживая его, проговорил Мирон. — Да и отец давно хотел взять пса… А этот мне сразу глянулся.

— Чем же? — спросила я, поглаживая другого щенка.

— По снегу и морозу пришел за едой и привел нас к своим братьям и сёстрам, чтобы мы и их накормили, — пожал плечами Мирон и взглянул на меня. — А как оказалось, мне очень нравятся храбрые альтруисты и в особенности альтруистки.

Я смущенно улыбнулась в ответ, чувствуя, как от слов Мирона снова приятно разгорается нежное тепло под сердцем.

— Тогда нам осталось пристроить только четверых, — обрадованно произнесла я.

— Кхм-кхм, — откашлялась Лерка и демонстративно взяла к себе на руки Леди Свифт. — Троих.

Последнее слово Логинова произнесла тоном, не допускающим возражений.

— Лер, ты… хорошо подумала? — с легким подозрением спросила я.

— Более чем, — Лерка опустила взгляд на юркую рыжую кроху у себя на руках. — Лада тоже давно хотела собаку. И мама как-то об этом говорила…

— А Антон? — осторожно спросила я про отчима Лерки.

— А его мнение мне до свечки, — решительно и воинственно ответила Логинова.

Мирон украдкой вопросительно взглянул на меня, его правая бровь выразительно выгнулась. Но я быстро качнула головой — не сейчас.

В итоге щенков у нас осталось аж трое. Лерка осталась дома со своим внезапно обретенным питомцем. А мы с Мироном, укутав щенков в одеяло, направились по заснеженным улицам подальше от городских высоток. Пройдя пару кварталов, мы дошли до двух- и трёхэтажных домов, огороженных невысокими заборчиками.

К моему радостному удивлению двух щенков, которых Мирон лично посадил под калитки ворот, приняли, что называется, с распростёртыми объятиями. Первый раз на звонок Мирона в ворота вышел грузный очень высокий мужчина в растянутой футболке с гербом хоккейного клуба. Он очень удивился, увидев на своем засыпанном снегом пороге одинокого маленького сеттера. Я очень переживала, как отреагирует великан на появление маленького гостя и, пока мы с Мироном наблюдали из-за угла, я всё время нервно удерживала большую руку парня в своих ладонях.

Но великан очень обрадовался появлению малыша в элегантном фраке, который мы сняли с некогда говорящего медвежонка, и одновременно испугался за его здоровье.

— Откуда ты тут только взялся, бедняжка! — воскликнул он, и бережно подняв щенка, скорее понёс его в дом.

Маленькую и чуть пугливую девочку-сеттера забрала невысокая, чуть полноватая миловидная женщина средних лет. Она очень растрогалась, увидев робкую рыжую малышку в кукольном платье с кружевами.

— Ты ж моя кроха! — всплеснув руками, воскликнула женщина, поднимая маленького сеттера с заснеженного порога. — Пошли-ка скорее в дом! Ты хочешь кушать? Как тебя зовут?

С этими словами женщина вместе с щенком скрылась в своем доме.

Реакция этих добрых людей так обрадовала меня, что я прослезилась от счастья.

— Ну ты чего? — Мирон прижал меня к себе, обнял. — Чего ты плачешь?

— Я не знаю… — всхлипнула я, уткнувшись ему в куртку. — Я просто… я боялась, что они их не возьмут…

Я шмыгнула носом, Мирон ласково погладил меня по голове. Мы пошли дальше мимо домов. Щедро осыпанная снегом улица выглядела очень живописно. Снег скрадывал некоторые очертания деревьев, домов, автомобилей, заборов и автобусных остановок. Благодаря снегу все словно становилось немного нарисованным, немного сказочным и… источало добродушный уют. Мы отыскали следующий дом, который, по нашему мнению, подходил для того, чтобы предложить его хозяевам нового жителя.

Мирон всё сделал, как и в прошлые разы. Посадил щенка под дверцу калитки, нажал на кнопку звонка и стремглав бросился в укрытие.

Издалека нарастал шум автомобиля. Я почувствовала упругий, вкрадчивый укол беспокойства. Яд тревоги побежал по венам, вселяя нарастающее чувство опасности. Я бросила взгляд на дорогу. Вдалеке приближалось темное пятно автомобиля. По звуку мотора похоже было на BMW. Только какой-то другой, необычный.

Я бросила взгляд на щенка, что сидел у калитки. Затем на приближающуюся машину. Беспокойство перерастало в неудержимую панику. Из дома, в который позвонил Мирон, никто так и не вышел. Маленький сеттер вдруг развернулся и побежал к нам. Я закричала. Собачонок выбежал на центр дороги, я бросилась к нему. Автомобиль приближался. Сильный толчок отбросил меня в сторону.

— Миро-он! — закричала я в истерике. — Стой! Ты что!..

Парень прыгнул на дорогу. Чёрная БМВ летела на бешеной скорости. Мое сердце отмеряло мгновения. Резко завизжали покрышки длинного седана. БМВ занесло. Мирон с щенком отпрыгнул в сторону. Виляющая машина пронеслась рядом с ним, завертелась и резко застыла. Из-под её кузова вырвались облачка разгоряченного пара. Мирон постанывая и кряхтя поднимался с асфальта. Лицо его сморщилось от боли. Я бросилась к нему. В доме, в который звонил Мирон открылась дверь, на порог выскочил какой-то парень с громоздкими наушниками на шее. А из черного BMW, хлопнув дверью вышел молодой мужчина. Хотя нет. На вид он был постарше нас Мироном максимум лет на десять. На «мужчину» в полном смысле слова он явно не тянул. Скорее парень. Он был в вязаном модном синем свитере, джинсах с легкими потёртостями и темных ботинках. У водителя шикарной БМВ были темно-каштановые волосы со стрижкой полубокс и лицо достойное голливудского актёра. Вообще, от него прямо издалека одновременно веяло выдержанным лоском и суровой холодностью. Темные красивые брови чуть надломлены в хмуром и недовольном выражении лица.

— Ты в порядке? — он резко и громко обратился к Мирону.

Тот бросил на водителя БМВ угрюмый взгляд и проворчал:

— В порядке.

— Какого чёрта ты вылетаешь на дорогу?!

Тут вмешалась я.

— Прошу прощения, но это вы мчались с бешеным превышением скорости! — с возмущением сказала я. — Вы чуть было не задавили собаку и не сбили человека! Хоть бы извинились!

Я смерила водителя элитного седана осуждающим взглядом. Тот хотел мне ответить, но тут из его машины раздался женский, надрывающийся до хрипоты крик.

— Чёрт…— он оглянулся на БМВ. — Так, если вам надо в больницу, я вас подброшу.

— Да не надо нам ничего!.. — сердито ответил Мирон, прижимая к груди перепуганного щенка в полосатом свитере.

Но я, стоя рядом, закатала ему разорванный в трёх местах левый рукав куртки, и с моих уст сорвался крик ужаса. Локоть и кисть Мирона заливала кровь. Алые блестящие струи крови проворно сбегали по коже его руки и капали на асфальт.

Вид крови Мирона поверг меня в едва ли не в истерику.

— Мирон!!! — со страхом воскликнула я, быстро открывая свою сумку. — Боже!.. Да у тебя рана на весь локоть!

У меня тряслись руки от переживания. Нарастающая тревога беспощадно комкала нервы. Мне казалось, что мое тело интенсивно сдавливают и разжимают невидимые тиски. Я поспешно достала антисептические салфетки и эластичные бинты. Хорошо, что я на свидание поехала прямо из школы. В который раз я радуюсь, что почти всегда ношу с собой всё, что нужно при всяких травмах!

— Ника… — попытался возразить Зубатый.

— Помолчи, пожалуйста, — нервно перебила я его и бесцеремонно закатала рукав.

Водитель БМВ подошел к нам, и помог мне поднять рукав Мирона.

— Спасибо, — не глядя на него бросила я.

— Не за что, — суховато отозвался водитель БМВ.

Мирон одарил его враждебным взглядом.

— Мирон, рана глубокая… нужно в больницу и срочно! — я с сожалением покачала головой.

Зубатый в ответ пренебрежительно скривился.

— Ой, да и так всё заживёт…

— Да?! Ты уверен?! А если так заживёт, что ты потом в свой баскетбол играть не сможешь?! Что тогда?!

Я была рассерженна и напугана. Что за манера у парней хорохориться и пренебрежительно относиться к своему здоровью? Что они думают, что круче выглядят от этого? Кровь так и хлещет, а он выпендривается!

— Парень, твоя девушка права, — заметил владелец БМВ. — Квалифицированная медицинская помощь необходима.

— Хорошо, но мы сами доберемся.

— Мирон…— я подняла на него взгляд. — Пожалуйста!

Он посмотрел на меня. Несколько секунд мы выразительно глядели друг другу в глаза. Мирон недовольно, а я с осуждением и просьбой.

Крик из машины повторился.

— Так вы едете или нет?! — взволнованно оглянувшись на свой БМВ, спросил водитель. — У меня там женщина рожает!

Я бросила на него удивленный взгляд, в следующее мгновение я вспомнила то, что сказала ему. И тут же почувствовала, как совесть каленым железом прижигает меня изнутри.

Так вот почему он так летел!.. Ну и хороша же я!

Мирон, к счастью, пусть и явно нехотя согласился. Вместе с ним в сопровождении водителя БМВ мы направились к автомобилю.

Чем ближе мы подходили, тем сильнее я чувствовала, как совесть с каким садистским удовольствием по-прежнему обжигает меня стыдом.

— Кому-то из вас придется ехать со мной впереди, — сказал парень в чёрной куртке.

— Я могу поехать…— оглянувшись на Мирона, робко предложила я.

— Ещё чего! — возмутился Зубатый и решительно открыл дверцу переднего сиденья.

Я быстро переглянулась с водителем. Тот замер с легким изумлением на лице, посмотрел на меня. Я отвела взгляд и быстро села назад.

Здесь чуть ли не полулежала несчастного вида женщина. Она была в коротком облинялом полушубке, ее лицо побледнело и покрылось болезненной испариной. Женщина часто дышала и кривилась от боли. Я бросила взгляд на её ноги и лихорадочно застучала ладонью по стене салона.

—Поехали! Поехали! Быстрее! У вашей жены отходят воды! Быст…

БМВ с ревом сорвалась с места. Меня отбросило назад. Женщина дико, с болью заорала, запрокинув голову назад.

Я в ужасе растерянно таращилась на неё, не зная, что делать и как помочь.

Я напряженно вспоминала всё, что мне известно о родах. Где-то я читала,что отход околоплодных вод только предшествует родовым схваткам. А у этой несчастной всё и сразу!.. Так вообще бывает?!

БМВ летела вперед, не считаясь с правилами дорожного движения. Меня и женщину порядком кидало из стороны в сторону. Роженица между частыми, глубокими вздохами, сомкнув зубы, истошно орала от невыносимой боли. Я лишь морщилась и с сожалением, встревоженно глядела на неё. Что делать?! Что мне делать?! Господи… Как она кричит! Сколько неудержимой и страдальческой боли в её голосе!.. Я была подавлена и напугана. Я пыталась что-то сообразить, вспомнить хоть что-то, чем я могла бы помочь! Но ни черта не приходило в голову! Мною овладели смятение и паника! Я не придумала ничего лучше, как взять мучащуюся роженицу за руку. И тут её пальцы сжали мою ладонь, сильно, крепко, с благодарностью. Я посмотрела на её лицо. Женщина, крепко зажмурившись, сдавленно стонала. Я вспомнила, что от частого дыхания во время схваток у рожениц могут пересыхать губы. И глоток воды или сока благотворно влияет на их самочувствие. Я достала из сумки недопитую бутылку с водой. Открутила крышку и осторожно поднесла к губам женщины в перерыве между схватками.

Роженица действительно с благодарностью припала к горлышку бутылки и сделала несколько больших глотков. Я убрала бутылку, чтобы рожающая страдалица не захлебнулась во время очередных схваток. Давно я не переживала таких стрессов! Пока мы доехали до ближайшей больницы, я чуть не поседела в том салоне! А когда выходила, у меня дрожали не только руки, но и плечи, и колени, и даже голос.

Водитель БМВ на своих руках переложил роженицу на каталку подбежавших санитаров. Мы с Мироном двинулись следом.

— Ника, на тебе лица нет! — с недовольством и сочувствием произнес Мирон.

— Всё нормально... — тихим голосом ответила я. — Правда…

— Как же! — пробурчал Зубатый. — Надо было на такси ехать!..

— Мирон… пожалуйста… — попросила я тонким, слабым голосом.

Мне было плохо. Меня порядком подташнивало от пережитого волнения. Слегка кружилась голова, и чувствовала я себя так, словно только что с кем-то бежала наперегонки не меньше километра! То есть была истощена и изнемогала от внезапно накатившей усталости, физической и моральной.

Спустя минут пятнадцать я в одиночестве сидела внизу в сияющем серо-белом холле больницы рядом с громоздким ресепшеном. Рядом со мной на оранжевых пластиковых сиденьях расположилась шумная семья. Судя по разговорам, они ждали какого-то своего родственника, которого сегодня должны были выписать. Я гладила сидящего у меня на руках рыжего щенка в полосатом свитере и рассеянно глядела на монитор плазменного телевизора, что висел неподалеку.

Рядом со мной вдруг опустился водитель BMW E38, на которой мы ехали. Он поправил ворот своей чёрной куртки и посмотрел на меня. Чуть улыбнулся. Улыбка вышла неловкой и скупой.

— Как ваша жена? — вежливо спросила я.

— Вроде, всё нормально, — он пожал плечами. — Но она мне не жена.

Я зачем-то (не знаю зачем!) бросила взгляд на его правую руку. Кольца не было.

— Она— ваша знакомая?.. — предположила я. — Девушка?

— Нет, — засмеялся парень. — Я подобрал её на улице примерно за пятнадцать минут до того, как чуть не сбил твоего парня. Он ведь твой парень?

Ух ты! А он то зачем меня об этом спрашивает? Какой ему интерес? Я как бы… совсем не подхожу ему по возрасту…

— Да… мы вместе…— пролепетала я смущенно.

— Повезло ему, — хмыкнул водитель БМВ.

Я опустила взор. Кожу на щеках начало припекать. Странное нервное переживание зародилось в груди.

— Спасибо, — пробормотала я и искоса несмело и быстро взглянула на него.

Наш диалог прервался. Я не знала, что сказать. Откровенно говоря, я вообще не понимала, почему он не уезжает. Почему этот странный владелец BMW тут сидит?

— Если тебе неловко, что я рядом, я могу уехать, — вдруг предложил парень. — Но, вообще-то, тебе не стоит меня бояться.

— Я и не боюсь, — дрогнувшим голосом ответила я.

— Тогда почему ты избегаешь смотреть мне в глаза, и твой голос дрожит?

Я подняла на него осторожный взгляд. Он ухмылялся, но в его золотисто-янтарных, как будто подсвеченных пламенем глазах затаилась загадочная грусть.

— Так то лучше, — усмехнулся мне этот странный парень с глазами похожими на два огненно-золотых огонька. — Раз уж нам вместе удалось пережить столько потрясений за столь короткий час, думаю, будет не лишним представиться наконец друг другу.

— Я В-вероника, — не сумев справиться с предательской дрожью в голосе, ответила я.

— Очень приятно, — наклонил голову парень. — А я Бронислав. Но можно просто Брон.

— Брон? — переспросила я.

— Ага, — кивнул со скупой улыбкой. — Так проще.

— Проще? — проговорила я с робкой усмешкой. — Кому?

Тут он внимательно, долго и пристально посмотрел на меня. Я молча смотрела в ответ.

— Зависит от обстоятельств, — неопределенно ответил Бронислав.

Тут у меня на руках заскулил щенок сеттера, о котором мы слегка забыли. Бронислав улыбнулся.

— Можно? — спросил он, протянув руку.

— Конечно, — разрешила я с доброй улыбкой.

Парень осторожно взял щенка к себе на колени. Ласково погладил. Я с умилением наблюдала, как рыженький кроха приветливо замахал хвостиком, заглядывая в глаза Брониславу.

— Это твой щенок?

— Нет, — я покачала головой. — Мы… Мы хотели пристроить его.

— То есть подбрасывали людям на пороги? — усмехнулся Бронислав.

Я лишь пожала плечами.

— Они же не виноваты, что родились на улице…

— Вы дали ему имя?

— Эм… нет, — промямлила я.

— Это у нас мальчик? — Бронислав проверил. — Будет... Викингом.

— Викингом? Почему именно Викингом?

— Не знаю, — пожал плечами Бронислав. — Мне нравится.

— Он же совсем не воинственный, — засмеялась я.

— Ну это мы ещё посмотрим, — Бронислав взял малыша за лапку и потряс. — Да, здоровяк?

Я тихо засмеялась. Тут рядом с нами прозвучали чьи-то шаги. Мы не сговариваясь отвели взгляды. К нам подошла медсестра в синей медицинской пижаме. Вид у неё был опечаленный. Она плотно сжимала губы и подошла к нам явно без особого желания.

У меня камнем упало сердце.

— Извините, — произнесла девушка, — это же вы привезли ту женщину?

— Да, — сухо и очень сдержанно ответил Бронислав. — Что с ней?

— Она умерла…— медсестра подняла в руках какой-то пакет с объемистой коробкой. — Мне очень жаль.

— Нет, — хмыкнул Бронислав. — Если бы вам было жаль каждого, кого вы не сумели спасти, вы бы не смогли здесь работать. Что это за пакет?

Сотрудница больницы, в растерянности приоткрыв рот, обескураженно уставилась на парня. Я тоже пребывала в шокированном смятении. Но в то же время до противного рациональный рассудок шепнул, что, вообще-то, Бронислав скорее всего прав в своем грубом высказывании.

— Что в пакете? — повторил Бронислав голосом, которым обычно разговаривают с маленькими детьми или умственно отсталыми.

Медсестра опомнилась, прокашлялась, опустила взгляд на пакет.

— М-м… Это подарок… Та женщина… Валентина… Она… Она просила, чтобы вы передали… передали это её дочери.

— Боюсь, у меня нет на это времени, — Бронислав встал со стула и застегнул свою куртку.

— Вы… Но…— медсестра пребывала в совершенном непонимании.

Видимо, она не привыкла к такой реакции. К слезам, к крикам, к истерикам, ко всему, чем обычно люди реагируют на самые страшные известия, привыкла, но только не к такому холодному, циничному и пренебрежительному отношению.

— Вы что, даже не спросите, отчего она умерла? — вслед Брониславу громко спросила медсестра.

Сидящие в холле другие люди с интересом оглянулись Бронислава и медсестру.

— Мне всё равно, — пожал плечами Бронислав. — Пока, Вероника.

Он направился к выходу, сопровождаемый изучающими и любопытными взглядами посетителей больницы и медперсонала.

— Ничего не понимаю…— проговорила растерянная медсестра и посмотрела на меня.

— Я... — я почувствовал, как у меня начало першить в горле. — Я передам…

— Спасибо, — медсестра вручила мне пакет с коробкой. — Её дочь зовут Радой. Рада… Любинская. Приют «Зеленая колыбель».

— Подождите…— попросила я, доставая телефон.

Я забила все услышанное в смартфон, чтобы не забыть. Пальцы рук похолодели, гнетущая пустота стремительно расползалась в груди.

— Ладно… Вот пакет, — медсестра поставила пакет на стул рядом со мной. — А мне пора…

— Постойте! — воскликнула я и поднялась с сидений.

Я сделала несколько шагов вслед за медсестрой.

— Да? — девушка обернулась.

— Вы не сказали…

— Что?

— Как?..

Медсестра одарила меня продолжительным, усталым взглядом.

— Опухоль матки, разрыв и кровотечение. Она была не жилец. Извините.

— Подождите, а ребенок?

— Родился мёртвым, — нетерпеливо и раздраженно ответила девушка. — Всё, извините. Меня ждут другие пациенты!

Она ушла вперёд, гулко стуча каблуками по полу. Я, замерев, смотрела ей вслед. Я вспоминала, как женщина в машине с благодарностью сжимала мою руку… Я тяжело сглотнула и шумно всхлипнула. Ну почему? Почему так происходит? Почему… почему всё должно происходить именно так? Почему матери умирают вместе с детьми? Как… и… почему?! Я вздохнула. Сама не своя пребывая в удрученном замешательстве, я села обратно на сиденье.

С Мироном всё оказалось в порядке. Он показал мне перебинтованную руку и сообщил, что порезы у него на руке на такие уж и глубокие. И к следующему баскетбольному матчу у него всё заживёт.

Надо ли говорить, что со всеми выше описанными событиями я совершенно не смотрела на часы. И конечно же явилась домой намного позже оговоренного с дядей Сигизмундом времени.

И вот уже минут десять мы с Мироном стояли неподалеку от ворот мастерской, обсуждая сегодняшний вечер.

— Как твоя рука? — в который раз спросила я.

— Нормально, — терпеливо ответил Мирон.

Зубатый прекрасно видел, что я нервничаю, мнусь и нерешительно топчусь на месте. При этом я все время пугливо поглядывала в сторону ворот автосервиса с нарисованным ночным городом.

Мирон обнял меня, я с готовностью припала к нему.

— Хочешь, я пойду с тобой? — предложил Мирон.

— Нет, — я отстранилась от него и, нахмурившись, замотала головой. — Нет, не нужно…

— Я могу сказать твоему дяде, что это я во всем виноват, — явно храбрясь, продолжил Мирон.

Я взглянула на него снизу-вверх. Парень тоже опустил на меня взгляд. Наши губы соприкоснулись в неловком, коротком, но нежном поцелуе.

— Мне пора, — шепнула я и направилась к воротам мастерской.

По дороге я ещё несколько раз оглянулась. Мирон стоял посреди улицы, глядя мне вслед. Он так и не шелохнулся, пока я не подошла к воротам и не вошла внутрь.

Едва я переступила порог ворот, как из будок с грохочущим басовитым лаем выскочили два огромных тибетских мастифа. Эти похожие не то на львов, не на то на медведей чёрные псы способны были напугать своим видом любого чужака. Леопольд куда более шумный и бесшабашный, чем его «супруга» Каролина, врезался в меня, прижал к забору, завилял хвостом.

— Я тоже рада тебя видеть, Лео, — усмехнулась я. — Дай мне пожалуйста пройти… Ай!..

Пес снова толкнул меня, и я почти упала, но успела ухватиться за столб уличного фонаря, установленного лично дядей Сигизмундом.

Каролина с сердитым лаем отогнала от меня своего слегка глуповатого «мужа». Я погладила её по голове. Собака облизала мои руки, и погнала мужа обратно к будкам. Тот сопротивлялся, заигрывал, вилял хвостом и припадал к земле. Леопольду хотелось поиграть, но Каролина отлично знала, что вечер и ночь не время для игр. И умела растолковать это своему «супругу».

Я вошла в дом. Свет я не включала. Стараясь ступать бесшумно, я поднялась на третий этаж. С замиранием сердца я уже подходила к своей комнате, как вдруг за моей спиной раздался звук открываемой двери. Я застыла на месте, воровато, испуганно оглянулась. На пороге своего кабинета стоял дядя Сигизмунд. В камуфляжных брюках и в чёрной толстовке со скандинавскими рунами на груди.

— Ну наконец-то, — дядя сложил на груди напоминающие стволы небольших деревьев мускулистые руки.

Я виновато и трусливо улыбнулась дядюшке.

— Улыбочка у тебя, конечно, премилая, — пробурчал дядя Сигизмунд, хмуря седеющие брови. — Но избежать наказания тебе это не поможет.

Я опустила виноватый взгляд.

— Простите…

— Нет! — жестко и холодно ответил дядя. — Сперва наказание, а потом уже прощение. Возможно…

Я смиренно, молча кивнула. Смотреть на дядю я опасалась, поэтому вперила взор в пол и ждала, что будет дальше.

— Сейчас иди спать, — велел дядя Сигизмунд. — Но если голодна, на кухне есть пицца и тосты с ветчиной.

— Спасибо, — робко пробормотала я.

Если на этом сегодня всё закончится, мне остаётся только поблагодарить судьбу!

— И ещё, ягодка, — голос дядя Сигизмунда приобрел угрожающие и мрачные ноты. — Если подобное повторится, я тебя на домашний арест посажу. Учиться будешь дома, в перерывах пахать в мастерской наравне со всеми. Поняла?!

— П-п-поняла…—дрожащим голосом пролепетала я, испуганно вжав голову в плечи. — Н-но… но ведь…

— Что?! — рявкнул дядя Сигизмунд.

От его голоса, казалось, содрогнулся весь дом, а может ещё и соседние.

Я испуганно попятилась от дяди Сигизмунда, смотря на него с растерянным удивлением.

— Что ты хотела сказать?! — прорычал дядя.

Я нервно сглотнула, глядя ему в глаза. Его беспощадный взгляд источал ледяной гнев. Ноздри дяди шумно раздувались.

— Н-ничего…— я сочла за лучшее не нарываться. — Я.. ничего… не хотела сказать... Можно я пойду в с-свою комнату?..

Последний вопрос я произнесла едва ли не молящим голосом. Дядя Сигизмунд несколько мгновений пристально глядел на меня уничтожающим тяжелым взглядом. А затем глухо рыкнул:

— Иди… ягодка.

— Спасибо…

— И Мирону своему передай, — добавил зловеще дядя Сигизмунд. — Если ещё хотя бы раз!.. Я ему ногу прострелю… Или руку. Поняла?!

Я вновь нервно сглотнула, быстро кивнула.

— Я передам.

Ага, как же. Скажу я ему!.. Чтобы он от меня сбежал без оглядки?.. Хотя, если из-за меня он получит свинцовую дробь в ногу… А он вполне реально может её получить, учитывая нрав и методы моего дяди. Может, и вправду ему лучше со мной не общаться?..

Одолеваемая тяжкими раздумьями, напуганная реакцией дяди, я зашла в свою комнату. Приняв душ и наскоро поужинав парой кусочков разогретой пиццы, я посмотрела полторы серии «Готэма» и улеглась спать.

Однако поспать мне не удалось. Едва я сомкнула глаза, как в мое сознание ворвались воспоминания сегодняшней роженицы. Перед глазами стремительно вращались смазанные отрывки её жизни. Меня бросало из одного эпизода в другой.

Я увидела, как Валентина Любинская идёт в школу. Я в её воспоминании стояла рядом с ней, когда в классе девятом или десятом с трудом решала у доски уравнение по алгебре. Я увидела, как её избивали три каких-то девушки, затем её свидание с мужчиной, что был намного старше самой Валентины. Я увидела её школьный бал, красивые декорации, сверкающие огни и нарядных выпускников. Однако все это великолепие почти сразу сменилось видом пустых ночных улиц, по которым, громко цокая каблуками, в слезах порывисто шагала Валентина. Её красивое мятного цвета платье с лентой выпускницы было залито чем-то темным. Сотрясаясь от рыданий Валентина шагала по безлюдным улицам ночного города. Я шла за ней следом, когда внезапно рядом с ней остановился видавший виды старый Форд. Водитель что-то спросил у девушки, но Валентина проигнорировала его. Очевидно сидевших внутри парней это разозлило. Потому что они немедленно выбрались из машины и ринулись к ней. Валентина побежала, сдавленно позвала на помощь. Но её быстро догнали, закрыли рот и заволокли в машину. Прежде, чем воспоминание Валентины вновь сменилось, я увидела в окне одного из ближайших домов чье-то бледное, едва различимое лицо, что с пугливым любопытством наблюдало за происходящим.

А потом начался кромешный ужас. Валентину привезли в какой-то старый дом или даже амбар… Здесь её привязали к двум деревянным балкам, сорвали одежду, несколько раз ударили, а потом насиловали. Долго. Жестоко. С каким-то необъяснимым мстительным остервенением. Все пятеро парней как будто специально старались сделать девушке как можно больнее. А её плач и мольбы о пощаде только раззадоривали и, похоже, возбуждали насильников.

Я не могла на это смотреть, я закрывала глаза, но я всё слышала. Я содрогалась от происходящего кошмара и пробирающего меня неукротимого омерзения. Я не понимала… Честно, не понимала. Зачем?! Зачем это делать?! Для чего?! Неужели нормальные отношения не удовлетворяют этих скотов?! Ну откуда в них столько злобы, грязи и мерзости?! Святые небеса… Видимо, некоторые из людей и правда в своем развитии недалеко ушли от животных.

А потом я увидела мучительные роды Валентины Любинской. Рожала она одна тайком от родителей в какой-то грязной конуре, которую с трудом можно было назвать квартирой. Затем воспоминание вновь сменилось

Теперь я стояла в ночи под дождем перед металлическими воротами, за которыми на фоне вспыхивающего от молний неба темнел зловещий силуэт длинного здания с двумя башнями. Ночное небо сотряс угрожающий грохот грома, и дождь словно усилился. Шлепая по лужам по мощеной дороге к воротам подошла согбенная фигура в грязной, потёртой куртке с зашитым капюшоном.

Валентина, а это была именно она, присела у ворот, положила на землю какой-то пухлый свёрток из одеял. Затем несколько раз нажала кнопку звонка на кирпичной стене возле металлических ворот и убежала, не оглядываясь.

Я оглянулась ей вслед, затем с сожалением посмотрела на оставленный ею свёрток у ворот. Под плотно завернутыми одеялами зазвучал крик младенца. Звук плача беспомощного ребенка царапал душу, разрывал и кромсал мое сердце.

Малышу было страшно. Он хотел обратно к своей маме. Он совсем не понимал, что случилось, и почему он вдруг оказался один. Я покачала головой, прижала ладони ко рту. За что она так с ним… с ней… Со стороны здания к воротам приближались человеческие фигуры. Исходящие от их рук желтые лучи света рассекали темноту. В очередной раз блеснула молния, и на мокрой бронзовой табличке ворот я успела прочитать: «Зелёная колыбель». Та самая, куда мне предстоит отвезти подарок умершей при родах несчастной Валентины Любинской.

СТАНИСЛАВ КОРНИЛОВ

Четверг, 14 января

Сочный и яркий запах кофе смешивался с влажным зимним холодом.

Генерал-майор Савельев Антон Спиридонович, облокотившись на перила широкого моста, неспешно отпил из кофейного стакана. За спиной у них со Стасом прошла шумная, хохочущая компания. Стас ждал, пока Аспирин заговорит. Но генерал не спешил, смакуя Американо из Старбакса.

Стас, ощущая подкатывающее раздражение, потёр ладони. Перчатки он оставил в машине, поскольку не знал, что разговор с генералом затянется.

— Значит, — вдруг произнес Антон Спиридонович, — ты хочешь сказать, что если Гольшанский не так на тебя посмотрел, он не убийца?

— Очень даже может быть, что убийца, — кивнул Стас. — Даже, скорее всего, так и есть.

— Но, — со вздохом вставил генерал.

— Но не Портной, — упрямо, с легким нажимом проговорил Стас.

— Допустим, — прокашлявшись, ответил генерал. — Можешь мне объяснить, чего именно ты ожидал от встречи с пойманным убийцей?

— Охотно, — с готовностью согласился Корнилов.

Он посмотрел вдаль. С моста над Москвой-рекой, на котором они стояли, открывался завораживающий вид на живописную засыпанную снегом столицу.

— Серийный убийца, с которым мы имели дело четыре года назад, — снова потирая руки, продолжил Корнилов, — пребывал в восторге и даже в безумной эйфории от того, что мы не могли его поймать. И он…

— Не «мы», а ты, — качнув головой, заметил генерал.

Стас осекся, взглянул на Аспирина. Тот посмотрел в глаза подполковника.

— За раскрытие дела отвечал прежде всего ты, Стас, — с едва заметным обвинением в голосе уточнил Антон Спиридонович.

— Да, — кивнул Корнилов. — И убийца отлично об этом знал.

— Скорее всего, — небрежно согласился генерал.

— Нет, — категорично ответил Стас. — Он знал обо мне. Знал, что нашей оперативно-следственной группой руковожу я. И отлично знал, что именно от меня требуют его поимки.

Генерал искоса, вопросительно взглянул на Стаса.

— Намекаешь на то, что для Портного это стало своеобразным соревнованием между ним и тобой?

— Судя по тому, как он осмелел в последних убийствах, и как нагло похищал девчонок буквально среди белого дня, при свидетелях…— Стас прокашлялся. — Да. Ему очень хотелось поиздеваться, показать свое превосходство и полную немощность полиции.

Корнилов ещё раз прокашлялся и, стараясь скрыть негодование, добавил:

— Ему хотелось унизить лично меня. Показать, что я вовсе не такой крутой сыщик, каким меня тогда, непонятно зачем, выставляла пресса.

— Допустим… Портной действительно был подвержен азарту и хотел продемонстрировать свое… превосходство.

Последнее слово генерал выговорил с явным отвращением.

— Но с чего ты взял, что именно ты имел для него такое важное значение.

Стас отвел взгляд.

— Вы помните последних жертв Портного?

— Не особенно, — неприязненно проворчал генерал.

— Их звали Дарья Прокопова, Алла Горбенко и Полина Горшкова, — перечислил Стас, глядя на серо-стальные воды реки внизу. — Перед ними были Анна Устинова и Евгения Лопухова.

Генерал со смесью удивления и обеспокоенности, чуть скривившись, посмотрел на Стаса.

— Ты их помнишь?.. Всех?..

Стас поднял взгляд от реки, взглянул в льдисто-голубые глаза генерала.

— Всех, — чуть севшим голосом ответил Корнилов.

— Зачем?.. Зачем ты запоминаешь это?..

— Чтобы помнить свои ошибки, — невесело усмехнулся Стас, — которые стоили жизни этим девочкам. Но не только благодаря этому. Мало, кто уделил внимание дате рождения Дарьи и Аллы. А стоило бы.

— А что такого в этих датах?

— В том, что они одинаковы.

Генерал Савельев подавился кофе и закашлялся. Стас похлопал стареющего начальника по спине.

— Эти девочки, — продолжил Корнилов, — родились девятого июня.

— М-м… — промычал генерал. — Надо же… Прямо в день рождения твоей дочери…

И тут генерал осекся, замолчал. Его ошарашенный взгляд метнулся к Стасу.

— Нет…— проговорил он с изменившимся лицом. — не может быть… Стас… Но…

Стас пожал плечами.

— Изначально он выбирал жертв беспорядочно или по какому-то другому признаку, но затем… Через одну, через две жертвы обязательно попадалась та, чей день рождения совпадал с именинами моей дочери. И после восьми подобных эпизодов, товарищ генерал, я не могу верить, что это может быть совпадением.

— Так… — генерал вылил остатки кофе в реку. — Хорошо… Понятно…
Он хмыкнул, качнул головой.

— Теперь понятно, зачем ты своих отправил подальше из Москвы…

— Отсиживались у тётки Риты в Ижевске, — пожал плечами Стас.

— Почему ты мне ничего не сказал?! — рассердился Аспирин.

— Боялся, — коротко ответил Стас.

— Что у нас в УГРО кто-то может…— начал возмущаться Антон Спиридонович.

— Товарищ генерал, — голос Стас похолодел. — Когда речь заходит о безопасности дорогих мне людей, я предпочитаю исключать все, даже самые минимальные риски.

— Ладно, не кипятись, — отступил Савельев, глядя вперед на возвышающиеся впереди высотки. — Я понял… И да, если так, то… Гольшанский должен был отреагировать по-другому на твое появление… А он?

— А он даже не оглянулся на меня, — задумчиво ответил Корнилов. — Потому что он меня не знает, товарищ генерал.

— Прекрасно, — вздохнул Савельев. — Значит, хочешь сказать, посадили не того?

— Разве только у Сильвестра Гольшанского просто потрясающее самообладание.

Генерал в ответ лишь устало вздохнул. Стас понимал его раздражение и нежелание признавать разумность озвученных доводов. Всем, без исключения всем, очень хотелось думать, что Гольшанский — действительно Портной. Что убийца, отнявший жизнь у двух с лишним десятков маленьких девочек, наконец, за решеткой.

У Савельева заиграл телефон. Звучала песня из очень старого советского фильма. Генерал поднял трубку.

— Да, это я, — нетерпеливо проговорил он, прижимая к уху смартфон. — Что-то срочное?.. Что?!

Голос и выражение лица генерала Савельва изменились.

— Ясно, — проговорил он, недовольно скривив губы. — Спасибо, что предупредил. Давай…

Генерал прервал связь, спрятал телефон в карман своего пальто и посмотрел на Стаса.

— Дайте угадаю, товарищ генерал, — сказал Стас нарочито будничным и спокойным голосом. — Нашли тело девушки, по описанию похожей на Людмилу Елизарову.

Генерал хмыкнул в ответ.

— Да… нашли… Как ты догадался?

— Предположил, — дернул плечами Стас. — Потому что Гольшанский невиновен, но кто-то очень хочет, чтобы он сидел.

— «Тонко» намекаешь, что его подставляют? — спросил Аспирин.

Стас сдержанно кивнул.

— На хрена он тогда на суде при всех признался во всем содеянном? — пожал плечами Антон Спиридонович.

Стас неопределенно чуть качнул головой, шевельнул бровями.

— Понятия не имею. Все, что у меня есть, только догадки и выводы из анализа профиля предполагаемого убийцы.

— Поехали, — сказал генерал. — Глянем на тело.

— Насколько я знаю, дело об исчезновении Людмилы Елизаровой ведет Следственный комитет, — сказал Стас. — Вряд ли они обрадуются, что МУР сует нос в их дела.

— Кто их спрашивать будет, — проворчал генерал. — Пошли.

***

Разумеется, когда Стас и генерал Савельев прибыли в главное здание Следственного комитета, их не захотели пускать не то что в расположение судебно-медицинских исследований, но и даже за ворота. Судя по упрямому и откровенно наглому поведению охранников на воротах, их известили о том, что Стас и Аспирин могут явиться в здание СКР. Однако несколько звонков генерала Савельева разрешили проблему. Их пропустили.

Внутри здания в просторном и прохладном холле их встретил некто капитан Карабанов.

— Для меня огромная честь познакомиться с вами, товарищ подполковник, — Карабанов пожал руку Стасу и генералу. — Я наслышан о ваших достижениях и успехах. Вас почитают, как легенду. Знаете об этом?

— Слышал, — сдержанно ответил Корнилов. — Мы бы хотели взглянуть на тело девушки, которую вы нашли.

— Могу ли я узнать причину вашего любопытства? — сложив руки на спиной, деликатно спросил Карабанов.

Корнилов внимательно посмотрел на него. Показательная вежливость Карабанова его не обманула. Несмотря на свою любезность капитан Карабанов обладал изрядной долей заносчивого высокомерия и довольно враждебного пренебрежения ко всем, кто не обладал серьёзным влиянием. И в особенности к тем, кто по его мнению без надобности лезет в дела Комитета. Корнилов чуть усмехнулся, глядя в серо-зеленые с золотистой каймой глаза капитана. Выразительные, но аккуратные темные брови Карабанова чуть выгнулись вверх.

— Возникли кое-какие подозрения, — степенно произнес Стас.

— Неужели? — голос Карабанова дрогнул от насмешки. — Какого рода подозрения вас мучают, подполковник?

— Подозрения касательно Сильвестра Гольшанского, — прорычал менее сдержанный Аспирин.

— Сильвестр Гольшанский признал свою вину, — процедил капитан.

Корнилов немедленно отметил то, как резко изменились голос и выражение лица Карабанова. Его глаза сверкнули угрожающим блеском. Выразительные брови сдвинулись на тонкой переносице прямого носа с широкими ноздрями. А на коже высокого лба пролегли едва заметные гневные морщины. По мнению Стаса отношение Карабанова к Гольшанскому было как минимум не беспристрастное. Впрочем, учитывая, что в результате неудачного побега Гольшанского погибли двое подчиненных Карабанова, его отношение к Сильвестру вполне объяснимо.

— Скажите, — произнес Стас, чуть склонив голову, — вам достаточно услышать слова признания, чтобы быть уверенным в том, что за решетку сел настоящий виновник, или же вы предпочитаете лично в этом убедиться?

Карабанов хмыкнул, криво усмехнулся. Однако Стас заметил искру сомнения в его глазах.

— Я вас не понимаю…

— Просто дайте нам взглянуть на тело, и мы уйдем, — вмешался генерал Савельев, явно не желая что-то объяснять какому-то капитану.

Карабанов лишь поджал губы, но не пропустить их он уже не мог.

Стаса и Аспирина проводили в лаборатории СМЭ при Следственном комитете. В зале с белыми керамическими стенами и ярким светом сияло множество компьютерных мониторов, за которыми работало десятка два специалистов. А за плотным клеенчатым занавесом с застежками были расположены четыре прозекторских стола со всем надлежащим оборудованием. На одном из них сейчас лежало тело рыжеволосой девушки.

Стас, генерал Савельев и капитан Карабанов в сопровождение худощавого и наполовину облысевшего судмедэксперта прошли через расстегнутый вход занавеса.

— Прошу, — судмедэксперт с жеманной улыбкой картинным жестом указал на лежащее тело.

Стас бросил на него мимолетный изучающий взгляд и быстро сделал вывод, что этот человек хоть и профессионал, но слишком любит свою работу. Ему очень нравится работать с… человеческим материалом. Буквально до фанатизма.

Стас оглядел лежащее перед ним бледное тело. Лицо покойницы было изуродовано до неузнаваемости. Глаза были выколоты, вместо кистей рук лишь окровавленные обрубки.

— Вы позволите? — Стас кивнул на упаковку одноразовых нитриловых перчаток.

— Пожалуйста, — со все той же дурацкой и натянутой улыбкой судмедэксперт протянул Стасу перчатки.

Корнилов надел перчатки, взял со стойки скальпель, склонился над телом девушки. В нос Корнилову повеяло масляным приторно-гнилостным запахом. Отчетливо чувствовались продукты разложения человеческого тела — сероводород, двуокись серы, аммиак и другие. Корнилов не отшатнулся и не поморщился. Этот запах был ему отлично знаком. И хотя Стаса по-прежнему мутило от него, он давно уже не блевал от запаха мертвого тела.

— Что вы делаете? — удивленно спросил капитан Карабанов.

Стас молча, бесцеремонно с помощью скальпеля открыл рот на изуродованном лице. Все, что было вокруг рта и носа, щеки, скулы, лоб и прочее, было жестоко, с остервенением искромсано.

— Дайте фонарик, — сказал Корнилов, заглядывая в рот девушки.

Он не замечал, что генерал и капитан, оба подались назад, закрыв рты ладонями. Только судмедэксперт взирал на манипуляции Корнилова с нескрываемым интересом.

— Держите, — сотрудник СМЭ протянул Стасу похожий на ручку светодиодный медицинский фонарик.

Корнилов взял фонарик, направил луч света в темную полость рта мертвой девушки. Чуть нахмурившись, он несколько минут сосредоточенно смотрел внутрь рта трупа.

— Ну и как? — шутливым тоном спросил судмедэксперт. — Нашли что-нибудь?

— Да, — со спокойным безразличием ответил Стас и обернулся к Карабанову. — Вам что-то известно о последних днях или неделях жизни Елизаровой? В частности, о её болезни?

— О болезни?.. — скривился капитан Карабанов. — Какой ещё болезни?

— А вы сами взгляните, — предложил Стас, и чуть посторонился.

Карабанов окинул Стаса скептическим взглядом, приблизился к столу и склонился над телом. Он чуть прищурился, глядя в рот мертвой девушки. Через секунду лицо капитана преобразилось. На нем отразилось испуганное изумление. Он несколько раз моргнул, словно не веря тому, что увидел. А когда выпрямился, посмотрел на судмедэксперта.

— Антип, — проговорил Карабанов угрожающим голосом. — А ты в рот то ей заглядывал?

— Н-не успел ещё…— чуть дрогнувшим голосом, поправляя очки, ответил эксперт.

— Ну так сейчас самое время, — Карабанов кивнул на тело.

Антип послушно тоже склонился над трупом, а затем поднял ошарашенный взор на капитана и тут же перевел взгляд на Корнилова.

— У неё гнойная ангина! — воскликнул он. — Н-но… Но у Елизаровой же…

— У Елизаровой ничего подобного не было, — прорычал капитан Карабанов. — Она тусила, развлекалась, пила мартини и шампанское, и никаких жалоб на здоровье у нее не было, чтоб тебя!

— Н-но… Товарищ к-капитан… Откуда же…— начал оправдываться судмедэксперт.

— Ладно, заткнись! — раздраженно отмахнулся Карабанов и посмотрел на Стаса. — Но вы ведь не просто так начали в рот ей заглядывать, а? Подполковник?

— Товарищ подполковник, — с нажимом добавил стоящий за спиной Карабанов Аспирин.

Тот оглянулся на него, кивнул и повторил.

— Товарищ подполковник… Вы ведь что-то заподозрили, раз начали искать отличия от Елизаровой.

— Ну, если отсутствия лица и рук вас у вас подозрения не вызвало…— начал отвечать Стас.

— Это вполне ожидаемое действие преступника, — перебил его Карабанов. — Изуродовать тело, чтобы затруднить его идентификацию! Ублюдок Гольшанский или его псы из охраны явно ведь не хотели бы, чтобы в случае обнаружения тела Елизаровой, её можно было сразу узнать!

— Ну тогда советую вам обратить внимание на пятки, — со вздохом ответил Стас.

— А что с ними не так? — спросил Карабанов.

Но ответил ему судмедэксперт.

— Кожные покровы на пятках трупа имеют слой омертвевших клеток эпителия…

— Или проще говоря пятки этой девушки покрыты мозолями, — со скромной торжествующей улыбкой, ответил Стас. — Что говорит о ношении неудобной, дешевой или старой обуви. Вы уж сами решайте могла ли Людмила Елизарова носить нечто подобное или настолько не следить за собой…

— Антип…— прорычал Карабанов. — Я… Я на тебя рапорт напишу!

Судмедэксперт остолбенел, кожа на его лице приобрела оттенок сметаны.

— Н-но…— начал лепетать он.

— Ладно, всё, — нахмурившись, качнул головой капитана Карабанов.

Он искоса взглянул на Стаса.

— А я уже начал верить злым слухам, подполковник Корнилов, что вы действительно почти всеми своими успехами обязаны какой-то белобрысой синеглазой девчонке с экстрасенсорными способностями… — капитан хмыкнул. — Я рад, что ошибался.

Стас пристально взглянул на него. Аспирин за спиной капитана предупреждающе выразительно посмотрел на Корнилова.

— Приятно, что вы не разочарованы, товарищ капитан.

— Есть только одна небольшая неувязка, — уперев ладони в поясницу, сказал Карабанов. — Сегодня пришли родители Елизаровой.

— М-м, — усмехнулся Корнилов, — дайте-ка угадаю… Они опознали в трупе свою дочь?

— Даже расстроились вполне по-настоящему, — Кивнул Карабанов с нескрываемой злостью в голосе. — А я поверил…

— Они уже ушли? — коротко спросил Стас.

Карабанов отрицательно мотнул головой.

— Наверху, жалуются начальству… Говорят, что их дочь в день убийства должна была получить месячную выручку, а у трупа никаких денег обнаружено не было…

— Какая досада, — с иронией хмыкнул Стас.

— Сейчас я с ними побеседую, — со злым предвкушением сказал Карабанов.

— Стойте, — остановил его Стас.

— Ну что? — нетерпеливо спросил Карабанов.

— У вас в вещдоках среди дел найдутся какие-то дорогие украшения?

Карабанов с любопытством взглянул на Стаса.

— Что вы задумали товарищ подполковник?

— Банальную проверку на жадность, — пожал плечами Стас.

***

Это были совершенно обычные мужчина и женщина. Совершенно типичные представители не слишком обеспеченного среднего класса. Крашеная, светловолосая женщина с короткой шеей, одетая в малиновую стеганую куртку. И мужчина с плоским лицом, мясистым носом и коротко стрижеными темно-русыми волосами, одетый в потёртую кожаную куртку. Они о чем-то говорили с офицером, стоя возле голубой Тойоты Королла.

— Здравствуйте, — произнес Стас, подходя к ним.

Офицер СКР и «родители» Людмилы Елизаровой уставились на Корнилова.

— Здрасьте, — пробурчал мужчина с плоским, немного азиатским лицом.

— Вы родители Людмилы Елизаровой? — спросил Стас.

Женщина с крашенными волосами кивнула.

И явно показательно печально вздохнула.

— Мы тут обнаружили кольцо Людмилы, которое ей подарил её любовник… — произнес Стас, внимательно наблюдая за реакцией мужчины и женщины.

Стоявший рядом офицер взирал на Корнилова с молчаливым любопытством. Его задача была задержать людей, которые представились родителями Людмилы, пока Корнилов и Карабанов подыскивали достаточно дорогую приманку для лже-родителей. А в том, что эта парочка лжет, Стас нисколько не сомневался. Он видел фотографию Людмилы Елизаровой. Видел её лицо и хорошо запомнил его.

Правильные, даже изящные черты лица, эффектные зелено-карие глаза, аккуратный нос с вогнутой спинкой и закругленным основанием и широкие губы с немного опущенными уголками. И ни одного из этих признаков в лицах «родителей» Людмилы не было.

Но при слове «кольцо» они оба заметно оживились.

— Какое кольцо? — не забывая сохранять плаксивое и горестное выражение лица, спросила женщина.

— Вот это, — Стас показал им кольцо в пластиковом прозрачном пакете. — Она должна была рассказывать вам о нём…

— Да, да, да, — быстро затараторила женщина. — Точно! Я… Я помню! Да, Толик? Помнишь, Людмила как раз говорила нам, что Сильвестр подарил ей кольцо.

Мужчина кивнул, не отводя алчного взгляда от кольца. Ещё бы! Кольцо было от Harry Winston, платиновое, с сорока девятью бриллиантами, сапфирами и аквамарианами! Тут у самого сдержанного человека дыхание перехватит. А у этой пары, казалось, даже сердца остановились.

— Значит, если я все правильно понял, — проговорил мужчина, — кольцо это… наше?

Он с враждебным подозрением посмотрел на Стаса.

— А как же иначе? — заволновалась женщина. — Ведь… Ведь Людочка то была… нашей… дочерью… Значит то, что ей причиталось… теперь принадлежит нам.

— Значит, это то самое кольцо, которое вы видели на фотографиях вашей дочери, которые она вам присылала? — с дружелюбной улыбкой спросил Стас.

— Да, да…— торопливо закивала головой женщина. — То самое… Точно… Ты же помнишь, Толик?

— Да, — проговорил мужчина. — Припоминаю…

— Вот и отлично, — Стас кивнул офицеру СКР, тот в ответ махнул рукой стоящим поблизости трем мужчинам, и они направились к голубой Тойоте.

— А что происходит? — обеспокоенно спросила женщина, вертя головой из стороны в сторону.

Её более расторопный муж бросился было к машине, открыл дверцу, но стоявший рядом офицер СКР среагировал молниеносно. И через секунду «отец» Людмилы Елизаровой лежал на снегу, а офицер Следственного комитета надевал ему наручники. «Мать» Елизаровой попятилась назад, но её удержал Стас. Женщина испуганно оглянулась на него.

— Давайте не будем делать глупостей, которые лишь послужат отягчающими обстоятельствами.

— Вера, ничего им не говори! — прорычал её муж, которого подняли со снега и повели к зданию Следственного комитета.

Женщину, которую держал Стас, тоже увели следом за ним. Стас пару секунд смотрел вслед двум лжеродителям. Он бы очень хотел побеседовать с ними, но понимал, что его к ним и близко не подпустят.

— Ловко и просто, — оценил подошедший капитан Карабанов. — Теперь не отвертятся…

— На многое особенно не рассчитывайте, — не оборачиваясь ответил Стас.

—В смысле? Вы о чем?

— Они, — Стас кивнул в сторону лжеродителей Елизаровой, которых заводили в здание Комитета, — вряд ли обладают какой-то ценной информацией. Тот, кто хотел подложить вам ложный труп Людмилы Елизаровой, не стал бы лично общаться с временными исполнителями.

— А вы уверены, что тело нам «подложили»? — с недоверием спросил Карабанов. — Как по мне, так это парочка неудачливых аферистов, решивших подзаработать, изображая безутешных родителей богатенькой девочки…

— Глупости, — отрезал Стас. — Слишком велик риск. Людмила ведь не сирота.

— Нет, — тут же ответил Карабанов и добавил. — Насколько я знаю.

— Ну вот, — дернул плечами Стас и, вздохнув, добавил, глядя в зимнее небо. — Кто-то очень хочет, чтобы все думали, что Сильвестр Гольшанский убил Людмилу Елизарову.

— Даже если он её и не убивал, он признался в убийствах…

— Вот именно, — невесело усмехнулся Стас. — Признался...

Карабанов прокашлялся.

— Товарищ подполковник, я благодарен вам, что помогли прояснить ситуацию и поймать шарлатанов… Но, надеюсь, вы понимаете, что это дело полностью под юрисдикцией Следственного комитета?

Стас медленно обернулся. Пристально посмотрел в настороженные глаза Карабанова. И, чуть улыбнувшись, кивнул.

— Конечно понимаю. Удачи, капитан.

СРОЧНЫЕ НОВОСТИ!

Четверг, 14 января

Буквально несколько часов назад стало известно, что в подмосковных лесах сотрудники Следственного комитета обнаружили тело девушки, по описанию похожей на Людмилу Елизарову. Подробности пока не разглашаются, но уже известно, что родители Людмилы опознали свою дочь. Остается только выразить сочувствие родным и близким Людмилы Елизаровой. Несчастной девушке пришлось стать последней жертвой Сумеречного портного, которого правоохранительные органы сумели поймать, лишь ввиду роковой случайности.

Всё это наталкивает на размышления о качестве работы, как полиции и Уголовного розыска, так и Следственного комитета.

Что будет дальше? Предъявят ли Сильвестру Гольшанскому новое обвинение?

Что на это скажет Елизавета Гольшанская, мать Сильвестра Гольшанского, и его сын Орест Гольшанский?

Газета «Ежедневный обозреватель».

ОРЕСТ ГОЛЬШАНСКИЙ: НЕ ВЕРЮ В ВИНУ ОТЦА!

Четверг, 14 января

Сын недавно арестованного по обвинению в серийных убийствах Сильвестра Гольшанского Орест Гольшанский сделал эмоциональное заявление касательно своего отца: «Я не верю в вину своего отца! Этого не может быть! Да, мой отец далеко не самый миролюбивый человек! Но в большом бизнесе, где на кону стоят многомиллионные контракты, скорее нужен воинственный, непреклонный и даже жестокий характер! Там, где крутятся большие деньги, нет места добродушию и благожелательности! Миролюбивые добряки быстро идут ко дну, на радость своим жестоким и хладнокровным конкурентам! Мир крупных финансовых сделок, контрактов, мир фондовых бирж и рынка облигаций, а также миллиардных инвестиций другим быть не может! И конечно же это не может не сказываться на характере человека! Я сам такой, и благодарен отцу за это воспитание! И я не удивлюсь, если отец действительно иногда воспитывал Людмилу Елизарову, которая явно не ценила того, что у неё было! Вообще, то, как быстро закрутилось это дело, как быстро отца вынудили признать вину, и как на удивление оперативно сработала наша не самая адекватная система правосудия, наталкивает на мысли о том, что здесь задействовано влияние недоброжелателей банка МосИнвест! И я сейчас говорю не просто о каких безликих врагах моей семьи и завистниках нашего успеха! Я говорю о конкретном человеке! Я говорю о Леоне Корфе, который больше известен, как «Аккорд»! Этот преступник возглавляет одну из самых опасных и влиятельных мафиозных группировок! Он давно положил глаз на банк МосИнвест и лишь ждал удобного случая, чтобы нанести свой подлый удар!»

Мы не можем делать выводов из заявления молодого Ореста Гольшанского, поскольку никаких неопровержимых доказательств о фабрикации уголовного дела или причастности к нему крупного предпринимателя Леона Корфа он не привел. Однако не может не бросаться в глаза уверенность Ореста и та страстная пылкость, с которой он обвинял Корфа.

Всё же даже если кто-то действительно приложил руку к аресту Гольшанского и крупно подставил главу МосИнвеста, он явно просчитался. Потому что молодой Орест давно признан настоящим финансовым гением! Именно с приходом Ореста инвестиционный банк МосИнвест расцвел ещё больше! Благодаря бурной деятельности двадцативосьмилетнего Ореста Гольшанского обороты и прибыль МосИнвеста выросли почти втрое!

Нам остается только гадать, что предпримет все ещё могущественная семья Гольшанских, и может ли Сильвестр Гольшанский рассчитывать на амнистию после своего откровенного признания?

Статья из новостного портала «Московский курьер».

ВЕРОНИКА ЛАЗОВСКАЯ

Четверг, 14 января

На сиденье передо мной упала черная сумка с приколотыми яркими значками. Я вздрогнула и отвлеклась от просмотра новостей на телефоне. Рядом со своей сумкой уселась за столик кафе Лерка. Она без предисловий отпила из чашки с горячим шоколадом, который я заказала, и приветственно кивнула мне.

— Привет. Ну? Чего ради ты сегодня решила прогулять три последних урока?

— Есть причина, — вздохнула я.

— Я не сомневаюсь, — откинувшись на спинку серо-бирюзового дивана, Логинова развела руками. — Рассказывай…

— После того, как мы вчера с Мироном поехали искать хозяев для оставшихся троих щенков…

— А точнее на кого взвалить судьбу трех бездомных псин, — с едкой ухмылкой вставила Лерка.

Я лишь вздохнула с улыбкой покачала головой.

— Можно сказать и так. В общем…

Я сбивчиво, но кратко пересказала ей события вчерашнего вечера.

Когда я закончила Лерка несколько секунд сидела в легкой прострации.

— Так…— проговорила она с кивком. — Давай проговорим всё это ещё раз…

— Давай, — пожала я плечами.

— Этот чел на бумере, который чуть не размазал Мирона по асфальту, вёз в своей тачке какую-то роженицу?

— Да…— попыталась уточнить я.

— Когда вы приехали в больницу, она умерла? — продолжала Лерка.

— Да, и…

— Вам предложили исполнить, так сказать, её последнюю волю и отвезти её дочери в приют подарок?

— Да, но…

— Этот Бронислав забрал последнего щенка и ушился, наплевав на умершую при родах женщину?

— Да, — опечаленно вздохнула я.

— А ты согласилась отвезти подарок её окончательно осиротевшей дочери? — чуть склонив голову к плечу, проговорила Лерка.

— Ну да, — я снова пожала плечами.

— А ночью ты ещё увидела её воспоминания, из которых следует, что эту… Любинскую, когда-то там изнасиловали, после чего она родила дочку, которую в дождливую ночь оставила под воротами приюта? — Лерка не скрывала сердитой иронии в голосе.

— Примерно так, — я опустила взгляд на чашку с шоколадом, что грела мои ладони.

— Роджеровна, — глаза Леры опасно сузились, — знаешь, что тебе нужно было сделать, когда эта медсестра предложила отвезти в приют подарок для дочери умершей женщины?

— Что?.. — опасливо спросила я.

— Встать и уйти, как тот мужик с BMW.

— Ну Лера! — воскликнула я расстроенно и разочарованно. — Ведь… Ну… я не могла!

— Да знаю я, что не могла, — закатив глаза, раздраженно ответила Лерка. — Даже было бы странно, если бы ты сделала по-другому! Одеть, накормить, и пристроить бездомных псин. Простить пацана, который на тебя поспорил.

Она фыркнула, дернула головой и добавила:

— Или подружится с единственным изгоем в классе…

Я подняла на неё удивленный, чуть растерянный взгляд. Лерка покачала головой, глядя на меня, затем хмыкнула и добродушно улыбнулась.

Я смущенно улыбнулась в ответ и произнесла:

— Ты не была изгоем…

— Нет, была, — тихо и твёрдо проговорила Логинова. — Мы обе это знаем. Моя жизнь тогда изменилась только с твоим приходом.

— Лер…— жалобно, и отчаянно краснея, произнесла я. — Не надо…

— Так что я нисколько не удивлена, Роджеровна, — усмехнувшись, проговорила Логинова. — Ты не умеешь быть равнодушной…

Она замолчала, вздохнула.

— Это плохо? — с робкой улыбкой спросила я.

— Это неудобно, — пренебрежительно ответила Лерка. — Ты не знала? Люди не хотят быть добрыми не потому, что они все угрюмые злюки, а потому, что быть бессердечным эгоистом куда комфортнее и проще.

— Лер, — хихикнула я, — в тебе пропадает мудрый философ…

Логинова рассеяно кивнула.

— Я завтракаю чаем с сигаретой, пью Chesters Cherry и пишу рок-песни… Разве может быть по-другому?

Тут мы обе громко засмеялись. На нас удивленно оглянулись другие посетители кафе и несколько официантов. Мы тут же притихли.

Допив горячий шоколад, мы вышли из кафе. Лерка, явно красуясь, достала ключи от автомобиля и нажала на кнопку сигнализации.

Стоявший неподалеку чёрный (конечно же чёрный!) Subaru Forester приветливо отозвался. Этот предмет личной гордости Лерки появился у неё чуть больше месяца назад, когда усилиями многочисленных родственников семьи Логиновых и стараниями знакомого дилера дяди Сигизмунда Лерка прямиком из Японии получила относительно новый Субару. Сама модель была выпущена в далеком в две тысячи десятом. Но при этом внедорожник был в отличнейшем состоянии и с минимальным пробегом. Тут ещё удачно совпало, что незадолго до Леркиных именин в Госдуме наконец-то приняли закон о предоставлении прав на вождение лицам от шестнадцати лет* (Автор в курсе, что подобного закона в реальности не принимали, но автор позволила себе немного пофантазировать на эту тему). А Лерке пятнадцатого декабря как раз грянуло шестнадцать. В общем, радости моей лучшей (а по сути единственной) подруги в тот день не было предела. Лерка орала от счастья, прыгала вокруг автомобиля, снова орала, визжала от восторга и, не переставая, оглядывала свой подарок. Меня она чуть не задушила в объятиях, хотя единственная моя заслуга заключалась в том, что я упросила дядю Сигизмунда потратить время и задействовать свои связи. Ну правда мне пришлось два месяца в буквальном смысле батрачить в мастерской на всех видах работ, плюс готовка, походы в магазин, стирка и так далее. Словом, я Леркин подарок в буквальном смысле, простите за выражение, отработала.

Мы забрались в автомобиль. Я пристегнула ремень, а Лерка закинула в рот жвачку, выжала сцепление и завела двигатель.

— Ну что? — кивнула я на рычаг КПП, за который взялась Лерка. — Я ведь была права, когда убедила тебя согласиться на механику?

— Да, — усмехнулась Логинова, — признаю. Когда научишься ею пользоваться, реально комфортнее автомата. Да и тачка бабла меньше жрёт.

— И проходимость лучше, чем у седанчиков с автоматом, — со смешком добавила я. — Дороги у нас местами хорошие, а местами только для танков.

— Причем, только для русских, — хмыкнула Лерка.

— Ну другим тут и делать нечего, — резонно заметила я.

— Точно, — согласилась Логинова.

Лерка аккуратно выехала с места парковки и влилась в общее дорожное движение. Водить Лерку, кстати, учила я. Ещё задолго до появления у нее автомобиля и, разумеется, с позволения дяди Сигизмунда. Иначе ей, как и большинству новоявленных водителей, пришлось бы ездить на попсовых «автоматах».

— Не спеши только, — попросила я, слегка вжимаясь в спинку сидения.

— Кто бы говорил! — фыркнула Лерка, — Не вы ли с Федей месяц назад взяли без спросу Nissan Skyline и покатались на нём, пока Сигизмунд Владиславович был в отъезде?

— Это не в счет, — стыдливо ответила я. — Skyline R34-легенда … Я не удержалась…

— Сама бредишь японцами и меня подсадила, — хихикнула Лерка.

— Ты не пожалеешь, — хмыкнула я с толикой самодовольства.

Из воспоминаний скончавшейся Валентины Любинской я хорошо запомнила дорогу к приюту «Зеленая колыбель». И через пару часов мы с Леркой уже ехали по широкой вымощенной старой брусчаткой дороге. По обе стороны от нас густел заснеженный лес. Приют располагался в месте соприкосновения городских окраин и лесных угодий. Из-за широкого округлого поворота сквозь укрытые снегом переплетающиеся ветви деревьев показался край старинного здания из серого камня.

— Вау, — хмыкнула Лерка, когда далеко вперединад воротами возвысилось во всей красе громоздкое здание приюта. — Ничесе…

Хотя Лерка не всегда умела широко и красочно выразить свое восхищение, в целом, я была с ней согласна. Здание приюта «Зеленая колыбель» было выстроено в мрачноватом неоготическом стиле, сильно напоминающем архитектуру эпохи Тюдор. В центре здания виднелись высокие створки деревянных ворот, по обе стороны от которых не слишком сильно вытягивались узкие башни с зубцами на крышах. Высокие окна в белых рельефных рамах углублялись на всех трёх этажах. Здание растягивалось в обе стороны на сотню метров, охватывая территорию никак не меньше футбольного поля. Скорее, даже больше.

Несмотря на свое величие и архитектурную красоту здание приюта вызывало какое-то зловещее ощущение. В высокомерном и неприступном одиночестве высилось оно посреди заснувшего под снегом зимнего леса. И от взгляда на его стены в сердце проникало гнетущее, тревожное чувство. Я тихо вздохнула, чувствуя, как по коже спины, прямо по позвонкам пробежала холодная щекотка. У меня создалось неприятное впечатление, что приют следит за нами. Бесстрастно наблюдает всеми десятками своих темных окон за одиноким внедорожником, посмевшим приблизиться к его воротам.

Лера остановила автомобиль перед металлическими воротами и посигналила. Я нервно сглотнула, прижала к себе пакет с подарком для Рады. Меня внезапно наполнило чувство мучительного волнения. Стало дико не по себе.

— Эй, Роджеровна, — Лерка посмотрела на меня с изучающим подозрением. — Всё в порядке?

Я мельком взглянула на нее, и быстро кивнула.

С другой стороны к черным металлическим воротам подбежал охранник в чёрных брюках и горчичного цвета форменной рубашке с шевроном охранной компании. У нас спросили цель визита. Я объяснила ситуацию. Охранник узнал, есть ли в приюте шестилетняя Рада Любинская. А когда выяснилось, что есть, нас пропустили внутрь.

— Только пожалуйста припаркуйте автомобиль не далее вон того пруда, — охранник указал не большой заледеневший пруд в нескольких десятках метров от ворот.

— Как скажете, — притворно улыбнулась ему Лерка.

Ворота приюта открылись, мы заехали внутрь. Как и просил охранник, мы остановились неподалеку от пруда, вокруг которого торчали безжизненные голые ветки кустарников. Мы выбрались из автомобиля. Удерживая в руках пакет с подарком, я снова оглядела здание приюта. Отсюда монументальное строение выглядело ещё более угрожающе и зловеще. Хотя всё равно оставалось красивым.

Когда мы подошли к отделанным деревом высоким створкам, нам навстречу вышла женщина в сером пальто. У неё были слегка взлохмаченные светло-русые волосы и очки в странной леопардовой оправе. Очки у неё были в форме CAT-EYE. Женщина была полноватой, но передвигалась с удивительной почти парящей легкостью.

— Добрый день, — неожиданно звонким голосом произнесла она.

— Добрый, — неуверенно ответила я. — Мы приехали к…

— К Раде, — кивнула женщина. — Я знаю. Как вас зовут?

— Вероника, — ляпнула я и тут же подумала, что называть настоящее имя не стоило.

Но Лерка тоже представилась настоящим именем.

— Очень приятно, — с дурацкой американской улыбкой ответила женщина. — Меня зовут Клавдия. Я работаю здесь воспитателем младших групп. Вы знали мать Рады?

— Н-нет…— промямлила я.

Я боялась этого вопроса, потому что за ним обязательно последует вопрос о том, почему именно мы привезли подарок Раде от её матери. Затем нас спросят где сама Валентина Любинская, и почему она не приехала к дочери лично? А мне было крайне неловко и трудно даже представлять, как я отвечаю на эти вопросы и рассказываю печальную правду. И меньше всего мне хотелось рассказывать это маленькой шестилетней девочке. Да и вообще, я бы ни к кому не хотела приходить с такой вестью!

Нас провели по коридорам с высокими потолками. Внутри здания было вполне уютно, хотя и слегка попахивало сыростью, а старые акриловые обои с узорами кое-где были порваны или продырявлены. В глаза бросалось изобилие комнатных растений на окнах и на полу. Собственно, больше внутри смотреть было не на что. Кроме изредка попадающихся элементов декора из высушенных цветов и древесных веток причудливой формы, помещенных в рамки под стекло.

Клавдия провела нас с Леркой в комнату с синими стенами и серыми, обитыми замшей старыми диванами. На маленьких столиках здесь стояли горшки с фикусами. У торцевой стены зачем-то стояло старое пианино. А вдоль одной из несущих стен тянулись полки с выставленными на ней фотографиями в рамках, рисунками, кубками и разными статуэтками. На фотографиях чаще всего были улыбающиеся и смеющиеся дети.

— Подождите здесь, пожалуйста, — попросила Клавдия. — У нас сейчас тихий час, поэтому все спят. Я вам сейчас постараюсь привести Раду.

— Конечно, — ответила я. — Спасибо.

Она ушла. Мы с Лерой переглянулись.

— Ну и как тебе? — спросила Логинова, оглядывая помещение.

Она задержала взгляд на фотографиях в рамках и разнообразных статуэтках.

— Жутковатое местечко, — призналась я.

— Да, впечатление производит не самое радушное, — согласилась Лерка, и кивнула на фотографии. — Кстати, приют-то, походу, только для девочек.

Я тоже обратила внимание на фотографии и заметила, что на снимках действительно видны только девочки. Хотя среди воспитателей и сотрудников детдома мужчин было немало. И почему-то этот факт вызвал у меня странное беспокойство.

Большие часы на стене монотонно тикали, отмеряя секунды. Меня одолевала упорная нервозность. Я вертела головой по сторонам и беспокойно ерзала.

— Хватит нервничать, — проворчала Лерка. — Я слышу, как у тебя сердце барабанит. Че ты переживаешь то?

— Не знаю, Лер…— грустным голосом ответила я. — Сейчас придет ребенок, а я должна буду рассказать ей…

— А ты не говори, — нахмурившись, ответила Лерка. — Соври что-нибудь. Мама занята. Что, не знаешь, как это делается?

— Честно? — невесело усмехнулась я. — Нет…

Логинова в ответ только вздохнула. Не в силах просто сидеть, я встала с дивана и подошла к полкам с фотографиями и статуэтками.

Лениво прошлась вдоль них. Лерка тем временем заглянула в пакет с подарком.

— А ты не распаковывала? Не смотрела, что внутри? — спросила Логинова с ехидным любопытством.

— Нет! — ужаснулась я. — Ты что!.. Это же не мне!..

— Хм…— Лера взвесила в руке прямоугольной формы свёрток в золотисто-фиолетовой обёртке. — Увесистый такой. Спорим внутри говорящая кукла? Ты как? Ничего не видела в её воспоминаниях?

— Нет, — вздохнула я, глядя на групповой снимок восьми девочек.
Я подошла ближе к полкам. Я не могла объяснить, что именно пробудило во мне интерес к этой фотографии. На ней были изображены восемь самых обыкновенных девчушек со счастливыми улыбками. Они хвастливо демонстрировали фотографу простенькую вышивку на платках. Странное наитие заставило меня протянуть руку к фотографии. Едва кончики моих пальцев коснулись гладкой, прохладной поверхности снимка, как перед глазами вспыхнул ослепительно белый свет, я услышала крики, смех, топот детских ног и строгий крик какой-то женщины:

— Девочки! Немедленно перестаньте баловаться! Слышите меня! Здесь нельзя бегать!

Затем воспоминания сменились. Девчонки играли в куклы в игровой и оживленно обсуждали, что кукла «Марина» купит в подарок для своих подружек. Девочки и сами явно были подружками. Причем, очень дружными. В следующем воспоминании я увидела, как они втихаря ночью, после отбоя с фонариком раскрашивают фломастерами раскраски с разными пони из мультика «Дружба—это чудо». Потом пришла строгая воспитательница. Почти все девчонки успели запрыгнуть в постель, но одна из них замешкалась, и её поймали с поличным.

— Кто ещё был с тобой?! — рассерженно спросила воспитательница.

Она безжалостно вытащила маленькую девочку из постели, и та босиком в пижаме стояла перед ней.

— Никто, — пролепетал ребенок.

Воспитательница залепила её пощечину. Я вскрикнула, воспоминание исчезло.

— Роджеровна! — Лера настороженно трогала меня за плечо. — Ты… Ты чего?... Что… Что, опять?.. Да?..

— Да, — кивнула я и нервно сглотнула, глядя на фотографию с улыбающимися восемью подружками.

Логинова перехватила мой взгляд. Посмотрела на фотографию и снова на меня.

— Что с этими девочками? А?

— Не знаю, — тихо ответила я. — Но с ними что-то случилось.

— Слушай, не надо таким потусторонним голосом говорить, —слегка раздраженно попросила Лерка, — мне стрёмно становится!

Я оглянулась на неё, виновато улыбнулась.

— Прости.

Лерка вздохнула, покачала головой, взгляд у неё был впечатленный.

— Я, наверное, никогда не смогу привыкнуть к твоим…— она замешкалась, явно пытаясь подобрать наиболее корректное выражение.

А я почувствовала внезапный и почти болезненный укол совести. Не стоило всё рассказывать Лерке. Не стоило погружать её в свой мир. Она совсем не обязана разделять со мной мои трудности, мои видения… мои кошмары. Видимо, размышления отразились у меня на лице, потому что Лерка взяла меня за руку.

— Всё нормально, Роджеровна, — сказала Логинова. — Слышишь? Не начинай только корить себя… Я по глазам твоим вижу, что ты уже начала себя накручивать. Типа «Зачем я ей все рассказала! Зачем втянула и тэ дэ, и тэ пэ!»

Она вздохнула.

— Мне неприятнее было, что ты слишком долго мне не рассказывала, — пожала плечами Логинова. — Хотя... На твоем месте я бы вообще не решилась. Я даже не знаю, как начать говорить о таком!

Дверь в комнату с синими стенами открылась, и вошла Клавдия. Воспитательница держала за руку девчушку, одетую в заношенный вязаный голубой свитер, клетчатую юбчонку, тоже явно поношенную, колготки и тапочки в виде собачек. Девочка молча шла за воспитательницей. Она с боязливым любопытством робко взирала на нас с Лерой. У малышки были большие, выразительные василькового цвета глазки.

При взгляде в её глаза, на её личико у меня сдавило сердце и горло. Я представила, как отдаю ей подарок, а она спрашивает меня, почему её мама сама не приехала. И я буду врать. Я обязана врать этой крохе. Потому что я просто не в силах (а может и не в праве) поведать ей истину.

Клавдия подвела девчушку к нам. Та явно застеснялась и неуверенно отступила назад. Я попыталась улыбнуться ей, но глаза уже начинало щипать от наворачивающихся слёз.

— Радочка, — обратилась к девочке воспитательница Клавдия. — Эти девушки приехали от твоей мамы.

Девочка удивленно посмотрела на женщину, затем на нас.

— Привет, — произнесла я, изо всех стараясь не расплакаться. — Меня зовут Ника, а это Лера.

Я указала на свою подругу. Логинова помахала малышке рукой.

Девочка слегка пугливо и даже настороженно глядела на нас.

— Рада, — воспитательница чуть наклонилась к девчушке, — что надо сказать?

Та взглянула на женщину, затем на нас и пролепетала смущенно:

— Здравствуйте…

Я как можно более добродушно улыбнулась ребенку.

— Ну, я вас оставлю, — предложила Клавдия и посмотрела на девочку. — Веди себя надлежащим образом Рада, помни о правилах приличия, которым тебя учили.

— Хорошо, Клавдия Романовна, — тонким голоском ответила девочка.

Воспитательница ушла, оставив меня и Леру с Радой.

На несколько секунд возникла неловкая пауза. Мы с Леркой смотрели на Раду, а девочка по очереди глядела на нас.

Я посмотрела на Логинову, та пожала плечами. Я неуверенно подошла к Раде.

— У нас есть для тебя подарок.

— Подарок? — переспросила девочка. — От мамы?

— Да, солнышко, — кивнула я. — От твоей мамы.

Я подошла к ней и протянула пакет с подарком.

— Держи. Это тебе.

— Спасибо, — проговорила Рада, принимая у меня пакет с подарком. — А что там?

— Не знаю…— честно ответила я и нервно улыбнулась ей через силу.

Знал бы кто, как неуютно я себя чувствовала в этот момент. И как тяжело было сдерживаться, чтобы не дать эмоциям вырваться наружу. В голове завертелись навязчивые воспоминания матери Рады. Я снова увидела отрывки кошмарных воспоминаний Валентины из того дня, когда её изнасиловали прямо после школьного выпуска. Я услышала её крики и мольбы, услышала пьяный и злорадный хохот её насильников. Я вспомнила, как Валентина посреди ночи, под дождем принесла новорожденную Раду к воротам «Зеленой колыбели».

— Ника, — произнесла девочка.

Я опомнилась, посмотрела на неё.

— Да, солнышко? — ласково спросила я.

— Почему ты так выглядишь, как будто тебе хочется плакать? — спросила Рада. — Что-то случилось, да? Что-то с мамой?

Я коротко вдохнула, застыла на месте. Болезненная тяжесть повисла в груди. Горло сдавило сильнее, стало так мерзко и противно на душе. Я смотрела в васильковые глаза Рады, робкие и наивные, полные хрупкой надежды. Я видела свое отражение в её глазах, и чувство горечи внутри меня медленно, с ожесточением, расцарапывало душу.

— Я…— мне с трудом удалось издать звук. — Нет… П-просто…

Она смотрела на меня. Молча. Робко. В васильковых детских глазах таилась боязливая надежда. И у меня был выбор: или рушить её, или лгать…

На мое плечо легла ладонь Лерки.

— Рада, — дружелюбно, по-приятельски обратилась Логинова к девочке, — моя подруга немного переволновалась, пока ждала тебя. Всё-таки выполнение поручения твоей мамы очень ответственное задание. Давай мы позволим Нике выйти ненадолго и перевести дух, а я отвечу на все твои вопросы. Идёт?

— Хорошо, — Рада улыбнулась Лерке.

Я взглядом поблагодарила подругу, та молча кивнула и взяла девочку за руку. Они вдвоем сели на один из диванов, а я тихо выбралась в прохладный коридор. Я была очень благодарна Лерке за вмешательство. Едва я вышла за порог комнаты для гостей, как сдерживаемые слёзы хлынули по моим щекам. Стоя у окна, я тихо дрожала от бессильных рыданий. Меня раздирало отчаянное горестное сочувствие к Раде. Невыносимое чувство жалости к оставшейся без матери девочке травило сердце и обжигало душу изнутри. Меня пробирало гневное, кипучее чувство несправедливости. Ну почему так?! Почему, чёрт возьми, должно происходить всё вот так?! За что этот ребенок обречен жить сиротой?! Кто там наверху всё это всегда за всех решает! Мрачные, тягостные и противоречивые мысли осиным роем вились в голове. И осознание суровой, угнетающей реальности жалило куда-то очень глубоко, в самый сокровенный уголок души. Где обычно таятся самые хрупкие надежды. Я вновь и вновь вспоминала. Я закрывала глаза и видела воспоминания Валентины Любинской. И я не могла перестать думать о том, что было бы, если бы…

Мои досадливые и угрюмые размышления прервал ворвавшийся в тишину длинного коридора пронзительный детский крик. Тонкий, срывающийся на истеричный хрип крик перепуганного ребенка. Я вздрогнула, быстро повернулась в сторону крика. Резким хищным броском в сознание и тело ворвалась шальная тревога. С диким рвением в груди забилось сердце. Его удары пульсирующим эхом отзывались в кончиках пальцев рук. Я тщательно вслушивалась, но теперь стены приюта хранили невозмутимую тишину. Одолеваемая пугающими подозрениями я прошла по длинному коридору и вышла к широкой спиралевидной лестнице с деревянной резной балюстрадой.

Укрытые темно-изумрудным ковром ступени уходили наверх. Я огляделась по сторонам. Коридор в обе стороны пустовал. Все-таки в приюте сейчас тихий час, все дети спят. А воспитатели наверняка коротают время за чашкой чая.

Подгоняемая всё тем же неугомонным чувством тревоги я ступила на лестницу, поднялась на второй этаж. Меня не покидало навязчивое и необъяснимое чувство, что за мной следят. И нет, не люди, а само здание, сам приют. «Зеленая колыбель» словно действительно наблюдала за мной безмолвно, с холодным пренебрежением.

Крик ребенка больше не повторялся. Он был коротким и внезапным, как случайный блик солнца среди городских улиц. Второй этаж был почти полной копией первого. Такие же блекло-зеленые стены с простыми узорами, такие же цветы, пальмы, фикусы и декор из высушенных веток и цветов. Постояв здесь, я подняла взгляд выше, на третий этаж. Я ринулась дальше вверх по лестнице. Изнуряющее беспокойство пульсировало во мне в такт скачущему сердцу.

— Что вы здесь делаете?! — чей-то резкий, строгий голос вспорол безмолвие.

Я вздрогнула и остановилась на ступенях лестницы, оглянулась.

Ко мне подошел какой-то мужчина в зеленом пиджаке и черных брюках. У него было лицо с широкими скулами и глубоко посаженными глазами, каштановые жидкие волосы, чуть ниспадавшие на лицо, усы и борода с проседью.. Взгляд мужчины был властным, ледяным и колючим. Бледноватая кожа выглядела слегка влажной или потной.

— Я повторю вопрос, — проговорил он раздраженным баритоном, — что вы здесь забыли?!

— Я…— проговорила я, сбитая с толку его агрессивным напором. — Я просто услышала крик…

— Ну и что?! — он поднялся ко мне на лестницу. — Это дает вам право шляться, где вам вздумается? Здесь живет полторы сотни детей! Иногда они кричат и капризничают! Вы впервые слышите об этом?

— Простите, — ответила я, с трудом выдерживая взгляд его темных глаз, — но мне показалось, что кричавший ребенок не просто капризничал…

— Так, я не знаю, кто вы, но вам лучше уйти отсюда. Возвращайтесь на первый этаж. Если вы приехали кого-то навестить, то все встречи проходят только на первом этаже. Там есть для этого специальные комнаты.

С этими словами он взял меня за руку и повел вниз. Я безвольно, послушно пошла следом, не смея противиться.

Когда мы спустились с пролета между вторым и третьим этажом, я услышала звук похожий на шепот. Я неуклюже обернулась на ходу, и по коже прошел волной легкий жар.

Они стояли там, все восемь. Молча, в ряд, на фоне тусклого зимнего света из окна. Те самые восемь девочек, чьи воспоминания я увидела в комнате для встреч. Их взгляды были устремлены на меня. А на бледных лицах замерло бесстрастное, печальное выражение.

Мужчина в зеленом пиджаке свел меня на первый этаж и нетерпеливо махнул рукой в сторону комнаты для встреч, в которой я оставила Лерку и Раду.

— Идите, — почти приказным тоном велел он. — И вздумаете ещё раз шастать, где вам вздумается, я предупрежу охрану, чтобы вас больше не пускали на территорию приюта!

— Извините, — пробормотала я пристыженно.

Мне ничего не оставалось, как послушно вернуться к комнате для встреч.

Но когда я подошла туда, Лерка уже вышла, а Клавдия уводила за руку Раду. Девочка обернулась на звук моих шагов. Тут она что-то тихо спросила у воспитательницы, та кивнула и отпустила руку Рады. Дочка погибшей Валентины бросилась ко мне.

— Вытяни руки! — прощебетала она с счастливой улыбкой.

— А… ладно, — я неловко вытянула вперед сложенные ковшом ладони.

Рада быстро положила в мои руки две конфетки в ярких обертках.

— Спасибо за подарок! Передайте маме привет! Пока! — Рада помахала мне рукой и весело ускакала к воспитательнице.

Я еще несколько секунд, стоя с протянутыми руками, оторопело глядела ей вслед. «Передайте маме привет!». Эти слова, произнесенные голосом Рады, ещё долго звучали в моей голове.

Мы с Леркой вышли из здания приюта. Я натянула на руки перчатки и уставилась на снег под ногами. В душе стыла печальная досада.

— Как она приняла подарок? — спросила я, когда мы шли к машине Лерки.

— С писком и восторгом, — усмехнулась Логинова. — Очень позитивная девчушка.

Я на мгновение одобрительно улыбнулась и снова задумалась.

— Кстати, в упаковке оказалась интерактивная игрушка-щенок, — сообщила мне Логинова.

— Интерактивная? — переспросила я.

— Ага, — кивнула Лера. — Тявкает, скулит и писается.

— Лера…

— Ладно, только тявкает и скулит, и ещё виляет хвостиком, — усмехнулась Лерка. — Не очень дешевая игрушка, к слову.

— Да, наверное… — отстраненным голосом согласилась я.

— Да что с тобой такое? — не выдержала Лера. — За что ты опять себя коришь? Ты же выполнила последнюю просьбу той женщины! Ну! Твоя совесть чиста! Что опять не так-то?

— Да… ничего, — нехотя ответила я.

— Роджеровна, ты врать не умеешь, — ехидным голосом заметила Лера. — Давай выкладывай. Что? Опять что-то увидела?

Я молча кивнула.

— Выйдя из комнаты, я услышала детский крик, — рассказала я, взглянув на Леру. — Мне показалось, что кричали где-то с третьего этажа, я хотела подняться и посмотреть, что там происходит. Но между вторым и третьем этажами меня поймал какой-то крайне неприятный субъект с замашками диктатора.

— Не иначе, как местный директор, — хмыкнув, ответила Лерка. — Рада мне про него рассказывала. Они его тут Пожирателем называют.

— П-пожирателем?! — переспросила я ошарашено. — Почему?!

— Рада говорит, эту кликуху ему уже давно приписали. Задолго до того, как она тут появилась. Это старшие девчонки его так между собой называют, ну а эти помладше — повторюхи мелкие…

— Надо полагать, этим прозвищем его наградили не от большой любви, — мрачно заключила я.

— Да уж вряд ли, — со вздохом согласилась Лерка. — Вообще, как я сказала, неприятное место. И девчонкам, которые здесь живут, я не завидую.

— Это не просто так, Лер…— я снова отвела взор и, поджав губы, покачала головой. — Что-то… что-то происходит там… Что-то злое творится за стенами этого приюта…

Я остановилась на месте. Лера встала рядом со мной. Пару секунд я отрешенно глядела на снег.

— Роджеровна, с тобой всё в порядке? — осторожно спросила Лера.

Я медленно покачала головой.

— Тот этаж… Что они там скрывают? Этот… Этот Пожиратель… Он не просто так разозлился на меня. Он явно нервничал, Лер. Он был обеспокоен. А ещё…

Я нервно сглотнула.

— Я видела тех девочек.

Лерка судорожно вздохнула и тихо грязно выругалась.

— Я так и знала…

— Прости... — шепнула я.

— За что? — фыркнула Логинова. — За то, что ты видишь вещи, которые не видят другие, и это нередко спасает чужие жизни? Брось… А ты думаешь с этими девочками здесь… что-то… делают? Что-то… нехорошее?..

Судя по голосу, Лерке не очень хотелось даже предполагать, что именно может происходить с воспитанницами «Зеленой колыбели» за непроницаемыми стенами старого особняка.

Я не ответила. Я, не отводя взор, встревожено и пытливо глядела на стены особняка. Где-то внутри меня крепла мрачная уверенность в том, что этому зданию есть что скрывать от любопытных глаз и ушей. А здание приюта в ответ с безразличием смотрело на меня десятками тускло-серых непроницаемых окон.

Шепот… Шепот в дуновении зимнего ветра. Легкий, как ласковое прикосновение. Шепот с левой стороны. Неразборчивый, манящий и требовательный. Шепот в шуме холодного ветра…

Я медленно повернула голову, глядя Лерке за плечо. Я почти не удивилась, я не вздрогнула и даже нервно не сглотнула. Только сердце забилось чуть быстрее.

Они все были там. Все восемь. Все те девочки, которых, я почти уверена, давно уже нет в живых. Они стояли у большого кряжистого дерева с чёрной корой. Впившееся в землю извивающимися корнями оно напоминало перевернутого вверх ногами кальмара или даже мифического кракена. А его ветви-щупальца веером тянулись в разные стороны.

Я ринулась к дереву.

— Роджеровна…— проговорила Лерка.

— Пожалуйста, не иди за мной, — попросила я не оборачиваясь.

Не отрывая взора от девочек, я шла к ним, приближалась к дереву.

В голове зазвучали отдаленные голоса.

— Ну! Давай! Ну, Ира! Ну, бросай уже!

— Лови! — засмеялась в ответ другая девочка.

Перед моими глазами прерывистыми вспышками замелькали обрывки видения. В лучах солнца посреди летней зелени играли восемь девочек. Три из них в шортиках и футболках, остальные в легких платьицах. Девчонки стояли кружком и перебрасывали ярко-розовый мячик. При этом они играли в слова. Слово нужно было говорить во время броска. А тот, кто ловит мяч, должен был быстро придумать слово начинающееся с последней буквы предыдущего.

— Огород!

— Дом!

— Метеорит!

Их звонкие детские голоса звучали при каждом броске розового мячика.

— Тапок!

— Ключ!

— Чайник!

Мяч скачет из одних рук в другие. Летний ветер качает стебли трав и густую листву деревьев. Над приютом голубеет чистое небо с сияющим солнцем. Идиллия.

— Картина!

— Азбука!

— Арбуз!

Мяч все быстрее прыгал из рук в руки. Девчонки распалялись, их переполнял восторг и азарт игры. Все понимали, что сейчас кто-то должен проиграть. Задуматься, сбросить темп или бросить мяч без слова. И все это означало бы проигрыш.

— Зуб!

— Барабан!

Одна из девочек, тёмненькая, в желтом платье поймала мяч и застыла с растерянным лицом. Она не успела придумать слово.

Девчонки радостно завопили, зааплодировали. Их беззаботный громкий смех летал по кругу.

А девочка в желтом платье обиженно насупилась.

— Ну и чего смеетесь? — пробубнила она. — Я просто… задумалась.

— Да ничего страшного, Тань, — произнесла одна из девочек с русыми волосами, одетая в красную футболку с белые шортики. — В прошлый раз я проиграла, а в позапрошлый — Диана… Все по очереди будем

— Да? — Таня оглянулась на одну из девочек, одетую в фиолетовую футболку. — А вот Лиза ещё не была!

Лиза в ответ шутливо показала язык и отбросила назад белокурые волосы.

После очередной вспышки воспоминания я вдруг осознала, что стою в центре круга девочек. А те снова играют в мяч и называют слова.

Охваченная привычным волнением я в смятении глядела на детей.

Во мне крепло и твердело ожидание чего-то страшного и отвратительного. Я чувствовала это. Я знала… И словно в подтверждение моих слов в нескольких шагах от девочек я увидела Вестника. Конь молча, не двигаясь, стоял в траве и глядел на нас. Высокий, породистый, тёмно-мышастой масти и с густой челкой на глазах. Он не вороной, но ненамного лучше него.

Летнее небо потускнело. Словно ослабев, бесшумно утих теплый ветер. Трава и листья больше не качались от его дуновений. Летний день померк, теряя краски. А девочки вдруг остановились, застыли. Розовый мяч упал на траву, неспешно покатился в сторону.

Часто, нервно дыша, я водила взглядом из стороны в сторону. Все девчонки вокруг меня вдруг опустили головы и руки. Все стояли одинаково понуро, молча, покорно.

— Что…— начала я.

И тут сверху к каждой из них, точно щупальца или длинные языки, спустились сотни красных нитей. Я поперхнулась криком ужаса, глядя, как нити опутывают девочек. На моих глазах обвязанные нитями девочки обманчиво легко взмывали вверх одна за другой. Я задрала голову вверх и увидела, что небо над моей головой побагровело, а облака почернели. Я не кричала. Я только задыхалась, одержимая бессильным кошмаром происходящего.

Все восемь девочек безжизненно повисли на красных нитях, которые густо обвили ветви старого, кряжистого дерева с черной корой. Все восемь девочек были облачены в зеленые платья. На их глазах темнели кружки пуговиц, а губы были стянуты грубыми черными стежками.

— Нет…— пролепетала я. — Нет… Нет не может быть… Неужели… Но…

Несколько секунд назад девчушки весело играли в мяч под летним солнцем. И вот они уже висят на красных путах, навсегда затихшие, неживые. Им никогда уже не играть в мяч в летний день, им никогда уже не смеяться и никогда не радоваться своей беззаботной детской жизни… Кто-то за них решил, что жизнь им больше ни к чему.

С дрожащими губами, приоткрыв в страхе рот, я глядела на покачивающиеся тела детей. Парализованная окутывающим меня хладным чувством кошмара, с трудом вдыхая горький воздух, я глядела на сотворенное очередным чудовищем зло. Чёрное, гадкое, непростительное и пугающее зло. Зло, которое нарушает все мыслимые устои человеческой жизни и всего этого мира.

Убийство. Убийство детей. Убийство беспомощных, не успевших пожить детей-сирот. И первое, и второе, и третье — страшнейшее, что способен совершить человек… Человек? А точно человек?..

Дурманящее ужасом воспоминание медленно, словно нехотя выцвело и рассыпалось хрупким пеплом на фоне зимнего ландшафта. Я стояла перед черным деревом и отстраненным, пустым взглядом смотрела перед собой. Вокруг меня вилась слабая метель. Я медленно закрыла глаза. Они были передо мной. Они были у меня в голове. Все восемь девочек. Все они улыбались, смеялись, играли. Они просто хотели жить… Просто улыбаться, просто смеяться, играть и… жить, как все мы. Я тяжело, с трудом проглотила распирающий горло черствый комок, открыла глаза, подняла взор на черные ветви старого дерева.

— Я сделаю всё, что в моих силах…— прошептала я едва слышно, с тихой, клятвенной яростью.

Я говорила это им, их воспоминаниям, их боли и страданиям, которые они пережили. Я несколько раз моргнула, вновь чувствуя теплые слезы на ресницах.

— Роджеровна?

Я обернулась. Лерка стояла возле меня с встревоженным лицом.

— Роджеровна, что случилось? — голос Логиновой дрогнул.

Я посмотрела на снег под ногами, затем снова на Лерку и проговорила:

— Он не останавливался, Лер…

— Что? — поморщилась Лерка. — Кто?..

— Портной, — обманчиво равнодушным голосом ответила я. — Говорили, что он перестал… Ушел… Исчез… А он… он был здесь… Всё это время…

— Роджеровна, — Лера вплотную подошла ко мне, взяла за плечи. — Что ты видела?

Я посмотрела в её малахитовые глаза и чуть дёрнула плечами.

— Как обычно.

Лерка понимающе кивнула.

— Кровь, убийства и страдания?

— Последствия человеческих поступков, — горько усмехнулась я.

Мы вышли с территории приюта, подошли к Леркиному автомобилю.

Я всё ещё была сама не своя. Логинова украдкой настороженно поглядывала на меня. А я думала о тех девочках. Ужасающее видение не шло у меня из головы. Я не могла избавиться от настырного образа подвешенных на дереве девочек в зеленых платьях.

Лерка открыла дверцу, села за руль. Я с рассеянным видом тоже взялась за ручку дверцы, но так и осталась стоять на месте.

Лерка, сильно наклонившись вбок, открыла мне дверцу.

— Ну чего ты опять застыла?.. Роджеровна?

Я ничего не ответила. Глядя на Леру ошарашенными глазами, я вынула руку из правого кармана куртки и опустила взгляд. У меня вырвался судорожный вздох. Лерка сдавленно выругалась. У меня в руке был спутанный комок красных нитей. Я брезгливо отбросила его. Комок упал в снег, но от него нити тянулись к моему карману. Я лихорадочно начала вытягивать нити из кармана своей куртки. Я тянула всё быстрее. Беспорядочная куча красных нитей у моих ног стремительно увеличивалась. А им все не было конца. Меня охватила паническая истерика. Я стремилась как можно быстрее избавиться от красных нитей, вызывающих у меня ужас и отвращения. От них несло убийством, мучениями и страданиями. Голоса жертв Портного хором шептали в моей голове. Наконец, нити закончились. Я ещё несколько секунд лихорадочно шарила рукой в пустом прохладном кармане куртки.

Захлопнув дверцу ко мне подбежала Лерка.

— Роджеровна! — взволнованно воскликнула она, подбегая ко мне. Логинова остановилась, глядя на груду красных нитей у моих ног на снегу.

Глубоко и часто вдыхая морозный воздух, я уставилась на неё.

А Лерка вдруг с изменившимся лицом подняла дрожащую руку и указала пальцем вниз. Я обернулась и отскочила назад.

Ворох красных нитей стремительно разматывался. Узкая красная полоска одинокой нити быстро ползла по снежным сугробам в чащу заснеженного леса. Я, ничего не объясняя, ринулась следом. Я откуда-то знала, что мне нужно идти за ней. Идти за красной нитью. Я почему-то была уверена, что она приведет меня к чему-то важному.

— Роджеровна, стой! — крикнула Лерка и бросилась за мной.
Не говоря больше ни слова, держась за руки, мы шли следом за протянувшейся вперед красной нитью.

По сугробам мы прошли метров пятьдесят, наверное, или чуть больше. Пока не увидели, что красная нить, перекинувшись через ветви молодого деревца, повисла с каким-то предметом на конце.

— Что это? — спросила Лерка, когда мы с опаской приблизились к дереву.

Я взяла странный предмет, покачивающийся на конце красной нити. Это оказалась самодельная кукла. Она была сшита с заметной кропотливостью и дотошной детальностью. Кукла изображала мужчину в бежевых брюках, белой рубашке с черным галстуком и вишневой жилеткой. У мужчины была русая борода, очки и длинные волосы до плеч.

— Он знает…

Я вздрогнула от прошелестевшего в моей голове детского голоса.

— И что это такое? — испуганно и с отвращением произнесла Лера.

— Не знаю, — я сняла куклу с нитки. — Но для чего-то меня к ней привели.

Он знает…

— Кто? — не понимающе спросила Логинова.

Я вздохнула.

— Девочки, которых убил Портной, — бесстрастно ответила я и подняла взгляд вверх.

Он знает… Они снова были здесь. Стояли в нескольких метрах, теряясь в тени, скрываясь дебрях заснеженного леса. Блеклые, неприкаянные воспоминания восьми маленьких девочек. В обличье тех, кому они принадлежали, они теперь обречены вечно скитаться в этом лесу.

Брошенные. Бледные. Ненужные…

СИЛЬВЕСТР ГОЛЬШАНСКИЙ

Четверг, 14 января

В зале царил приглушенный сумрак. В окна через полоски жалюзи смотрел мокрый, пасмурный и сумрачный день в зимних оттенках. Гомонил телевизор, где показывали очередной отечественный сериал с замыленным сюжетом и осточертевшими лицами одних и тех же актёров. Мужчины в зале вполне миролюбиво проводили досуг. Кто-то играл в настольный теннис, некоторые резались в карты, кто-то читал книги в старых потёртых и часто заклеенных скотчем переплетах. Большинство, однако, пялились в телевизор.

Со стороны всё происходящее напоминало послеобеденный отдых в каком-нибудь дешевом провинциальном пансионате. Мало кто мог бы узнать в этих людях, увлеченно читающих классические романы или следящих за событиями сериала, омерзительных и опасных чудовищ:

серийных убийц, кровожадных садистов, каннибалов, насильников-педофилов, террористов и опасных социопатов. Тюрьма особого режима «Чёрный дельфин» собрала в себе отборных подонков и всевозможных выродков человеческого рода. Здесь за решетками зловещих тесных камер обитали те, кто заслуживал десяток смертных казней. И здесь же теперь вынужден был доживать остаток лет Сильвестр Гольшанский-Сумеречный Портной. Здесь его презирали, ненавидели и боялись. Надзиратели, обычно считающие своим долгом осложнять жизнь заключенных, опасались задирать Гольшанского. Никто не хотел связываться с человеком, который ещё несколько дней назад мог одной финансовой операцией обанкротить крупнейшие корпорации или купить несколько островов в архипелаге Карибского моря.

Сидевший за столом с Сильвестром мужчина с темными вьющимися волосами сделал ход на шахматной доске.

— Конь на В6, — почесав щетинистый подбородок, проговорил соперник Гольшанского.

Сильвестр, не отвлекаясь от чтения газеты, сидя спиной к столу, сухо ответил:

— Слон на D6.

Стоящий возле кресла Сильвестра мускулистый верзила переставил одну из фигур Гольшанского на названную клетку.

Темноволосый шепотом выругался.

— Чёрт!..

Тут сидевшие перед старым телевизором заключенные оживились, кто-то безумно захохотал, кто-то захлопал в ладоши. Остальные что-то обсуждая, поглядывали в сторону Сильвестра. Гольшанский опустил газету и поверх очков взглянул на телевизор. Там перед микрофонами журналистов говорил его сын Орест.

— Сделайте погромче, — негромко велел Сильвестр.

Кто-то из заключенных немедленно подхватился, схватил лежащий на столе пульт и быстро увеличил громкость.

— … что здесь задействовано влияние недоброжелателей банка МосИнвест! — запальчиво и эмоционально говорил Орест. — И я сейчас говорю не просто о каких-то безликих врагах моей семьи и завистниках нашего успеха! Я говорю о конкретном человеке! Я говорю о Леоне Корфе! Который больше известен, как «Аккорд»! Этот преступник возглавляет одну из самых опасных и влиятельных мафиозных группировок! Он давно положил глаз на банк МосИнвест и лишь ждал удобного случая, чтобы нанести свой подлый удар!

Все в зале отдыха слушали, не решаясь даже перешептываться или просто двигаться.

Сильвестр в раздражении отложил газету, снял очки и несколько секунд, свирепо дыша, сверлил взглядом телевизор. Некоторые заключенные боязливо наблюдали за ним. Все заметили, что Сильвестр пришел в ярость. Молчаливую, сдержанную, холодную ярость.

И в этот миг дверь в зал распахнулась. Заглянул один из офицеров охраны тюрьмы.

— Гольшанский, — небрежно позвал он. — К начальнику! Давай!..

Когда его привели на последний этаж в кабинет к начальнику тюрьмы, тот стоял лицом к окну, спрятав руки в карманы брюк.

— Оставьте нас, офицер, — бросил начальник, не оборачиваясь.

Охранник послушно вышел, а начальник тюрьмы повернулся к Сильвестру.

Он был ровесником Сильвестра, но волосы ещё не начали седеть. Хотя, возможно, он просто подкрашивал их в темный, тускло поблескивающий каштановый цвет.

— Знаешь, когда мне сказали, что у меня в застенках будет сидеть сам Сильвестр Гольшанский, я не сразу поверил, — качнул головой начальник тюрьмы. — Но, когда это оказалось правдой, я сразу понял, что с твоим приходом кое-что поменяется в рутинной жизни всего учреждения.

Он подошел к Сильвестру. Гольшанский молча, пренебрежительно взирал на него. Он не скрывал своего отношения ко всем окружающим. Они были для него не лучше клопов или тараканов.

— И, к несчастью, мои опасения полностью оправдались, Гольшанский.

Начальник тюрьмы обернулся в сторону приоткрытой двери второй комнаты и проговорил:

— У вас не больше двадцати минут.

Затем он окинул уничтожающим гневным взглядом Сильвестра и вышел прочь.

Приоткрытая дверь, скрипнув, широко открылась и в кабинет неспешной поступью вошел мужчина в расстёгнутом пиджаке цвета синей стали. На нём были светлые брюки и тонкий желтый вязаный свитер под пиджаком. На бронзовом ремне брюк блестела золотая пряжка в виде розетки гитары с шестью струнами. Седые волосы уложены в красивую стильную прическу с бакенбардами. На шее мужчины висели громоздкие чёрно-желтые наушники.

— Здравствуй, Сильвестр, — импозантный гость вальяжно прислонился к дверному косяку, скрестив ноги и усмехнулся. — Как твоя новая жизнь?

Гольшанский несколько секунд недобрым тяжелым взглядом смотрел на обладателя золотой пряжки со струнами.

— Тебе то здесь какого чёрта нужно?

— Разве нужен особый повод, чтобы проведать старого приятеля, — пожал плечами гость.

— Только если ты не пытался несколько лет к ряду уничтожить банк своего старого приятеля, — с недобрым прищуром едко произнес Сильвестр.

— Сильвестр, ты утрируешь, — покачал головой мужчина в сине-стальном пиджаке. — Я никогда не пытался уничтожить твой бизнес, я просто убеждал тебя поделиться.

— Мы это уже обсуждали не один раз, Аккорд, — с нескрываемой неприязнью процедил Сильвестр. — Ты уже двенадцать лет не даешь мне покоя, пытаясь оторвать кусок от того, что я создал. От моего дела, от моего банка!

Последнее слово Гольшанский ядовито, со злостью процедил.

Аккорд, он же Леон Корф, неопределенно шевельнул седыми бровями.

— Да, Сильвестр, ты настоящий гений и умелый бизнесмен, — Аккорд ответил издевательский полупоклон. — Ты действительно с нуля сам создал свой банк, сам потом и кровью… кровью особенно… заработал свой первый капитал.

Корф остановился возле стола начальника тюрьмы и раскрыл лежащую у края стола папку. В таких обычно держат дела заключенных.

— И, хочешь верь, хочешь нет, я тебя уважаю, — глядя в документы папки серьёзно произнес Аккорд. — Но не твоего сына, Сильвестр.

Голос Леона похолодел, а когда он поднял взгляд на Гольшанского, его глаза смотрели со сдержанной каменной суровостью.

— Ты смотрел новости, Сильвестр?

Гольшанский чуть поджал губы. Он подозревал, что заявление его сына заденет Аккорда. Именно поэтому поступок Ореста так разгневал его. Леона Корфа, по прозвищу Аккорд, можно было обвинить во многих грехах. В убийствах, шантаже, финансовых спекуляциях, контрабанде и прочих преступных действиях. Но чего за главой одной из крупнейших мафиозных группировок не водилось никогда, так это подлости и низости. Леону Корфу совсем не чужды были законы чести и совести. Конечно, и на то, и на другое у него были очень своеобразные взгляды, но уж точно Аккорд никогда бы не стал опускаться до того, чтобы подставить и обвинить в преступлении неугодного человека. Леон Корф расправляется с соперниками собственными силами, а не спускает на них продажных полицейских, судей или прокуроров. Кто угодно, только не Леон Корф.

— Я видел выступление Ореста, если ты о нём, — проговорил Сильвестр вынужденно. — И готов принести тебе извинения. Прости. Он ещё мальчишка. Сам понимаешь, молодость, горячность, ярость.

— Да, всё так, — кивнул Аккорд. —И потому я предлагаю тебе сделку. Ты уступаешь часть акций твоего банка, я не трогаю ни твоего сына, ни твою семью.

Гольшанский двумя широкими шагами подошел к столу начальника. Аккорд замер, вскинул брови. Сильвестр, прожигая его взглядом, чуть наклонился вперёд и тихо прорычал:

— Нет.

— Я в тебе не сомневался, — покачал головой Аккорд. — Но и ты во мне не сомневайся.

Последние слова прозвучали с выразительным намеком.

— Кстати, мне просто любопытно, — Аккорд кивнул на раскрытую папку. — Это правда сделал ты? А?

— Не твоё дело, — прорычал в ответ Сильвестр. — Ты всё сказал? Есть ещё предложения?

— Боюсь, что нет, — холодно и спокойно ответил Аккорд. — Боюсь, наша встреча себя исчерпала.

— Согласен, — процедил Сильвестр.

ЕЛИЗАВЕТА ГОЛЬШАНСКАЯ

Четверг, 14 января

Отливающая тусклыми бликами дверь резко открылась, и в конференц-зал вошли четверо мужчин почти в одинаковых деловых костюмах. Даже внешне они были похожи. Темноволосые, с южно-европейской внешностью и чуть смугловатой кожей.

— Добрый вечер, — одарив мужчин скупой улыбкой, произнесла Елизавета Гольшанская.

Постаревшая, но не утратившая аристократичную стать и грацию женщина взглядом указала на пустующие за длинным столом стулья.

— Прошу, господа.

— Добрый вечер, госпожа Гольшанская, — поздоровался один из мужчин.

Он выглядел самым уверенным из них. И часы на его левой руке также были дороже, чем у остальных. Наверняка и ездит он на более дорогой машине. Поэтому Елизавета Гольшанская сосредоточила свой взгляд на нём.

— Спасибо, что согласились прийти, — произнесла она грудным голосом. — Мне было тяжело найти адвокатов, которые согласятся работать на благо Сильвестра.

— Понимаю, — ответил всё тот же мужчина с часами от Картье на левой руке, — и дело вовсе не в морально этической стороне, как вы, наверное, догадываетесь госпожа Гольшанская.

Женщина плавно, изящно изогнула тонкие брови в сдержанном удивлении.

— Неужели? — с холодком произнесла она. — Мне кажется, я предлагала достаточно серьёзную сумму.

— В обычных обстоятельствах, более чем, — согласился «главарь» адвокатов.

Остальные трое пока что помалкивали, деликатно внимая беседе Елизаветы и их главного.

— Но вот это, — адвокат с дорогими часами положил на стол вскрытый конверт, — кардинально меняет всю ситуацию, госпожа Гольшанская.

Елизавета сжала губы, втянула носом воздух и расправила плечи.

— Судя по вашему виду, — улыбнулся главный из адвокатов, — вы отлично осведомлены о содержании письма, госпожа Гольшанская.

— Лучшем, чем вы думаете, — холодно ответила женщина, глядя на конверт на столе. — Такие письма с угрозами получили все, к кому я пробовала обратиться за помощью. Даже мне самой пришло подобное.

— Но вы не испугались, — ухмыльнулся главный адвокат.

Елизавета подняла на него ледяной взгляд серо-зелёных глаз.

— Речь идёт о моем сыне… Неужели вы могли подумать, что какие-то исчерченные каракулями бумажки в состоянии заставить меня испугаться?

Сидевшие перед ней адвокаты обменялись неуверенными взглядами. Только их главный выглядел вполне удовлетворенным. Он поправил ворот своей рубашки на округлой толстой шее и широко улыбнулся Елизавете.

— Я так и подумал, госпожа Гольшанская. Но для нас нужна более… материальная мотивация, чтобы мы рискнули своими жизнями. Понимаете?

— Я удвою ваш гонорар, — проговорила Елизавета Гольшанская, — но ни копейкой больше, господа.

— Нас устраивает такое предложение, — кивнул главный.

— Рада, что мы достигли соглашения, — произнесла Елизавета.

— Почти любое соглашение в наше время — лишь вопрос цены, — пожал плечами главный адвокат, открывая свой кейс. — Но вынужден напомнить, госпожа Гольшанская, мы не даем никаких гарантий успеха.

— Знаю, — усмехнулась Елизавета, — но в случае успеха, я утрою ваше вознаграждение. Имейте это ввиду.

Юристы за столом оживленно переглянулись. Им было страшно, это было очевидно. Но не каждый день у них есть перспектива получить за одно выигранное дело сумму достаточную для покупки элитного спорткара.

ВЕРОНИКА ЛАЗОВСКАЯ

Пятница, 15 января

Мяч прилетел неожиданно. Я перестала завязывать шнурки на спортивных кедах, испуганно вскрикнула и пугливо отпрянула.

Сидевшая рядом со мной Логинова схватила мяч и с силой швырнула его в открытое окно.

— Логинова, ты чё творишь?! — вскричал один из наших одноклассников.

— А надо следить за мячом, — огрызнулась моя подруга, поправляя шорты на пояснице.

— Ты дура, мы нечаянно! — произнес один из парней с чёрными, зачесанными вперёд волосами.

— Да ты что, Голубев! — с издевательским сарказмом всплеснула руками Лерка. — Четвёртый раз уже! Нечаянно?

— Девочки, может мы так заигрываем? — улыбнулся полноватый парень с вечно взъерошенными рыжими волосами.

— Если ты так будешь заигрывать с девушками, Локтев, — ответила Лерка, — то так и будешь до старости сам себя радовать.

Парень в ответ покраснел. Его приятели злорадно захихикали.

— Ле-ер… — протянула я смущенно. — Причем тут вообще это…

— Притом, — хмыкнула Лерка. — Это же пацаны! Озабоченные на всю голову жертвы спермотоксикоза! Для них это страшнейший кошмар… Уверена, они уже забились, кто быстрее станет «мужиком». Порно-фанаты хреновы…

— Ника, Лера! Ну вы идете, или как? — спросила нас Оля Сливко.

Она и Наташка Пряникова стояли возле волейбольной сетки и ждали нас.

У нас сейчас физкультура. И она всегда проходит по два урока. Так было решено на одном из родительских собраний, когда все решили, что чем ставить физру шестыми уроками в Понедельник и Четверг, лучше уж поставить их первыми двумя подряд в Пятницу. И разумеется половина наших одноклассников этот урок динамила, как могла. Весь класс был только на следующих двух уроках. А те, кто приходил заниматься, переодевались в нашу сине-белую униформу, которая могла состоять из любых спортивных вещей этих цветов, и выполняли упражнения под присмотром учителя. А второй урок каждый занимался чем хотел.

Парни делились на три группы: баскетболисты, качки, задроты. Первые гоняли мяч, вторые, их было меньше, с усердием таскали гантели и подтягивались, ну а третьи, сгорбившись, вчетвером увлеченно таращились в свои смартфоны. Мы с Леркой, Олей и Наташкой чаще всего играли в волейбол. Иногда в настольный теннис, с которым я не очень дружила. А шумная компания Верки Кудрявцевой, нашей королевы красоты и моды, показательно растягивались и делали разного рода гимнастику с откровенно вызывающими упражнениями. При этом Кудрявцева непременно чем-то хвасталась, а все одиннадцать её прихлебательниц подобострастно внимали. Противное зрелище. Особенно то, как девчонки из окружения Кудрявцевой наперебой пытаются заслужить её похвалу, разливая лесть и униженно заискивая перед ней. Совсем у них гордости нет что ли…

Мы с Леркой встали напротив Наташи и Оли. Сливко подала мяч. Лерка отбила, Наташа тоже. Настал мой черед, я легко отбила удар двумя руками.

— Так что? — негромко, только чтобы я слышала, спросила Лерка. — Ты все ещё не знаешь, зачем нужна эта кукла?

Логинова отбила ещё один бросок мяча.

— Нет, — качнула я головой. — Понятия не имею.

— Мне вот интересно…— Лерка кинулась вперёд, парировала ещё один мяч, тот перелетел через сетку и ударился об пол рядом с Наташкой.

— Один-ноль! — радостно воскликнула Логинова.

— Блин, Наташа! — с досадой воскликнула Сливка.

— Ну а что? — с унылым голосом развела руками Пряникова. — Я не успела.

— Мне интересно, — быстро и тихо проговорила Логинова, пока Оля отчитывала Наташу, — почему воспоминания, которые ты видишь, не могут просто показать, кто их убил?

— Нашла, что спрашивать, — невесело улыбнулась я.

— А ты пробовала как-то контролировать это всё? — допытывалась Лерка.

— Много раз, — вздохнула я. — Получается, и то не всегда, только не поддаваться видениям. И всё.

— Досадно, — цокнула языком Логинова.

Оля снова подала. Я ринулась вперёд и со звонким ударом отбила мяч. Тот перелетел сетку, его встретила Олька и послала обратно к нам. На этот раз мяч отбила Лерка. Наташка испугано парировала его Оле, а Сливка отбила в моем направлении.

Я ринулась влево, едва не упала, но мяч отбила. Правда не в ту сторону.

Он отлетел за пределы очерченной площадки и врезался в стоящую на скамейке бутылку с пепси. Та с грохотом упала на пол, прямо рядом с компанией Верки Кудрявцевой. Бутылка проворно завертелась на полу. Из неё вырвалась тугая мощная струя пенящейся колы и обдала всю компанию Кудрявцевой. Девчонки с визгом отпрянули в стороны. Их спортивную одежду покрыли мокрые пятна от колы. Но больше всех досталось самой Верке. Кола из бутылки облила её всю с ног до головы, намочила волосы и забрызгала лицо.

Когда фонтан из бутылки стих, в просторном спортивном зале воцарилась абсолютная тишина. Все смотрели на Веру. Кудрявцева молча поднялась. Её мокрые темные волосы свисали на лицо, поэтому она сильно напоминала девочку-чудовище из одного старого ужастика. Кудрявцева двумя руками раздвинула волосы в стороны. Из уст большинства девочек вырвался вздох. У Верки на лице черными кляксами растекалась тушь возле глаз, смазалась помада и часть тональника, отчего она выглядела ещё страшнее.

Кудрявцева шумно сплюнула воду и подняла на нас с Лерой свирепый взгляд.

— Кто… — выдохнула она, — из вас… кобыл… это… сделал?!

Логинова развела руками.

— Банальная случайность, Кудрявцева. Не переживай, тебе так даже идёт…

— Ах ты… — начала было Верка, но тут в зал вошел наш физрук, Семён Харитонович, которого между собой мы все звали просто «Харитоныч».

— Так, что у вас тут происходит? — уперев руки в бока, спросил Харитоныч. — Что за шум? Кудряцева, ты зачем эту дрянь тут разлила?! Давай-ка бегом за шваброй, за собой нужно убирать!

— Семён Харитонович, это не я!.. — воскликнула Кудрявцева, едва не рыча от злости.

— Так, лужа вот эта грязная возле кого? — тыча пальцем ей под ноги, строго спросил преподаватель. — А? Возле меня? Нет? Возле Лазовской? Возле Логиновой? Или, может, вон возле Синицына? Давай… пошла, егоза ядреная.

Остальную часть урока мы с девчонками продолжили играть в волейбол, а Верка все это время орудовала шваброй.

Я была так шокирована случившимся, что играла без резких движений и боялась лишний раз ударить по мячу. Отчего мы с Лерой продули Наташке с Олей в пух и прах.

Минут за десять до конца урока мы отправились в душ. Возможность принимать душ после уроков физкультуры появилась в нашей школе относительно недавно. Этому полезному удобству мы все обязаны одному частному спонсору, что активно взаимодействует с министерством образования. Что это за компания, никому точно не известно, но ходят слухи, что ряд школ в Москве решило профинансировать одно из дочерних предприятий банка «МосИнвест». Правда это или нет, всем было до свечки.

Все просто пользовались неожиданно свалившейся на нашу школу благодатью.

И я, стоя сейчас под струями теплой воды, вновь мысленно поблагодарила спонсора нашей школы за такой щедрый и необходимый подарок. После случившегося из-за моей неосторожности казуса с Веркой Кудрявцевой меня терзали тревожные опасения. Проще говоря, я боялась её мести. Это склочная, злопамятная и очень злобная рептилия превратит мою жизнь в кошмар, если узнает, что та гребаная бутылка упала и забрызгала её колой из-за меня. А тут ещё Харитоныч заставил Верку при всем классе шваброй орудовать. Для нее худшего унижения, наверное, и нет. Господи… Я устало прижалась лбом к прохладной кафельной стене душа. Ну почему иногда так сложно жить, а?

Вода обволакивала утешающим теплом. Сбегающие по моей коже струи гладили спину, плечи, бедра и руки. Я усиленно старалась убедить себя, что мне ничего не грозит. В конце концов, разве Верка Кудрявцева когда-то относилась ко мне хорошо? Или хотя бы нейтрально? Черта с два! И меня, и Лерку она на дух не переносит и, вообще, дико ненавидит. М-да… Но теперь я собственноручно дала ей повод напакостить мне или вообще начать полномасштабную травлю. Опять. М-да. На то, что Кудрявцева забудет случившееся сегодня, можно даже не рассчитывать.

За закрытой дверью своей кабинки я слышала, как остальные девчонки уже выходят из душа. В мою кабинку постучали. Я вздрогнула, испуганно обернулась. Воображение немедленно нарисовало Кудрявцеву, которая со своими подружками решила отколотить меня за неудачно посланный мяч.

— Роджеровна, — услышала я голос Лерки, — я пойду, ладно? Мне нужно успеть к училке по зарубежной, нужно поболтать с ней. А то она грозится влепить мне сразу несколько двояков за все несданные работы.

Ну конечно. Кое-кто прогуливал зарубежку половину прошлой четверти с феноменальным аргументом «зачем эта хрень вообще нужна», а теперь вот вынуждена будет носиться за Кариной Федоровной и вымаливать тройку.

— Конечно, — отозвалась я. — Беги. Только на физику не опаздывай, а то Егор Кириллович в прошлый раз обещал нам обеим оценки снизить, если ты будешь продолжать в том же духе.

— Я не виновата, что в этой четверти его уроки неудобно стоят в расписании! — проворчала из-за двери Логинова.

Я только вздохнула. Это оправдание на требовательного физика вряд ли подействует.

Вскоре все уже ушли. А все ещё продолжала нежиться под водой. Сейчас большая перемена, так что я могу себе позволить постоять немного дольше.

Мои мысли вернулись к вчерашним событиям. К тому ужасающему видению с подвешенными на нитях девочками и к той странной жутковатой кукле. Я должна понять, что там происходит. Я должна, я, просто, обязана разобраться, потому что больше, как это ни пафосно звучит, действительно некому. Никто же кроме меня не в состоянии увидеть воспоминания тех девчонок… А между тем, все они жили в «Зеленой колыбели» и все стали жертвами Портного. И самое кошмарное, что этих девочек нет среди официальных жертв убийцы. Я вчера дома специально проверяла. Потратила кучу времени, лазая по интернету. Ничего. Ни слова о них. И их фотографий тоже нет. А значит, одно из двух. Или Портной убил куда больше, чем все думают, или… не хочу об этом думать, но что, если страшный серийный убийца действительно никуда не исчезал? Что, если он просто всего лишь сменил выбор жертв? Что, если Портной просто стал убивать детей, до которых нет никому дела? И тут меня поразило ещё одно пугающее подозрение. А что, если руководство приюта потворствовало этому? А может, Портным является кто-то из воспитателей приюта? Меня обуял страх, и даже под теплой водой стало как-то зябко, а в теле поселилось мучительное нервозное чувство. Ошеломляющее подозрение в такт пульсации крови стучало в голове. Если я права… Нужно найти что-то, что может связывать приют с Портным, или свидетелей, которые могут что-то знать о смерти тех девочек. Может быть, какие-то доказательства… А потом — бегом к Стасу.

Из душа я, конечно, вышла последней. Обмотавшись полотенцем, я направилась к шкафчикам с одеждой. Однако открыв свой шкафчик, я так и застыла растерянности. Несколько секунд, удивленно хлопая глазами я таращилась в пустой шкафчик. Где моя одежда?! Что за приколы?! Я в непонимании оглядела раздевалку женской душевой. Заглянула в другие открытые ящики, но моих вещей нигде не было. Ни рюкзачка, ни сумки в которой я носила спортивную форму. Ну понятно. Я закрыла глаза, и вздохнула. «Привет» от Кудрявцевой, что называется. Значит, всё-таки узнала… Отлично! Поправив полотенце на груди, я прошла к двери душевой и подёргала её. Конечно же она оказалась закрыта. Прочно и крепко закрыта на ключ. На все три оборота.

Я шепотом выругалась. Вот же зараза! Что б тебя!.. Запереть меня голой в душевой! Глупо, откровенно по-идиотски и вообще подло! Ну всё в жанре Кудрявцевой!

Из-за двери донеслись голоса.

— Бли-ин… У меня до сих плечо болит!

— Падать научись нормально!

— Да ты ёлопень, нахрена было так меня швырять?

— Чувак, это айкидо. Если хочешь, чтобы все проходило мирно и безболезненно, лучше иди в балет.

Послышались смешки, которые быстро переросли дружный хохот большой мужской компании.

Судя по разговору, это парни из секции по айкидо, которая располагается в части второго этажа нашей школы. Туда ходят заниматься, как ученики нашей школы, так и из соседних.

Так, стоп! А почему они сюда идут? Я настороженно попятилась от двери. Нет… нет, только не сюда. Господи… Святые небеса… Нет! Это же женская душевая! Зачем они сюда пру?..

— Пацаны, а ниче что мы в женской душевой собрались мыться?

— Ну так Харитоныч же сказал, что в мужской что-то с сантехникой… Наверное, эти кретины из девятого А сломали… — раздраженно ответил третий голос.

Я нервно сглотнула. Шаги парней приближались. Я нервно и пугливо всхлипывая, глядела на ручку двери. А в следующую секунду заметалась по душевой, как ошпаренная. Через несколько секунд сюда вломится компания парней из бойцовской секции! Человек пять или семь, судя по количеству голосов! А тут я в одном полотенечке!.. Класс! Просто офигенно!
Чёрт, а! Куда спрятаться! Куда бежать…

Нет, я не то чтобы была уверена, что эти бойцы айкидо могут сделать со мной что-то плохое… Но-о… Откуда я знаю, что будет на уме у нескольких парней, когда они застукают в душе одинокую, закутанную в полотенце голую девчонку? А?!! А проверять их нравственно-моральный уровень на собственной персоне я как-то совсем не хочу! Может они мне ничего и не сделают! А может, очень даже сделают! Парни, вообще, существа озабоченные, и у них, как говорит Лерка, все разговоры только о сексе и девушках! И что им собственно помешает претворить со мной в жизнь свои пошлые фантазии?.. И мне потом уже будет до свечки, что их накажут, что их посадят… И, кстати, ещё не факт, что посадят. Скажут, что я сама виновата, торчала в душе в неположенное время. Чёрт возьми! Я в панике металась по помещению душа, пытаясь понять, как и куда мне спрятаться. Но словно назло, никакого такого укромного места не было. Тут я услышала, как в двери открывается замок!

Я не успела придумать ничего лучше, кроме, как запрыгнуть в одну из кабинок и быстро закрыться. Я услышала, как открылась дверь душевой.

— О-о…— простонал один из мужских голосов, — какой запах, пацаны… а-а… Пахнет голыми, красивыми девчонками…

— Дурак, это гель для душа, кремы и ещё какая-то хрень…

— А-а…— блаженно протянул всё тот же озабоченный мечтатель, — Как представлю, что несколько минут назад тут до нас голые красотки наносили на тело свой гель…

— Колян, заткнись, а, — попросил кто-то. — И так все мысли о девках, а ещё ты тут…

— Хорошенькие, голенькие девочки с намыленными… Ай!

Раздался приглушенный удар.

— Ты дебил?! Нахрена ботинком то?!

— Я же тебе нормально сказал! Смени тему! Задрал уже…

— Слушай, я же не виноват, что тебя твоя Ирка продинамила…

— Это тут вообще не при чём.

— Ага… Как же…

Замерев всем телом, чувствуя, как рвется наружу истово стучащее сердце, я напряженно прислушивалась.

Парни, судя по звукам, разделись. Я услышала шум воды. Однако вода не заглушала их голосов полностью, поэтому я, стоя в своей кабинке, отлично слышала, как они сначала обсуждали тренировку, затем новый фильм, какие-то компьютерные игрушки, а потом вернулись к теме девушек. Тут уж я понаслушалась такого, чего даже повторять не хочу. Не буду перечислять все те извращения и мерзости, которыми они сыпали, но в одном я убедилась точно: все, или почти все парни— какие-то озабоченные маньяки. Я и не предполагала, что всё так серьёзно и так запущено.

— Кстати! — услышала одного из парней. — Знаете вот эту беленькую, синеглазую девчонку из девятого А? Ну, которая фигуристочка…

— А, да-а! — отозвался другой голос. — Классная штучка! Ох я бы с ней…

— Мечтай, Гриня! Где ты, и где она!

— А что? Я бы эту принцессу на раз уложил!

— Ох, ну ты и свисту-ун…

— Хочешь, давай поспорим?

— Парни, вы про Веронику Лазовскую? Я слышал, она жуткая стесняшка. Так что можете не спорить. Ничего у вас не выйдет.

— Ой, конечно. Тебя, Коль, послушать, так ни с кем можно даже не пытаться!

— С Лазовской сто процентов можешь не пытаться. Хотя… Если через её подругу зайти…

Я закрыла глаза, прижалась затылком к стене. Ну почему… Ну почему мне так «везёт»?! А?! Ну вот за что?! Мало того, что я тут стою голая, не считая полотенца, в душе с десятком голых парней (вот уж Лерка обхохочется), так ещё оказалось, что я для них представляю заметный интерес. Просто отлично! Представляю, как они обрадуются, если найдут меня…

В этот миг кто-то дернул ручку двери кабинки, в которой я пряталась. Я едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть. И поспешно отпрянула прочь, вжалась в угол душевой кабинки.

Сердце чуть не выпрыгнуло через горло. Бешено стучал пульс. Тело сжимала нервная дрожь.

— Пацаны, а че тут закрыто? Че это за кабинка? — прокричал один из парней, продолжая дергать ручку двери моей кабинки.

— Ну и че ты пристал? Зайди в другую кабинку! — крикнули ему.

— Ну, просто интересно…— пробормотал парень.

Но он все же ушел. Я закрыла глаза, несколько раз вздохнула, спрятала лицо в ладонях. Судорожное дыхание срывалось с моих губ, я то и дело нервно сглатывала.

Так… Нужно, что-то предпринимать. Я конечно могу просидеть тут до тех пор, пока Лерка не догадается прийти меня искать, но эта перспектива меня что-то совсем не радует. А значит, нужно как-то известить её о своей проблеме. А как это сделать? Телефон то был в моем рюкзаке, который Верка и её компания у меня… хм… экспроприировали. Хорошо, так… Ладно. Значит, нужно раздобыть другой мобильник. И самое лучшее, пожалуй, это ненадолго одолжить телефон у кого-то из этой шумной компании, пока они моются.

Мне стоило серьёзных усилий, чтобы решиться выйти из кабинки.

Шумела вода, по помещению расплывались клубы теплого пара, сильно пахло потом и мылом. Я, стараясь быть тихой и быстрой, пробралась в раздевалку, к шкафчикам. Мне пришлось в буквальном смысле перебороть себя и перешагнуть через свои принципы, чтобы решится открыть чужую сумку, стоящую на одной из лавок. Ругая себя последними словами, я все-таки это сделала и достала спрятанный во внутреннем кармане чьей-то спортивной сумки ключ с пластиковым пронумерованным брелоком. Я открыла шкафчик с нужным номером, и обрадовавшись, схватила мобильник. Быстро написала Лерке SMS.

«Лерка я в душе. У меня украли одежду и вещи. ((( Помоги!!! Ника.»

Логинова ответила через пару секунд : «***ть! Это Кудрявцева??? Вот же тварь! Ты знаешь, где твои вещи?!»

Я быстро написала ответ: «Понятия не имею»

Лерка написала: «Кудрявцева вряд ли отдаст. И не признается. Будет лучше, если я сгоняю домой. У меня там остались некоторые из твоих вещей.»

Я вздохнула. М-да. Ну, другого выхода походу и нет. Не будет же Лерка бегать по школе и разыскивать мои вещи. Глупо.

«Хорошо. Давай. Буду ждать».

«У тебя всё в порядке? Кстати, чей это номер?»

Я усмехнулась.

«Позаимствовала у парней, которые сейчас моются в нашей душевой»

Логинова ответила не сразу: «??????!!!!!!!»

Я написала ответ: «Всё норм. Они меня не нашли. Всё, Лер. Я очень жду. Поспеши, пожалуйста!»

«Держись. Я скоро».

Я спрятала телефон обратно, закрыла шкафчик, бросила ключ обратно в сумку и ринулась обратно. Но тут одна из кабинок (ну, конечно же!!!) открылась, и из неё вышел голый парень с полотенцем на бёдрах.
Я едва успела юркнуть за угол. А парень, лениво шлепая вьетнамками прошел к своим шкафчикам. Когда он проходил мимо меня, я с усилием вжалась в стенку. Парень подошел к одному из шкафчиков, начал открывать его. Он стоял ко мне спиной, и потому я поспешила ретироваться.
Я тихо (шум воды скрывал звуки шагов) добежала до своей кабинки и закрылась там. Перевела дух. Сердце металось в грудной клетке, звуки пульса звучали в ушах. Я содрогалась от переполняющего кровь и тело лихорадочного адреналина.

Фа-ак… Ещё бы чуть-чуть… Вот чуть-чуть…

— Пацаны! — раздался чей-то раздраженный вопль. — А кто это копался в моей сумке?! Чё вообще за дела?!

Я затаила дыхание, прислушиваясь к их разговору.

— Успокойся, Колян, — протянул кто-то. — С чего ты решил, что у тебя там кто-то лазил, а?

— А че у меня ключи лежат не в кармане, а просто валяются на дне? — с вызовом спросил «Колян».

— А ты уверен, что ты их вообще в карман то положил, а? — спросил кто-то. — Может, так спешил в душ забежать, что так бросил. А, Колька?

— Точно, точно, — засмеялись остальные. — Наслушался про девок, а потом бегом в душ…

— Да идите вы! — обиделся «Колян». — Делать мне больше нечего…

— Да ла-адно, тут все свои, Колька.

Они ещё долго потешались над ним. А затем вся компания, наконец-то, покинула душевую.

Я с облегчением вздохнула.

После этих парней в душ ещё приходили какие-то девчонки, судя по голосам из младших классов, а потом заходила уборщица. А ещё минут через пятнадцать в кабинку быстро постучали.

— Роджеровна, ты здесь? — спросила Лерка.

Я мысленно возблагодарила небеса и открыла дверь. Обрадованная я упала в объятия лучшей подруги.

— Ну, как ты тут?.. — сочувственно произнесла Логинова, поглаживая меня по голове.

Я лишь тяжело вздохнула. Затем, пока переодевалась в принесенную Леркой одежду, пересказала вкратце все, что мне пришлось пережить.

Лерка только шокировано качала головой, и крыла Кудрявцеву отборными ругательствами.

Я осмотрела вещи, которые пришлось на себя надеть, и впала в легкий ступор. На мне был слегка помятый свитер с помпонами, который я носила год назад и застиранные тоже старые мешковатые спортивные штаны-джоггеры с темным пятном чая в области левого колена.

— Л-лера… — пролепетала я обескураженно.

— Ну извини, — развела руками Логинова, — из теплого было только это. Ну Роджеровна на улице минус одиннадцать! Что я тебе шортики с принтом принесу? Или твои футболки и топы? Это все, что ты оставила у меня из не летнего, если честно. Моё же тебе не подойдет, сама знаешь…

— Знаю, знаю, — кивнула я.

Конечно при Леркиных ста семидесяти трёх, когда она на одиннадцать сантиметров меня выше, я мало в чем могу ходить из её гардероба, да ещё учитывая специфический вкус Логиновой…

— Спасибо, Лер, — я вздохнула. — Это во всяком случае уж точно лучше, чем быть голой в одном полотенце.

— Да уж, — ухмыльнулся Логинова. — Думаю, сегодняшний день ты запомнишь надолго.

— Вот ни капельки ни смешно, между прочим. — проговорила я, завязывая волосы в хвост.

В итоге мы едва успели на последний сегодня, четвёртый урок. В конце пятничного учебного дня у нас стояла геометрия со старой Глафирой Игнатьевной во главе.

Едва я вошла в класс, как вся компания Верки Кудрявцевой громко расхохоталась.

— О-о, вы только посмотрите! Во что вырядилась!..

— Лазовская, ты с какой помойки прибарахлилась?!

— Ты что, одежку у детей из приюта стырила?

— Где ты взяла этот свитер, Лазовская? Одолжила у местных бездомных?
— А что со штанами, Лазовская?! — кричала громче всех хохочущая Кудрявцева. — Что это у нас за пятнышко такое темное? А?!

К девчонкам присоединились и большинство парней. Уже через несколько секунд надо мной смеялся весь класс. Сгорая от стыда и мучимая чувством унижения, я вместе с Лерой прошла к своему месту. Села за парту, спрятала лицо в ладонях. Хотелось разрыдаться. Горькое, угнетающее чувство жгло меня изнутри. Смех моих одноклассников надолго останется со мной. Не смеялись надо мной только Лера, Синицын, Сливка и Наташа Пряникова.

Раздался звонок, и в ту же секунду открылась дверь в класс. Все притихли.

— Добрый день, — в класс порывистой нервной походкой вошел мужчина в белой рубашке и в красной жилетке. На нём были бежевые брюки, на лице поблескивали массивные круглые очки. У него были русые волосы до плеч, и такого же цвета редкая бородка вокруг рта.

Мужчина в красной жилетке поставил свою сумку на учительский стол и встал по центру доски.

— Меня з-зовут Исидор Игоревич…

Некоторые из наших парней немедленно противно захихикали. Видимо, имя длинноволосого мужчины показалось им смешным.

Исидор Игоревич среагировал резко и раздраженно. Он широким шагом подошел к одному из учеников, поднял его за локоть и молча потащил к доске.

— Фамилия? — спросил он требовательно нашего Толика Голубева.

— Голубев, — пробубнил тот, явно не ожидавший такой реакции педагога.

— Сегодня, Голубев, ты будешь стоять возле доски, и любой из класса имеет право задать тебе вопрос по геометрии. Не ответишь — два.

Голубев побледнел. Отвечать на вопросы по геометрии не входило в список его талантов.

— Меня з-зовут, — повернувшись к классу произнес преподаватель, — Исидор Игоревич Капитонов. Я ближайшие две четверти буду преподавать у вас геометрию, вместо вашей учительницы Глафиры Игнатьевны. Вопросы?

Капитонов, держа руки за спиной, покачиваясь на носках туфель, обвел класс пристальным взглядом и удовлетворенно кивнул. Он подошел к столу, расстегнул сумку, начал доставать вещи. В классе все сидели притихшие и пугливо переглядывались. Норов нового учителя произвел впечатление даже на самых смелых.

Мы с Леркой тоже ошарашенно переглянулись. У Логиновой было такое же слегка перекошенное лицо, как у меня. Потому что Исидор Игоревич Капитонов был точной копией вязанной куклы, которую мы нашли возле приюта. Куклы, которая как-то связана с убийствами девочек.

— Открываем тетради, пишем дату, — строгим холодным тоном произнес Капитонов. — Живо!

Все послушно раскрыли тетрадки. Написав дату, я украдкой, опасливо взглянула на преподавателя. Глядя на его лицо, я пыталась представить его на месте убийцы. Пыталась понять, может ли он быть тем страшным беспощадным чудовищем-детоубийцей?

Тут Капитонов внезапно поднял взгляд и посмотрел прямо мне в глаза. Замешкавшись, я опустила глаза в тетрадь.

СТАНИСЛАВ КОРНИЛОВ

Пятница, 15 января

Музыка была кошмарной. Да, группа мальчишек с саксофоном, контрабасом и банджо очень старались, и вроде бы даже у них местами неплохо получалось. Но на вкус Стаса, джаз у них получался откровенно ущербный и отвратительный. Поэтому Корнилов не утруждал себя вниманием к их творчеству, предпочитая втихаря играть на телефоне в покер. Рита периодически толкала его локтем и с возмущением выразительно поглядывала на него своими красивыми изумрудными глазами. А Стас искренне не понимал, зачем ему изображать восторг и радость от столь ужасного выступления чужих детей. Лично он пришел на школьный концерт исключительно ради Алины и её выступления со скрипкой. На остальных ему было начхать.

Когда, на радость Стасу, мальчишки на сцене актового зала наконец-то перестали пародировать джаз, в зале на пару секунд воцарилась неловкая тишина. Только кое-где раздались жидкие хлопки. Но тут в первом ряду поднялась одна из завучей и усиленно, показательно зааплодировала. Нехотя ей начал вторить весь зал. Рита, хлопая ладонями, снова ткнула Стаса локтем. Корнилов вздохнул и лениво похлопал.

На сцену вышел какой-то парень в фиолетовом фраке с блестками. — А сейчас, дамы и господа, разрешите представить вашему вниманию Алину Корнилову-блестящую скрипачку и гордость триста сорок восьмой школы!

— Ты слышал? Слышал?! — радостно зашептала Рита. — «Гордость школы»! Корнилов! Твоя дочь-гордость школы!

— Слышал, — негромко ответил Стас.

Он был рад похвале дочери, но мальчишек, которые только что отыграли уродливую пародию на джаз великого Луи Армстронга, тоже называли «юными гениями джаза и начинающими звёздами».

На сцену вышла Алина. Стас со своего места видел, что дочь волнуется. Тут он сам начал аплодировать. Его немедленно поддержала Рита, а затем все вокруг сидящие. Звук аплодисментов стремительно расползся по зрительским трибунам.

Алина встала перед стойкой с микрофоном, поудобнее взяла скрипку.

Рита взволновано сомкнула ладони, поднесла к губам и лихорадочно зашептала:

— Только не волнуйся, только не волнуйся…

— Иоганн Бах, Страсти по Матфею, — чуть дрожащим голосом объявила Алина.

Тишина. Все притихли. И вот понеслись первые переливчатые ноты знаменитой композиции. Корнилов неожиданно для себя вдруг понял, что восхищенно улыбается. А по телу от плеч до пяток растекается приятное вибрирующее блаженство. Блаженство счастья и теплеющей на сердце гордости. Его Алина, его олененок, его маленькая принцесса с первых секунд своей игры заворожила весь зал. И это было отнюдь не преувеличение. Стас видел, как замерли на своих сиденьях зрители, как взоры всех сидящих вокруг людей прочно впились в одинокую фигурку Алины, стоящую под светом сценических софитов.

Однако долго наслаждаться выступлением дочери Стасу не пришлось. В кармане Корнилова настойчиво завибрировал телефон. Стараясь не отводить восхищенного взгляда от Алины, Стас достал телефон и украдкой взглянул на звонившего. Звонил капитан Домбровский. Стас не стал отвечать, спрятал телефон обратно в карман.

А со сцены лилась и завивалась возносящаяся ввысь чарующая мелодия скрипки. Стас снова позволил себе размякнуть и с улыбкой млеть от наслаждения и радости за свою дочь.

Но телефон в кармане зазвонил снова. Корнилов раздраженно снова достал мобильник, бросил взгляд на дисплей, на этот раз звонил Ящер. А когда Стас дал отбой, мобильник почти сразу же завибрировал от третьего звонка. И теперь на дисплее светилось жирное и четкое название абонента, которого Стас игнорировать не мог — «Аспирин».

Стас недовольно скривил губы и решил просто не брать. Пусть звонит. Всё равно телефон на беззвучном. Корнилов поднял взгляд на сцену. Алина перешла к заключительной части. Кульминационная мелодия скрипки звучала сильнее, ярче, выразительнее и увлекала за собой всех слушателей до единого.

Мобильник вздрогнул в очередной раз. Корнилов опустил взгляд. На широком дисплее красовалось сообщение Домбровского в мессенджере. Стас коротко, негодующе вздохнул и открыл сообщение.

«Стас, у нас четыре трупа. Все обезглавлены, а конечности изуродованы. Знаю, что у твоей Алины сегодня концерт, но эти четыре человека, похоже, были адвокатами, которые согласились на пересмотр дела Сильвестра Гольшанского».

Корнилов мысленно выругался. Теперь он не мог проигнорировать это дело. Стас дождался, пока Алина закончит играть, а после, не обращая внимания на осуждающий взгляд Риты, вышел из актового зала.

Остановившись в школьном коридоре перед доской, на которой висели конкурсные аппликации, Стас набрал Домбровского.

— Стас… — начал было Коля.

— Как вы узнали, что эти адвокаты хотели взять дело Гольшанского? — перебил его Стас.

Домбровский на миг замолчал, но тут же ответил:

— Документы лежали на столе, перед ними.

Стас на пару секунд задумался. Коля ждал, в трубке были слышны голоса и шаги рядом с Домбровским.

— Все трупы в одном месте? — спросил Стас после короткого раздумья.

— Так точно.

Стас посмотрел на аппликацию с бумажным солнышком, львенком и пальмами.

— Документы по делу лежали кое-как, на полу или аккуратно на самом видном месте?

— Аккуратно в центре стола… — слегка рассеянно ответил Коля.

Корнилов мысленно выругался. Краски стремительно сгущались, а ситуация ухудшалась. Сначала подставное тело несчастной девушки, которую хотели выдать за Людмилу Елизарову, а теперь вот это. Сомневаться не приходилось. Кто-то о-очень хотел, чтобы Гольшанский сгнил в тюрьме. И этот кто-то явно был не одинок.

— Расскажи про тела, Коль.

— Ну, они все сидят в креслах, залиты кровью от плеч до пояса… — описал картину случившегося Домбровский. — Выглядят жутковато… Знаешь так непринужденно, будто они… не совсем умерли… И продолжают заниматься своими делами…

— Головы срезаны ровно?

— Просто идеально, — хмыкнув, ответил Коля. — Только Яша сказал, что их не срезали, а отрубили.

Стас перевел взгляд на аппликацию с цветочками и бабочками.

— Голов поблизости, конечно, нет? — спросил Корнилов.

— Категорически, — ответил Домбровский.

— Понятно. Яша не сказал, чем рубили головы? — спросил Стас.

— Широким, длинным, скорее всего изогнутым клинком, — помешкав, ответил Коля. — Сабля какая-то что ли…

— Ясно. А что с их конечностями? — спросил Стас. Ты говорил, что они изуродованы...

В этот миг открылась дверь в актовый зал, в коридор выглянула Рита и проговорила гневно:

— Корнилов, ты совсем обнаглел?! Мы же договаривались, что тебя не будет отвлекать ни твоя работа, ни твои преступники, ни даже генерал Савельев! Ну что это такое! Почему все родители, все отцы сидят на месте, как нормальные люди, а ты шаришься тут по коридорам с телефоном!

— Я сейчас приду, любимая, — миролюбиво ответил Стас. — Не злись. Это правда важно.

— Да у тебя по-другому не бывает! — закатив глаза, раздраженно ответила Рита и скрылась за дверью.

Стас вздохнул.

— Прости, Коль. Так что с конечностями трупов?

— У них обожжены руки, Стас, — в голосе Домбровского слышалось брезгливое отвращение. — Я бы даже сказал… сожжены. Причем исключительно запястья… Есть идеи?

— Да… — Стас снова на пару мгновений задумался. — Это похоже на наказание.

— Наказание? — переспросил Коля, — Ты так решил из-за отрубленных голов?

— Всё вместе, Коль, — качнул головой Стас. — Документы по делу Гольшанского — улики и предмет их вины. Обожженные руки-пытки с целью признания вины…

— Обезглавливание — это приговор. — ошарашенно закончил Коля. — Чёрт возьми… Да, похоже на то. Ты приедешь?

Стас бросил быстрый взгляд на двери актового зала.

— Думаю, да.

Он знал, как взбесится Рита, если узнает, что он уехал. Но Корнилов не мог проигнорировать это убийство. Тем более, что оно напрямую связано с Гольшанским, а значит, как верил Стас, связно с ним— с Сумеречным портным. С тем, кого Стас не смог поймать. С тем, кто сумел его обыграть. Корнилов почти не отрицал, что для него это почти личное, хотя вряд ли кому бы то ни было признался бы в этом. Разве что… Разве что Нике. Но от Синеглазой все равно бессмысленно что-то скрывать.

Спускаясь по школьной лестнице, Стас быстро написал сообщение Алине, поздравил с шикарным выступлением. Затем написал Рите, попросил прощения и объяснил, почему вынужден уехать. Хотя отлично знал, что Рите будет все равно. Садясь за руль автомобиля, Корнилов уже был погружен в раздумья об убийстве адвокатов Гольшанского и о Портном. Мысль о том, что он всё ещё может поймать его, беспокойными жалящими и пульсирующими электронами вертелась в его голове.

***

Коля не соврал. В обезглавленных, застывших в офисных креслах телах и правда чувствовалась странная, неуловимая и пугающая непринужденность. Безголовые, в пропитанной и густо залитой темной кровью одежде, четверо мужчин смотрелись так, словно умерли буквально за работой. Словно они бы продолжили заниматься своими делами, если бы не досадное отсутствие голов и обугленные руки. Хотя всё, что было до середины лучевых костей, больше напоминало какие-то пересохшие и слипшиеся черные ветки, нежели человеческие руки.

Стас не двигаясь стоял на пороге большой комнаты, и внимательно рассматривал сцену преступления. Он старался на обращать внимания на желтые таблички, возле потенциальных улик. Корнилов пытался понять, как действовал убийца, как двигался, как говорил и как начал убивать. Лучше всего с этим справилась бы Ника, но Корнилов меньше всего хотел втягивать Лазовскую в очередное кровавое болото. По крайней мере, пока он вполне может обойтись без её помощи. А она пусть поживет нормальной жизнью, без воспоминаний о чужих страданиях, боли и без ужасающих видений. Во всяком случае, пока.

Корнилов сделал пару шагов, и снова остановился. Обвел комнату внимательным взглядом. Цепкие серебряные глаза начальника особой оперативно-следственной группы пристально вглядывались в каждую деталь сцены.

За столом сидят четыре трупа, но в пепельнице только два окурка, а рядом стоит только один бокал с недопитым коньяком. На середине стола папка с документами и фотографиями. Кровь из разрубленных шей рваными багровыми плащами покрывала одежду убитых и созвездиями темных брызг застыла на стенах с дорогими обоями и оригинальным декором. На светло-кремовом ковре едва заметны, но все же различимы темные влажные и грязные следы. Такие же следы были и за спинкой кресла, в котором сидел один из трупов. Ковёр под этим креслом был немного смят.

Взгляд Стаса скользнул дальше, задержался на большой флипчарт доске, что почти полностью закрывала собой одну из стен. Корнилов приблизился к ней. Часть её поверхности была покрыта сильно смазанными и почти стертыми следами от маркерных рисунков. Остальная площадь доски оставалась почти идеально чистой. Корнилов подошел к телам. Чуть поморщившись, наклонился вниз и придирчиво осмотрел кровавую мякоть внутри обрубков шей. Стас протянул к ближайшему трупу руку в нитриловой перчатке и аккуратно, едва касаясь, провел безымянным пальцем по краю разрубленной шеи убитого. Тоже самое он сделала с другими телами.

— Ну надо же… — ворчливо проговорила Стас. — Какая точность… чёрт бы тебя побрал.

Стас присел на корточки осмотрел ноги и туловища убитых. Затем Корнилов уделил внимание обугленным пальцам и кистям. У всех четверых они были покрыты толстым слоем гари и сожженной, потрескавшейся плоти. От них всё ещё исходил ужасающий тошнотворный запах. Хотя Стасу это было до свечки. Он успел навидаться вещей и похуже. А вот что его не порадовало, так это то, что руки у убитых явно были сожжены до обезглавливания. Пытка перед казнью. Пытка ради признания вины. Как всё символично. Кто-то искренне убежден, что вот так уродливо и кошмарно выглядит торжество справедливости и неудовлетворенная месть.

— Коля, Яша! — позвал он.

В комнату вошли Домбровский и Щербаков. Николай по своему обыкновению был облачен в один из своих бесконечных идеальных костюмов бразилинового цвета. А Ящер с всклокоченными волосами был в растянутом полосатом свитере и потёртых чёрных джинсах.

— Успел сделать какие-то новые выводы, Стас? — спросил Щербаков.

— Да, — глядя на мертвецов, ответил Стас. — Убийца прошёл по комнате, оставляя влажные следы на ковре. Конечно же, разуваться он не стал.

Корнилов положил руки на спинку кресла, в котором сидело одно из мёртвых тел.

— Вот с этим они были знакомы. Более того, бедолага доверял убийце настолько… — Стас опустил взгляд себе под ноги, — что, не задумываясь, позволил ему встать у себя за спиной.

— А остальные трое в это время мирно наблюдали за происходящим? — непонимающе спросил Коля.

— Остальных здесь в тот момент не было, Коль, — ответил Стас и указал на стол. — Один бокал с коньяком, пепельница с двумя окурками. Плюс ко всему, у троих других сзади слегка выправлены рубашки, а брючины снизу в мелкой пыли и ворсе с ковра. Их сюда притащили волоком по очереди.

— Чтобы затем по одному казнить? — брови Коли выразительно выгнулись.

Стас молча кивнул и показал рукой на флипчарт доску.

— Он так же снял все распечатки, которые висели там на магнитах, и стер все записанные размышления убитых адвокатов.

— Думаешь, он взял их с собой? — задумчиво спросил Домбровский.

— Они ему ни к чему, — покачал головой Стас. — Полагаю, мы найдем их пепел в трубах ванны или раковины.

Ящер подошел к телам и кивнул на влажные от крови разрубленные шеи.

— А точность и чистоту удара ты оценил, Стас? Мне интересно, что ты по этому поводу думаешь?

— Думаю, ты прав… это хорошо отточенный, широкий изогнутый клинок, — вздохнул Стас. — Убийца нанес по одному удару каждому.

— Не всякий человек на такое способен, — с довольной улыбкой произнес Ящер.

Он любил необычные случаи, как бы жутко и противно это ни звучало. И со Стасом во многом он работал как раз ради этого. Яша был тот ещё ценитель.

— Как минимум, рубил человек физически достаточно сильный, тренированный и умелый, — резюмировал Стас. — Но самое паршивое для нас кроется в их руках…

— Тебе тоже интересно, почему он просто не отрубил им руки?

— Нет, думаю, всё достаточно просто, — недовольно проговорил Корнилов. — Рубить — это быстро, а ему хотелось, чтобы они страдали и орали от боли… и чтобы каждый из них, заливаясь слезами боли и ужаса полностью признал свою вину…

— За то, что взяли дело Гольшанского, —мрачно проговорил Коля.

— Верно, — кивнул Стас. — Затем последовала запланированная казнь.

Домбровский несколько мгновений разглядывал обезглавленные тела адвокатов, затем поднял взгляд на Стаса.

— Тут кроется ненависть к ним или всё-таки к Гольшанскому?

— И то, и другое, — Корнилов обошел стол с мертвецами. — Не в силах отомстить Гольшанскому, он отыгрался на тех, кто хотел освободить его…

— Какой-то личный враг Сильвестра Гольшанского? — предположил Коля.

— Вне всякого сомнения, — Стас ещё раз обвел глазами сцену убийства.

— Неужели кто-то из конкурентов? — спросил Ящер.

Корнилов поморщился.

— Нет. Эти бы не проявили столько фанатичной ненависти и символизма… Они бизнесмены и чрезвычайно прагматичны. Столько грязи им не нужно.

Стас выразительно посмотрел на забрызганные кровью стены, одежду трупов, ковёр и пол.

— Какой тогда ещё мотив может быть? — спросил Коля. — Что ещё может толкнуть человека на проявление такой бессмысленной жестокости?

Стас обернулся на Колю.

— То же самое, что толкает человека на бессмысленные глупости, полагаю.

Коля изменился в лице.

— Любовь, Коля, — усмехнулся Стас.

Тот в ответ фыркнул.

— Которую Гольшанский с ним не разделил что ли?..

— Да нет…— вздохнул Стас, вновь оглядывая комнату с трупами. — Видимо, которую он отнял.

***

Настроение у Стаса стремительно портилось по нескольким причинам.

Во-первых, Рита написала ему огромное количество гневных сообщений, переполненных злой язвительностью. Во-вторых, по пути к дому Гольшанских его машину, как и все другие, что въезжали на территорию элитных коттеджей, забросала яйцами группа неадекватных манифестантов. Они наполовину перекрыли дорогу, истово требуя прекращения застройки какого-то района и пытались прорваться к домам богачей через полицейский кордон. В-третьих, Стас уже больше трёх минут стоял перед воротами огромного дома Гольшанских, точнее нескольких домов, и ждал, когда ему, наконец, откроют.

Но вместо ворот открылась калитка справа. Из-за металлической двери появился мужчина в расстегнутой черной парке. Стас заметил мелькнувшие на рубашке ремни пистолетной кобуры.

— Кто вы такой? — спросил охранник. — Что вам нужно?

Он был черноволос, с выразительными, чуть вытаращенными глазами и колючим, пристальным взглядом. А лицо было скуластым, худым, с выступающими надбровными дугами. Этот охранник внушал тревожное и даже пугающее чувство. Особенно тем, кто в отличие от Стаса не распознавал в нем профессионального военного.

Корнилов показал удостоверение.

— УГРО, подполковник Корнилов. Мне нужно переговорить с Елизаветой Гольшанской.

— По какому делу?

Стас сдержал раздражение, потому что об этом он уже два раза сообщил двум разным охранникам.

— По делу об убийстве адвокатов, которых наняла госпожа Гольшанская, чтобы оправдать своего сына Сильвестра.

— С чего вы решили, что Елизавета Марковна кого-то нанимала? — с невозмутимым каменным лицом спросил охранник. — Вам лучше уехать, господин подполковник.

— Мне лучше поговорить с Елизаветой Марковной, — сдержанно, но настойчиво проговорил Стас, — пока не стало слишком поздно для неё или для её сына.

— Елизавета Марковна в совершенной безопасности, — с неизменным выражением лица ответил упрямый охранник. — А Сильвестр Гольшанский…

— Отбывает срок в «Чёрном дельфине», — перебил его Стас. — где может произойти всё, что угодно, учитывая какой контингент преступников там содержат.

Охранника явно не впечатлили слова Стаса, и он вряд ли бы его впустил, но тут из-за двери торопливо вышла женщина в вязаном свитере и хлопковых брюках.

— Вы подполковник Корнилов?! — громко, взволнованно, едва ли не крича, спросила она.

— Да, это я, — степенно ответил Стас, пытаясь понять поведение женщины.

— И вы взяли дело моего сына?

— Не совсем, госпожа Гольшанская, — поправил Стас. — Я…

— Заезжайте! — потребовала она. — Олег, пропусти его!

— Конечно, — с неизменным каменным равнодушием ответил охранник.

Стас припарковался в гараже Гольшанских прямо между Порше 911 с оригинальным тюнингом и раритетным Maserati семидесятых.

Елизавета Гольшанская ждала его в одном двух жилых особняков с синей кровельной крышей. Когда Стас прошел внутрь через застекленные французские двери, у него создалось ощущение, что он оказался в помещении без стен. Вместо них его окружала сияющая чистая белизна.

— Проходите, — любезно предложила ему Елизавета.

— Благодарю, — произнес Корнилов, оглядывая интерьер дома Гольшанских.

Здесь повсюду превалировали белые и светло-серые оттенки с вкраплениями синего или зеленого. Другой отличительной чертой этого дома была непривычная свобода пространства. Дом был огромен, свеж и невероятно просторен и в тоже время достаточно уютен, чтобы не чувствовать себя неловко среди этого снежно-серебристого великолепия.

Елизавета провела Стаса к двум огромным диванам с синими подушками. Между диванами стоял белый столик на коротких ножках, а на нём несколько необычной формы цветочных горшков с комнатными растениями.

— Рассказывайте, — потребовала Елизавета, когда они сели на диван.

Стас видел, что она крайне взбудоражена, хотя и пытается себя контролировать. Её выдавал бегающий взгляд и то, как она с тревогой мяла пальцы рук. Стас понимал, что Елизавета уже явно в курсе случившегося с адвокатами. Он рассказал ей то, что считал необходимым. Елизавета слушала, прижимая ладони к губам.

— Зачем? — дрогнувшим голосом спросила она, когда Стас закончил рассказывать. — Зачем он отрубил им головы? Если он хотел их просто убить, то зачем было нужно...

Мать Сильвестра со страхом и непониманием во взгляде, растерянно покачала головой.

Корнилов заметил, что несмотря на приличный возраст, Елизавета Гольшанская сохранила аристократичную грацию в движениях и величие в осанке. К тому же в молодости она явно была по-настоящему красива.

— Он хотел не просто их убить, — ответил Корнилов. — Он хотел напугать.

— Меня? — чуть нахмурившись спросила Елизавета.

— Вас, вашего сына, вашу семью, — перечислил Стас, — и особенно тех, кто тоже согласится помогать вам.

— Этот убийца ненавидит Сильвестра, да? — помолчав спросила Елизавета.

Стас лишь кивнул.

В этот миг с лестницы донесся визг и детские крики.

— Не догонишь! Не догонишь! У меня магические туфельки!

По ступеням сбежала девочка в кремовом свитере и белых джинсах. Ей было не больше семи лет. Светло-русая, с вьющимися локонами до середины спины. Следом за ней выбежала другая девчушка, которая выглядела почти так же, как первая, но её вьющиеся волосы были завязаны в хвостик.

— А у меня платье, которое позволяет повелевать силой ветра! — радостно вскричала вторая девочка. — Поэтому я нашлю на тебя ураган, и он унесёт тебя в страну троллей! А принц Роберт женится на мне!

У обеих девочек в руках были нарядные куклы в пышных платьях с волшебными палочками в руках и крыльями фей сзади.

— Агнесса! Ева! — строго воскликнула Елизавета. — У нас гости! И вы мешаете! Пожалуйста поиграйте в другом месте и не шумите!

Близняшки с любопытством оглянулись на Стаса и хором ответили:

— Хорошо, бабушка.

Елизавету передёрнуло. Стас украдкой улыбнулся. Пожилой женщине явно не нравилось, когда внучки называли её бабушкой при незнакомых мужчинах. Мать Сильвестра опустила взор и спросила, не глядя на Стаса.

— У вас есть какие-то подозрения?

В её голосе проскользнула пугливая надежда. Корнилов неопределенно дернул плечами.

— Судя по тому, как были убиты адвокаты вашего сына, человек, который это сделал, за что-то крайне зол на Сильвестра.

— Есть какие-то догадки? — осторожно спросила Елизавета.

— Дело может быть в женщине, — помешкав, проговорил Стас.

Он знал, что Елизавете это не понравится. История с Людмилой Елизаровой до сих пор у всех на устах. Девушка была известной во многих кругах золотой молодёжи Москвы.

Предположение Стаса подтвердилось. Услышав о том, что причиной ненависти убийцы к её сыну может быть женщина, Елизавета Марковна сжала губы в тонкую линию, согласно, нехотя кивнула.

— Я знала, что связь с этой рыжей потаскухой ещё долго будет аукаться Сильвестру, — проговорила она, глядя куда-то в пустоту.

— Вы верите, что он не убивал её? — спросил Стас, наблюдая за лицом женщины.

Елизавета в ответ едко, неприятно улыбнулась. Откинула голову назад, встряхнув седеющими волосами и ответила:

— Как по мне, так лучше бы он её убил — проблем бы меньше было!

Мать Сильвестра взглянула в глаза Стасу.

— Осуждаете меня? Считаете, что я излишне жестока к «бедной девочке»?.. Вы просто не видели, что она вытворяла с ним!..

Елизавета презрительно фыркнула, со злой, бессильной печалью усмехнулась.

— О, как перед ней распинался Сильвестр… Давно я его таким не видела, — Елизавета покачала головой. — Впервые с того дня, как погибла его первая жена, он по-настоящему радовался и смеялся! И дарил этой вертихвостке кольца, серьги, колье… Машину вон купил! В Монако и Ниццу с ней летал регулярно! На яхте они ходили к Каймановым островам!.. У неё было всё, что она хотела!

Стас безмолвно внимал словам Елизаветы. Он видел, как её жжет и режет чувство злой обиды и бессильной ненависти. Всё это копилось в ней уже давно. Видимо ещё с того дня, как Людмила Елизарова поселилась в доме Гольшанских. С того дня, как Сильвестр жил исключительно для Людмилы, а Елизавете оставалось лишь радоваться за него, всё чаще оставаясь в стороне.

Разумеется, она терпела её. Это было слишком очевидно. Елизавета терпела любовницу и гражданскую жену сына, ради любви к нему.

И сейчас её переполняло яростное негодование. Она чувствовала себя обманутой.

— А теперь, — продолжила Елизавета, — вы заявляетесь сюда и говорите, что кто-то так одержим этой подстилкой, что готов убивать всякого, кто попытается помочь Сильвестру? Меня он тоже может убить? А моего внука? Или моих правнучек?

В её глазах блеснули дрожащие блики слёз. А голос срывался на хрипловатый шепот.

— Я думаю, — ответил Стас, — если бы он мог, то давно уже сделал бы это.

Елизавета в ответ понимающе, криво усмехнулась.

— Мне нужно знать, — продолжил Стас, — не было ли у Людмилы… любовников?

Елизавета в ответ нервно хохотнула и всплеснула руками.

— Да конечно были! Я вас прошу! Не удивлюсь, если эта потаскуха групповыми оргиями увлекалась!

— Вы не против, если я осмотрю комнату, где жила Людмила? — спросил Стас.

Елизавета развела руками.

— Если это хоть как-то поможет Сильвестру…

Корнилов кивнул.

— Благодарю.

Спальня Людмилы Елизаровой полностью соответствовала стилю всего интерьера. Такая же просторная, светлая и уютная.

Стас неторопливо прошелся по бежевому напольному покрытию. Взгляд его скользил по футуристическим черно-белым фотокартинам и полкам с декоративными шкатулками. Корнилов оглядел широкую кровать с мягкой спинкой и пухлыми миниатюрными подушками бело-голубого цвета. Затем взглянул на синий письменный стол, белый монитор макинтоша, книжные полки рядом и огромный шкаф для одежды с модным декором на дверцах. Ничего необычного. Тихая, добрая и располагающая обстановка.

Стас сам ещё не знал, что ищет. Это должно быть что-то, что подтверждает или опровергает его версию. Что-то, что могло бы связывать Людмилу с любовником, если он у неё был. У неё обязательно должно быть что-то от человека, который готов убивать из любви к ней. Обязательно… Подарок, украшение, фотография или… Тут взгляд Стаса зацепился за лежавший рядом с книгами пустой конверт без марок.

«Письмо, — подумал Корнилов. — Точно… Такая форма выражения чувств как нельзя лучше подходила для мужчины, одержимого недоступной ему женщиной».

А то, что Елизарова не отвечала своему страстному поклоннику взаимностью, было очевидно. Именно безответная любовь добавляла злости, ярости и сокрушительной ненависти неизвестному убийце, когда он сжигал руки своих жертв и наслаждался их болью . К сожалению такие уж свойства у этого светлого и теплого чувства. Либо оно порождает в ответ взаимность, либо, в лучшем случае, безразличие.

Стас пару секунд размышлял, что бы делала такая девушка, как Людмила, с письмами от настырного поклонника. Выбросила бы? Вероятнее всего. А что, если письма продолжают приходить снова и снова. Девушке становится страшно, ей начинает казаться, что неизвестный поклонник следит за ней, преследует её. Он может быть, где угодно! Он может оказаться любым прохожим, любым встречным человеком, ведь она вряд ли знает, кто он. Знала бы, давно бы положила этому конец. Но нет. Настойчивый поклонник неизвестен.Постепенно девушка впадает в состояние перманентного страха, её одолевают приступы паники. Угнетение, растущая нервозность и усиливающаяся паранойя не дают ей покоя. И ей просто необходимо рассказать кому-то о письмах назойливого маньяка. А что это значит? Значит, Людмила захочет с кем-то разделить свои страхи. И ей нужно кому-то показать эти письма… Значит, перед этим их нужно спрятать. И так, чтобы Сильвестр ни в коем случае не нашел.

Стас почти не сомневался в правильности своих размышлений. А на вопрос, почему Людмила не жаловалась на письма от одержимого ею поклонника своему мужу, можно ответить, что она наверняка его побаивалась. И, судя по последним событиям, не без оснований.

Корнилов в поисках писем не шарил руками по комнате. Он просто смотрел, прикидывал, перебирал варианты и представлял. Куда… Куда Людмила спрятала бы письма, которые пугают её, которые лишают спокойного сна, и заставляют опасливо оглядываться на улице. Его взгляд плавно, не спеша ощупывал комнату Людмилы. Стол, кровать, макинтош, книги, картины, шкатулки и шкаф. Где она могла их прятать? Взгляд Стаса на мгновение метнулся к фотографиям на полках, затем к шкафу для одежды.
Корнилов решительно подошел к шкафу, открыл его, присел на колено и достал несколько коробок из-под обуви, пока не добрался до самых дальних, которые стоят дальше всех, и в которые точно никто, по мнению Людмилы, не залезет.Стас просмотрел четыре коробки, прежде чем нашел ту, в которой сверху лежали старые блокноты с мимимишными картинками, тетрадки, заколки и прочий старый хлам, а под ними обнаружились две плотные пачки писем.

Тут Стас услышал несколько ленивых хлопков. Корнилов обернулся.

В дверях, облокотившись на косяк, стояла женщина с длинными, медными волосами. У неё были темные глаза, а выразительные и соблазнительные губы чуть кривились в одобрительной полуулыбке. Глядя на Стаса, она пальцами правой руки мяла манжет своего горчичного цвета платья.

— А вы молодец, — проговорила она.

Неожиданно голос у нее оказался звонким, высоким, как у молоденькой девчонки, почти как у ребенка.

— Спасибо, — кивнул Стас. — Я не имею чести знать вас…

Рыжеволосая улыбнулась шире, чуть наклонила голову ниже. Её рыжие волосы соскользнули с плеч и упали на грудь.

— Я Клара, — представилась женщина. — И я была уверена, что вы ничего не найдёте.

Стас едва заметно качнул головой.

— А вы знали, что здесь есть что-то, что стоит найти? — спросил он. — Вы знали о письмах?

— Возможно, — лукаво улыбаясь, пропела Клара. — А вы меня уже подозреваете, офицер?

Казалось, её забавляла мысль об этом.

— Клара! — вдруг позвал чей-то мужской голос. — С кем ты говоришь?

— С гостем твоей бабушки, — не отрывая от Стаса взгляд темно-карих глаз, крикнула Клара.

Стас услышал приближающиеся шаги. И через пару секунд в дверном проеме рядом с рыжей обольстительницей показался мужчина в чёрном свитере поверх рубашки и светлых брюках. У него было непропорционально широкое лицо с выдающимся вперёд, загнутым книзу носом, живые, как у Елизаветы, выразительные серо-зеленые глаза, подвижные брови и немного неопрятные, зачесанные назад темные волосы.

— Добрый день, — мужчина расплылся в широкой улыбке, которая слегка походила на оскал.

Возможно, из-за того, что была совершенное неискренней. Стас заметил, что глаза мужчины вовсе не улыбались.

— Я Орест Гольшанский, сын Сильвестра Гольшанского, — он подошел к Стасу и протянул ему свою руку.

Стас пожал её и про себя отметил, что у Ореста довольно крепкое рукопожатие.

— Подполковник Корнилов, — представился Стас, — я занимаюсь делом об убийстве адвокатов вашего отца.

— О, — удивленно вскинув брови, кивнул Орест. — А что с ними произошло?

— Их обезглавили, — осторожно и деликатно ответил Стас.

— Какой ужас, — почти без эмоций ответил Орест. — Смотрю, вы что-то нашли в комнате Людмилы?

— Эти письма, — Стас поднял в руках коробку из-под туфель, — возможно были написаны тем, кто убил адвокатов вашего отца.

— Даже так, — хмыкнув, ответил Орест. — Людмила явно не слишком хорошо разбиралась в людях.

— Возможно, именно поэтому её чуть не убили, — согласился Стас.

Орест уставился на него. Стас отвечал ему изучающим взглядом с нерушимым спокойствием.

— Лично я не осуждаю отца, — голос сына Гольшанского выдал сдерживаемое раздражение.

— Да, понимаю, — кивнул Стас.

Они всё ещё смотрели друг другу в глаза. Но тут снизу раздался пронзительный, долгий, срывающийся женский крик.

Орест порывисто обернулся и бросился вниз по лестнице.

— Елизавета! — закричал он. — Бабушка, что случилось!

Клара ещё раз с любопытством взглянула на Стаса. Чуть кивнула и поспешила вслед за Орестом. Корнилов опустил взгляд на письма в коробке, затем закрыл коробку крышкой и тоже не спеша спустился вниз.

В холле на первом этаже Елизавета сидела на одном из диванов, где они до этого общались со Стасом, и плакала в объятиях Ореста. На полу перед ними стояла большая картонная коробка. Рядом, сложив руки на груди, стоял тот самый черноволосый охранник, что не желал пропускать Стаса. Клара же, придерживая волосы, осторожно заглядывала в объемистую картонную коробку. Она обернулась на Стаса. Корнилов заметил, как изменилось её лицо.

— Подполковник Корнилов! — яростно, со слезами на щеках, воскликнула Елизавета в объятиях внука. — Я вас заклинаю: найдите этого… подонка!..

— Тише, Елизавета, — Орест с любовью погладил бабушку по седеющим волосам и коснулась губами её головы.

Стас присел возле коробки, открыл. Несколько секунд он равнодушно смотрел на содержимое. Затем встал, вынул телефон и набрал номер.

— Как дела, Коль? — спросил Корнилов в телефон, не отводя взгляда от коробки. — Понятно. Головы адвокатов можешь не искать. Да-а, они только что нашлись.

ВЕРОНИКА ЛАЗОВСКАЯ

Пятница, 15 января

Люди с монотонным постоянством заходили или выходили из супермаркета. С такой же монотонной периодичностью сверкали гирлянды на окнах. За высокими окнами супермаркета были видны кассы и людские очереди.

Лерка рядом со мной допила уже вторую чашку латте, который бегала покупать в стоящем неподалеку кофейном автомате. Логинова откинулась на спинку сиденья и раздраженно вздохнула.

— Ну чего он там застрял! — простонала она, запрокинув голову назад. — Что там так долго можно выбирать?!

— Ну, может, у него длинный список продуктов, — предположила я, покусывая подушечку большого пальца.

Мы уже больше часа сидели в Леркином Субару на парковке и ждали, когда Капитонов Исидор Игоревич, наконец, выйдет на улицу. Четкого плана, как и понимания наших дальнейших действий, у нас не было. Но одно мы знали точно — воспоминания убитых девочек хотели, чтобы мы нашли его.

По иронии судьбы человек, который может что-то знать об убийствах в «Зелёной колыбели», теперь преподает у нас у геометрию. Вот счастье-то.

— Слушай, а что мы ему скажем? — задумчиво проговорила Лерка. — Проследить, где он живёт-то, мы проследим… а дальше что?

Она посмотрела на меня. Я не отводила взгляда от входа магазина.

Ответа на вопрос Лерки у меня не было. Я лишь знала, что мы должны поговорить с Капитоновым. Но как, я пока не знала.

— Мы же не можем просто подойти к этому волосатому очконавту и сказать: «Здрасьте! А что вы знаете об убийствах детей в «Зелёной колыбели»! А то призраки убитых детей указали на вас и…»

— Это не призраки, — поправила я. — Это были их воспоминания… скопления мыслей, эмоций и чувств с обличьем своих владельцев.

— И в чем разница? — резонно возразила Лерка.

— Призраки страшнее.

— Неужели? — с иронией проворчала Логинова.

— Мне так кажется.

— Ты не ответила на вопрос. Что конкретно мы ему скажем? А?

— Лер, — вздохнула я, — я пока не знаю…

— Я знаю! — вдруг воскликнул чей-то голос с заднего сидения.

Я и Лера дружно испуганно закричали. Логинова подпрыгнула на своем сиденье и яростно выпалила несколько ругательств. Я, вздрогнув, вжалась в свое сиденье, чувствуя, как из груди рвется сердце, а по коже сползает жар.

— Простите, девочки, — проговорили с заднего сиденья. — Я не хотел вас пугать.

Нервно, часто втягивая ртом воздух, я подняла взгляд на зеркало заднего вида и увидела сидящего позади Лёву Синицына.

Он поправил свои очки и улыбнулся мне.

— Лёва…— протянула я. — Господи… Нельзя же было… вот так…

Логинова порывисто обернулась назад. Лицо у нее было свирепым.

— Лёва, с**а, — прорычала она, — какого х**а ты залез в мою машину, барсук очкастый! Как ты, бл**ь, вообще, тут оказался?! Ты вообще охе**л что ли?!

Лева откашлялся и ответил в свойственной ему торжественной и немного заносчивой манере:

— Отвечаю по порядку. Я забрался в твою машину, потому что услышал, как вы на уроке обсуждали Капитонова. Твою машину вскрыть оказалось совсем не сложно, у тебя устаревшая сигнализация и ничтожная противоугонная система. И… нет, нисколько. Хотя ты не первая, кто задаёт мне этот вопрос.

Мы с Лерой переглянулись. По взгляду Леры я поняла, что она думает о том же: что успел услышать и узнать Лёва.

— Левочка, а давно ты тут? — поинтересовалась я.

Синицын в зеркале пожал плечами, снова поправил очки и свою безупречную прическу.

— С того момента, как вы сели в машину.

Мы с Лерой снова обменялись опасливыми взглядами. Но если у нас ещё оставались какие-то надежды или сомнения, то следующим вопрос Лева их окончательно развеял.

— Только я так и не понял, Ника. Ты можешь каким-то образом видеть воспоминания людей или призраков? Или и то, и другое.
Я закрыла глаза, отвернулась, сползла по сиденью и со страдальческим лицом закрылась ладонями. Лера рванула молнию на своей сумке и неожиданно выхватила внушительного вида пистолет.

— Слушай внимательно, огрызок ушастый, — начала она угрожающе, — если я узнаю, что ты трепался где ни попадя о том, что услышал…

— То ты застрелишь меня из зажигалки, — со снисходительной насмешкой проговорил Лёва. — Я понял. Обещаю, трепаться не буду… Если расскажете, чем вы занимаетесь.

— Я не поняла, — вкрадчиво спросила Лера, — ты че нас шантажировать собрался?

— Только слегка, — хмыкнув, ответил Лева.

— Ах ты охамевший очкозавр…— зловеще прошипела Логинова.

— Лера, вот он! — взволнованно вскричала я, тыча пальцем вперёд.

Из супермаркета как раз неторопливой походкой вышел Капитонов. Выглядел он довольно забавно в своей узорчатой шапке, из-под которой выглядывали его длинные русые волосы. Ещё больше комичности добавляли его большие очки. Он был похож не то на какое-то очеловеченное насекомое, типа стрекозы, не то на пучеглазую рыбу.

Капитонов поправил зелено-оранжевый шарф и направился прочь от супермаркета.

— Синицын, выходи из машины, — Лерка завела мотор.

— В таком случае, боюсь, мне будет тяжело… не трепаться, — раскинувшись на заднем сиденье, ответил Лева.

Логинова обернулась, желая высказать Леве все, что она думает, но я остановила её прикосновением руки.

— Пусть едет.

— Роджеровна, но…

— Он всё равно всё знает, — устало ответила я. — А Капитонов сейчас уйдет.

Лерка чертыхнулась себе под нос, проворчала ещё одно пошлое ругательство и вырулила со стоянки. Мы ехали тихо вдоль дороги, сохраняя необходимую дистанцию. Капитонов двигался неторопливо. То и дело его скрывали случайные прохожие. Через несколько минут он свернул в неприметную арку и двинулся во внутренний двор.

— Блин, — прошипела Лерка. — И че теперь?

— Давай за ним, — шепнула я.

— Только осторожно, — напомнил сзади Лева.

— Заткнись.

— Прости, я…

— Заткнись, я сказала!

— Лева, Лера, хватит, ну пожалуйста, — взмолилась я.

Лерка осторожно заехала на своем субару в арку и, сбавив скорость до минимума, двинулась следом за Капитоновым. Заснеженный зимний двор был необычно пустым и даже безлюдным. Хотя темнеть начало совсем недавно.

Он шел впереди в сотне шагов от нас. С неба бесшумно повалил снег. Белые точки снежинок посыпались на темный асфальт. Они оседали на стоящих рядом автомобилях, липли к окнам домов и собиралисьна узловатых голых ветках деревьев.

— Пусть зайдет в подъезд, — сказала я, — а я забегу следом и…

— Мы забежим следом, — поправила меня Лерка. — Я тебя одну никуда не пущу, Роджеровна.

— Хорошо, Лер, — улыбнулась я. — Как скажешь.

Тут мое внимание привлекла группа парней, что выступила из густой тени маленького продуктового магазинчика. Они все были в капюшонах на головах и двигались явно с недобрыми намерениями. Парни окружили Капитонова. Я увидела, как один из них, явно чувствуя свое превосходство, начал наступать на Капитонова. Его приятели поддерживали его одобрительными криками. А парень вдруг толкнул Капитонова. Наш новый учитель пошатнулся, упал на стену и вдруг схватился за голову. Он согнулся, припал боком к стене. Толкнувший его парень что-то крикнул и ударом ноги подсек Капитонову ноги. Исидор Игоревич немедленно повалился в снег. Мы услышали радостный вопль парней.

— Лера, быстро дай свой пистолет! — сказала я и сама схватила зажигалку.

— Роджеровна…— неуверенно проговорила Логинова.

Но я уже выскочила из машины. Морозный воздух обжег лоб и щеки, слегка пощекотал шею.

— Ну что, козлина! — нарочито низким голосом агрессивно кричал тот самый парень, что толкнул Капитонова. — Че, уже не такой крутой?!
Его голос показался мне странно знакомым. Чувствуя шквальную нервозность и хорошо знакомое нарастающее чувство опасности, я широко шагала вперёд. Я старалась придать себе уверенности. Но когда я подняла Леркин «пистолет-зажигалку» и закричала, вместо грозного голоса с моих уст сорвался тонкий писк:

— Прекратите!.. Не трогайте его!..

Но я сама слышала, насколько неуверенно прозвучал мой голос.

Парни оглянулись в мою в сторону. Несколько секунд они молча глядели на меня. Ощущая скачущий во всем теле взбешенный пульс, я так же молча смотрела на парней. Капитонов, тихо постанывая, корчился в снегу, зажимая голову руками.

— Слышь… Лазовская… Иди отсюда…— пробасил тот парень, что толкал Капитонова.

У меня отвисла челюсть. Я узнала его голос, хотя лицо и было скрыто под капюшоном.

— Ты… — выдохнула я.

Тут сзади подошла Лерка, бесцеремонно вырвала у меня пистолет.

Молча подняла его вверх. Грянул мощный раскатистый хлопок.

Парни шарахнулись в сторону.

— А ну пошли на х** отсюда, а то положу всех к е**ням! — свирепо и агрессивно, срывающимся на хрип голосом дико проорала Лерка.

Парней не нужно было упрашивать дважды. Спотыкаясь, поскальзываясь и сталкиваясь, они бросились наутек.

— Откуда у неё пушка?! — услышала я.

— Да по***, она больная!... — раздалось в ответ.

Я ошарашенно смотрела на Лерку. А моя подруга между тем явно разошлась.

— Ещё раз, с**а, тут появитесь, гениталии отстрелю, мать вашу! — проорала вслед перепуганным парням Лерка.

Затем она обернулась. Лерка улыбалась во всё лицо, глаза горели неподдельным восторгом.

— Видела, как они рванули а?! Боже, какое, мать его, крутое чувство! У-у-у! — воскликнула она счастливо и потрясла пистолетом. Надо будет купить настоящий… потом как-нибудь.

Я лишь шокировано покачала головой и подошла к лежащему в снегу Капитонову.

— Исидор Игоревич, — учтиво и вежливо проговорила я, присев рядом, — как вы?

Мужчина в ответ скривился, продолжая зажимать голову ладонями.

— У меня ничего нет…— простонал он. — Моя голова…

— Что с вами? — участливо спросила я.

— У меня… у меня…

— Че его так колбасит?

— Тише, Лер, — не оборачиваясь бросила я. — Исидор Игоревич, у вас болит голова? Это приступ мигрени?

Но Капитонов в ответ отрицательно промычал.

— У меня… Д… ДП…

— ДП? — опять влезла Лерка.

— Тише…— вновь попросила я и спросила Капитонова. — У вас ДППГ? Пароксизмальное головокружение?

Капитонов, морщась, активно закивал, точнее поерзал головой в снегу. Я цокнула языком.

— Лер, помоги мне.

— Лева, а ну иди сюда и помоги нам! — крикнула Логинова, обернувшись назад. — А ты отойди, Роджеровна, а то ещё надорвёшься...

Я послушно посторонилась. Лерка и Лева помогли стонущему Капитонову подняться.

— Уложите его на скамейку! — крикнула я, счистив ладонями снег со скамейки.

Логинова и Синицын помогли кряхтящему учителю прилечь.

— Ох, мать его…— простонал тот. — Как же кружится… а-а…

— Сейчас все будет хорошо, — пообещала я.

— Роджеровна, а что с ним? — настороженно спросила Логинова. — Че его так корчит-то?

— Это называется доброкачественное позиционное пароксизмальное головокружение, — пояснила я.

— Угу, — кивнула Логинова, наблюдая за муками Исидора Игоревича. — А по-русски?

— Представь, что у тебя внезапно начинается сильнейшее головокружение и тошнота. Ты почти не можешь двигаться, тебе ужасно плохо даже от движения зрачков, и такие приступы происходят регулярно, — пояснила я. — Это происходит из-за патологии внутреннего уха.

— Жесть, — покачала головой Лерка. — А лекарства от этой дряни есть?

Я покачала головой.

— Нет, но есть такая штука, как манёвры, Элли, — проговорила я.

— Что это такое?

— Сейчас увидите, — пообещала я. — Положите его так, чтобы голова свисала со скамейки.

— Так, Исидор Игоревич, вы слышали, — проворчала Лерка. — Давайте-ка…

Они помогли стонущему мужчине лечь, как я сказала.

Я встала возле его головы.

— Расслабьтесь и, пожалуйста, доверьтесь мне, — попросила я Капитонова.

Тот лишь простонал в ответ что-то неразборчивое. Но я расценила это, как согласие.

Я выудила из памяти упражнения, что помогают избавить человека от симптомов ДППГ, и приступила. Взяв голову стонущего Исидора Игоревича, я плавно наклонила её назад, затем повернула вправо, приподняла и снова опустила.
Пока я проделывала странные и даже дикие на вид манипуляции с головой Капитонова, Лерка и Лёва с нескрываемым немым изумлением наблюдали за моими действиями. А Капитонов уже через несколько секунд перестал стонать и морщиться. Маневры Элли начинали действовать.

Я пыталась сосредоточиться на упражнениях, но такой тесный контакт с человеком почти всегда провоцировал приступы видений. Вот и сейчас в мою головы стремительно полезли обрывки из воспоминаний Исидора.

Похожие на вспышки фото-осветителя всполохи света мелькали перед глазами.

…Такая же зима, как сейчас. Группка мальчишек веселится во дворе. С восторженными громкими криками они носятся по детской площадке, гоняются друг за другом, и «стреляют» друг в друга из игрушечных пистолетов. И только одинокий мальчик в очках робко стоит в стороне и боязливо наблюдает за игрой детей издалека. Он кусает губы, сжимая в руках свой пистолетик, на его лице отражается явственное желание присоединиться к шумной компании мальчиков. Но он боится. Боится, что его не возьмут играть. Его никогда никуда не брали. Никто никогда не хотел дружить с ним. Всюду его сторонились, не замечали, не слышали. Сейчас, потом и всю оставшуюся жизнь тоже.

Воспоминание сменилось. Теперь Исидор Капитонов, уже подросший, сидит за партой в классе. Перемена, все вокруг болтают, общаются, обмениваются новостями или что-то обсуждают. И только одинокий мальчик на пятой парте в углу возле шкафа с книгами, старательно заткнув уши, читал учебник. То и дело он бросал злые взгляды на своих слишком громких одноклассников.

Вспышка света, исказились и сменились все звуки, картинки, образы.

Я увидела толпу мальчишек в классе. Плотно столпившись, они кого-то с ожесточением избивали.

— Че, думаешь, ты умнее?! Думаешь, ты лучше?!

— Очкодрыщ! Не мог дать списать нормальным пацанам! — верещал какой-то мальчишка, усердно пинающий ногами кого-то на полу.

— Мочи его, пацаны! Дава-ай!

— На! На, очкодрыщ!

— Вонючий и прыщавый очкодрыщ!

Я стояла позади них и в ужасе оторопело наблюдала за тем, что они делали. В который раз я поражалась той необузданной и непонятной мне людской злобе, которая выплескивается с такой свирепой беспощадностью. Неужели в людях с самого детства живет потаенная страсть к проявлению бессмысленной жестокости? Откуда она берется?! Откуда происходит эта жажда причинения боли и страданий любому, кто не согласен, отличается, или совершил проступок? Откуда…

Я не кричала, я только смотрела и мысленно умоляла этих детей перестать.

«Пожалуйста, — думала я. — Хватит! Перестаньте! Перестаньте!»

Они продолжали с ожесточенным увлечением избивать лежащего на полу Исидора. Я не выдержала, я закричала.

— Хватит!!! Перестаньте! Перестаньте!

Мир вокруг пружинисто сжался, исказился, и вот я стою в переполненной аудитории какого-то университета. Десятки людей за столами на ступенчатых рядах глядят вниз на худощавого парня в очках. Он уже отрастил свои волосы до плеч, и сам заметно подрос. Он стоял возле доски, исчерченной математическими формулами, геометрическими фигурами и числовыми значениями.

— …Таким образом у нас появляется возможность лучше понимать и осознавать полугеодезическую систему координат и применять её гораздо шире, лучше и эффективнее!

Молодой Исидор Капитонов говорил с вдохновенной запальчивостью. Я не сильна в высшей геометрии, про которую сейчас рассказывал Исидор, но я видела то искреннее желание Исидора донести до слушателей весь масштаб и последствия своего открытия.

Очередная вспышка света. Преображение мира, звуков и запахов. Я стою в той же университетской аудитории. Только теперь ряды стульев пустуют. А внизу у доски стоят двое — молодой Капитонов и мужчина среднего возраста. Исидор взбудоражен и взволнован.

— Вы не можете так поступить, Роман Александрович! Это нечестно! Я лучший на своем курсе! Вы же видели мое выступление! Вы же знаете о моем открытии! Вы читали мои работы!.. А теперь заявляете, что «на всех не хватает красных дипломов»! Это… Да я больше, чем кто бы то ни было, достоин диплома с отличием! Вы не можете меня этого лишить! Не можете! Не можете! Исидор в отчаянии топал ногой, а голос его ломался и скрипел фальцетом.А стоящий перед ним профессор лишь с показным и довольно фальшивым сочувствием развел руками.

— Что я могу поделать, Исидор. Ты талантливейший студент в нашем университете, но увы… я ведь не ректор.

— Ректор нашего университета-продажная скотина! — разъяренно воскликнул Капитонов.

— Следите за речью, юноша, — одернул Исидора преподаватель. — Вы можете сколько угодно верить всяким слухам, однако, смею напомнить, что никаких доказательств тому до сих пор не найдено! А сейчас извините, мне пора.

С этими словами он забрал со стола свою шляпу, обошел застывшего на месте и впавшего в прострацию Исидора, а затем покинул аудиторию.

Я обернулась вслед ушедшему профессору и посмотрела на Исидора. Капитонов с досадой пнул учительский стол ногой и выкрикнул ругательство. Его яростный крик разорвался в пустой аудитории, ударился о стены, поднялся под потолок и вылетел через приоткрытую дверь в коридор.

После очередной вспышки света я с удивлением обнаружила, что стою на крыше дома. А надо мной сияют россыпи звезд летней ночи. Вдалеке шумел листвой деревьев ночной ветер, доносились звуки автомобилей. Город внизу горел и светился так ярко, что желал затмить своим светом звёзды над собой. Ничего не понимая, я стояла у края крыши и смотрела перед собой. Затем раздался шорох шагов и тихий плач. Я обернулась. На крыше соседнего дома я увидела Исидора. Крыша освещалась не очень ярко, но я увидела его взъерошенные волосы, мятую и почему-то грязную рубашку и разбитые очки. А ещё он плакал. Тихо и горько рыдал, глядя на ночной город внизу.

Чувствуя проскальзывающее в душу опасение, я встревоженно смотрела на Исидора. Что он задумал? Зачем пришел сюда?! Не мог же он… Не мог… Из-за чего?! Неужели…

— Ненавижу вас всех! — вдруг яростно и громко воскликнул в ночь заплаканный юноша. — Ненавижу! Будь вы все прокляты! Мерзкие, безмозглые и алчные твари! Ненавижу! Ненавижу!..

Он уперся в металлический бортик крыши, сокрушенно склонил голову и потряс ею. Взобравшийся на крышу прохладный ветер взъерошил его волосы и одернул рубашку.

— Сколько я ни пытался приблизиться к вам, — продолжал Исидор, — сколько ни пытался стать таким же… Показать, что я не хуже! Что достоин вашего признания! Всё тщетно! Всех вас интересуют только бабки, жратва и… похоть! Все вы примитивные, безмозглые и алчные твари!

Его слова были бессвязны и непонятны, но наполнены искренней злостью, испепеляющей обидой и слёзной яростью.

Я с сожалением смотрела на него. Молодой Исидор Капитонов выглядел разбитым и поникшим. Одинокий, брошенный всеми и непризнанный никем. А ему так хотелось… Так хотелось, чтобы им восхищались, чтобы восторгались его интеллектом, чтобы признавали в нем равного. Он просто хотел быть одним из тех людей, кому завидовал все эти годы.

Я смотрела на него с сочувствием и понимала, что спустя все эти годы, уже взрослый Исидор Капитонов — всё тот же мальчик на детской площадке, который лишь робко стоит в стороне от общей жизни. И сегодня, именно в этот день из его жизни, он, видимо, получил удар, который не смог пережить. Диплом долгое время был смыслом его жизни и заветным символом того, что «он не хуже». Но у него забрали и это.

— Да пошли вы все!.. — вдруг прошептал со слезами Исидор и взобрался на бортик крыши.

Я замерла, потеряв дар речи. Я остолбенела, потрясенная неожиданным действием Капитонова. А он, раскинув руки в стороны, стоял у самого края, и ветер играл его волосами. Он был похож на призрака в ночи в своей белой рубашке.

Но он не может прыгнуть, не может. Ведь… тут Исидору лет двадцать с лишним. И это его воспоминание. Это его прошлое. Но… Почему он не слезает с крыши?

Сердцебиение звучало в моей голове. Забыв дышать, в шоковом оцепенении я глядела на Исидора. Я видела его слезы и презрительный оскал на лице. И я поняла: он прыгнет! Господи, он действительно сейчас прыгнет! Но это…

Он шелохнулся.

— Стой! Не надо! Не надо! — истошно и отчаянно закричала я.

Он вздрогнул, обернулся, и наши взгляды встретились.

— Вы… вы кто? — проговорил он ошарашенно.
Я замерла. Он что… говорит со мной? Он меня видит?!!

Исидор слез с бортика крыши и подошел к краю с другой стороны, поближе к крыше соседнего дома, на которой стояла я.

— Что вы здесь делаете? — спросил он.

Я молча попятилась назад, растерянно оглянулась.

— Подождите! — крикнул Исидор. — Не уходите… Кто вы?! Подождите!...

И в следующий миг воспоминание прервалось.

В лицо мне веял прохладный воздух. Я услышала голоса Лера и Лёвы.

— Роджеровна! Ты слышишь меня! Блин!.. Скорую может вызвать?! Чё делать, а?

— Ну, по крайней мере, она дышит, — спокойно возразил Лёва. — И дыхание вроде ровное, хоть и частое.

— Ой, тоже мне доктор! — нервно и агрессивно бросила Логинова. — Нафиг! Она уже больше получаса в отрубе! Нужно скорую выз...

Я открыла глаза. Увидела два расплывающихся силуэта перед собой. Точнее… Над собой. Потому что я поняла, что лежу.

— Роджеровна! — обрадованно, и чуть не плача, завопила Лерка. — Блин! Ты как?! Как себя чувствуешь?! Как ты меня напугала! Я думала, тебе совсем хреново! А ты лежишь и шепчешь че-то там…

— Всё… нормально… Всё хорошо, Лер, — я осторожно, медленно села и огляделась.
Мы находились на детской площадке, и я, похоже, лежала на той самой скамейке, где до этого лежал Капитонов.

— А где Исидор Игоревич?

Лерка пренебрежительно фыркнула.

— Да ушел уже.

— Но предварительно он выразил удивление относительно твоих умений, — с шутливой снисходительностью заметил Синицын. — Где ты научилась маневрам Элли? И зачем?

— Да так… Неважно. — отмахнулась я и встала со скамейки.

Голова привычно кружилась. Объекты перед моими глазами заметно расплывались, а окружающие звуки резали слух.

— Вы видели, куда он пошел? — я оглядела двор.

— Ну вон в тот дом, — Лерка кивнула на одну из близстоящих высоток. — Но мы же не знаем, на каком он этаже живет и, тем более, в какой квартире.

— Я знаю, — ответила я. — Но идти к нему сейчас бессмысленно.

Это действительно было так. Момент был упущен, и сейчас приходить к Капитонову и пытаться завести разговор о его связи с приютом «Зелёная колыбель» просто бесполезно. Он закроется, и дальше мы вообще от него ничего не узнаем. А посему я полностью поддержала предложение Лерки ехать по домам.

Синицына Лерка несмотря на все его протесты и попытки договориться высадила возле станции метро. А мы заехали в одну из наших любимых кафешек неподалеку от школы. То самое, где в начале летних каникул к нам с Леркой подсаживался один фотограф с неприличным предложением.

— Ну, рассказывай, — нетерпеливо произнесла Логинова, когда мы взяли по чашке латте и уселись на малиновых комфортных диванчиках.

— Подожди, — улыбнулась я. — Сначала расскажи, как ты… Ну-у… Как пистолет-зажигалка смог выстрелить?

— А-а, — заулыбалась Лерка. — Вот так.

Она достала телефон, коснулась экрана. Грянул мощный звук выстрела.

Стоявший неподалеку официант вздрогнул и едва не уронил поднос с тарелками, а сидящие рядом люди за столами испуганно обернулись на нас.

— Извините! — торопливо извинилась я с виноватой улыбкой. — Извините, пожалуйста.

Лерка с довольным видом отпила из чашки.

— Рассказывай давай, — нетерпеливо сказала она.

Я пересказала ей всё увиденное в воспоминаниях Капитонова.

— Ни хрена себе…— поморщилась Лера. — И что, он в реале хотел сигануть с крыши из-за диплома?..

Я сделала глоток кофе и качнула головой.

— Для него это не просто диплом, а скорее… символ.

— Символ? — переспросила Лерка. — Символ чего?

Я вздохнула.

— Значимости, достижения… равенства…

— Равенства с кем?

— С другими людьми, я полагаю, — задумчиво ответила я.

— В смысле? — снова непонимающе скривилась Лерка. — А что он… считал себя неравным остальным людям?

Я покачала головой.

— Капитонов рос боязливым, робким и застенчивым мальчиком. В школе его били, в универе тоже не сильно любили… Всю жизнь общество им пренебрегало и отбрасывало прочь.

Лера закатила глаза.

— Из таких потом маньяки всякие вырастают!

— Да, вполне возможно…— кивнула я, отстраненно размышляя о Романтике, у которого была отчасти схожая ситуация.

Но Капитонов всё же не был сиротой, не рос в приюте и не проявлял склонности к жестокости или кровожадности. А Демид Хазин… рос озлобленным ребенком едва ли не с самого детства.

— Сомневаюсь, что Исидор Игоревич может быть маньяком, — проговорила я. — Но… как он связан с приютом? Что он там делал?

Лерка помешала ложкой в чашке с кофе.

— Ты уверенна, что он не… не Портной?

Я категорически качнула головой.

— Это не он. Но… он может что-то знать, Лер. И самое удивительное, что сам об этом может не догадываться.

— Это как это? — хмыкнув, неуверенно ухмыльнулась Лерка. — У него что, провалы в памяти?

— Нет, но он мог не придавать значения каким-то вещам или событиям, свидетелем которых был в приюте.

— Тяжеловато тогда будет его о чем-то расспрашивать, — прокомментировала Лерка. — Слушай, Роджеровна, может, пора уже все рассказать твоему этому… Корнилову? А?

Я пожала плечами.

— Само собой, что я ему расскажу, но сначала нужно выяснить, что к чему. И получить хоть какую-то инфу от Капитонова. И потом… Стас и все вокруг ведь наверняка думают, что Портной это этот… как его…

— Сильвестр Гольшанский, — напомнила Лерка.

— Вот-вот, — кивнула я. — Нужны… нужны хоть какие-то факты даже для предположений…

— А то, что ты видела повешенных девочек на дереве, не доказательство? Как минимум, мы знаем, что все эти четыре года убийца продолжал убивать, но…— тут Лерка замолчала, потому что, видимо, до нее дошел весь ужас коварства Портного.

— Он перестал похищать девочек, у которых есть родители и родственники, — с грустной улыбкой, кивнула я. — И, судя по всему, взялся за тех… чье исчезновение общественность не заметит.

— Начал убивать сирот, — прорычала помрачневшая Лерка. — Вот же с**а!

Я вообще не люблю маты, но в данном случае полностью согласна с Леркиным определением.

— Ещё какая, — вздохнула я.

— Тем более надо идти к Корнилову! — чуть нагнувшись вперёд, громко выпалила Лерка.

Некоторые посетители кафе с удивлением обернулись на нас.

— Тише, — попросила я, оглядываясь. — И что я ему скажу? Лер, то, что я видела воспоминания и гибель тех девочек, совсем не означает, что Гольшанский не Портной. И потом, их убивали не в приюте!

— А где тогда? — задала глупый вопрос Логинова.

— Вот это и нужно выяснить, — посмотрев в окно на заснеженный город, ответила я. — И кто их забирал из приюта.