Крошки к чаю...

— Русалочка, кто такие люди?

— Люди? Собиратели ракушек.

— Почему?

— Их жизнь — вся вдоль берега. Идут, ищут. Одну ракушку берут, другую… Красивую — кладут в карман, с изъяном — бросают назад в волны. Попробуй, присмотрись, и, может, ты подумаешь так же.

Мне сказали искать в старых городах — мол, «они» такие любят. Я побывал в Израиле и Египте, ездил в Пловдив и Газиантеп. Надеялся на Афины, но в конце концов нашёл магазинчик в Риме, в узком переулке старого города, куда не заглядывали даже местные. Дверь находилась в тупике; вывеска неприметная — одно название, будто выведенное извивающейся нитью.

«Три сестры».

Я долго не решался войти. Топтался на пороге, пытаясь рассмотреть, что внутри, через маленькие стрельчатые окошки, рассечённые перекрестьями наборных рам с жёлтыми-красными ромбиками стёкол. Если вернусь с пустыми руками, любимая выставит за дверь. Срок уже поджимал.

Собравшись с духом, я шагнул внутрь. Над головой тренькнул колокольчик, и ко мне из-за прилавка обернулась девушка.

— Добрый день! — звонко сказала она.

Я оробел и застенчиво осмотрелся. Светло, хотя окон мало. Куда ни глянь — стенды с катушками. Слева, справа, у двери, в глубине магазинчика — везде. Казалось, подниму голову и на потолке тоже увижу нитки. И пахло по-особенному, пряжей и немного оливковым маслом. Поскрипывала прялка; ручку крутила молодая женщина. За столом рядом пристроилась старуха в круглых очках, наматывая катушки.

— Добрый день... Я ищу что-нибудь...

— Особое? Выбирайте, — девушка обвела рукой зал. — На стендах только самые лучшие.

— А сколько стоят? — заколебался я.

— О!

Девушка поманила к себе. Я наклонился над прилавком, и она прошептала мне на ухо цену. 

— Может, есть попроще?.. — я расстроился. — У нас столько нет...

Три сестры переглянулись. Женщина кивнула на прилавок:

— Внизу. В угол убирала.

— Точно! — обрадовалась девушка.

Она нашла и поставила передо мной корзину с обрезками ниток. Следом показались аптечные весы, изящные, как ювелирная игрушка.

— Вот, на развес! Кладите, что принесли, сюда… Сами выберете?

— Лучше вы, я ведь не разбираюсь… — мне стало совсем грустно.

Я вынул из кармана флакончик, где кружились две звёздочки-частички души, моей и любимой, и осторожно вытряхнул их на весы. Они закрутились на дне правой чаши — та клацнула об стол. Девушка оценивающе прищурилась.

— Неплохо! — и принялась перебирать обрезки, бормоча: «Не, не… А это лично мне не нравится… Да, красиво!»

Выхватив жуткий мохнатый узел сине-сиреневых ниток, девушка положила его на весы. Чаши с тихим скрипом пришли в равновесие. Я чуть не заплакал.

— Теперь давай мне, — распорядилась женщина.

Узел перекочевал к ней. В мгновение ока она распутала и соединила нити в одну. Её забрала старуха и деловито принялась наматывать на новую катушку.

Минут десять спустя, девушка упаковала покупку. Простая картонная коробочка, перевязанная бечёвкой, перекочевала ко мне в карман. Я не знал, как покажусь любимой на глаза с этой тощей катушкой, но обречённо поплёлся к выходу.

— Эй! — окликнула девушка. — Она лишь на первый взгляд невзрачная! Знаете, какие яркие истории из обрезков получились? Ну и пусть короткие! Амадей Моцарт, Софья Ковалевская, Фрида Кало… Будьте счастливы!

Её слова не подарили мне облегчения. Я печально улыбнулся и закрыл за собой дверь.

На нашей земле есть Долгий день, когда солнце горит над белоснежными пиками, и Долгая ночь, когда оно не выглядывает из-за горизонта. В Долгий день подтаивают льды, в Долгую ночь плачут вьюги, свивая снега тугими полотнами, сквозь которые не рассмотреть соседние юрты.

На нашей земле много гор. Среди них скрыты долины с тёплыми ключами, зелёными мхами и невысокими деревьями; бегут реки, незамерзающие и в самые холодные месяцы.

На нашей земле нет моря — только застывшая пустошь. В ней отражаются небо, зелёное сияние между звёздами и легкокрылые волки Берегини, приносящие мороз и безмятежность.

На нашей земле живут высокие и худые люди с белой кожей, тёмными глазами, жёсткими чёрными волосами. Невесомые, как пёрышки, чтобы летать на волках Берегини, и с синей кровью. Даже Долгая ночь неспособна обратить её в лёд, даже Долгий день — согреть.

Наша земля плачет от войн. Мы сражаемся за долины, ведь лишь там можно выжить.

***

У Рия карие глаза и поседевшие волосы. Косы лежат на плечах — концы перевязаны кожаными ремешками. Нужно ещё трижды лечь спать, прожив между снами время забот, и Долгий день сменит Долгая ночь. К тому часу мужчины уже оставят нашу долину.

— Я вернусь к следующему Долгому дню, — Рий целует мои руки.

Я знаю: ему хочется обнять меня, увести в юрту, никогда не отпускать. Но его крылатый волк роет лапами снег и стремится в полёт, а вождь племени смотрит на нас нетерпеливо.

— Я буду ждать, Рий.

— Не отвернись от меня, — шепчет он. — Не гляди на других, на молодых.

— Ничего не изменится, — отвечаю. — Ты вернёшься и увидишь меня такой же, как сегодня.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Мы прощаемся.

Я долго стою у юрты, смотря, как вереница волков тает в зелёном сиянии среди звёзд. Ноги замерзают в унтах, ладони превращаются в ледышки — лишь тогда ухожу греться к очагу.

***

Дни тянутся. В нашей долине много женщин, как и я ждущих мужей. Нас ничто не радует. По ночам мне снится Рий, и больше всего хочется вновь укрыться в его сильных объятьях.

В Долгую ночь в юртах не гаснут очаги. Дым поднимается высоко — выше белоснежных пиков. Когда восходит луна, юноши на крылатых волках облетают долину, оберегая сон стариков и младенцев, любуясь танцами женщин и прекрасных молодых девушек.

Я кружусь с остальными у огромного костра под рокочущий перестук маленьких кожаных барабанов. Унты утопают в снегу, коса бьёт по спине, развеваются меха. Моя тень причудливым изгибом то мелькает на стенах юрт, то стелется по земле, то вспыхивает в пламени.

Вдруг с окраины долины доносится одинокий вой. Его вмиг подхватывают дюжины глоток. Пугающее эхо мечется между склонами, и всем становится так холодно, так жутко, будто сама Берегиня обратила на нас ледяной взгляд, прогневавшись.

Мы испуганно бежим к юртам.

Кто-то спешит улететь, кто-то скрывается в пещерах — я и несколько женщин помогаем. Нашу долину не спасти без вождя и его воинов. Многих убьют, других — заберут рабами. Врагам нужны тепло горячих источников, еда и одежда, крылатые волки и уютные юрты. Ещё не придёт время лечь спать, когда наш дом будет их домом.

Кто-то хватает меня за косу и валит на землю.

Как больно... Как странно умирать...

Моя душа снежной тенью поднимается в стороне, но я грущу лишь о том, что не дождалась Рия.

***

На нашей земле верят в Берегиню и говорят: вьюги — её песня печали о синей крови на белом снегу. Она сотворила в холодном краю жизнь и громко оплакивает неразумных детей, враждующих сестёр и братьев.

На нашей земле скоро станет больше снежных теней, чем людей. Мертвецы ходят по долинам и среди гор невидимые живым. Нам не нужны тепло и пища. Мы странствуем в поисках утраченного покоя. Волкам Берегини больше не окутать нас морозом и безмятежностью.

Я тоже странствую. Поднимаюсь по склонам, спускаюсь в долины, сплавляюсь по рекам — ищу Рия.

Мы обязательно встретимся. Он тоже нарушил обещание и не вернулся.

Ваня сидел на причале и, пригорюнившись, ждал паромщика. Озеро раскинулось на много миль. Вдалеке темнел остров, на нём — Гиблая крепость.

Заскрипел настил; рядом присела сухонькая старушка:

— Здравствуй, молодец, не найдётся ли у тебя хлеба кусочка да воды глоточка для усталой бабушки?

Ваня со вздохом раскрыл котомку:

— Хоть всем угощайтесь. Тут мало, но мне и не понадобится… Был молодец — скоро мертвец. Как вас-то сюда занесло? Места неприветливые…

— И чего? — хмыкнула старушка. — Отдохну и дальше пойду. Мне не в Гиблую крепость плыть. А ты какими ветрами?

— По дурости. Повадился Змей поля разорять, царь награду объявил… Принёс ему голову — получил землю, терем и крестьян. Но кто я без толстой мошны? Никто. А на меня дочка советника царева глаз положила. Думал: счастье-то привалило! Посватался. Только выставил меня богатей, ещё и на пиру высмеял. Заявил, раз я нищ, дочку отдаст, лишь если волшебное веретено, золото прядущее, из Гиблой крепости привезу…

— Пообещал добыть?

— Поклялся…

— Правда дурной ты. Но сердце у тебя доброе, так что вот, держи пузырёк, и слушай три моих совета… 

***

— Ночью в крепость — ни-ни, — наставляла старушка. — Иди днём. Под Северной башней — тайный лаз. Выберешься у колодца — сразу в терем, никого не тревожь. И лицо плотно прикрой. Не дай Господь тебе в зеркало какое или стекло глянуться…

Вылез Ваня из тоннеля и оробел. Вокруг пустые улицы. Везде чисто, опрятно, но ни птички, ни животинки, ни ветерка в зелёных кронах. Одна тишина — густая-густая, хоть ножом нарезай и в котомку складывай. Ставни закрыты, двери заперты, людей нет. Да пахло противно: сладковато, приторно, точно в каждом подвале мясо гнило.

— Парадные двери не трогай. Есть ход на кухню. Будет темно, но огонь не зажигай. Дальше ступай в главную залу и подымайся по лестнице к спаленкам. Не забудь про зеркала. Важно сие. А веретено у царевны…

Поёжился Ваня в длинном коридоре. Света мало, почти ничего не рассмотреть. Воздух затхлый, дорожка под ногами нечищенная, от каждого шага пыль столбом.

Прошёл осторожно вперёд и отыскал самые богато украшенные двери — царевнина опочивальня. На пороге храпела чернавка, страшная, как чума. Кто-то зашил ей веки золотой ниткой и рот парчовой тесьмой замотал. Провинилась, видимо, но наказание жуткое.

«Недаром крепость “Гиблой” прозвали…» — подумал Ваня.

Потянулась чернавка, почесала пятерней грязные космы, и увидел он на её ладони рот, а во рту том — острейшие зубы. Не по себе стало Ване. Одно дело Змею голову отрубить, совсем иное — в логово нечисти влезть.

Перекрестился Ваня, переступил через чернавку и застыл в дверях истуканом. На кровати раскинулась невиданной красоты девушка в одной рубахе. Кожа белая, щёки розовые, губы алые, ресницы-опахала; волосы мерцали расплавленным золотом, разгоняя полумрак. Вздохнула царевна сладко-сладко и повернулась на другой бок.

— На царевну не засматривайся. Ведьма она. Злющая. Веретено на столе. Окропи его водицей из пузырька — она мной в особом ключе собрана, и батюшкой в храме освящена — хватай и беги. Больше ничего брать не смей, — старушка строго посмотрела Ване в глаза, — иначе не избежать беды. И про зеркала, зеркала, не забудь!..

Схватил Ваня веретено и вдруг увидел усыпанную самоцветами швейную шкатулку. Внутри иголки, ножницы, напёрсточек с эмалью и моток парчовой тесьмы. Поразительная вещица! Так Ваню восхитила, что позабыл он наставления, вытряхнул на неё последние капли из старушкиного пузырька и тоже спрятал под одежду: «Милой в подарок».

Когда Ваня выбрался из крепости и побежал к паромщику, уже смеркалось.

***

Невесте шкатулка понравилась. Открыла её и залюбовалась собой в серебряном зеркальце под крышкой. И рукодельничать, и красоту наводить можно. Сразу напряла золотой нити на веретене, потом праздничную сорочку справила и вышила звёздами.

Отцу было никак от своих слов не отвертеться. При самом царе ведь пообещал дочь Ване!

Вскоре сыграли свадьбу. Сказали молодые клятвы, попировали с гостями и отправились в спальню почивать. Зацеловал Ваня невесту, заобнимал, и они заснули, утомлённые.

Ночью взошла луна, озарила молодоженов белым светом.

Щёлк! Открылась на столике у кровати швейная шкатулка. Отразилась в серебряном зеркальце Гиблая крепость; донёсся издалека холодный и жестокий девичий смех.

Распахнула глаза невеста, села на кровати, огляделась невидящим взором и взялась за шкатулку. Вдела нитку в иголку, отрезала, клацнув ножницами, кусок тесьмы. Завязала Ване рот и давай штопать ему веки. Нить золотая, из-под веретена, — не почувствует боли. До утра и отца зашьёт, и мать, и гостей, и со слугами управится…

И себя не забудет.

На следующий день оказались заперты ворота, двери и окна терема — ни открыть, ни выломать. Думали крестьяне его сжечь да побоялись: такой жутью веяло от стен. Позвали батюшку. Окропил он землю святой водой, чтобы зло наружу не вылезло, но люди начали сами по ночам к терему приходить, словно зачарованные.

Пропадали с концами…

Быстро разлетелась дурная молва. Разъехались ванины крестьяне подальше. Не прошло и года, окружил терем непроходимый лес. А уж кто рассказывает, будто спит в чаще красавица, уколовшая палец веретеном и злой ведьмой заколдованная, тем Господь судья.