Кровные чары Книга 2 Убить оборотня

Посвящается моей дорогой бабушке Свете.

Спасибо, что читаешь каждую мою книгу!

Я напишу еще.

Долг — это то, чего в эту минуту не сделает никто, кроме вас.

© Пенелопа Фицджеральд

Глава 1

Корзина луговых цветов до сих пор покоилась на круглом столике в гостиной. Нежный аромат заполонил гостиничный номер, и Стефани не могла вспомнить, когда в последний раз так радовалась подарку. Граф в шутку жаловался, что все пропахло диким полем. Лидия поражалась свежести цветков и расхваливала подарок. При этом всякий раз она не утруждала себя упомянуть, что букет, подаренный от сердца, долго не увядает.

Стефани не могла сдержать улыбки, вспоминая, как именно ей досталась корзинка. Трудно было представить, что кто-нибудь полезет по фасаду, чтобы доставить в окно. Глупый поступок, но и одновременно дорогой девичьему сердцу.

Девушка любила сидеть возле подарка в креслице, когда занималась бидарским. Как бы ни сложилась дальнейшая судьба, она твердо решила изучить язык, поэтому продолжала запоминать слова и правила произношения, посвящая этому делу в основном вечерние часы после ужина и утренние перед завтраком.

Но сегодня Стефани устроилась за словарем и в обед, так как осталась одна. Отец уехал по делам в порт. Лидия ушла разбираться с прачками и распоряжаться по поводу обеда.

Стефани уже побывала в госпитале у Лорента и Эдриана. Климент пообещал, что через неделю все семейство сможет вернуться в шато. К сожалению, девушка не торопилась, так как пребывание дома не позволит ей видеться с возлюбленным так легко, как сейчас, когда он находился от нее через один квартал.

«Возлюбленный», — только так Стефани могла в мыслях обращаться к Эдриану. Слово «жених» упорно не желало укладываться в сознании. А о свадьбе не хотелось и думать. Отец сказал, что нужно уладить некоторые формальности, поэтому девушка продолжала игнорировать тот факт, что в скором времени станет женой.

С улицы раздался крик, который заставил Стефани подскочить и чуть не перевернуть стол с корзинкой. «Пожар, пожар», — визжала какая-то женщина под окном. Бросив словарь на сиденье, девушка поспешила к проему. Ушибленная на мосту нога почти не беспокоила. Изредка появлялась ноющая боль в области лодыжки, но быстро проходила. Поэтому девушка уверенным шагом подошла и отворила створку.

Стефани не пришлось долго разбираться. Горела церковь. Из окон вырывались языки пламени. Куски черепицы сползали по покатой кровле и сыпались на прилегающую к зданию территорию. Один из шпилей разрушился сильнее остальных. Расположенный на вершине постамент с золотой двенадцатиконечной звездой опасно накренился и был готов сорваться в любой момент.

Страх мгновенно сковал Стефани, заставив вцепиться пальцами в подоконник. «Он бежал», — осознание катастрофы отдалось зудящей болью в висках.

— Нет, нет, нет, — запричитала она, ощутив приступ беспомощности. Если колдун бежал, то все снова в опасности. — Только не это!

Слова срывались дикой лавиной, и девушка никак не могла успокоиться. Вид горящей церкви вызывал леденящий ужас. Сердце гулко билось в груди, а руки похолодели так, что напоминали свисающие с крыш сосульки. Ей совершенно не хотелось больше оставаться одной, а желание обсудить происходящее влекло покинуть гостиницу и отправиться к тому, с кем, казалось, можно поговорить на абсолютно любую тему.

Встав у высокого зеркала, Стефани оглядела себя. Платье насыщенного цвета морской волны оттеняло зеленые глаза, придавая им синеву. Дорогое кружево украшало неглубокий разрез на груди и доходившие до локтей рукава. Девушка торопливо расправила складки, осмотрела собранные в низкий пучок пряди. Прихватив шпилек, зацепила шляпку с бантом чуть наискось. Она действовала быстро, но размеренно, чтобы нигде не потянуть волосы. Потом взяла жестяную баночку с бальзамом для губ, которая принадлежала камеристке, так как собственной не было, и сняла крышку.

Пару мгновений Стефани смотрела на полупрозрачную мазь с розоватым оттенком и размышляла, зачем ей это делать. Но, несмотря на то что прежде не красила губы, все же решилась. Мазь пахла земляникой, отчего во рту моментально возник привкус лесных ягод, а на душе — легкое волнение.

— Да уж… — протянула Стефани, убирая мазь на место. Внезапно она ощутила себя глупо. — Прихорашиваться и красить губы — это совсем не то, что делают люди, когда видят из окна пожар. Кажется, я сошла с ума!

Вердикт прозвучал с некой самоиронией, и девушка глупо улыбнулась отражению. С каких это пор стало важно то, как она выглядит? Ведь не так давно шляпки вызывали раздражение, а платье считалось красивым, если напоминало мешок.

Покачав головой, Стефани схватила плащ и поспешила к выходу из комнат. Предупреждать Лидию о своем уходе она не стала, чтобы не тратить время на поиски камеристки. Она решила, что поручит это лакею.

До наступления сумерек по городу перебираться безопасно. Но что делать, когда солнце скроется за горизонтом? «Надо раздобыть мяту и неплохо бы попросить Чинвенду изготовить еще зачарованных патронов», — думала девушка, берясь за ручку двери.

Неожиданно из коридора донеслись громкие женские вскрики и низкое мужское бормотание. Стефани почувствовала неладное и сделала несколько шагов назад.

Дверь с грохотом распахнулась. На пороге возник разъяренный Филипп. В своем красно-синем камзоле он выглядел как спелый томат, так сильно к лицу прилила кровь. Несколько темно-каштановых прядей выбились из низкого хвоста, собранного темной бархатной лентой. Брови съехались к переносице, губы превратились в тонкую линию, кулаки сжимались-разжимались. В водянистых голубых глазах бушевал шторм. Девушка отшатнулась, чувствуя злобу старшего брата кожей.

— Как ты могла? — процедил он, скрипнув зубами. — Как! Ты! Посмела?!

— О чем ты? — Стефани постаралась сохранить невозмутимость, хотя прекрасно догадывалась, о чем говорил брат. После его отъезда в шато они не виделись. Вероятно, он только что узнал о помолвке.

— Лидия нам все рассказала. — Филипп сделал шаг.

Позади мужчины в проеме возникли взволнованная Изабель и тяжело дышавшая Лидия.

— Что именно? — Стефани вскинула брови.

Увиденный в блеклых глазах гнев пугал. Сердце сжалось в предчувствии угрозы и молило уходить, бежать отсюда как можно быстрее. Но разум настойчиво твердил, что Филипп, при своем вздорном характере, никогда не поднимал руки…

Брат наотмашь ударил ладонью Стефани по лицу. На короткий миг она потеряла равновесие, а в ушах зазвенело. Боль пронзила скулу, челюсти и шейные позвонки. Пощечина полыхала огнем, и девушка инстинктивно приложила руки, чтобы ощупать ушибленное место. Холодные пальцы приносили утешение разгоряченной коже.

— Ты… ударил… меня… — Подбородок дрожал от удивления и обиды. Уголки глаз защипало. Девушка уставилась на брата, не до конца понимая, что произошло. — Ударил…

— Филипп, что ты делаешь? — возмутилась Изабель.

Ловко обогнув мужа, она направилась к подруге, чтобы приобнять.

Напуганная происходящим Лидия стояла на пороге комнаты, боясь пошевелиться. Камеристка зажала ладонями рот, чтобы не закричать от переполнявших ее эмоций.

— Отойди от нее, Иззи! — скомандовал Филипп точно на параде. — Она это заслужила!

Стефани ощутила теплые объятия подруги. Девушка сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, и ощутила тонкий цветочный аромат духов, по которым скучала прошедшие недели.

— Прости его. Он не со зла. Ты же знаешь, сдержанность и Филипп далеки друг от друга. — Изабель извинялась за всех. За себя, за мужа, за Лидию, которая все разболтала так не вовремя. Попутно она старалась оторвать девичьи руки от лица Стефани, чтобы осмотреть место удара.

Филипп сделал к ним шаг и сжал кулаки:

— Как ты могла, Стеф? Ты повела себя как потаскуха! — Он взмахнул рукой так, будто собирался ударить сестру по другой щеке.

— Остановитесь, господин, — взвизгнула Лидия, подпрыгнув на месте.

— Нет! Филипп! — Изабель резко повернулась к нему, приковав внимание к себе. — Нельзя бить сестру.

Стефани взглянула брату в глаза. В них читалось презрение. Холодная, черствая, с капелькой надменности насмешка человека, который сам не считался с приличиями. И это злило больше всего.

— Ты опозорила семью! Маленькая дрянь… — взвился он.

— Никто бы об этом не знал, если бы ты не орал, как грузчик на базаре, — выпалила Стефани, а затем перевела взгляд на Лидию: — А ты бы научилась помалкивать!

Обида душила, наматываясь острой проволокой на шею. Вмиг все находящиеся в комнате люди стали настолько противны, что девушку затошнило.

— Отстань! Я не маленькая, чтобы меня опекать. — Стефани высвободилась из объятий подруги.

Она понимала, что Изабель будет на ее стороне до самого конца, но воздержаться от грубости не могла.

— Конечно, конечно! Изабель, разве ты не видишь, что сестричка перестала быть маленькой. Она вполне созрела, чтобы развлекаться с мужчинами. Шлю… — Филипп сжал кулак, но ни договорить, ни ударить не успел.

— Да пошел ты! — Пригнувшись, чтобы не попасть под кулак, Стефани толкнула обеими руками брата в грудь. Она вложила в выпад всю силу, на которую была способна.

Изабель растерялась. Ее взгляд метался от близкой подруги к мужу и обратно. Лидия продолжала стоять у дверей как вкопанная и наблюдать разыгравшуюся семейную драму.

Филипп потерял равновесие и упал назад, больно ударившись копчиком. Он хотел вскочить на ноги, но Стефани не позволила этого сделать. Подобрав юбки, девушка метнулась к столу и толкнула в сторону брата стул. Тот инстинктивно закрылся руками. Его замешательства хватило, чтобы вмиг очутиться на пороге комнаты.

— А ну стой! — крикнул он выбегающей в коридор Стефани.

Девушка подходила к лестничному проему, когда услышала умоляющие причитания Изабель и гневную брань Филиппа. Однако останавливаться не было никакого желания. Задрав повыше юбку и придерживаясь за перила, она перепрыгивала через ступеньки, чтобы побыстрее оказаться внизу.

Обида гнала. Прочь от нелюбимого брата с замашками тирана. Прочь от глупой болтливой камеристки.

«Зачем она все рассказала? Зачем? Какое ей до этого дело?» — горячилась Стефани. Филипп не оскорблял бы ее так, если бы Лидия не поведала подробности. А если учесть природную склонность брата делать преждевременные выводы, то одно лишь упоминание о борделе вывело его из себя. В этом девушка не сомневалась, но объясняться с разгоряченным мужчиной не хотелось. Тем более, что разговор начался с оплеухи.

Стефани бежала, не оборачиваясь. Обида вперемешку со страхом гнали вперед. Сердце больно ухало в груди при мысли, что Филипп последует за ней. Никогда прежде брат не поднимал на нее руку. Не замахивался. Бывало, одаривал гневным взглядом, грубил или допускал брань. Но до открытого рукоприкладства никогда не доходило.

Вообще Стефани не замечала, чтобы брат бил кого-либо. Он был жесток по отношению к собакам или лошадям, но к людям? И тут на ум пришел совет отца: смотреть на отношение человека к окружающим, чтобы его понять. И все встало на свои места…

«Мой брат — чудовище!» Словно ураган, Стефани пронеслась по вестибюлю и выскочила на улицу. Ветер обдал распухающую щеку прохладой, а солнце, уже не такое жаркое, ударило в глаза. Девушка проморгалась. На мгновение она поймала сочувствующие взгляды посторонних. Какие-то женщины в дорогих одеждах стояли около гостиницы и осуждающе-жалостливо смотрели на нее.

Стефани не узнала их, так как в глазах стояла пелена из подступающих слез. Девушка ненавидела плакать. А плакать прилюдно вообще считала позором, потому громко и неприлично шмыгнула носом и бросилась в другую сторону от незнакомок.

«Пусть считают дурной, нежели слабой».

Ноги сами несли к госпиталю. Но когда Стефани дошла до здания, то резко встала, приложив холодную ладонь к щеке. Она не дошла до входа нескольких шагов.

«Нельзя, чтобы Эдриан видел меня такой. Он же сразу поймет, что меня ударили! Что он тогда сделает?»

Девушка заметалась на месте, размышляя, куда пойти. В аптеку? К знахарю?

«Может, лучше отправиться в порт к отцу? Папа́ разберется с Филиппом. Нет, лучше к горящей церкви». Решение было принято.

Стефани развернулась к узкой улочке, по которой собиралась срезать угол. Если Филипп вышел вслед за ней, то так будет шанс разминуться. Однако не успела она сделать и пары шагов, как ее окликнул знакомый голос.

— Стефани, ты куда?

Эдриан стоял около входа. Треуголка, длинные кремово-бежевые волосы неизменно собраны в низкий хвост и перехвачены бархатной черной лентой. Светло-коричневый камзол без изысков был распахнут, через рубашку без воротника просвечивали бинты на груди, брюки в тон верхней одежды вправлены в сапоги. На руках перчатки из грубой кожи. Из оружия мужчина взял только шпагу, которая покоилась в ножнах на перевязи.

С любопытством и тревогой Эдриан смотрел на девушку, которая стояла к нему спиной и потирала щеку. Всем своим нутром мужчина понимал: что-то не так. Случилось что-то ужасное и, возможно, непоправимое.

На миг он погрузился в прошлое. Вновь окунулся в ужасающие воспоминания о той, что потерял. Беспокойство накрыло его с головой.

Эдриан быстро оглядел улицу. Никого. Видимо, разгоравшийся пожар привлекал все больше и больше внимания, поэтому люди спешили к площади, чтобы увидеть все собственными глазами. Мужчина быстро подошел к девушке, которая почему-то не оборачивалась к нему.

Стефани молчала, боясь пошевелиться. Она без труда узнала Эдриана, и оттого горло сжала горечь обиды в колючих перчатках. Девушка столько времени сдерживала слезы, что теперь, когда на нее обрушился проницательный взгляд и сквозившая в голосе забота возлюбленного, обмякла. Рядом с ним не хотелось больше терпеть накопившуюся боль. В глазах вновь начали собираться слезы, когда мужчина нежно коснулся ее плеча.

— Что случилось? — Эдриан спросил так тихо, будто боялся, что от громкого звука девушка упорхнет в небо, как перепуганная птица.

— Да так… — еле выдавила она, морщась от подступающего всхлипа.

— Нет, никаких «да так»… — Мужчина хотел было аккуратно развернуть ее к себе, но не стал. Вместо этого он сам обошел девушку и осмотрел. Первым делом взгляд упал на одежду. Чистое и целое платье успокаивало, но вот алеющая щека под тонкими пальцами... — Тебя ударили?

Скривив губы, Стефани кивнула. Эдриан стащил перчатки и сунул в карман. Теплые ладони накрыли ее лицо. Они будто принесли с собой долгожданный покой и чувство безопасности. Хотелось верить, что никто не причинит ей вреда, пока мужчина рядом.

— Кто это сделал? — Мягко спросил мужчина, силясь заглянуть девушке в глаза.

Та смотрела на грудь и молчала, чем беспокоила еще сильнее.

«Если я скажу, то как он отреагирует?»

Стефани разрывалась между тем, чтобы нажаловаться на брата, и тем, чтобы промолчать, дабы избежать скандала.

— Кто обидел тебя? — настойчиво спросил Эдриан, нежно сжав девичьи пальцы в попытке отнять от лица. — Кто? Скажи мне.

Мужчина медленно отводил ее руку в сторону, чтобы увидеть опухающую щеку. «Раз молчит, значит кто-то из родных. Отец не стал бы ее бить. Лорент — точно нет. Значит этот смазливый Филипп! А еще у нее есть дядя…»

Увиденное вызвало приступ ярости. На лице багровела пятерня. В четырех полосах угадывались пальцы. На скуле и челюсти буквально на глазах проступала синева. В скором времени кожа распухнет, затвердеет, а синяк растянется в виде пятерни.

Мужчина бережно коснулся подбородка и приподнял его вверх, чтобы получше разглядеть последствия оплеухи.

— А что ты сделаешь, если я скажу?

Они встретились взглядами.

Эдриан смотрел в обеспокоенные, влажные от копившихся слез глаза и раздумывал, что сказать. Сомнения пропали. «Это точно кто-то из родных! Она бы не вела себя так, если бы ее ударил какой-нибудь проходимец». Поэтому отвечать надо с умом, тогда как на самом деле ему хотелось пойти и разобраться с обидчиком. Бить его по щекам до тех пор, пока тот не раскается и не извинится перед ней.

— А что ты хочешь, чтобы я сделал?

Фраза смутила Стефани. Как-то раз после очередной несносной выходки Филиппа, которая почти завершилась дуэлью, но отец все уладил, она представляла, как кто-нибудь не поведется на уговоры и хорошенько проучит брата. Кто-то, кто в совершенстве владеет шпагой и отличается истинным благородством. Возможно, Эдриан и мог бы подойти на эту роль. Однако сердце сжимал ужас при мысли, что мужчина, которого она полюбила, и родной брат сойдутся в поединке.

— Ничего, — в сердцах призналась она, — я не хочу, чтобы ты что-либо делал.

— Но как же так? — возмутился мужчина, не удержавшись. Ее укрывательство злило не меньше того незнакомца, что позволил себе ударить девушку. — Я не могу позволить кому-либо бить тебя. Не могу!

Подобной реакции Стефани боялась больше всего.

— Тогда я ничего не скажу. — Она отстранилась. — Потому что знаю, чем все закончится. Скажу имя, и ты пойдешь разбираться. Будет скандал. Ругань. Все закончится глупой дракой с маханием кулаками или же дуэлью, что не лучше. А я не хочу этого… Не хочу!

— Хорошо, не говори. — Эдриан пожал плечами и тоже сделал шаг назад. — Я сам узнаю.

— Что?

— Для меня это будет несложно. — Мужчина принялся натягивать перчатки. Получалось неуклюже. Грубая кожа скользила в трясущихся руках от распираемого внутри гнева. — Сначала пойдем на площадь и узнаем, что произошло в церкви. — Его голос становился все грубее, и слова чеканились, как удар молотком. — А потом…

— Эдриан, — ласково произнеся имя, Стефани шагнула к нему.

— А потом отправлюсь в гостиницу. Наверняка твоя болтливая камеристка все расскажет.

Девушка постаралась обнять его, чтобы успокоить, но мужчина отстранился.

— Не надо… — умоляюще произнесла она, понимая, что стоит Эдриану прийти в гостиницу, как ему все станет известно.

— Что «не надо»? А зачем ты пришла сюда? К госпиталю? Чтобы я тебя пожалел? Чтобы молча стерпел, узнав, что тебя кто-то бьет? — Он ухмыльнулся. — Как ты себе это представляешь? Мужчина узнает, что его любимую бьют, и оставит это безнаказанным?

— Нет, но… — Девушка прикусила губы, стараясь придумать фразу, которая смогла бы остановить его. Положение, в котором она оказалась, стало почти безысходным. Это раздражало. — Послушай, я… Я изначально собиралась прийти к тебе, чтобы обсудить, что мы теперь будем делать. Церковь горит прямо сейчас, и вряд ли Варанте сгорел вместе с ней. Потом… — она запнулась на имени брата, по-прежнему не желая признаваться, — потом случилось то, что случилось. И я не хочу, чтобы ты пошел за меня заступаться. Будто бы я какая-то… Какая-то маленькая беззащитная девочка. Вообще-то я могу постоять за себя.

— Ага, можешь постоять, — скептически произнес он.

— Да, могу. — Стефани аж подтянулась на носочках, чтобы казаться выше. — Могу. Просто в этот раз я не ожидала такого. Тебе не нужно ходить в гостиницу или куда-либо еще.

Мужчина прыснул.

— А ему и не надо, Стеф. Я сам пришел, — зычным голосом произнес Филипп.

— Глотка Фемейра! — выругалась девушка, закатив глаза.

Эдриан развернулся. Теперь у него не осталось никаких сомнений, кто ударил возлюбленную. Он вгляделся в ухмыляющееся молодое лицо, каштановые волосы и блекло-водянистые глаза. Радужка была настолько светло-голубой, что могло показаться, будто у природы кончились краски, и вместо полноценного яркого кружочка она мазнула две крошечных черных точки. На губах, как и в прошлые встречи, играла надменная ухмылка.

Стефани шагнула в сторону, чтобы посмотреть на брата. Тот стоял в десяти шагах от них и поправлял перчатки.

— Что ж, месье, — Филипп схватился за эфес шпаги, — принимайте вызов. Я, как старший брат, должен проучить вас.

— За что? За то, что женюсь на вашей сестре? — Эдриан изогнул одну бровь.

Мужчина стоял, сложа руки на груди, и это нервировало девушку.

«Он не успеет выхватить шпагу…»

— За то, что опорочили ее, — с презрением произнес Филипп, бросив на сестру гневный взгляд.

— Ой, какая тебе разница, — встрепенулась Стефани и принялась медленно идти в сторону брата так, чтобы оказаться между двумя мужчинами. — Тебя никогда не волновало, где я и что делаю. Я столько времени проводила в лесах, что у меня уже могли быть любовники. И не один, не два. Устраивать дуэль из-за меня глупо.

— Нет, Стеф, волновало. — Филипп цедил каждое слово. — Я бы продал тебя подороже какому-нибудь богачу. А теперь приходится отдавать тебя безродному деревенскому мальчишке.

— Так вот какова ваша истинная цель, месье, — усмехнулся Эдриан, потянувшись к эфесу. — Вы хотите меня проучить не из-за сестры, а из-за того, что ваши планы, мягко говоря, не удались.

Филипп побагровел.

— Да я бы никогда не опорочил незамужнюю девушку, — вскипел он.

— О да! Конечно! — Стефани взмахнула руками в стороны, не выдержав лицемерия, которое исходило от брата. — А с кем же ты с пятнадцати лет проводил ночи в охотничьих домиках? С замужними женщинами?

— Тебя это не касается! — вскрикнул Филипп, доставая шпагу. — Сын не может опозорить своего отца так, как это сделает дочь, став… — Он запнулся, услышав звон металла.

Эдриан тоже вытащил шпагу:

— Еще как может, месье. Разве отец не будет испытывать стыда за сына, что бьет и оскорбляет свою сестру? — Ярость сквозила в его голосе.

— Она заслужила. — Филипп шагнул вперед, и Стефани встретилась с ним взглядом.

Всем своим видом он выказывал осуждение, но девушке вдруг сделалось безразлично его мнение. Желание остановить мужчин затмевало все остальные чувства.

— Прошу, прекратите оба! — вскричала она.

— Стефани, отойди, пожалуйста, в сторону. — Эдриан подошел к ней сзади и положил руку на плечо. — В противном случае ты можешь пострадать.

— Уходи, Стеф! — Филипп принялся медленно обходить сестру и противника справа.

Эдриан тоже не стал медлить. Раз девушка не собиралась двигаться, то проще самому отойти от нее на достаточное расстояние. Однако, прежде чем шагнуть, он снял треуголку и небрежно накинул поверх девичьей шляпки. Выпускать противника из поля зрения было опасно.

— Подержи, чтобы не запачкалась.

— Что? — опешила Стефани.

Пока руки тянулись к головному убору, она увидела, как приставным шагом от нее удаляется Эдриан.

Филипп отбросил свою шляпу в сторону и сделал выпад первым.

Лязг металла возвестил пустующую улицу о начале поединка. Филипп выкрутил шпагу, чтобы избежать парирования и ударить слева. Но противник совершил резкий выпад, не позволив перейти в атаку. Подвижность и мастерство интенданта жандармерии привели молодого виконта в замешательство.

Эдриан старался не медлить и максимально использовать преимущество. Долгого боя он не выдержит. Последние двое суток в кровати и значительная потеря крови вскоре дадут о себе знать. Четыре шва на груди не позволяли активно двигаться без последствий. Поэтому свободную руку мужчина завел за спину, а ноги старался держать на ширине плеч. Такому стилю его обучил в Академии учитель фехтования на случай ранения. Сейчас как раз была подходящая ситуация.

Теперь Эдриану приходилось лучше следить за равновесием, совершать поменьше размашистых и сложных движений. К тому же он не знал привычек противника. Пока что. Хотя после первых пробных ударов интендант уже почувствовал слабину и неуверенность в агрессивных выпадах виконта.

Филипп хотел проколоть противника сразу же. Его раздражало ухмыляющееся лицо блондина и невероятный азарт, с которым тот вел шпагу. Виконт ощущал силу в выпадах и стойкость в парировании. Он и предположить не мог, что получит подобный отпор.

Вцепившись пальцами в мужскую треуголку, Стефани переводила взгляд с брата на возлюбленного. Страх пронзил сердце, словно завернув девушку в ледяное покрывало. Несмотря на знойное солнце, ей стало холодно. Настолько сильно, что, казалось, посмотри под ноги и увидишь заиндевелую брусчатку. Дрожь пробирала до костей, а по коже ползли мурашки, что нещадно кусали, как голодные комары по весне.

Стефани наблюдала за ними, боясь обронить слово или пошевелиться. Будучи обученной фехтованию, она знала, что выкрик или лишнее шевеление с ее стороны может навредить. Поэтому девушка специально зажала рот ладонью, чтобы не поддаться искушению. Вторая рука сжимала полы треуголки, что принадлежала возлюбленному.

Поединок продолжался, и Стефани сосредоточенно следила за мужчинами. Филипп действовал размашисто, неаккуратно. Насколько помнила девушка, брат всегда был несдержан. Вечно спешил заявить о себе, похвастать. Он горячился, как вулканы на островах Азурского моря, при любом нечаянно брошенном взгляде в его сторону.

Филипп точно так же вел себя в бою. Агрессивно, с напором, торопился. Его сильные удары заставляли Эдриана прибегать к проворности, изворачиваться, парировать. Обычно виконт загонял противника в глухую оборону, не позволяя контратаковать. Он частенько пользовался именно этой стратегией. Однако встреча с интендантом жандармерии привела в ступор, и Стефани видела это.

Брат нервничал. Рубил, махал, колол, и всякий раз после парирования или блока терялся. Эмоции ярко отражались на бледном лице виконта, и Стефани знала, что ему нелегко.

Судя по движениям и тактике боя, Эдриан тоже знал. Девушка отмечала элегантность и легкость маневров возлюбленного. С таким стилем она еще не встречалась вживую. Но ни восторга, ни гордости не испытывала, потому что боялась.

Если бы противником выступал кто-нибудь другой, тревога не была бы столь сильной. Но Филипп… Стефани знала, на какие подлости способен брат, и ничуть не сомневалась, что по возможности он пойдет против правил и напакостит. На кону лежала жизнь возлюбленного, и девушка, хоть со стороны и напоминала застывшее каменное изваяние, внутри разрывалась на части от ужаса.

Эдриан сделал выпад, метя в сжимающую эфес шпаги руку. Привычки, комбинации противника изучены, пора заканчивать. Колющая боль в груди напоминала о швах. Казалось, что кожа трещит. Но не в местах прокола стальной иголкой, а рядом с ними. Когда проступил пот под повязкой, вдобавок к растущему дискомфорту, начало зудеть. Возникло желание осмотреть себя или, на крайний случай, ощупать. Но мужчина сдерживался: нельзя выдавать свои слабые места. Потому что Филипп явно не знал о них. В противном случае он бы уже пустил в ход кулак во время сближения.

Виконт желал как можно быстрее закончить поединок. Он вложил слишком много сил в первые удары, и теперь накатывала усталость. Мужчина последний раз упражнялся в фехтовании месяц назад, перед тем как отправится в охотничье имение. Да и давно не встречал столь умелого противника. И складывающаяся ситуация злила его. А гнев — худший друг в бою.

Злоба придает сил, но проигрывает тот, кто злится. Эдриан помнил это правило со времен Академии, а потому предпочитал сохранять спокойствие. Как бы его не раздражал Филипп и его отношение к сестре, интендант проявлял удивительное хладнокровие к противнику.

Новый выпад, целью которого стала рука со шпагой. Филипп еле успел отвести кисть. Если острие зацепит ладонь, то он выронит оружие. Этого не должно случиться. Он всегда побеждал. Поражал противников. Не смертельно, но ощутимо, чтобы закончить поединок. Показывая свое превосходство, виконт учил их уму-разуму. Никто не сравнится с ним. Никто не может быть лучше. Все остальные лишь жалкие неудачники.

Филипп совершил выпад, целясь в плечо. Эдриан грациозно шагнул в сторону и ответил ударом. Интендант ухмыльнулся виконту, который утер пот со лба.

— Я проучу… — процедил Филипп впервые с момента поединка.

Слова дались ему тяжело, поэтому фраза оборвалась. Он размашисто рубанул.

Эдриан даже не стал скрещивать шпаги. Он увернулся, отойдя в сторону:

— Не стоит заниматься самоистязанием, месье. В вашем случае не поможет.

— Ты что несешь, отребье? — выплюнул виконт.

— Полегче, месье. У меня шпага, не забывайтесь. — Интендант ухмыльнулся, раздумывая, как половчее обезоружить противника.

— Я тебя покалечу.

— Угроза представителю короля может рассматриваться как угроза королю.

Филипп принялся кружить вокруг противника, не решаясь нанести очередной удар.

— При чем тут король? Ты всего лишь безродный служака, — скривился он.

— Вы всего лишь избалованный высокородный мальчишка с замашками пьянчуги из местной таверны. — Эдриан поворачивался вслед за противником.

Его не отпускала мысль, что за этим кружением стоит нечто большее, чем короткий отдых между выпадами. И дело далеко не в обидных словах.

Стефани вздрогнула, когда поняла, что возлюбленный остановился рядом с выбоиной в мостовой. Неосторожный шаг, и он споткнется. Или того хуже, потеряет равновесие. Это могло стоить ему жизни.

«Что делать? Как подать сигнал?»

Не отрываясь, она смотрела на Филиппа, который тоже замер.

«Если Эдриан шагнет назад, то…»

— Я сотру ухмылку с твоего лица. — Совершая взмахи по горизонтали, виконт ринулся вперед.

Мужчины скрестили шпаги, встретившись нос к носу. Виконт пыжился и краснел от натуги. Свободная рука взметнулась в ударе, но Эдриан перехватил кулак. Мельком интендант заметил, как дернулась девушка, желая броситься к ним.

— Стой на месте, Стефани, — громко заявил он.

— Да, Стефа! Послушай своего любовничка, — прошипел Филипп, силясь высвободить руки.

Он безуспешно дернулся, а потом ударил лбом в грудь противника.

Эдриан скривился. Боль пронзила солнечное сплетение и разошлась жгучими волнами по коже. Руки затряслись, но недостаточно, чтобы Филипп высвободился. Тогда виконт ударил еще раз.

— Прекратите, — вмешалась Стефани, которая была не в силах больше смотреть на то, как бьют любимого. — Хватит уже!

— Мы сами решим, когда хватит.

Терпение лопнуло. Интендант резким движением отбросил руку противника и тут же ударил кулаком в нос.

Филипп не успел отшатнуться, как получил в колено носком сапога. Все еще крепко сжимая шпагу, он отступил.

Эдриан кривился от боли в груди, но ситуация была самая подходящая. Выпад, острие шпаги прошло сквозь ручку эфеса и укололо ладонь. Пальцы разжались. Виконт вскрикнул и схватился за поврежденную руку.

Оружие со звоном упало на мостовую. Интендант бросил и свое. Он в два больших шага преодолел расстояние и залепил Филиппу оплеуху. Хлесткий удар был настолько силен, что мужчину развернуло.

— Нравится бить сестру, а? — Виконт развернулся, чтобы дать отпор. — А теперь? — Эдриан ударил по другой щеке. — Все еще нравится? — Вновь удар. Еще один. — Я не слышу ответа. — Интендант замахнулся в очередной раз, когда Филипп повалился на колени и покачал головой.

— Н-нет… — страдальчески выдавил он.

— Чтобы больше не смел бить мою невесту! — выдохнул Эдриан. Что ж, бить сдавшегося неправильно.

Но как только мужчина собрался оставить виконта, тот с грацией пантеры набросился на него, повалив на мостовую.

— Да кто ты, демон тебя подери, такой, чтобы мне указывать! — взревел Филипп, нанеся несколько ударов по груди.

Прикосновение холодной стали к шее заставило его замереть. Стефани стояла рядом и держала шпагу возлюбленного. Острие уперлось в кожу, и тонкая струйка крови потекла вниз.

— Отпусти его, иначе я убью тебя. — Голос девушки был полон решимости, хотя коленки тряслись.

— Убьешь своего брата из-за белобрысого урода? — хмыкнул Филипп.

— Ты мне не брат! Мой брат никогда бы меня не бил! — процедила она. — А теперь поднимайся, забирай шпагу и уходи отсюда. Оставь нас в покое.

Виконт нехотя поднялся и замер, одарив сестру ледяным взглядом. Стефани продолжала удерживать шпагу. Эдриан с трудом оперся на локоть. Боль пронзала его, а бинты, кажется, намокли от крови.

Филипп скривился.

— Слабак, — фыркнул он в сторону интенданта. — Позволяешь женщине защищать тебя.

— Да, можем продолжить.

Выражение лица виконта взбесило Эдриана и невероятным образом придало сил, позволило забыть о боли. Он пнул мужчину в голень и подскочил на ноги.

— Довольно! — Стефани взмахнула между ними шпагой, заставив сделать шаг назад. Она встала к интенданту спиной, направив острие на брата: — Филипп, уходи! Прошу тебя, уйди! Не ради меня, так ради Изабель! Ради нашего отца. Ради нашей семьи. Поди прочь, если для тебя в этой жизни есть хоть что-то святое.

Виконт шмыгнул нос и утер распухшую щеку.

— Стефани, отойди и дай нам закончить.

Эдриана безумно раздражало ухмыляющееся выражение лица Филиппа. Вдруг ему сделалось абсолютно плевать на правила. Кровь кипела от бушевавшей злости и ненависти. Он был готов убить виконта прямо сейчас.

— Нет! — вскричала девушка. — Если я дорога тебе, то остановись. А ты, — она гневно посмотрела на брата, — подбирай шпагу и уходи. Театр закончен.

Мужчины молчали. Филипп плюнул на землю кровью, поднял шпагу и быстрым шагом принялся удаляться прочь.

Стефани крепко держала Эдриана за рукав, не позволяя ринуться следом за братом. Дуэль окончена.

— Пойдем. — Проводив брата взглядом до соседнего дома, Стефани обернулась к мужчине, который бледнел на глазах. — Нужно показать твои швы доктору. Возможно, они разошлись после ударов.

— Зачем ты вмешалась? — процедил Эдриан, тяжело дыша.

Девушка сдвинула брови и раскрыла от изумления рот:

— Прости, что? — Она не поверила собственным ушам.

— Тебе не стоило останавливать нас, — просипел мужчина. Его губы белели, теряя жизненную краску, а мускулы на теле подрагивали после поединка. Брошенные Филиппом слова проникли глубоко в сознание и приравнялись к обвинению в трусости. Такого он стерпеть не мог. — Мы бы разобрались.

— В чем? В чем бы вы разобрались? — Стефани вцепилась в эфес шпаги до боли в костяшках, совершенно не понимая возмущение возлюбленного. — Вы бы покалечили друг друга или, того хуже, кто-нибудь из вас сейчас лежал мертвым на мостовой.

— Дело не в этом, — отмахнулся Эдриан. Ярость так сильно охватила его, что доводы показались глупыми и неправдоподобными. Он не желал их слышать.

— А в чем? — Распирающее изнутри негодование заставило девушку встать на носочки, чтобы казаться выше. Она считала, что поступила абсолютно верно, прервав мужчин в нечестном поединке, и слышать претензии не собиралась. — Объясни тогда, потому что я не понимаю!

— Он не должен тебя бить! — Эдриан взмахнул рукой в сторону удаляющегося Филиппа. Жест отозвался колющей болью в груди в районе швов. — Никто не смеет бить тебя! И я не могу позволить кому-либо причинить тебе вред.

— Ага, ага. — Стефани театрально закивала головой. — Неужели ты допускаешь мысль, что мне приятно наблюдать, когда бьют тебя? Или что я могу спокойно стоять и смотреть, как мой брат и мой жених дерутся на шпагах? Так вот, знай, что это было невыносимо для меня!

Девушка стукнула острием шпаги по мостовой. Разошедшийся слабым эхом лязг металла придал внушительность словам. Ей хотелось, чтобы Эдриан проникся и осознал, что иного выхода не было.

— Твое вмешательство умаляет меня как мужчину! Делает из меня слабака! — Эдриан скрипнул зубами, глядя сверху вниз на девушку, которая встала между ним и противником. Сейчас, когда его переполняла ярость, она казалась невероятно хрупкой и миниатюрной, что заставляло чувствовать себя еще более ничтожным. — Я должен уметь постоять за тебя.

Стефани опешила от проявленного мужского самолюбия: «Как можно так упираться и быть совершенно неблагодарным!» Возмущение росло с каждым мгновением.

— А может, не нужно строить из себя моего защитника? Может, стоило прислушаться ко мне? Ты же спрашивал меня, что я хочу, чтобы ты сделал? Я ответила, что ничего. Ничего! — Она сощурила глаза и подалась вперед, оперев вес на шпагу. Острие впилось между булыжниками. — А ты поддался на провокацию Филиппа. Никто из вас даже слушать меня не захотел.

Эдриан покачал головой. Взгляд упал на шпагу, и он грубо выхватил оружие из рук девушки:

— Не могу поверить, что ты не понимаешь очевидных вещей, Стефани. Я твой жених, и у меня нет выбора. Когда тебя обижают, я должен ответить. И ты не должна препятствовать этому. — Мужчина вгляделся в изумрудные глаза, силясь понять, что она сейчас чувствовала. Ярость? Испуг? Презрение? Он больше всего побоялся увидеть стыд, однако не смог распознать ничего, кроме недовольства.

— То есть, по-твоему, я должна была стоять в сторонке и ждать, когда вы изобьете друг друга до смерти? Ты это мне предлагаешь? — Гнев обуревал девушку. Внутри безумным пожаром горело желание надавать пощечин.

— А что ты можешь предложить мне? Тебя обидели! Ударили. И твой обидчик пришел ко мне и бранил тебя в моем присутствии. Что я должен был сделать? Стерпеть? Промолчать? Так в твоем понимании поступают настоящие мужчины? — Эдриан с раздражением вложил шпагу в ножны, надеясь, что острие не пострадало.

Его так трясло от накатившей злобы, что сконцентрироваться на осмотре стало невозможно. Мало того, что их прервали. Так еще вместо благодарности он услышал упреки.

Стефани со стуком захлопнула рот. Зубы заболели от удара. Она опустила взгляд на медный набалдашник эфеса. Пальцы лихорадочно сжимались-разжимались. Мысли диким роем носились в голове, не позволяя сосредоточиться ни на одной из них. Бессилие подкатило к горлу неистово громким криком.

— Филипп — мой брат. Он никогда прежде меня не бил. Это вышло случайно. В порыве эмоций. — Девушка чеканила каждое слово, не поднимая взгляда. — А ты — мой жених. Я не желаю видеть вас убивающими друг друга.

— Вот опять! — взвился Эдриан и отошел от нее за треуголкой. Стефани выронила ее, когда бросилась разнимать мужчин. — Никто бы никого не убил. Убийством здесь только ты угрожала.

— Ах вот как! То есть надо было позволить Филиппу бить тебя в грудь? По швам? — Стефани быстрым шагом подошла к нему и ткнула пальцем в район видневшихся через рубаху бинтов. На ткани проступили алые пятна. — Ты посмотри на себя! У тебя кровь идет.

— Я бы справился.

— Да, да… Конечно… — с явным цинизмом произнесла она.

— Ты что, не веришь в меня? — Мужчина наклонился к ней.

Кончики носов едва соприкасались. Они буравили друг друга пылающими взглядами. Напряжение было столь высоко, что случайно брошенный уголек между ними мог заполыхать диким огнем.

— Верю, — сухо бросила Стефани.

— Тогда к чему эти ухмылки? Неужели нельзя просто поблагодарить и пообещать, что в следующий раз не будешь вмешиваться? — гневно бросил Эдриан.

— Поблагодарить? За что? — скривилась девушка. — За эту… дуэль?

Мужчина вспыхнул с новой силой от одного выражения лица. Он чувствовал себя достаточно оскорбленным и униженным.

— Знаете ли, мадемуазель, если бы вы не явились сюда, то никто бы меня в грудь не бил. Я постоял за вас, а вы ведете себя как неблагодарная капризная особа, которая не умеет ценить чужие поступки! — ледяным тоном парировал Эдриан. — Вы поставили меня в неудобное положение больше, чем один раз.

От возмущения Стефани принялась хватать ртом воздух, но выговорить ничего не смогла.

Поэтому мужчина продолжал:

— На что вы надеялись, приходя ко мне? — Его трясло от злобы. — Еще стоите и выгораживаете мерзавца. Рассказываете, что это вышло случайно. Что он никогда прежде вас не бил! Противно слушать такое!

— Вот так! — Девушка сжала кулаки так сильно, что ногти вошли в мягкую кожу. — Значит, я виновата?

— Да! Лучше бы не приходили. Потому что непонятно, на что вы рассчитывали, прибежав ко мне с отекшей щекой. Хотели, чтобы я вас пожалел? Подул на ушибленное место? Поцеловал, и все прошло?

— Тогда… — Делая глубокие вдохи, девушка отошла на шаг назад.

— Что тогда? — подначил Эдриан.

— Тогда я больше к вам не приду. Чтобы не ставить в неудобное положение! — прошипела она.

Мужчина осекся, глядя на раскрасневшуюся от переживаний девушку. Разговор зашел слишком далеко.

— Стефани, я…

— Нет, месье, — сурово проговорила она. — Для вас больше нет никакой Стефани. Обращайтесь ко мне как полагается.

— Но… — Эдриан протянул к ней руку. — Предлагаю успокоиться и все обсудить. Я… Мы…

— Нет! — Девушка замотала головой. — Никаких «мы»! Ты ничем не лучше Филиппа. Вы оба лишь тешите свое самолюбие, играя чужими чувствами.

— Послушай… — Мужчина сделал к ней шаг.

Стефани чувствовала, что балансирует на грани. На языке вертелась фраза, из-за которой она могла сорваться в пропасть. Стоило бы остановиться, но кто-то будто на мгновение выключил преграду. Захотелось довести разговор до конца.

— Я не желаю слушать. Ты такой же, как все мужчины. — Голос разума затараторил «остановись», но девушка продолжала: — Брат желал продать меня, как мешок зерна. Подороже. А ты не лучше! Мы еще не поженились, но я как будто стала твоей собственностью.

— Что ты говоришь, Стефани? Какой собственностью?

Эдриан сделал к ней шаг, на что девушка два назад.

— Такой! Которую надо защищать. К которой не надо прислушиваться. Я бы разобралась с ним, но ты не позволил этого сделать.

— Это ты не позволила мне разобраться с ним, посчитав слабаком. — Мужчина не выдержал полученных в свой адрес обвинений.

— Я… я… не считаю тебя слабаком!

— А я не считаю тебя своей собственностью! И не могу понять, раз ты такая умелая, то зачем прибежала сюда, а не ответила своему брату на месте?

Вопрос ошпарил Стефани так сильно, будто бы ее облили кипятком.

— Да я... — аргументы закончились, — не желаю больше тебя слушать. Ты мне противен!

— Мы еще не поженились, а я тебе противен, — съязвил Эдриан.

— А мы и не поженимся. Я не пойду за тебя замуж. Прощайте, месье. — Девушка развернулась на каблуках и понеслась прочь от госпиталя.

— Стефани, — обескураженно прошептал мужчина имя возлюбленной.

Слово растаяло в воздухе так же быстро, как исчезнувший за поворотом силуэт девушки.

— Пусть идет, куда хочет! — зло произнес Эдриан.

Боль в груди усиливалась с каждым вдохом. Гнев бушевал диким пламенем, объяв часто бьющееся сердце. Тело горело, но мужчина не чувствовал жара в привычном понимании. Его лихорадило. Душевные метания слились с физическими страданиями в одно целое. Дрожь пробегалась по коже крупными мурашками снаружи, а изнутри колола затупленными иголками, словно волнение не собиралось покидать его, а желало истязать как можно дольше.

Ужасные мысли мгновенно охватили пылающий разум. И как он мог так наивно полагать, что Стефани другая? Что не будет похожа на своего брата? Раз старший отпрыск вырос столь нерадивым, то остальные не могут быть лучше! Сколько раз Эдриан наблюдал подобную картину в семьях, когда вел расследования. Родственники, особенно дети, нередко повторяют друг друга. Она ничем не лучше этого заносчивого Филиппа.

Кулаки сжались. «И как я позволил втянуть себя в это?» Тянущая боль сменилась на пульсирующую. Бинты на груди намокли, приобретя угрожающе алый оттенок. Но Эдриан оставался недвижим. Он все смотрел на угол здания, за которым скрылась Стефани, и силился унять безумную карусель из мыслей.

«Как? Как?! Я же, дуралей, позволил себе влюбиться в нее», — обреченно подумал мужчина. Гордость и самолюбие не позволяли принять ее поступок. Она не должна была вмешиваться.

Захотелось перечеркнуть все. Одним махом перерубить всю связь. Если она не желает его видеть, то, значит, так тому и быть. Что ж, по крайней мере, он ни к чему ее не принуждает…

Воспоминания о проведенных вместе мгновениях нахлынули бурным потоком. В памяти ожил момент знакомства в лесу, когда Стефани направила на него пистолет. Потом встреча у кондитерской и крем на девичьих губах. Первый неловкий поцелуй и обжигающая страсть той же ночью. И напоследок ее визиты в госпиталь.

«Святые на небесах, что же за чушь я ей наговорил! Что за чушь я тут стою и думаю!..» На душе сделалось гадко от собственной глупости.

Эдриан шумно выдохнул, испытав жгучую боль в солнечном сплетении. Совесть побуждала пойти за ней. Нельзя оставлять Стефани одну на пустеющих улицах. Сейчас большинство горожан ушли на площадь к горящей церкви. Как знать, вдруг кто-то решил улучить момент и совершить преступление, пока городская стража занята другим. В последнем мужчина не сомневался. Они с Филиппом открыто фехтовали на шпагах, и за это время не появился ни один патруль. Об этом обязательно стоит доложить суперинтенданту…

— Глотка демона, — выругался Эдриан.

Потеряно слишком много времени, и неизвестно, найдет ли он ее теперь.

Мужчина сделал шаг. Боль сковывала тело, не позволяя двигаться так быстро, как хотелось. Но что еще ему оставалось, кроме как бороться со слабостью, жжением в швах и душевным терзанием.

Эдриан кашлянул. При сломанных ребрах всегда хочется кашлять. Но не громко и протяжно, как при лихорадке, а слабо, словно в горле что-то першило. Он оглядел себя, увидел пятна на бинтах и, пойдя вперед, на ходу застегнул пуговицы. Нечего посторонним созерцать проступившую кровь.

Завернув за угол, Стефани убавила шаг. Весь гнев, вся горячность, что охватили ее во время ссоры, сошли на нет, уступив место стыду. Она и думать забыла о пощечине, о Филиппе, о дуэли… Перед глазами стояло бледное лицо Эдриана, которое исказила гримаса гнева и раздражения, а в ушах все еще раздавались обрывки услышанных фраз.

«Он должен был поблагодарить меня и все… Или хотя бы промолчать», — мысленно причитала девушка, хотя злость уже угасла. Из сердца жгучей волной по телу разливалось чувство вины. Не стоило говорить то, что прозвучало. Нельзя вести себя так. Ей же всегда было противно наблюдать за капризами кокеток. Те же дочери баронессы Бароже. Она терпеть не могла их поведение. С чего она стала уподобляться им?

Никому не нравится получать уколы совести. Вот и Стефани не любила. Поэтому попыталась оправдать себя через поведение Эдриана. Через его упреки, взгляды и обвинения, но сдалась. Как бы не вел себя собеседник, не следует отвечать тем же. Нужно быть сдержаннее! В любом случае выказывать уважение, вести себя в соответствии со статусом и привитым воспитанием. Она не капризная мадемуазель и не простушка с фермы. Она Стефани Анна Мария Тереза де Монклар — достойная дочь своей матери и отца, и должна оставаться ею.

Резко остановившись, девушка оглянулась назад: «Надо бы вернуться». Но как подойти к Эдриану после того, что она наговорила? Фактически, она только что разорвала своими словами и действиями помолвку. Как же глупо!

К разгоравшемуся стыду добавилось чувство собственной ничтожности. Стефани ощутила себя настоящей дурочкой.

— Что же я натворила? — Поврежденная щека напомнила о себе легким покалыванием, и девушка приложила к раскрасневшейся коже холодные пальцы. — А что же мне теперь делать?

«Папа́ говорил: спорить с собой слишком неблагодарное занятие. Нужно принять решение и оставить себя в покое. — Она покачала головой: — Ах, если бы все было так просто».

У ближайшей таверны распахнулась дверь. Стефани вздрогнула от резкого звука и обернулась к питейному заведению с дурной славой. На улицу с криками и смехом вышли трое мужчин в дорогих одеждах.

Самый высокий был слишком худощав и долговяз даже для своего роста. Оттого короткие светлые волосы вкупе с коричневым дорожным костюмом и в тон ему плащом вызывали стойкую ассоциацию с соломой. Второй, широкоплечий и гладковыбритый брюнет, носил синий костюм. Его громкий неприличный смех и размахивание руками заставило Стефани поморщиться. Он напомнил ей экзотических птиц, о которых рассказывали моряки, что служили отцу на торговых кораблях. На их фоне третий выглядел слишком манерным и вальяжным. Свои русые волосы он собирал в низкий хвост, а дорогая одежда в бордовых тонах, несомненно, подчеркивала высокое аристократическое происхождение.

Но кем бы они ни являлись, Стефани захотелось уйти подальше от шумной троицы. В их поведении таилась какая-то угроза, которую не удавалось до конца распознать. В голосах, жестах и переглядах скрывалось нечто жуткое. Нечто такое, чего девушка еще не встречала. Однако их поведение взывало к животному первобытному страху. Вдобавок практически пустующий бульвар усиливал волнение.

Стефани развернулась, чтобы вернуться назад и пойти к горящей церкви другой дорогой, как один из незнакомцев окликнул ее:

— Ох, прелестная мадемуазель! — Весельчак в синем костюме оказался напротив нее так быстро, что девушка не успела и шагу ступить.

— Добрый день, мадемуазель. — Сбоку к ней подошел мужчина в бордовом.

— Здравствуйте, мадемуазель. — Сзади подошел соломенный, заставив Стефани обернуться и встать лицом к мужчине-аристократу в бордовом.

«Они что? Окружают меня?» Девушка чувствовала на себе их изучающие взгляды, в которых улавливался нездоровый интерес. Корысть, агрессия, возможно, похоть таилась в глазах незнакомцев.

— Милая мадемуазель, — начал мужчина в бордовом, — позвольте представиться: виконт Андре Тьерр де Витрак к вашим услугам. А это мои друзья, — он указал на соломенного, — Клод Фавро и, — и на весельчака-брюнета, — Даниэль Бельфлер.

«Ну как я и предполагала. Один виконт, остальные из простых. — Стефани обратила внимание на пояса. У каждого на перевязи покоилась шпага. — Что ж, одну я точно успею вытащить».

Мужчины держались на расстоянии в два шага. Однако от их близости у девушки пробегал холодок по спине.

— Мы только сегодня утром прибыли в ваш город, мадемуазель, — с ядовитой улыбкой произнес виконт. Его лицо и мимика обладали поистине невероятной выразительностью и утонченностью для мужчины, а бархатистый голос лился в уши словно мед. — И ищем человека, который покажет нам местные достопримечательности.

— Да, пожалуйста. — Стефани пожала плечами и указала в сторону купола церкви, от которого в небо тянулся столб огня и дыма. — Вон видите. Это горит наша единственная церковь в городе.

Все трое посмотрели ввысь, и девушка решила воспользоваться ситуацией, чтобы уйти. Шагнув назад, она попыталась обойти соломенного Клода, но тот вовремя заметил движение.

— Вы куда, мадемуазель? — воскликнул он, заставив остальных отвлечься от пожара.

Стефани заметила рябые шрамы на лице соломенного. Это были не оспинки, а как будто следы от чьих-то ногтей, так как обладали полукруглой формой.

— Да, мадемуазель, вы явно не все нам показали, — подхватил весельчак Даниэль с ехидной улыбкой. Он чуть ли не светился от радости. — Я уверен, что в вашем городе найдутся и более интересные места.

— Неужели вам когда-либо приходилось лицезреть горящую церковь? Уверена, месье, что такое вы видите впервые.

Стефани попятилась, чтобы увеличить расстояние. Все мужчины были выше нее. Потому склонялись к ней, как коршуны к жертве. Это нервировало.

— Нет, мадемуазель, мы еще не видели подобного. — В глазах виконта де Витрака загорелись искорки. — Такое зрелище действительно достойно нашего внимания, но, однако же, я бы смел надеяться быть в вашей компании, когда окажусь рядом с пожаром.

— Мы не знаем дороги, мадемуазель, — сипло заявил соломенный Клод.

— Так идите на столб дыма! — возмутилась Стефани, остановившись. — Я уверена, что такие бравые путешественники, как вы, сталкивались и не с такими трудностями в ваших приключениях.

— Ха! Да вы сама любезность, мадемуазель. — Смех весельчака Даниэля напомнил безумие толпы на публичной казни, столь омерзительно он прозвучал в голове девушки.

Стефани гордо вскинула подбородок. Ей не осталось ничего, кроме как назвать свое имя и потребовать достойного обращения. Это последнее и безобидное, что можно использовать в этой ситуации. Настойчивость мужчин, их усмешки и жгучие взгляды заставляли нутро сжиматься от страха. Что ж, ее учили выхватывать шпагу у соперника из ножен. Один из них определенно будет повержен, но… что, если ей все кажется? Вдруг мужчины настроены не столь враждебно по отношению к ней, как она думает. Ошибка может дорого обойтись, поэтому девушка все же выжидала момента ускользнуть без лишнего шума.

— А еще наш высокоуважаемый друг наверняка бы захотел оказаться в вашей компании. Он сейчас немного занят, — протянул виконт.

— Какой еще друг? — выпалила Стефани, придя в замешательство.

— Высокородный. Мы знали, что вы захотите с ним познакомиться. — В озорном веселье Даниэля слышался азарт и предвкушение чего-то непристойного.

— Я не хочу ни с кем знакомиться, — категорично заявила девушка, повысив голос.

— Ну-ну, вы же еще не знаете, кто он. — Виконт де Витрак склонил голову набок.

— Господа! — Внезапно раздавшийся мужской голос заставил всех обернуться к говорившему.

На тротуаре в десяти шагах от них стоял Эдриан. Его и без того бледная кожа выглядела призрачно-блеклой, но тем не менее мужчина сохранял невозмутимый вид. Стефани видела в голубых глазах холодную решимость вновь биться на шпагах, если это потребуется. Это впечатляло. И хоть совсем недавно она всем сердцем желала больше никогда не видеть интенданта, теперь испытала невероятную признательность за то, что он пошел вслед за ней.

— Не будьте столь назойливы. Мадемуазель ясно выразила свое желание. К чему настаивать? — твердо заявил Эдриан, несмотря на ужасные муки, которые терзали его тело.

Поначалу он не узнал мужчин, приняв их за обычных негодяев, но потом… Его сердце облилось горячей ненавистью, когда в голове вспыхнули воспоминания юности. Что ж, если потребуется, он умрет здесь и сейчас, но заберет их с собой в загробный мир.

— Мы не настаивали, — вскинув руки, прохрипел соломенный Клод.

Остальным хватило ума промолчать. Весельчак Даниэль с улыбкой смотрел на Эдриана. Виконт изображал спокойствие, однако же движения его рук оставались резкими, а желваки то и дело напрягались.

В воздухе повисло напряжение, и Стефани взяла инициативу в свои руки. Не хватало еще одной дуэли.

— Я уверена, что вы найдете себе достойного проводника, чтобы осмотреть все местные достопримечательности. Всего вам хорошего, господа. — Девушка с показной улыбкой обогнула мужчин и подошла к Эдриану, чувствуя себя побитой собакой, которая оплошала перед хозяином, но все равно вернулась. — Месье, будьте добры, проводите меня до дома? — Она жалобно взглянула интенданту в глаза, но встретила лишь любезность и заботу. Ни капли ледяного гнева или презрения.

— Разумеется, мадемуазель. — Эдриан предложил ей руку, и под недоуменные взгляды троицы они развернулись к бульвару, где еще совсем недавно ссорились.

Громкий смех мужчин заставил Стефани впиться пальцами в предплечье возлюбленного. Возникло желание посмотреть на новых знакомых, чтобы удостовериться, не пошел ли кто вслед, но Эдриан помешал этому.

— Не оборачивайся. — Он бережно накрыл ее руку своей. — Уходим размеренно и спокойно. Мы будто на прогулке.

Девушка подчинилась, но от мучившего вопроса не удержалась.

— Ты их знаешь? — Шепнула она, ощущая жгучие взгляды злополучной троицы.

Если бы не Эдриан, то она бы не рискнула повернуться к ним спиной.

— Да.

От наполненного холодом ответа у Стефани сжалось сердце. Что же они сделали, раз он проявляет такую злость?

— И кто они?

Эдриан сжал челюсти, чтобы переждать первую волну накатившей ярости. Он знал о приезжих слишком много ужасающих подробностей, чтобы с легкостью говорить о них.

— Насильники.

Слово врезалось в мысли так же, как острие шпаги вонзается в мягкую плоть. Быстро и не встречая преград. Стефани на пару мгновений задержала дыхание. Ей требовалось время, чтобы воспринять услышанное. Она безоговорочно поверила словам интенданта, вспоминая ужимки и взгляды троицы, но все же… Одно дело предполагать, другое — утверждать.

— Откуда… — Девушке стало любопытно узнать, где и при каких обстоятельствах Эдриан узнал об этом, но он покачал головой.

— Я не могу говорить об этом здесь и сейчас.

— Ладно… — Стефани ощущала волны злости, что исходили от мужчины, и потому запиналась. — Пойдем в госпиталь. Тебе все же надо осмотреть швы.

— А тебе щеку.

О походе к горящей церкви не шло и речи. К тому же вряд ли бы они увидели что-нибудь, кроме огненного столба и дыма.

Они медленно брели, не проронив по дороге ни слова. Оба чувствовали себя гадко. На пороге госпиталя им встретился Климент де Пероль. Доктор уже собирался уйти, но, увидев бледность Эдриана и распухшую щеку Стефани, передумал. Вообще, он отличился радушием, заботливостью и осторожностью в этот раз, что не укрылось от девушки.

«С чего это вдруг он стал таким доброжелательным?» — думала она, глядя во взволнованное лицо Климента, который обильно намазывал лекарством ее щеку. Это был уже третий слой какой-то резко пахнущей мази. Ремедистка уже нанесла один, но доктор посчитал недостаточным такое количество и принялся добавлять.

— До свадьбы заживет, мадемуазель, — с улыбкой выдавил он, на что с соседней койки раздалось кряхтение интенданта.

Эдриану уже обработали швы специальным раствором. К сожалению, один разошелся. Пришлось дополнительно стягивать железками, особенно по краям. Мужчина терпел, стойко перенося боль. Но Стефани словно бы ощущала его муки сама. Даже кожа горела в тех же местах. Оттого чувство вины мертвой хваткой стянулось на шее девушки.

Стефани хотела поговорить с ним наедине и ждала, когда все уйдут. Она все время подбирала фразы, выстраивала диалог в голове, размышляла. Но, оставшись с ним в палате одна, растерялась.

Эдриан развеял напряженную тишину первым:

— Мать и дед будут долго насмехаться над моей дуростью, когда узнают про мои швы. — Мужчина медленно опустился на кровать, по привычке подложил одну руку за голову, скривился и с тяжким вздохом сложил ладони на живот. Он уставился в потолок. — Прекрати ходить по городу без сопровождения. Мало того что у нас оборотень на свободе, так еще герцог Аквитанский приехал со своей компанией.

— Герцог Жан Луи де Роган Аквитанский? Откуда?

— Я знаю его и всю его компанию, — холодно произнес Эдриан.

— Так вот с каким высокоуважаемым другом они собирались меня познакомить.

— И познакомят, если ты не перестанешь носиться по улицам в одиночку.

— Нет, я же дочь графа. Они бы…

— Ты действительно веришь, что если назовешь свое имя, то это их остановит? Или что сможешь постоять за себя?

Стефани осеклась. Она всегда думала, что сможет. Но ведь ей еще никогда не приходилось фехтовать более чем с одним противником.

Эдриан повернул к ней голову:

— Герцог проездом в Вуароне. Как только он наворотит дел, то тут же уедет. И, повторяю, ничто его не остановит. Ни твое положение, ни титул твоего отца, ни его влияние. Твое тело найдут истерзанным в лесу, если вообще найдут.

Безысходность, что сквозила в голосе интенданта, резала по живому. От волнения Стефани принялась крутить материнское кольцо на среднем пальце:

— Но… как же… Подожди.

Эдриан сел обратно на кровати, спустил ноги, сложив руки на бедрах:

— Помнишь, я обещал рассказать тебе о том, откуда умею плести косы?

— Да.

Стефани вспомнила, как бережно мужчина сплетал ее пряди в прическу. Его пальцы аккуратно скользили по волосам, рассоединяя на локоны. Тогда она еще спросила, где он научился этому, но ответа не узнала.

— У меня была сестра. — Его голос прозвучал отстраненно.

«Была…» — эхом повторилось в мыслях девушки. От осознания, что сейчас прозвучит ужасная история, она стиснула кольцо. Сердце ускорило ритм.

— Ее звали Жизель. Она была старше меня на шесть лет. Наверное, моя сестра была самым добрым и светлым человеком, что я когда-либо знал.

От горькой улыбки мужчины Стефани стало не по себе. Девушка сжалась от его ледяного спокойствия. Она не знала, как тяжело давались эти слова Эдриану. Он не говорил о сестре много лет. Только думал, вспоминал. И теперь даже произнести ее имя оказалось непосильной ношей. Сердце заныло от болезненных воспоминаний. Внутри будто все свернулось в моток проволоки, который принялся вращаться, кромсая изнутри на куски.

— Жизель была очень озорной, красивой и милой девушкой. Внешне мы походили. Почти как двойняшки. Только волосы у нее были чуть темнее. С медовым отливом. Несмотря на свою женственность, она, как и ты, любила ездить верхом и заниматься фехтованием. Родители не поощряли ее интересы. Поэтому мы тайком выбирались на берег реки, где упражнялись на деревянных шпагах. А потом и на настоящих. Признаться, я частенько проигрывал ей. — Эдриан усмехнулся. — Сейчас бы, наверно, не проиграл.

Глубокая печаль отразилась в ясно голубых глазах. Сидя напротив него на больничной койке, Стефани чувствовала его невидимую боль. Она не двигалась, не задавала вопросов, а просто слушала откровение его души.

— Чтобы не выдать родителям наш маленький сговор, я переплетал ей прическу после тренировок. Волосы у нее были очень длинные, как у тебя. Ну я и научился...

Девушка невольно вздрогнула от очередного сравнения. Это уже второе за разговор, и то, что она ощущала схожесть с умершей, пугало.

— Наш герцог… Ах да, не помню, говорил ли я тебе. Наверное, нет. Я родом из Аквитании — самой северной провинции, бывшей когда-то независимым королевством. Хотя я думаю, ты знаешь об этом.

Стефани приоткрыла рот:

— Так ты, получается…

— Да. Мой род по отцу восходит к аквитанским герцогам. Когда северное королевство пало, всех аристократов лишили титулов, а наместником назначили брата короля Луарии, месье де Рогана, ставшего герцогом Аквитанским.

— В тебе течет кровь короля Аквитании.

— Короля сгинувшего королевства. — Он пожал плечами. — Стефани, неважно, насколько голубая у меня кровь. Важно, что у других вместо крови свиные помои.

Девушка тяжко сглотнула. Не согласиться с ним она не могла.

— Так вот. Правнук того самого герцога повадился в мой родной город ездить. Не знаю, какие у него были дела. Помню, что он всегда был в сопровождении своей свиты: виконта де Витрака и двух чьих-то бастардов, — Эдриан стиснул простынь от накатившей злобы. — Жан Луи де Роган заприметил мою сестру, когда она пошла к цветочнице. Осыпал комплиментами, пригласил составить ему компанию на охоте. Она отказалась. С тех пор он стал преследовать ее. Но каждый раз с ней был либо отец, либо я. Мы чувствовали неладное, но…

Эдриан шумно вздохнул, стараясь не выказать словесно своей ненависти к герцогу. Он видел, с каким напряжением на него смотрела Стефани. Она замерла как каменное изваяние, и лишь движение пальцев, в которых перекатывалось кольцо, выдавало в ней живого человека.

— Это была последняя неделя лета. Отец уплыл в Бидарию по делам. А я был вынужден уехать в Лормон. Я только отправил документы для поступления, и меня вызвали на беседу к ректору Академии правосудия. Милосердные святые, ты бы знала, с какой тяжестью на душе я покидал родной город. Я чувствовал беду, но не мог отказаться от поездки. — Голос дрогнул. — Вернулся я лишь через две недели. На пятый день как пропала Жизель. Мать искала ее и совсем уже отчаялась. Она заявила в жандармерию, в стражу, что дочь пропала. Не знаю, искали они сестру или нет, но… — Эдриан умолк, подбирая слова, чтобы описать то, что произошло дальше. Его трясло от нахлынувших эмоций. Он будто заново переживал ужас тех дней. Беспомощность и бесполезность висела на плечах тяжким грузом. — Я нашел ее! — Три слова прорезали тишину, как выстрелы. — Брошенную в лесу в кустах. Ее тело было еще теплым, когда я прикоснулся к ней, чтобы навеки закрыть голубые глаза. Они были красными и опухшими. На ней не осталось одежды. Ни клочка. А тело… Оно было изуродовано ими. Осквернено. — Эдриан с трудом сглотнул вязкую слюну. — Ублюдки разодрали ее в клочья.

— Откуда ты знаешь? — не выдержала Стефани.

Мужчина не понимающе уставился на нее.

— Откуда знаешь, что именно они?

— А… — Он усмехнулся. — Расследование зашло в тупик, но я хотел добиться справедливости. Хотел, чтобы подонков наказали. Я жаждал мщения и вместо того, чтобы отправиться в Академию, начал собственное расследование. Я нашел свидетельницу. Бывшую кухарку. Единственную очевидицу, которая призналась в том, что творилось в поместье все четыре дня. Она поведала мне об ужасах и последних днях жизни Жизель. О том, как они глумились и издевались над ней. Я написал обвинение и подал в суд, но кухарку зарезали в переулке, когда она шла, чтобы дать показания.

Сердце Стефани обливалось кровью от услышанного. От несправедливости хотелось кричать во все горло, но она лишь тихо сидела на койке и смотрела в бледное лицо человека, что носил эти страдания в душе столько лет.

— Не знаю, была ли смерть кухарки совпадением или нет… Но обвинение суд не принял. Кроме голословности, у меня ничего не было. И сколько я ни пытался, больше никаких доказательств найти не смог. — Он выдохнул. — Но я продолжал следить за герцогом. Везде за ним тянулся след из преступлений. Везде гибли или пропадали молодые девушки. Но все они были из простых семей. Дочки фермеров, ремесленников, торговцев. Никаких следов или улик…

— Да их можно посадить за одно только поведение, — возмутилась Стефани.

— К сожалению, нет, — обреченно ответил мужчина, покачав головой.

Какое-то время они смотрели друг на друга. Девушка видела боль, немую злобу и ненависть. Эти чувства стали осязаемыми в воздухе. Казалось, к ним можно прикоснуться. Эдриан был рад уловить сострадание, но давняя рана вскрылась. Стало невыносимо больно и мучительно. Перед глазами возник образ мертвой обнаженной девушки, чью бледную кожу покрывали порезы и синяки. Он не сразу узнал сестру, потому что лицо превратили в кровавое месиво. Часть зубов отсутствовала, их выбили. Светло-медовые волосы походили на грязную серо-коричневую паклю, которая скрывала жженые проплешины. А бедра… Доктор говорил, что внутри осталось много осколков. Стеклянные голубые глаза безжизненно смотрели в безоблачное небо.

Жизель. Добрая, чуткая Жизель. Она была его сестрой, лучшим другом, а они убили ее. Горло будто пронзил раскаленный кинжал.

— Как же несправедливо, что она мертва, а они все еще живы, — прошептал Эдриан, склонив голову.

Слезы душили его, рвались наружу, но он сдерживал их. Прикрыл глаза и прижал пальцами слезные протоки.

— Прошу, Стефани, не ходи одна. Не давай повода. Ты им приглянулась, — прохрипел он, борясь со слабостью.

— Эдриан… — Нежный девичий голос заставил его вздрогнуть. Сейчас он так походил на сестринский.

Стефани встала с кровати и подошла к нему. Смотреть на его душевные муки стало невыносимо. Хотелось успокоить, обнять, прогнать призраков прошлого. Но сделать это невозможно. Ведь призраки были вполне живы и совсем недавно разговаривали с ними. Сказать, что боль уходит со временем? Это не так. Смерть матери, а потом тети до сих пор слишком ярко проигрывалась в сознании. Есть вещи, которые невозможно забыть.

Стефани осторожно коснулась его напряженного плеча. Не поднимая голову, Эдриан обхватил ее за талию и притянул к себе. Он уткнулся лбом в ее живот, не желая показывать своего лица. Мужчина дрожал от сдерживаемых стенаний, а девушка нежно гладила его светлые волосы, разделяя с ним ужас былой трагедии.

Пожар закончился утром следующего дня. Деревянные перекрытия выгорели полностью. Крыша провалилась внутрь, похоронив под завалами основной вход в подвальные помещения и оставив черновую лестницу. Искусная роспись мастеров на стенах, иконы в позолоченных рамах, мозаичные окна были навек утеряны. Медь, латунь и серебро почернели и потеряли прежнюю форму. Отныне церковь Святого Пьера являла собой живое воплощение самой заветной мечты вероотступника и ненавистника Церкви Двенадцатиконечной звезды — развалины с потемневшим и рассыпающимся камнем.

Как говорил священник, пожар начался у алтаря и быстро охватил здание. Подвал, где плененный колдун дожидался приезда инкетеров из столицы, завалило первым. Вместе с ним погибло четыре стражника. Их сгоревшие тела достали из-под завала только к вечеру.

Многие усмотрели в этом замысел Святых: они решили уничтожить демонического выродка — колдуна — предав живьем огню на освященной земле. В стенах церкви ему не могла помочь ни собственная магия, ни сторонние силы. Правда, за что пострадали невинные люди, последователи такой теории объяснить не могли.

Виновных в поджоге не нашли. Старший дознаватель Ажен де Фоле обещал выявить зачинщиков, но пока что следствие находилось в тупике. Никто из пойманных на площади в тот час, естественно, ни в чем не сознался. Сожжение церкви — вопиющий случай. Это считалось особо тяжким преступлением против веры и каралось смертной казнью. Некоторые парламентарии предлагали казнить всех арестованных на площади, дабы вселить народу ужас, а заодно отчитаться перед Верховным епископом Церкви, что преступники наказаны.

Не всем членам Совета провинции были по нраву такие предложения. Кто-то считал, что толпа поступила правильно, и церковь — небольшая плата за смерть ужасного монстра, что поедал людей заживо. Приверженцы такой идеи кричали, что здание можно отстроить заново, и что они готовы лично, руками или финансами, вложиться в это дело. Но говорить не делать.

Единственным, кто не разделял всеобщих мнений, оставался граф Маркус де Монклар. Губернатор не верил, что такой могущественный колдун мог так запросто сгореть в церкви. Он призывал соблюдать бдительность и предупредить жителей провинции, что, возможно, оборотень бежал, и нападения могут возобновиться. В качестве проявления власти он предлагал прилюдно выпороть тех, кто открыто радовался самой горящей церкви, а остальных отпустить.

Выступая перед Советом, Маркус говорил так: «Это было самоуправство. Его нельзя допускать. А завтра толпа не согласится с решением судьи, посчитает его слишком мягким и сожжет тюрьму вместе со всеми преступниками. Что тогда?»

Эдриан был с ним согласен. Но, к сожалению, мнение губернатора не стало популярным. Его аргументы вызывали лишь новую волну спора.

Оживленные трения длились три дня кряду. При этом под дверями ратуши приходили недовольные местной властью люди. В основном родственники арестованных. Они жаждали справедливости и требовали освободить близких.

Эдриан присутствовал на всех собраниях. С каждым разом его убеждение, что это пустая трата времени, лишь крепло. Как такового права голоса у него не было. Он мог выступить с трибуны, только когда к нему обращались.

Интендант жандармерии со скепсисом и ухмылкой слушал то, что обсуждали. Потому что, в отличие от губернатора, мнение которого выслушивали, но не желали придерживаться, Эдриана игнорировали. Совет провинции куда сильнее заботила сгоревшая церковь и недовольная толпа, чем оборотень. Им было без разницы, чье тело обнаружили в подвале, и что колдун нарочно принял облик Люсьена, чтобы не выдать себя.

Несмотря на собранные доказательства, они не верили, что настоящий Люсьен де Варанте погиб этим летом. Консультанту госпиталя откусил голову настоящий оборотень, а его тело упало в реку. Не верили, что колдун мог принимать чей-либо чужой облик. Члены совета все время указывали Эдриану, что он не инкетер и не может разбираться в подобных вещах. Однако вызывать служителя из столицы не торопились.

«Не нужно спешить. На собрании будет решено, как лучше составить послание инкетерам. Мы не должны навредить самим себе», — с этими словами суперинтендант провинции запретил писать прошение. Это был приказ, которого нельзя ослушаться.

Но Эдриан решил подойти к проблеме по-другому. Сообщать о чем-то сверхъестественном являлось долгом верующего. Поэтому он собрался подать прошение от своего имени, как от обычного человека, а не интенданта жандармерии.

Однако Эдриан подумал, что прежде стоит обсудить свое решение с губернатором. Все же его письмо навлечет нежеланное внимание к происходящему в провинции, и не хотелось бы, что Маркус де Монклар не был к этому подготовлен.

Эдриан хотел подойти к графу и обсудить все после собрания, но тот сказал, что спешит в порт. Губернатор предлагал встретиться через час в ратуше, но туда уже не мог явиться интендант, так как его срочно вызвали на ферму для осмотра места, где совершили убийство: зарезали хозяйку. В итоге мужчины договорились о семейном ужине.

— Какие такие важные вопросы граф решил обсудить в присутствии других членов семьи? — Спросил Эдриан у собственного отражения, расправляя воротник-жабо. Через тонкую ткань просвечивали бинты. Мужчина продолжал носить тугую повязку, несмотря на хорошее самочувствие.

Интендант выписался из госпиталя в день дуэли с Филиппом. Оставаться в незащищенном от оборотня месте он не собирался, а дома, в предоставленной ему квартире, можно подготовиться как следует к нежданной встрече. К тому же Эдриан потерял веру в местных врачей после колдовства Чинвенду. Камердинер хорошенько поработал над своим господином, проведя несколько ритуалов. Кашель прекратился, швы не болели. Заживление шло хорошо, и интендант даже подумывал самолично снять швы и железки, чтобы позволить слуге залечить его.

— Стефани передумала выходить замуж? — Очередной вопрос прозвучал в пустой комнате.

После откровения о сестре девушка сделалась тихой. Она уговорила отца забрать Лорента в гостиницу, так как ему больше не требовалось регулярное наблюдение лекарей, и пообещала не выходить без нужды на улицу. Слово держала, посвятив себя изучению бидарского языка. Эдриан знал об этом, так как по возможности наносил ей короткие визиты, чтобы проверить, все ли у нее хорошо.

О том, что произошло в семье графа де Монклара в день, когда загорелась церковь, знали все. Слухи разнеслись быстро. Но никто их в присутствии Эдриана не обсуждал. Даже граф не обмолвился ни словом, а Филипп ни разу не повстречался. Но сегодня…

— Сегодня нас ждет встреча. — Эдриан сделал полной грудью вдох, ощутив, как спокойно ходит грудная клетка.

Он возьмет реванш. Обязательно. Мужчина улыбнулся себе в зеркале и продолжил одеваться.

Была и другая забота, которая не меньше оборотня волновала интенданта жандармерии. А именно герцог Аквитании с его свитой. Предъявить обвинение за совершенные несколько лет назад преступления здесь и сейчас он не мог. Злополучная четверка действовала очень осторожно, и в Вуароне не осталось ни одного дела, ни даже свидетельства. Ни одного, кроме дела о смерти его сестры.

Эдриан не собирался прощать, но и мстить, как это делают в балладах о бравых рыцарях и дуэлях, не мог. Не мог преступить и букву закона, зато мог действовать полностью в соответствии с ним. Интендант жандармерии отправил запрос в родную провинцию с просьбой прислать копию дела Жизель. Также он написал своим друзьям в столицу, где просил выслать его личные записи, которые хранились в банке. Вопрос с герцогом обязательно будет решен.

Стефани готовилась к вечеру так тщательно, как никогда прежде. День начался с принятия ванны, которую поставили в спальне. Лидия грела принесенную горничными воду в камине, из-за чего в комнате быстро стало душно. Девушка долго нежилась, попутно вымывая длинные каштановые волосы. Камеристка растерла ее кожу докрасна, а затем нанесла цитрусовое масло. Аромат быстро заполонил комнату.

Изабель привезла с собой из шато несколько платьев. И Стефани долго возилась с ними, размышляя, что выбрать для ужина. Это стало настолько важно для юной девушки, что через два часа обдумывания и разглядывания нарядов она впала в отчаяние.

Лидия с любопытством наблюдала за метаниями госпожи. А Изабель веселилась, приговаривая, что в подруге наконец проснулось женское начало. Апогеем стал момент, когда Стефани принялась красить губы все той же ягодной помадой, которая принадлежала камеристке.

— Я смотрю, кто-то решил сегодня отлично провести вечер? — Изабель лукаво улыбнулась. — А может, и ночь.

— Мне хочется выглядеть хорошо. — Стефани постаралась сохранить равнодушие, но щеки предательски зарделись румянцем.

Ей действительно хотелось хорошо провести время. Последнее дни она жила затворницей, занимаясь изучением бидарского языка.

Два-три часа отводились на физические упражнения. Тренировки давались легко. Места для них вполне хватало в гостиной, если стол и стулья сдвинуть к стене. Вот только шпагой не поработаешь, да и не с кем. Рассекать воздух, оттачивая технику, интересно, но бесполезно в бою. Стефани скучала по урокам фехтования. Учитель остался в шато с растянутой лодыжкой. Изабель сказала, что он повредил ногу во время учебного боя с Филиппом.

Стефани не поверила в это. Она вообще не узнавала собственного брата. После традиционной летней охоты он стал несдержан, агрессивен и груб. Девушка не собиралась ему прощать ни пощечины, ни дуэли с Эдрианом. Она вообще не хотела ни разговаривать, не даже видеть Филиппа. Тот тоже не горел желанием мириться. Поэтому брат с сестрой практически не общались. Столкнувшись пару раз в коридорах, они сделали вид, будто не знают друг друга.

Изабель предпринимала попытки помирить родных, но Стефани просила не вмешиваться. Она считала, что Филипп достаточно взрослый, чтобы понимать низость своих поступков и сделать первый шаг.

В половине восьмого Стефани выглянула в окно, всем сердцем желая увидеть на бульваре Эдриана. Но среди редких прохожих не заметила кремово-бежевых прядей. Несмотря на распространенное мнение, что оборотень сгинул в священном огне в церкви святого Пьера, люди осторожничали. С наступлением сумерек горожане спешили домой, а после захода солнца на бульварах можно было встретить лишь пьяниц да искателей приключений.

Сердце билось от страха, а воображение не давало покоя, подкидывая ужасные картины, где ей сообщают, что с Эдрианом случилось плохое. С ним она тоже почти не разговаривала. Интендант заходил лишь на короткое время, чтобы узнать, как обстоят дела, и передать зачарованных патронов для оружия, но душевного разговора между ними не происходило.

Ужасающие подробности из его прошлого не выходили из головы Стефани. Все встало на свои места. И почему он так разозлился, когда она, имея неосторожность, зашла к нему в квартиру. И почему вечно приговаривал, что ей не стоит ходить по улицам одной. Эдриан боялся потерять ее так же сильно, как когда-то боялся потерять сестру.

Стефани решила, что отныне не будет совершать опрометчивых вылазок по городу. Ей было больно представлять лицо Эдриана, когда он узнает, что с ней что-то случилось.

Через десять минут Стефани отвлеклась от чтения и выглянула еще раз. Она снова не увидела интенданта жандармерии. Девушка не знала, что он уже пришел и вовсю разговаривал с графом.

— Я хочу отправить письмо в церковь инкетерам и приложить к нему все материалы. — Эдриан старался говорить как можно тише. В вестибюле гостиницы много лишних ушей, но выпадет ли ему другой шанс переговорить с графом, он не знал. А письмо до столицы идет слишком долго, чтобы затягивать с отправкой.

— Несмотря на запрет суперинтенданта? — Господин де Монклар изогнул бровь. Его голос прозвучал так же тихо и спокойно.

— Я сделаю это как обычный верующий, а не как интендант жандармерии. Это мой долг.

Граф хмыкнул и задумчиво обвел потолок взглядом.

— Почему вы решили сообщить это мне? — буркнул он.

— Потому что вы губернатор провинции. От этого письма может пострадать ваша репутация. — Эдриан говорил спокойно, хотя внутри нервничал. В конце концов, он говорил с отцом девушки, на которой собирался жениться.

— Я благодарен вам за заботу. — Господин де Монклар встретился взглядом с интендантом. — Пожалуй, я тоже напишу письмо. Пускай оно не будет таким мотивированным, как ваше, но так мы привлечем больше внимания.

— Рад это слышать, месье. Думаю, что ваш голос будет иметь бóльший вес, чем мой.

— Эх, как знать! В совете провинции мой голос ничего не весит. — Он пожал плечами. — А теперь давайте подниматься наверх.

На ужин накрыли в покоях графа. С переездом Лорента из госпиталя пришлось снять еще комнат. Теперь семья губернатора занимала весь второй этаж. Маркус переселился к младшему сыну. Филипп и Изабель делили другие комнаты, а у Стефани теперь пустовала вторая спальня.

Поднимаясь за графом, Эдриан высматривал среди снующих девушек Стефани. Те, видимо, проживали на третьем этаже, так как, отойдя от лестницы, интендант перестал встречать кого-либо постороннего.

Коридор был тускло освещен, что немного беспокоило мужчину. После встречи с оборотнем он не мог отделаться от чувства, что мрак наблюдает за ним. В каждой скользящей тени ему мерещилась волчья пасть с оранжево-багровыми глазами. Паранойя заставляла спать только при свете масляного фонаря и с зажженными благовониями, которые приготовил Чинвенду. Зачарованные патроны всегда были с ним, а шпагу камердинер обработал специальным раствором и заговорил. Эдриан хотел, чтобы при возможности Чинвенду сделал то же самое с вооружением Стефани.

«Раз граф ничего о ней не сказал, значит, она не передумала». Вопрос свадьбы все еще стоял остро. Эдриан сомневался, что их душевный разговор о Жизель можно было назвать примирением. Он не таил обиду за произнесенные девушкой слова, а переживал, что она не простила его. Им нужно поговорить, и сегодня интендант надеялся, что у них будет возможность.

Крошечный «повод» лежал в кармане. Чтобы приобрести его, пришлось достать из запасов золото. Обручальное кольцо, тонкое, как виноградный ус, с тремя изумрудами, что идеально подходили к глазам девушки, и внутренней надписью: «Моей Фер де Ланс» — покоилось в шкатулке на бархатной подушечке.

Эдриан приобрел кольцо в одной из ювелирных лавок, коих насчитывалось три в городе. Обрадовавшись свалившемуся на голову везению, что украшение как нельзя лучше подходит будущей хозяйке, он попросил сделать надпись. О которой потом пожалел. «Не стоило. Она вряд ли оценит такую шутку». Но было уже поздно что-то менять.