Кривая орбита бессмертия

Многие звезды из тех, что мерцают в ночном небе, давно мертвы, но их свет продолжает идти тысячи лет. Я хотел блистать подобно звезде. Чтобы жизнь моя была словно вспышка во мраке. Чтобы меня знал каждый. Чтобы сияние славы озаряло мое имя. Даже после смерти.

Мои родители погибли в астрокатастрофе, когда мне было четыре. Меня взял к себе дед, отец папы, ему тогда было под семьдесят.

— Они теперь на небе, — сказал дед и добавил непонятное. — Пепел к пеплу, прах к праху.

Дед заботился обо мне, как мог, но предпочитал проводить время в баре с такими же, как он, стариканами, стирая монетками полоски на лотерейных билетах.

Чтобы я не скучал, дед разрешил мне завести домашнего питомца. Собаки лают, кошки орут, птицы кричат — у деда был бзик на тишине — я выбрал черепашку. Продавец в зоомагазине пообещал, что она меня переживет. Это и определило мой выбор. Кассиопея ползала по террариуму, хрустела капустными листьями и огурцами, не шумела, но и не желала со мной общаться. Стоило взять ее на руки, она втягивала голову под панцирь и не показывалась, пока я не возвращал ее в террариум. Товарищ по играм из нее получился так себе.

Как-то раз я слонялся по дому, не зная, чем себя занять, и забрался на чердак. Свет проходил через треугольное окошко, рассеивая тени от старой мебели, нагревая пыль, свисающую бахромой с картонных коробок. Я шагнул вперед, тут же вляпался в паутину, судорожно сорвал с лица липкую сеть, расчихался и собрался уходить, когда заметил телескоп. В углу я нашел пустой деревянный ящик, протащил его к окну, пробороздив пыльный пол, а потом забрался на свой капитанский мостик и прильнул к волшебной трубе. Я наивно надеялся увидеть на небе своих родителей, а передо мной открылись бесконечные миры вселенной.

В школе я был изгоем. Я носил очки и страдал хроническим насморком. Космонавт, сопля — самые безобидные мои прозвища. На переменках я сидел в углу с планшетом, решая задачки и читая статьи про космос. Пока остальные дети гоняли мяч, мочили монстров в компьютерных играх или как-то еще просирали свою жизнь, я учился, поглощал знания, находил ответы на вопросы, которых становилось все больше. Во мне видели чудика вроде того пацана, который на спор ел червей на перемене, но я не мог этого принять. Вместо жалости и презрения мне мерещились зависть и ненависть. Я решил, будто я лучше абсолютного большинства детей, лучше их всех, и они чувствуют мое превосходство.

Однажды мой одноклассник Сёма, у которого уже в тринадцать на щеках пробивалась щетина, толкнул меня на перемене, я упал и разбил планшет. Я схватил обидчика за шкирку и едва не расшиб ему голову о стену. Не знаю, что на меня нашло. Помню панику на его лице, кровь из носа, испачкавшую мои рукава. Меня оттащили старшие ребята. Бить меня больше не пытались, на насмешки я не реагировал, так что меня оставили в покое. Но я чувствовал космический холод между собой и сверстниками. Будто я был одинокой планетой, окруженной лишь пустотой.

Когда мне было четырнадцать, дед умер. Он выиграл в лотерею пятьсот рублей, и его сердце не выдержало нечаянной радости. За эти деньги, кстати, я купил себе новый планшет.

Женщина из социальной службы, на бейджике которой значилось, что звать ее следует просто Вероникой, смотрела на меня такими несчастными глазами, как будто это она осталась круглой сиротой.

— Тебе четырнадцать, Игорь, — вздохнула она.

— Я в курсе, — буркнул я.

— Боюсь, мы не сможем найти тебе новую семью. К счастью, в нашей области есть чудесный детский дом, в прошлом году там сделали ремонт. Есть бассейн, спортивный комплекс, тренажерный зал, — она окинула меня взглядом и исправилась, — библиотека.

— Я могу остаться дома? — спросил я, не особо надеясь на чудо. — У меня остались средства родителей на счете, я могу пойти работать.

— Игорь, но ты ведь будешь совсем один, — запереживала Вероника. — Ты справишься?

Я криво усмехнулся.

Я сдал тест на дееспособность и получил право жить дома. Раз в неделю ко мне заходил сотрудник социальной службы, чтобы проверить, все ли у меня в порядке, не спалил ли я дом и есть ли еда в холодильнике. Раз в месяц я сдавал тест на наркотики. Я боялся, что Вероника передумает и все же отправит меня в детдом, и старался вести себя так, чтобы не к чему было придраться. Как-то раз я проснулся среди ночи в холодном поту, потому что вспомнил, что не помыл за собой чашку. Я пошел на кухню — чашка стояла на столе, чаинки плавали на дне — угроза моей жизни среди стерильной чистоты. Когда я ее мыл, мои руки дрожали.

Первую неделю после смерти деда мне было страшно засыпать — казалось, что кто-то пытается открыть дверь, мерещились шаги в дедовой комнате, я даже брал Касю к себе в постель, клал руку на шероховатый панцирь, и мне становилось легче.

Потом работник похоронного бюро привез урну с дедовым прахом, который я развеял в саду, а урну выбросил. Пепел к пеплу, прах к праху. От деда ничего не осталось.

Близился конец учебного года, я заканчивал восьмой класс, впереди были переходные экзамены, которые меня ни капли не пугали. Я сидел на чердаке, настраивая телескоп на звезду Каптейна, когда увидел толпу ребят, направляющихся к моему дому.

Я спустился вниз и открыл дверь.

— Здорово, Сопля, — Сёма отодвинул меня плечом и прошел в дом, гремя сумкой. — Сегодня у тебя вечеринка.

Следом хлынули остальные. Я пытался их остановить, объяснить, что должен придерживаться определенных правил проживания, иначе мне грозит детдом, — тщетно. Парни включили музыку, девчонки устроили танцы в зале, запахло сигаретным дымом. Я вызвал полицию.

Моих одноклассников погрузили в машины и увезли то ли в участок, то ли по домам. Сёма на прощание многозначительно провел пальцем по горлу. Я закрыл двери и сел за комп. Сайт школы поприветствовал меня бодрым гимном, от которого на душе стало еще противнее. Я взял кредитку. Можно в любой момент попробовать сдать экстерном выпускные экзамены за полный курс школы. Если заплатишь пять тысяч. Я ввел номер кредитки, собираясь потратить половину средств к существованию. На экране появилось окошко вопроса: «Игорь Воронцовский, вы уверены, что хотите пройти тест?». Социальные службы это не одобрят, но выбора у меня не было.

Когда я ответил на последний вопрос, за окном уже рассвело. Я снял очки, поморгал и нажал на ввод. Результат появился через пару секунд. Я набрал шестьдесят семь баллов. Результат чуть выше среднего. По всем предметам проходной балл.

— Поздравляю, — произнес приятный женский голос, и я вздрогнул, не сразу сообразив, что он исходит из динамиков. — Вы хотите получить аттестат лично?

Меня устроил электронный вариант.

Честно говоря, я был немного озадачен. В глубине души я полагал, что справлюсь куда лучше, но, получив развернутый аттестат, понял, как крупно мне повезло. По некоторым предметам, вроде литературы и истории Российской Империи, я едва набрал проходные тридцать баллов, зато по математике, астрономии, физике, кибернетике и языкам программирования был близок к максимальным ста. Воодушевившись, я ввел поисковой запрос — в какие университеты идет набор студентов, и вскоре рассылал заявки на поступление. Через десять минут мне постучал в скайп ник РУК55, который сообщал, что в моих данных ошибка в дате рождения. Мои глаза слипались, я ткнул не в ту иконку, и через мгновение на экране появился хмурый мужик с седыми усами, как у генерала.

— Простите, — пролепетал я. — Не туда нажал.

— Постой, — он пристально меня рассматривал. — Тебе действительно четырнадцать.

— Ага.

Он пригладил усы, я заметил, что на нем белая майка без рукавов, волосы подмышками топорщились седыми кустами.

— Родители из дома выгоняют, что ли? Куда спешишь?

— Родители умерли, — ответил я.

Он помолчал. Потом кивнул сам себе.

— Ладно, приезжай, поговорим, гений. Аттестат у тебя так себе, но кому эти философии нужны. А по кибернетике я девяносто девять баллов уже лет восемь не видел.

— Куда? Когда? — я едва не начал заикаться от волнения.

— Почтой вышлю. До встречи, Игорь.

Он отключился. Я дождался е-мэйла, собрал сумку, взял Касю и поехал на вокзал. Заснул я уже в автобусе, который увозил меня из родного города.

Я прошел собеседования, решил тесты и вскоре получил корочку, в которой была моя фотография и витиеватая надпись на красной обложке: «Российский университет космонавтики». Вероника, кажется, была за меня счастлива, а может, радовалась тому, что так быстро сбыла меня с рук. Она помогла мне продать дедов дом, откуда я взял только телескоп, и купить маленькую квартирку на последнем этаже высотки, поближе к звездам. Она сказала, что теперь ответственность за меня несет профсоюз университета, что я, как сирота, имею право на социальную стипендию, на прощание прижала меня к груди, так что уголок ее бейджика впился мне в шею, и зачем-то поцеловала в щеку. Скорее всего, Вероника получила какую-то выгоду при сделке с недвижимостью, этим и объяснялось ее странное поведение.

Я сменил очки на линзы, купил модную одежду, но и в университете вокруг меня по-прежнему был вакуум. Я был младше всех на курсе, меня считали малолетним выскочкой, мелким засранцем, высокомерным снобом, и к тому времени я действительно им был. Я мнил себя гением. На кафедре астрокибернетики меня таковым и считали.

Рита стала моей первой женщиной. Мне было девятнадцать, я тогда уже был аспирантом. Она мимоходом лишила меня девственности, когда я зашел в общежитие. Я хотел забрать книгу у студента, который задержал ее дольше, чем оговаривалось. Дверь открыла девчушка — рыжие лохматые волосы, круглые серые глаза с расширенными зрачками, маленький носик, маленький ротик — она напоминала взъерошенного птенчика, выпавшего из гнезда. Одета она была в какую-то хламиду до колен, вокруг тонких запястий бисерные браслеты, ногти на босых ногах выкрашены в зеленый. Она выдохнула мне в лицо, и я заворожено смотрел, как кольца дыма вылетают из губ, вытянутых в трубочку.

— А ты симпатичный, — сказала она. — Презики есть?

Я лежал на узкой кровати, пытаясь снова вернуть способность мыслить, а она раскурила косячок, предложила затянуться, и когда я отрицательно мотнул головой, спросила:

— Ну что, попробуем еще раз? Во второй раз должно нормально получиться.

Я жил в полной уверенности, что плотская любовь — не для меня, и даже втайне гордился этим. Те силы и время, что другие тратили на флирт и отношения, я дарил науке. Вот моя настоящая страсть.

Рита села на меня сверху, на лобке у нее был вытатуирован зеленый листик. Она затянулась еще раз, а потом вдруг влепила мне пощечину.

— Шевели задницей, шлюшка.

Я не успел возмутиться, как она звонко захохотала. Я неуверенно улыбнулся в ответ. А потом она обрушила на меня столько нежности и поцелуев, сколько я не получал за всю жизнь. После того, как я кончил, она провела пальцами по моему лицу, и я понял, что плачу.

Я никогда не знал, чего ожидать от Риты. Это интриговало. Я мог высчитать орбиты планет, удаленных от Земли на миллионы световых лет, но никогда не мог предсказать, что вытворит Рита.

Мы стали встречаться. В смысле, я обнаруживал ее за своим столиком в университетской столовой потягивающей мой сок, она появлялась рядом, когда я шел домой, выглядывала из-под одеяла в моей кровати. С ней было приятно спать — она занимала мало места, скручиваясь рядом в теплый калачик, как маленький рыжий котенок. Мне нравилось, что кто-то просто рядом со мной. Я мог говорить с ней о чем угодно — новейших исследованиях космоса, направлениях астрокибернетики, парадоксе Эйнштейна — она не перебивала меня и смотрела с восхищением. У планеты появился спутник. Хотя нет, к тому моменту я уже считал, что я — не планета, планетой была Рита, а я — светилом, вокруг которого вращалась ее жизнь.

К тому же она была единственной, кто хотел заниматься со мной сексом. А это оказалось очень приятным занятием. Я решил свить моей птичке гнездышко.

— Пожениться? Серьезно? Ты что, залетел? — Рита осторожно потрогала колечко в бархатной коробочке.

По статистике, женатые люди дольше живут, меньше болеют и добиваются большего, чем холостяки. А обручальное кольцо на пальце — что-то вроде сигнала: смотрите, я не совсем придурок, где-то есть женщина, которая добровольно согласилась связать со мной жизнь. Конечно, я не стал этого говорить.

— Я люблю тебя, — ответил я. И это было правдой.

— Ты умный, с красивой улыбкой, а я рыжая и знаю, где достать травки… — Рита взяла колечко, надела на палец. — Ты прав, мы идеально подходим друг другу.

 Она не знала, что это с ней я начал улыбаться.

Мы поженились, когда нам было по двадцать. Я заканчивал аспирантуру и считался самым молодым и перспективным астрокибернетиком университета, а Рита училась на третьем курсе биологического факультета.

Мы не приглашали гостей, тихо расписавшись в загсе. Через неделю к нам заявилась Ритина мать, громкая развязная брюнетка. Она притащила в подарок какой-то древний ковер, прожженный сигаретами, заставила меня посмотреть альбом с детскими фотографиями Риты, взяла у нас денег в долг и исчезла. Это была выгодная сделка.

Совместная жизнь оказалась не таким простым делом: Рита не любила мыть посуду, разбрасывала конфетные фантики, вызывая во мне ужасы призрака детдома, громко пела в душе и уставила все подоконники какими-то сорняками в горшках, периодически устраивая сквозняки, а я постоянно простужался и ныл, что цветы ей дороже мужа. Мне нравилось так называть себя, я еще не привык к новому статусу и когда вел семинары или разговаривал с кем-то в университете, или даже расплачивался в магазине, старался держать руку так, чтобы было видно обручальное кольцо.

Накануне защиты дессертации я снова расхворался. Я ходил по дому за Ритой, завернувшись в плед, бурчал и ныл, и ежеминутно сморкался, она закатила глаза, ушла на кухню и вскоре вышла оттуда с чашкой дымящегося напитка.

— Пей, — сказала она. — И заткнись уже наконец.

— Хоть не навечно? — я пытался принюхаться, но заложенный нос отказывался воспринимать запахи.

Рита чуть ли не насильно влила в меня чай, отвела в постель, укрыла одеялом и велела не вставать. Я начал нудеть, что мне скучно и жарко, но через пару минут уснул. На утро я проснулся мокрым от пота, но от болезни не осталось и следа.

Рита дала мне с собой термос с чаем, шлепнула по заднице и велела всех порвать.

Я блестяще защитил диссертацию, и на фуршете, устроенном на кафедре, предложил Ритиного чаю одному из профессоров, который явно страдал от гриппа. Наутро он позвонил мне домой и попросил рецепт.

 Я едва добился его от Риты (ой, ну что ты прицепился, набросала листиков по наитию, тебе же стало лучше, правда?), а потом пошерстил интернет и выяснил, что такое сочетание трав нигде не используется. Вскоре я отвел ее в патентное бюро, чтобы зарегистрировать новое лекарство. Рита предлагала назвать его «Антисопля». Мы остановились на более нейтральном «Чай-выручай».

Фармацевтические компании заинтересовались целебным чаем почти сразу. После обязательных проверок и испытаний «Чай-выручай» вышел на рынок и стал хитом. Мы поменяли скромную квартирку на дом и обзавелись солидным счетом в банке.

Я подтрунивал над Ритой, что теперь ее муж — иждивенец. А она отвечала, что если бы я не оказался таким сопливым и пробивным, то мы бы не разбогатели. Я был рад за жену. Ей крупно повезло, моя птичка снесла золотое яйцо.

А моей моделью симуляции столкновения Млечного Пути и Галактики Андромеды заинтересовались в Академии космических исследований. Я получил работу и право называться настоящим ученым.

***

Дом был двухэтажный, с мансардой, гаражом и приличным участком с садом. Он выглядел респектабельным и снаружи, и внутри — добротные кирпичные стены, широкая лестница на второй этаж, дубовый пол. Но Ритка набросала повсюду ковриков из обрезков, насовала каких-то вонючих дымящихся палочек, на стенах развесила картины, выглядящие так, как будто кого-то на них вырвало, и от респектабельности не осталось и следа. Впрочем, я сам мало обращал внимания на детали интерьера, а гости ко мне не приходили. Рита же предпочитала устраивать вечеринки в саду.

Поначалу я не участвовал в ее посиделках, появляясь только в начале, чтобы поприветствовать гостей, и в конце, разгоняя их, как строгий папаша развеселившихся тинейджеров. Однажды, когда гости буянили слишком громко, не позволяя мне сосредоточиться на работе, я спустился в сад, полный решимости раз и навсегда прекратить это пустое веселье, и случайно подслушал разговор Риты с подругой.

— У тебя комплекс матери Терезы, вечно подбираешь каких-то дефективных, — сказала девушка, которую я едва помнил.

— Перестань, Игорь очень замкнутый, но в душе он прекрасный человек, нежный, заботливый, чувствительный…

— Наверное, где-то очень глубоко в душе.

— И он очень умный, очень, — продолжила Рита, будто не расслышав язвительной реплики.

— Страшный.

— Симпатичный.

— Дело вкуса.

Я был согласен с Ритиной подругой. В моей внешности не было ничего примечательного, кроме скривленного влево носа. Причем я не ломал его в драке или, к примеру, падая с коня во время конкура, я его подпортил из-за того, что постоянно вытирал сопли рукавом.

— Знаешь, с ним я чувствую себя нужной, по-настоящему нужной.

— Я ж говорю — мать Тереза.

— А еще у него большой, — засмеялась Рита. — Не знаю, за что мне такое счастье.

Раньше я упускал из виду, что это тоже может что-то значить, и мне стало приятно, хоть и немного стыдно. Я вышел из-за дерева, жена повернулась, и на лице ее появилась виноватая улыбка.

— Что, уже все? Сворачиваемся?

— Нет, — ответил я. — Хотел спросить, может, вам еще пива?

Я стал иногда оставаться в саду, устраиваясь с бокалом пива в любимом кресле, чуть в отдалении от толпы, хотя по большей части гости меня тяготили: в основном это были студенты со всех факультетов, начиная от биологов, которые млели от нашего сада, до филологов, которых я вообще не знаю, где Ритка откапывала. В общем, пустое и бесполезное общение. Но пару раз я прикуривал заведующему кафедрой астрофизики, а однажды обнаружил в клумбах, усаженных Ритой чем попало без всякой системы, спящего декана. Гладиолусы бросали длинные тени на его лицо, и я было решил, что обознался. Но на следующий день, когда я пришел читать лекцию в университет, он выглядел помятым, а при встрече со мной подмигнул и склонился над фонтанчиком. Я обернулся в конце коридора, а он все еще пил, как зверь, дорвавшийся до водопоя во время засухи.

Я перестал быть изгоем. У меня так и не появилось друзей, но на моих лекциях, которые я вел как приглашенный ученый, собирались полные аудитории, а на кафедре астрокибернетики меня пригласили на ежепятничный боулинг. Хоть я и не пошел.

Мы договорились с Ритой о разделении территории: она устроила себе лабораторию в комнате на первом этаже с выходом в сад, я забрал мансарду, превратив ее в кабинет мечты — с супернавороченным компьютером и доской для расчетов. Рита заходила в кабинет только в мое присутствие, забиралась с ногами в кресло и смотрела, как я работаю, или, если в кресле сидел я, садилась на пол у моих ног. Я накручивал рыжие спиральки ее волос на пальцы, размышлял вслух, и иногда решение приходило само собой. А к ней в лабораторию я никогда не совался — вершки, корешки, ничего интересного. Рита сама как-то признала, что мы слишком разные: я смотрю в телескоп на звезды, а она роется в земле и разглядывает семена под микроскопом. В быту жена по-прежнему оставалась ужасной неряхой, но я нанял домработницу, которая готовила и убирала, и жизнь стала удобной и комфортной.

— Это невыносимо, — сказала Рита. — Я так больше не могу.

Я действительно не понял, о чем она. Оторвался от доски с расчетами, посмотрел на жену. Уголки ее губ поникли, глаза блестели от слез.

— Мы женаты уже четыре года.

— И?

— Ты не понимаешь? Все это время мы не предохраняемся! Я проверялась у трех разных врачей, все в норме, по моим яичникам можно часы сверять.

— Подожди, ты что, хочешь ребенка?

Мы уставились друг на друга. Я почувствовал себя полным дураком. Ну конечно, она ведь женщина, гормоны и все такое. Я же никогда не задумывался о детях — вредные, шумные создания. Кому они вообще нужны?

— А как же еще? Почему я оставила половину участка под газон?

— Почему?

— Да чтобы детям было где бегать!

— И что ты хочешь от меня? Давай чаще заниматься сексом, — если Рите нужен ребенок, я был готов согласиться. Устроить детскую подальше от кабинета, летом отправлять его в лагерь…

— Трахаемся мы и так регулярно, не в том дело.

— А в чем?

— Сходи проверься. Сдай сперму на анализ.

— Подожди. Ты хочешь, чтобы я мастурбировал в стаканчик? Я не стану этого делать, это унизительно.

Я приготовил с десяток аргументов, чтобы отстоять свою позицию, но Рита вдруг сказала:

— Ладно, как скажешь. Я не хотела тебя обидеть.

А потом опустилась передо мной на колени, и, глядя снизу вверх, добавила:

— Я заглажу свою вину.

Я был ошарашен и кончил почти мгновенно, как всегда, когда она заставала меня врасплох. Рита ушла. В голове было пусто, я решил, что на сегодня хватит работы, и отправился в спальню. Жены не было в кровати. Я поворочался немного, но сон не шел, и я отправился на поиски Риты. Она была в лаборатории. Я будто вошел в избушку бабы Яги: повсюду развешаны сухие травы, корешки, жгуты сплетенных трав, в нос шибануло смесью запахов, от которых заслезились глаза. В умывальнике высилась гора грязных пробирок, на подоконнике в рядок стояли стаканчики с нежно-зелеными ростками, окно наполовину заклеено разноцветными стикерами.

Рита сидела за столом, смотрела в окно, перед ней стоял микроскоп, и я тут же все понял.

— Они не двигаются, — сказала она, повернувшись ко мне. — Все до одного.

Я склонился над микроскопом. Некоторые сперматозоиды были словно маленькие кометы: ядро, хвост, но большинство походило на обломки астероидов, и все они не шевелились. Я растерялся, не зная, что сказать — утешить ее, пообещать пройти курс лечения, взять приемного ребенка.

— Пошли спать, — перебила мои мысленные мучения Рита. — Сегодня был тяжелый день.

Больше мы этой темы не касались.

Но я не забыл, что Рита заставила меня почувствовать себя ущербным. Если бы не она, я бы и не знал, что у меня что-то не в порядке. А дети — кому оны нужны? Неудачникам, которые только так могут оставить след на земле. Я же верил, что мое имя будет вписано в историю и станет бессмертным в веках. Так и вышло.