Кровный договор

Бывают ночи, слишком тихие для надежды. Воздух в опочивальне был густым и тяжким, пропитанным сладковатым смрадом гниющей плоти и сухих трав — благовонием тщетности. Он висел над постелью Тэйна, словно саван, и каждый вдох был глотком его приближающегося конца. Я сидела у изголовья, и пальцы мои, сжимавшие его холодную руку, были не теплее его кожи. Отчаяние — не пламя, оно не жжет. Оно — лед, что кристаллизуется в жилах, превращая сердце в острый и безмолвный осколок.

Грудь любимого едва вздымалась, а хриплый шепот, вырывавшийся из посиневших губ, был больше похож на прощание, нежели на дыхание. Каждый звук впивался в душу, напоминая о быстротечности времени, песчинки которого утекают в бездну. Лекари разводили руками, священники бормотали молитвы, столь же бесполезные, как исповедь грешника у врат Ада. Они уже видели в нем покойника, лишь любезно позволяя мне досидеть у смертного одра до конца.

Но я не могла примириться с этой данностью. Не тогда, когда моя память хранила воспоминания о ином знании — темном, запретном, подаренном мне в благодарность за годы блестящей учебы. Мне был доступен древний трактат, в котором говорилось, что мир наш — лишь тонкая пленка, а под ней кипит океан иных сил. Сил, что не ведают ни жалости, ни любви, но признают иные валюты: боль, душу... кровь. 

Под предлогом крайней усталости я сбежала в архив Ордена Познающих под покровом ночи. Я шла знакомыми коридорами, где тени казались живее, чем днем. Воздух здесь был густ от вековой пыли и знания, в коем я прежде находила утешение. Теперь же я искала не покой, а оружие.

Сердце колотилось, словно птица в клетке, когда я пробиралась в самый потаенный отдел — Зал Скрижалей. Я сознавала, что совершаю преступление, но отчаяние заглушало все прочие чувства. Пальцы мои, привыкшие к аккуратному перелистыванию фолиантов, дрожали, когда я извлекла из потаенного угла «Грань Безны». Я годами изучала этот трактат как историк, но даже мысли у меня не возникало, чтобы применить хоть один страшный ритуал, описанный в нем. Переплет из черной, шершавой кожи с инкрустацией в виде змея, пожирающего собственный хвост, был холоден, словно вобрав в себя лед веков.

Страницы его были испещрены темно-бурой субстанцией — запекшейся кровью. Письмена являли собой угловатые, режущие глаз знаки. 

И вот, спустя несколько десятков минут напряженных поисков среди прочих ритуалов о призыве теней и заключении пактов, я обнаружила описание ритуала, непохожего на другие. Прямого, жуткого и самого кровавого из всех возможных.

«Обращение к Неназываемому», — гласил заголовок. «Сей обряд не есть просьба. Сие есть предложение сделки. Сила, призываемая им, не ведает снисхождения и внемлет лишь зову окончательной жертвы. Запечатывается договор не подписью, а кровью Призывающего и кровью Той Цены, что он согласен уплатить...»

Я замерла, прижимая драгоценный том к груди, и лед в жилах моих внезапно ожил, превратившись в ток безумной, отчаянной надежды. Это был шанс. Единственный. Безрассудный, богохульный, ведущий в самую преисподнюю. Но шанс.

Не помню, как вернулась домой. Пламя свечи плясало в моих глазах, отражаясь в слезах, что наконец прорвались наружу. Я застыла на пороге спальни. Взгляд мой упал на бледное, как саван, лицо Тэйна, на его неподвижные веки. Затем — на черный зев окна, за которым лежал спящий, безразличный к чужой боли мир. И в тот миг, в гробовой тишине, нарушаемой лишь предсмертным хрипом, сердце мое, разорванное меж любовью и ужасом, сделало свой страшный выбор.

С рассветом меня охватили сомнения. Они проникли в опочивальню вместе с бледными, безразличными лучами, что коснулись лица Тэйна, но не смогли согреть его. Ночное безумие, горячее и уверенное, отступило, оставив после себя ледяную пустоту. Слова из кровавого манускрипта, что ещё несколько часов назад пылали в моём сознании священным огнём, теперь звучали как шёпот самого Дьявола, влекущего меня к погибели.  

«Сила, призываемая им, не ведала снисхождения...»  

Я посмотрела на свои руки. Бледные, почти прозрачные, с тончайшими синими жилками у запястий. Могли ли эти пальцы, привыкшие лишь к перу и пыльным книгам, сотворить нечто столь чудовищное? Могла ли моя душа, утопающая в отчаянии, распахнуть врата в мир, откуда нет возврата? Я была похожа на врача, которому ради спасения умирающего приходилось влить в его вены отраву прекрасную и смертельную.  

Я приблизилась к ложу и прикоснулась ко лбу Тэйна. Холод его кожи был безмолвным укором. Он угасал не по дням, а по часам. Каждый тихий, прерывистый вздох отсчитывал время, оставшееся нам обоим. Жизнь утекала из него словно вода сквозь пальцы, а я стояла на берегу, бессильная, с сосудом, наполненным не живительной влагой, а адским пламенем.  

Мои сомнения не были борьбой света и тьмы. Нет, то была борьба тихой, покорной тьмы могилы и буйной, живой тьмы демонических объятий, которые ждали меня после смерти. Первая означала конец всему: любви, мечтам, будущему. Вторая сулила вечность, но какой ценой?  

Я вновь открыла манускрипт. Кожаный переплёт с Уроборосом казался живым и тёплым, словно в нём билось чьё-то дремлющее сердце. Пальцы мои скользнули по страницам, написанным кровью, и мне почудился её солоноватый запах, смешанный с ароматом древнего греха. Ритуал требовал не просто веры, а абсолютной отдачи — подобно тому, как любовник требует от возлюбленной всего: тела, души, воли.  

И тогда я поняла. Мой выбор свершился не этой ночью. Он был предрешён в тот миг, когда я впервые осознала, что потерять его было невыносимее всякого проклятия. Моя любовь не была светлым чувством, воспетым трубадурами. Нет, это была болезненная, собственническая, всепоглощающая страсть, готовая на всё, лишь бы объект её не канул в небытие. 

Я приступила к приготовлениям.  

Слуги, безмолвные и покорные, вынесли всё лишнее из маленькой круглой комнаты на вершине башни, давно позабытой и погребённой под пылью забвения; они не задавали вопросов, ибо прочли в моих глазах немой запрет. Затем я мыла каменный пол и стены своими руками, счищая наслоения времени, пока вода в ведре не становилась чёрной, как деготь. Я не зажигала огня, трудясь в сумерках, и тень моя, гигантская и уродливая, металась по стенам, подобно тени палача, возводящего эшафот.  

Затем настал черёд свечей. Сальных, чёрных, отливающих в полумраке синевой, сотворенных из жира животных, чья смерть не была естественной. Я расставила их по кругу, в соответствии с диаграммами из манускрипта, и каждая уподоблялась мрачному столпу, вобравшему в себя всю тьму мира. Воздух наполнился тяжелым, прогорклым запахом.  

Главным алтарём стал массивный каменный блок в центре комнаты. Я накрыла его чёрным шёлком, холодным, как змеиная кожа. На него же я возложила клинок — обсидиановый, чёрный и блестящий. Лезвие его было столь тонким, что, казалось, могло рассечь не только плоть, но и саму нить судьбы.  

Последним штрихом стала чаша. Древняя, из тёмного, почти чёрного серебра, с рунами, выгравированными по краю. Если вглядываться в них подолгу, они начинали шевелиться, словно черви. 

Когда всё было свершено, я замерла на пороге. Комната преобразилась. Она более не была заброшенной кладовой. Она стала святилищем, священным и проклятым одновременно. Местом, где должна была свершиться великая сделка меж смертью и тем, что могущественнее её.  

Тишина здесь была иной. Густой, напряжённой, будто весь мир затаил дыхание в ожидании. Я стояла, вслушиваясь в стук собственного сердца, и сознавала: пути назад не было. Я приготовила не только комнату. Я приготовила себя, свою душу и своё падение.  

Торжественную, грозную тишину нарушил шёпот слуги, возникшего словно тень.  

— Господин Тэйн зовет вас, миледи.  

Я устремилась вниз по холодным ступеням башни, и каждый шаг отдавался в душе тяжким эхом. Я вновь оказалась у его ложа. Лунный свет, бледный и беспристрастный, лежал на его щеке, и в этом мертвенном сиянии он казался уже не спящим, а изваянием в собственной гробнице.  

Я застыла в немом наблюдении, вслушиваясь в зияющую пустоту меж его редких, хриплых вздохов. И тогда, сквозь предсмертный хрип, он произнёс моё имя, давая мне силы окончательно утвердиться в правильности своего решения. 

Я осторожно легла рядом, дрожащими пальцами коснулась его щеки. Он улыбнулся, не открывая глаз.  

— Завтра я спасу тебя, и всё будет как прежде, — мой шепот прозвучал слишком громко в наступившей тишине.

***
Тишина в круглой комнате сгустилась, стала осязаемой и вязкой. Она давила на барабанные перепонки, поглощала каждый шорох, превращая биение моего сердца в глухие удары, доносившиеся из глубин собственного тела. Пламя черных свечей горело ровным, синеватым светом. Мертвые огни застыли, вытянувшись в длинные иглы, чьи уродливые тени замерли на стенах.

Слуги, безмолвные и бледные, внесли Тэйна на носилках и возложили его на каменный алтарь в центре комнаты, после чего бесшумно удалились, охваченные суеверным ужасом. 

Теперь муж покоился на черном шелке. Мертвенно-белый на темном фоне он выглядел как будущий дар тьме, одинокий и беззащитный в ожидании своей участи. Его тихое дыхание едва шевелило воздух. 

Я стояла в центре круга, босая. Острые края каменных плит впивались в кожу, жестоко напоминая о хрупкости тела. Обсидиановый клинок лежал на моей ладони, тяжелый и бездушный. Его глянцевая чернота пожирала свет. Холод от него проникал в кости, безжизненный и неумолимый, как сама пустота.

Я начала говорить. Слова ритуала рождались в глотке, вырываясь наружу хриплым, чужим шёпотом. Они были грубы, лишены гармонии и царапали тишину, будто когти по стеклу. Каждый слог оставлял на губах горький привкус железа. 

Я чувствовала, как пространство отзывается — не звуком, а густотой; воздух стал тяжким и плотным, как вода в болоте, затрудняя каждый вздох и делая каждое движение вязким и медленным.

Настал миг жертвы. Я сжала рукоять кинжала. Боль пришла острой, ослепительной вспышкой. Лезвие вошло в плоть с тихим, влажным звуком. Алая капля, нестерпимо яркая в этом мрачном угаре, сорвалась с ладони и упала в чашу из темного серебра. Её удар о металл прозвучал погребальным колоколом.

— Во Имя Той Цены, что я готова заплатить! — мой голос сорвался в крик. — Приди! Моя кровь — печать! Приди!

Я простерла истекающую кровью руку над чашей, и алая струя потекла в нее, наполняя холодную утробу теплой, трепетной жизнью. В тот же миг синие огни свечей склонились к центру комнаты, вытянувшись в напряженные, тонкие кинжалы. Воздух загудел, низко и гулко, будто лопнула струна, натянутая между мирами. Камни под ногами содрогнулись.

И тогда в центре круга, над самым алтарем, пространство потемнело, сжалось в комок. Из этой сгустившейся тьмы, медленно и неотвратимо, начала проступать сущность. Она не имела формы, будучи подобной густому черному дыму погребального костра, но дыму, наделенному массой и безмолвной, неумолимой волей. Тень колыхалась, тяжело и мерно, словно вздымалась и опадала грудь некоего исполинского существа. От неё веяло леденящим покоем небытия, что древнее самой памяти мира.

И в самой гуще этой колышащейся тьмы вспыхнули два кроваво-красных угля. Они пылали холодным, безразличным пламенем. И эти всевидящие глаза уставились на меня с безмолвным ожиданием. 

Тишина в башне стала иной. Тяжелой, как свинец, и звенящей, как натянутая струна. Два кроваво-красных глаза в центре тени неотрывно наблюдали за мной, и под этим взглядом моя воля таяла, как воск. Воздух густел, наполняясь сладковатым запахом разложения и озоном.

Я сделала шаг вперёд, к каменному алтарю, где лежало тело Тэйна. Каждый мускул напрягся в ожидании удара, приказа, хоть какого-то условия. Но демон молчал. Он лишь ждал.

— Я призвала тебя для сделки, — мой голос казался мне хриплым и чужим. — Я хочу, чтобы Тэйн вернулся ко мне и больше не покидал. Вылечи его. Взамен бери всё, что есть у меня.

Сгусток тьмы колыхнулся. Из тьмы протянулась рука, сотканная из жидкой ночи и теней. Длинный изящный палец замер над чашей, и с него сорвалась чёрная, густая капля, окрасившая мою алую кровь в темно-красную. Затем он указал на бледные губы Тэйна.

— Кровный договор связывает два сердца, — прозвучало у меня в голове. — Ты — ключ. Он — дверь. Напои его уста.

Холодная дрожь пробежала по моей спине. Отступать было поздно. Я взяла чашу. Серебро обожгло пальцы ледяным холодом. Поднесла её к губам Тэйна. К этим синеватым и безжизненным губам, которые когда-то целовала с нежностью. В его дыхании лишь на миг мне почудилось хриплое «нет», но я притворилась глухой.

— Прости меня, — прошептала я, и слова потерялись в гнетущей тишине.

Чаша наклонилась в дрожащих пальцах. Темно-красная жидкость медленно, словно расплавленный рубин, потекла на его губы, окрашивая их в багряный цвет. Сначала ничего. Лишь моя кровь, яркая на его мертвенной бледности. Затем горло содрогнулось. Слабый, едва слышный глоток. Ещё один.

Тело Тэйна вздрогнуло. Не спазмом агонии, а глубоким, судорожным вздохом. Его пальцы дёрнулись, царапнув шёлк покрывала. Голова медленно, неестественно ровно повернулась на каменном алтаре.

Я застыла. Чаша выпала из рук и с глухим лязгом покатилась по каменному полу. Звук был оглушительным в новой тишине, нарушаемой теперь лишь ровным, глубоким дыханием, исходившим с алтаря.

Он дышал. Тэйн дышал.

Слезы безумного, неверящего облегчения хлынули из моих глаз. Рука сама потянулась коснуться щеки любимого, чтобы ощутить тепло жизни. В этот миг его веки дрогнули и медленно поднялись.

Я увидела серые, почти серебряные глаза, светлые, как прежде. В их глубине мелькнул отблеск огня от свечей, отчего-то красного, а не синего.

Тэйн прошептал: 

— Ализет, — он попытался приподняться, но обессиленно упал на алтарь и обмяк.

Слуги осторожно перенесли Тэйна из холодной башни в его постель, ту самую, в которой он провёл почти полтора года, умирая от яда. Я не хотела возвращать его туда, в этой комнате витали тяжёлые воспоминания и боль, но другие покои ещё не были готовы. Тэйн проспал остаток дня не проснулся и к ночи.

Ночь опустилась густым покрывалом, наполняя комнату тишиной и холодным воздухом. Тэйн спал так крепко, как не спал уже давно, даже задолго до тех дней, когда яд медленно разъедал его тело. Его грудь медленно поднималась и опускалась в ровном ритме, дыхание было тихим и ровным, каждый вдох звучал как слабое эхо жизни.

А я лежала, не сомкнув глаз, внимательно вглядываясь в каждую черту его лица. Я ловила каждое мельчайшее движение, боясь пропустить даже намёк на остановку дыхания. Холод шелковой простыни подо мной проникал в кости, а мои пальцы, обхватив ее край, судорожно сжимались.

В голове роились тревожные мысли. Что если договор с демоном был напрасен? Если я ошиблась? Если магия этой ночи — иллюзия, а Тэйн так и останется между мной и вечной тьмой? Мне казалось, что страх крепко сжимает грудь и душит меня, не позволяя вздохнуть полностью. Я чувствовала, как подступает паника, но удерживала себя, слушая ровное дыхание человека, который мог в любой момент перестать дышать.

Комната была покрыта полумраком мерцающих свечей, и в воздухе витал запах воска и остатками снадобий. Стены, украшенные старыми гобеленами, казались непроницаемыми и холодными. Шорох моего дыхания казался нарушением святыни. Тело затекло, но я не смела даже пошевелиться, чтобы не разрушить хрупкий покой.

Я лежала, окружённая страхом и надеждой, и единственной моей поддержкой было ощущение, что он ещё жив. Но что если завтра он уже не проснётся?

Когда первые лучи рассвета осторожно проникли в комнату, преломляясь в тусклом свете свечей, раздался тихий стук.  Этот скромный стук нарушил тяжёлую магию ночной тишины, ту тонкую грань между страхом и надеждой, которая связывала меня с бессознательным телом Тэйна. В комнату вошла старшая горничная, словно возникшая из самой тени. Взгляд её, хоть и спокойный, таил глубокую тревогу и усталость, которую я не могла не заметить. Тонкие пальцы с трепетом касались складок длинного платья, а лёгкий аромат лаванды и воска, что исходил от неё, смешивался с дуновением ветра из открытого окна.

— Госпожа, — прошептала она, словно боялась потревожить хрупкое равновесие между жизнью и тьмой, — позвольте принести завтрак в постель и помочь смыть с лица следы вчерашнего… лечения господина.

Слуги не вникали в суть событий в доме. Их внимание было заточено на простое служение. Тайны оставались за теми, кто имел право владеть ими, сокрытые за высокими дверями и тяжелыми занавесками.

— Я буду приглядывать за господином, — добавила она с легкой улыбкой усталой женщины, — а вам стоит хотя бы на время оставить переживания и найти покой.

Я чувствовала, как тяжесть одолевавших меня сомнений и страхов медленно ослабевает. В душе моей бушевал смешанный вихрь любви и боли, надежды и отчаяния.

Я знала — я сделала всё, что могла. Теперь остаётся только ждать и верить, что сон любимого — начало нового пути, а не конец.
Покинув покои, я направилась в ванную. Там меня уже ждала служанка, тихая и неприметная, привычно готовая помочь в ежедневных ритуалах. Она подготовила для меня таз с тёплой водой и мягкое льняное полотенце. Служанка бережно орошала мое лицо водой, смывая тяготы ночи, усталость и прошедшие тревоги. Тёплая влага проникала сквозь поры, даря кратковременное облегчение, но не могла полностью унять бурю чувств и сомнений.

Закончив умывание, я спустилась в столовую. В воздухе чувствовался запах потертых каменных стен, смешанный с ароматом свежесваренного кофе с корицей и бадьяном и теплого хлеба. Тусклый свет свечей играл на тяжёлых дубовых столах и бархатных занавесях, отбрасывая пронзительные тени на старинные гобелены. Шаги отдавались эхом в зале, каждое движение словно растягивало время в этой таинственной тишине.

Однако несмотря на знакомую обстановку, запахи и голод туго скручивающий мой живот, пища, выставленная передо мной, казалась пустой. Кусок не лез в горло, а все вкусы растворялись в волнении, оставляя за собой лишь горечь тревогу. Каждый глоток горького кофе был словно тяжёлое напоминание о безысходности. 

Пытаясь сдержать дрожь в теле и учащённое сердцебиение, я искала опору в мысли. Но внезапно дверь с грохотом распахнулась, и вбежала старшая горничная, её глаза были широко раскрыты, а голос дрожал:

— Там, господин... он...

Тишина мгновенно опустилась на столовую, время застыло, предвещая приближение неизбежного.

Я бросилась в спальню, не в силах удержать тревогу, переполнявшую грудь. Сердце билось учащённо, словно пыталось вырваться наружу, а в голове крутились обрывки мыслей, одна мрачнее другой. Порог комнаты я перешагнула едва заметно, в последний момент поняв, что не готова увидеть то, что так встревожило горничную. 

Комната встретила меня мягким светом свечей и тишиной, словно сама она затаила дыхание в ожидании.

Передо мной в постели сидел Тэйн. Его очертания едва различались в блеклом освещении, но улыбка, играющая на губах, притягивала как магнит.

Сердце моё словно освободилось от тяжёлого груза, когда я увидела его живым и здоровым.

Взгляд его встретился с моим. В серых глазах я увидела живой интерес, сначала осторожный, но стремительно сменившийся восторгом. Я почувствовала лёгкую волну смущения. Он никогда прежде не смотрел на меня так. Его взгляды обычно были наполнены нежностью, любовью, острым мужским вожделением. Но сейчас в них была особая, почти священная трепетность, будто я была для него самым прекрасным чудом на свете.

— Моя душа, ты здесь, — произнёс он мягко, почти ласково. — Подойди ко мне, я хочу посмотреть на тебя.

Он протянул руку, и я почувствовала, как сомнения и неловкость быстро покидают меня, уступая место нежному доверию. Быстро подошла, села на край кровати и взяла его руку. Она была удивительно горячей, живой, несмотря на недавнюю болезнь.

Тэйн ласково погладил мои пальцам и с тихим удивлением сказал:

— Почему я не заметил раньше, как ты прекрасна?

Щёки вспыхнули, переполняемые робким восторгом, в порыве чувств я склонилась к нему и прикоснулась к пересохшим губам. Он замер, напрягся и не ответил. Я отстранилась, сбитая с толку. Видимо он еще не до конца пришел в себя после болезни. Мой порыв был поспешным. Чтобы побороть смятение, тихо спросила:— Как ты себя чувствуешь, любимый?

Его взгляд стал глубже, голос сильнее, и он ответил уверенно:
— Прекрасно. Никогда раньше я не чувствовал себя настолько живым.

Я облегчённо улыбнулась, сердце мягко отозвалось на его слова.
— Чего тебе хочется? ? Я готова исполнить любое желание.

Он улыбнулся в ответ, чуть хитро, чуть надменно:
— Хочу смыть с себя следы болезни и плотно пообедать.

Я кивнула:
— Сейчас же распоряжусь.

Я собралась было встать, чтобы выполнить его просьбу, но он крепко удержал мою руку, притягивая ближе.
— Ты же присоединишься ко мне? — спросил он с игривой улыбкой.
— Конечно, мы пообедаем вместе, — ласково ответила я, сердце наполнилось теплом и тихой радостью.

Он усмехнулся, и в его серых глазах мелькнули отблески алых огней, когда он прошептал:
— Я говорю не только о трапезе.
Камень упал с моего сердца, когда я увидела Тэйна живым и здоровым. Облегчение, подобно тихому свету, проникло в самые глубокие уголки души, разбивая цепи тревоги и страха. Но, несмотря на это спокойствие, растерянность и смущение, которое возникло от его взгляда и речей, заставило сердце беспокойно замереть. Сначала он не ответил на поцелуй, а затем делает откровенные намеки. 

Видимо на моем лице отразились все мысли, как на чистом листе, потому что Тэйн улыбнулся, и его голос прозвучал по особенному ласково:
— Твоё смущение — услада для моего сердца, моя нежная Ализет. Мне хотелось бы смутить тебя еще сильнее, но пока не буду этого делать. Приму ванну в одиночестве.

Он покинул покои, оставив меня одну в растерянности. Сердце вспомнило, что нужно биться и заработало с ускоренной силой. Мысли путались и метались, как ночные бабочки вокруг свечи. Его поведение показалось мне странным. На него это совсем не похоже.
А еще назойливой мухой крутился один вопрос. Что же увидела или услышала старшая горничная, что так сильно её напугало?
Реша разобраться хоть в одной загадке, я позвала Мартину для разъяснений и спокойствия своей души, пока еще моей.— Госпожа, простите меня за неуместные подозрения, — начала она, не смея поднять глаза, словно ее страх — преступление, — но господин вёл себя странно. Он постоянно сжимал и разжимал пальцы, словно они были ему незнакомы, касался волос, будто только что обнаружил, что они есть. И постоянно повторял одно слово «Любопытно». А затем, почти незаметно, прошептал: «Терпимо. Но как же жаль, что память не желает открываться пока».

Я почувствовала, как лёгкий холод пробежал по спине. Где-то в глубине души зародилось новое ощущение тревоги.
— Возможно, я не так всё поняла или не то услышала, — продолжила Мартина, — ведь я очень обрадовалась, что господин проснулся и начал говорить. Может, он просто еще не до конца пришел в себя.

Я кивнула, пытаясь сохранить спокойствие, но внутри меня нарастала тревожная мысль: что же именно ему «любопытно»? Почему память отказывается открыться? Это следы болезни или же причина в другом?

Покинув комнату, я спустилась в гостиную и устроилась у приоткрытого окна, вдыхая свежий утренний воздух ранней осени, напоённый тонкими ароматами влажной листвы и прохладной земли. На улице нежно играли первые ласковые лучи солнца. Они, касаясь молодых листьев, словно шептали о новом начале и пробуждении. Свет был мягким, воздушным и золотистым, он наполнял комнату тихим теплом и надеждой.

Он заливал комнату, скользил по изящным формам мебели, отражаясь в мерцающей глади фарфоровых ваз и слегка потрескавшихся окнах. Ветерок играл с кружевом занавесок, привнося в воздух свежесть и лёгкость.

Но чем дольше я сидела, размышляя о странностях Тэйна и словах Мартины, тем сильнее менялась картина за окном. На небе появились серые облака. Солнечные лучи слегка померкли, их яркость сменилась приглушённым светом, словно тени осторожно подступали к окнам, огибая просторы сада. Эта смена погоды отражала переменчивость чувств в моём сердце. От робкого пробуждения надежды к тревоге и глубокой задумчивости.

Я в очередной раз вспомнила утреннюю беседу с мужем, пытаясь найти что-то, что было неведомо мне самой. Тэйн, казалось, был на грани чего-то. Казалось, нечто невидимое, но осязаемое удерживало его. Его глаза теперь таили загадку, разгадка которой была лишь вопросом времени.

Мартина уверяла, что могла ошибиться, что могла не так понять слова или ситуации, ведь она обрадовалась его пробуждению. Но нельзя же игнорировать такие сигналы.

Я решила наблюдать за ним с особой внимательностью, стараясь уловить малейшие перемены в его поведении, в каждом жесте и слове.

Мы с Тэйном сидели за длинным дубовым столом в просторной столовой, где мягкий полуденный свет с трудом проникал сквозь зашторенные окна, окрашивая паркет в бледные, болезненные оттенки. Воздух, насыщенный ароматами, сложно было назвать живым. Тушеная индейка в соусе с обильной приправой из трав, сливочным маслом и едва заметной кислотностью лимона приносила воспоминания о далёких путешествиях, которые впервые казались столь чуждыми для меня. Звон серебряных приборов, шелест платья из тонкого шёлка и шорох суетящихся вокруг нас слуг создавали не живой фон, а скорее механический набор звуков, словно приглушающий тревогу, вязкую и непреклонную.

Я внимательно наблюдала, как Тэйн с любопытством пробует кнели из щуки — блюдо, которое он раньше категорически не переносил. В его глазах не было прежнего отвращения, лишь холодное, почти научное удивление от незнакомого вкуса, который пробуждал в нём что-то новое, ещё не постигнутое.
— Ты действительно ешь это? — тихо спросила я, стараясь не выдать дрожь в голосе. — Я никогда не думала, что ты рискнёшь попробовать это блюдо.
— Раньше я и подумать не мог, что попробую такое, — признался он, — но когда находился на грани смерти, дал себе слово: если выживу, буду открывать новую жизнь, пробовать то, что никогда не смел. Постигать неизведанное во всем.

Меня мучили внутренние сомнения, и, чтобы разобраться в них, я решила осторожно испытывать его память, задавая вопросы, чуть искажая факты, словно расставляя сети, чтобы увидеть, всплывёт ли истина.
— Ты помнишь, как мы прогуливались по улицам Элдрима, вдоль реки Селан? — спросила я, избегая упоминаний холодном ветре и темных закоулках, которые не хотела вспомнить. А, главное, умолчав о том, что во время этой прогулки мы впервые сильно поругались. — Вот бы попасть туда вновь.

Он улыбнулся, но в улыбке маячила маска, учтивость без тепла.
— Элдрим... город с тенями на каждой улице, у той прогулки была особенная история, — ответил он, сдержанно и немного отстранённо.

Я усилила давление, голос мой дрожал:
— А тот вечер на берегу Селан? Танцы под звёздами, когда ты умолял меня не уходить… Помнишь, что ты тогда сказал? Хотелось бы снова услышать те слова.
— У каждого вечера есть своя тайна, которую стоит беречь, — тихо произнёс он, словно цитируя что-то знакомое, давно выученное, — а слова, хм, они были важны именно для того момента. Для тебя я приготовил тысячу других слов, которых ты достойна. 

Сердце моё сжалось от боли и неопределённости, но я не могла остановиться.
— Помнишь день, когда сделал мне предложение? Это был самый запоминающийся миг моей жизни, — голос предательски дрогнул, многое бы отдала, чтобы вытравить воспоминания об этом дне из головы.

Его взгляд стал глубже, но в нём не было того света, что прежде, он нахмурился, будто вспоминая:
— Этот день врезался в мою память навсегда, он разделил мою жизнь на до и после. Как можно забыть момент, который поменял всё?

Он говорил правду, но в этом было что-то отрешённое, словно сухой отчёт и память актёра, знающего реплики наизусть, но не чувствующего их значимости. Он помнил факт, но не ту боль, не ту нежность, не те эмоции, что связаны с ними. Возможно так болезнь повлияла на него. Но мой Тэйн сразу признался бы, что не помнит, без увиливаний. Он всегда был открыт, у нас не было тайн друг от друга никогда. Тот, кто сидел передо мной точно Тэйном не был. В глазах защипало. Мой разум и сердце не могли принять этой правды.

Голос Тэйна внезапно оборвал поток моих тревожных мыслей.
— Сейчас я чувствую, будто нахожусь не на тихом семейном обеде с драгоценной супругой, а в пыльных подвалах на допросе у инквизитора, — произнёс он с ехидной улыбкой, от которой у меня пробежал холодок по спине.

Я нервно хихикнула, отводя взгляд к одному из застывших портретов в стене, и попыталась оправдаться, стараясь снять напряжение:
— Прости, я просто слишком соскучилась по нашим разговорам… Не знала, с чего начать, чтобы не показаться навязчивой.

Тэйн медленно отрезал от кнели маленький кусочек, нож скрипнул по фарфору. Я вжалась в спинку кресла. 

Мое движение не укрылось от него, голос теперь обрел мягкость, словно он старался загладить шершавость своих слов:
— Я слышу напряжение, неуверенность и даже страх, моя душа. Ты меня боишься.

Он не спрашивал, утверждал. Я попыталась расслабиться и придать своему голосу беззаботной игривости:
— Ты ошибаешься, милый. Как я могу тебя бояться? Ты ведь мой муж, верно?

Тэйн прикрыл глаза и глубоко вдохнул, будто принюхиваясь к мимолётному аромату, наполняющему комнату. Потом медленно открыл их, поднял бокал с вином и взглянул на меня сквозь густую рубиновую жидкость. В его зрачках на мгновение мне опять почудился красный отблеск.
— Ты лжешь, Лизет. Зачем?

Я вздрогнула от его слов, и страх, который я пыталась скрыть, вырвался наружу. Мои губы дрогнули, я поспешила заговорить, пытаясь убедить его:
— Нет, Тэйн, я не лгу... Я просто... Я боюсь потерять тебя, только вновь обретя, боюсь, что наша память — это всё, что у нас осталось. Я не хотела казаться тебе врагом, просто мне нужно понять... Ты какой-то другой, я не узнаю тебя, это пугает…

Я осеклась, поняв, что сказала. Он победно улыбнулся, затем повернулся в сторону молчаливых слуг и небрежно махнул рукой:
— Оставьте нас, хочу пообедать с женой без наблюдателей. 

Подождав, пока за дверью скроется последний лакей, он продолжил:
— Ты пахнешь страхом, Лизет, — из голоса ушла вся мягкость, появилось хищное нетерпение, — он пьянит сильнее, чем смущение и тревога. Не могу больше сдерживаться. Хочу тебя напугать тебя до смерти, Тэйн резко встал, ножки кресла заскрипели по паркету, вызывая боль в ушах. Родные серые глаза запылали красных.

У меня перехватило дыхание. Страшная догадка подтвердилась. Я смогла лишь прохрипеть:
— Ты не Тэйн.
— Угадала.

Это убивающее последнюю надежду слово было последним, перед тем как мир закружился и померк.

Я с трудом открыла глаза, голова моя была словно тяжелый камень, давящий изнутри и не дающий подняться. Взгляд невольно зацепился за густую темноту за окном. Неужели уже вечер?

В комнате царил полумрак, едва освещённый мерцающим сиянием восковых свечей в изящных бронзовых подсвечниках.

Вдруг дверь тихо скрипнула, и на пороге появилась старшая горничная Мартина. Её лицо озарила радостная улыбка, но голос всё же звучал с оттенком тревоги:

— Ох, вы проснулись, госпожа, — произнесла она мягко. — Мы все так волновались, особенно господин. Он не отходил от вашей постели и только недавно отлучился. Мы вызывали лекаря, он осмотрел вас и уверил, что причин для беспокойства нет. С вами всё в порядке: лишь сильное истощение после всех тех переживаний, что вы испытали.

Да, испытала. Память услужливо подкинула воспоминание о дъявольской улыбке и красных глазах. Голову сжало в тисках. 

Я поморщилась, но нашла силы кивнуть и попросить с лёгкой слабостью в голосе:

— Пожалуйста, оставьте меня одну. Прошлая ночь была тяжёлой, да и день тоже. Я хочу ещё немного отдохнуть. Не знаю, что меня разбудило.

Мартина мягко улыбнулась, едва слышно кивнула и вышла, оставив меня наедине с мерцанием свечей и глубокими раздумьями. 

Ночь раскинулась над поместьем тяжелым, непроглядным саваном. Я лежала на своей постели, спать хотелось невыносимо, но сон бежал от меня, как лань, преследуемая хищником. Веки были тяжелыми, налитыми свинцом, но за ними, под тонкой кожей, бодрствовало ужасное знание, не позволяющее забыться. Я ворочалась, и шелк простыней казался шершавым, как мешковина, обжигающим кожу. Каждый шорох, каждый скрип старого дома заставлял сердце замирать, а потом биться с бешеной силой, отдаваясь в висках монотонным, невыносимым барабанным боем.

Я закрывала глаза и сразу же видела их. Алые всполохи, пылающие на знакомом до боли лице. 

Мой разум, предательский и неутомимый, принялся выискивать в памяти щель, трещину, которую я упустила. Я перебирала каждое мгновение ритуала в поисках ошибки.

«Кровный договор связывает два сердца»

Его слова. Они звучали так ясно, будто он стоял сейчас у моего изголовья. Кровь. Моя кровь, струившаяся в чашу. Его кровь черная, тягучая, смешавшаяся с моей,  кровь Тэйна, которой не было. Я предложила свою душу. Он попросил крови. И я, ослепленная отчаянием, дала ему свою. 

«Ты — ключ. Он — дверь.»

Я напоила его уста Тейна своей кровью, смешанной с демонической. Я открыла дверь. Добровольно принесла в подарок тело любимого чудовищу. И скрепила наш союз, пообещав душу. Отдала демону ключ не только к телу, но и к себе.

Я прикусила губу, пока не почувствовала вкус железа, пытаясь заглушить внутренний стон. Глупая, слепая дура! Думала, что приношу жертву ради спасения жизни, а сама подписала дарственную. Он не забрал силой. Он взял то, что я ему вручила, с благодарностью и дьявольской буквальностью.

Я повернулась на другой бок, лицом к окну. Луна, бледная и равнодушная, отбрасывала на пол призрачный свет. Он выхватывал из тьмы очертания знакомой мебели, но они казались мне чужими, застывшими в немом ожидании. Этот дом больше не был моим убежищем. Каждая его щель, каждая тень стала потенциальным укрытием для него. Демон был здесь. Я чувствовала его присутствие, как чувствуют приближение грозы. По сжавшемуся воздуху, по тишине, что становится громче любого звука.

Он был где-то рядом. В теле Тэйна. Дышал его легкими, смотрел его глазами. Что он чувствовал? Что он думал, этот древний дух, заточенный в оболочку смертного? Мое тело содрогнулось от спазма отвращения. Это была не жизнь. Это было осквернение. Надругательство над памятью, над любовью, над самой смертью.

Я снова перевернулась на спину, уставившись в бархатный полог темноты над кроватью. А что, если бы я сказала другие слова? Нашла другой ритуал? Уговорила его? Нет. Это были тщетные, изнурительные мысли. Договор был заключен. Печать была скреплена нашей общей кровью, впитанной в холодные губы Тэйна. Эта кровь теперь текла и во мне, и в нем, связывая нас невидимой, но неразрывной нитью. Я была привязана к нему не только магией, но и частью самой себя, влитой в ту оболочку, что когда-то была дороже мне жизни.

И тогда, в самой гуще этого ночного кошмара, до меня донесся звук. Тихий, едва различимый. Шаги. Медленные, размеренные. Они приближались по коридору к моей комнате. Не тяжелые и не угрожающие. Просто приближающиеся. Мускулы напряглись до боли. Дыхание замерло. Я впилась взглядом в щель под дверью, ожидая увидеть полоску света, прерванную тенью.

Но шаги остановились не дойдя до двери. И больше не возобновлялись. Он просто стоял там. По ту сторону дубовых досок. Слушал. Чувствовал. Ждал.

А я лежала, парализованная ужасом, не смея пошевелиться, понимая, что это лишь первая ночь из вечности.

Свет утра был жестоким обманом. Он заливал комнату притворным золотом, бессовестно подсвечивая пылинки, танцующие в воздухе. Я сидела на краю кровати, ощущая себя вывернутой наизнанку. В глазах — горячий песок, а в голове — густой туман, сквозь который пробивались лишь обрывки ночного ужаса. Шаги за дверью. Давящая тишина.

Я заставила себя подняться. Ноги подкашивались, словно после долгой болезни. Каждое движение требовало невероятных усилий. Я подошла к пиале для умывания и плеснула в лицо ледяной воды, надеясь, что холод изгонит этот туман. Вода стекала по шее, неприятно холодила кожу, но не приносила облегчения. Лишь физическое ощущение, подчеркивающее внутреннее оцепенение.

Мне нужно было выбраться из этой комнаты. Увидеть солнце. Убедиться, что мир все еще существует за пределами четырех стен.

Я накинула простое платье, расчесала волосы и заплела небрежную косу. Все, на что была способна без посторонней помощи. Привычные действия, сегодня казались странными и чужими. Моя рука сама потянулась к ручке двери, и я на мгновение замерла, прислушиваясь. Тишина. Глухая, полная.

Я рванула ручку и вышла в коридор. Он был пуст. Лучи солнца падали из высоких окон, ложась на ковер яркими прямоугольниками. Я почти побежала, спеша к главной лестнице, к большому холлу, к парадной двери. Мне нужно было на воздух. В сад. К живой изгороди. Куда угодно, лишь бы подальше от этого места.

Я уже почти достигла двери, моя рука протянулась к тяжелой железной скобе, когда голос прозвучал прямо у меня за спиной, знакомый и чужой одновременно.

— Ты куда так спешишь, моя Лизет?

Я обернулась, сердце упало. Он стоял в дверном проеме гостиной, прислонившись к косяку. На нем был утренний халат Тэйна и его привычная, немного небрежная поза. Но глаза... В них все так же сияли те самые алые искры. Он больше не скрывался от меня.

— На прогулку, — выдохнула я, пытаясь вложить в голос твердость, которой не было. — Разве я пленница?

— Пленница? — Он мягко усмехнулся, и этот звук был похож на шелест сухих листьев. — Нет. Ты — хозяйка. А я — твой... гость. Разве не сама ты пригласила меня в свой дом?

Он сделал несколько шагов ко мне. Я невольно отступила, прижавшись спиной к массивной дубовой двери.

— Я не приглашала тебя вселяться в него! — прошипела я.

— Детали, — он махнул рукой, и этот жест был до неприличия точной копией жеста Тэйна. — Договор есть договор. А в свете нового дня мне кажется, нам стоит обсудить условия нашего совместного проживания.

— Между нами не может быть никакого «совместного проживания»!

— Ошибаешься, — его голос оставался мягким, но в нем появилась стальная. — Оно уже началось.

Он подошел ближе, и я почувствовала исходящий от него холод. Не физический, а какой-то иной, пронизывающий душу.

— Я не стану делать тебе больно, моя душа, — сказал он, и его взгляд скользнул по моему лицу с пугающим подобием нежности. — Но твое неповиновение... оно ранит. Твоя ненависть — хоть и слишком вкусна, как и страх, но не укрепляет связь между нами. А наша связь... она теперь единственное, что имеет для меня значение.

Он протянул руку и коснулся пряди моих волос. Я отпрянула, как от удара кнутом.

— Не прикасайся ко мне!

Его рука повисла в воздухе. На его лице на мгновение мелькнуло что-то похожее на досаду, но тут же сменилось все той же спокойной, нечитаемой маской.

— Как пожелаешь. Но помни, — он повернулся и направился обратно в гостиную, бросив на прощание через плечо: — Завтрак подан. Было бы невежливо с твоей стороны не составить мне компанию.

Он скрылся в полумраке гостиной. Я осталась стоять у двери, дрожа от бессильной ярости. Мои пальцы сжали скобу так, что кости белели. Я распахнула дверь и выбежала наружу. 

Утренний воздух в саду был чист и прохладен. Птицы пели в листве. Я шла по гравийной дорожке, дыша все глубже, пытаясь сбросить с себя оковы его присутствия. Я добралась до калитки, ведущей в лес. Рука сама потянулась к засову. И в тот миг, когда пальцы коснулись холодного металла, а в голове вспыхнула ясная мысль — «убегу, сейчас же убегу, оставлю всё это позади» — острая, обжигающая боль пронзила виски.

Я вскрикнула, отшатнувшись от калитки. Боль была мгновенной и ослепляющей, заставившей мир поплыть перед глазами. Меня вывернуло на землю желчью. Боль стихла так же быстро, как и появилась, оставив после себя лишь слабость в коленях и горькое послевкусие во рту. Я стояла, тяжело дыша, и смотрела на лесную тропу, уходящую в свободу. Она была так близка. Но теперь я понимала. Предел моей свободы был не за этой калиткой. Он был в моих собственных мыслях, в моих намерениях. Договор следил за моей волей и желанием.

Обратный путь к дому был не менее унизителен, чем мое бегство. Ноги, еще дрожащие от перенесенной агонии, волочились по гравию, а платье, запачканное придорожной пылью, висело саваном. Каждая травинка, каждый лепесток, столь прекрасные мгновение назад, теперь казались частью гигантской, искусно сработанной ловушки. Сад, бывший долгое время моим единственным утешением, ныне превратился в роскошный внутренний двор тюрьмы, чьи невидимые стены впивались в самое нутро моего существа.

Я вошла в холл, и тяжелая дверь захлопнулась за мной с глухим стуком, возвещавшим конец моей краткой вольности. Демон стоял там, где я и оставила его, в проеме гостиной, будто недвижимый истукан, для которого течение времени не имеет никакого значения. Лучи солнца, падающие из окна, не согревали его; напротив, они лишь подчеркивали мертвенную бледность кожи, ставшую еще более фарфоровой, почти прозрачной. На его лице не читалось ни торжества, ни гнева, ни даже простого любопытства. Лишь пустота, столь же бездонная, как и та, что скрывалась за его алыми очами.

Собрав остатки гордости, я проследовала мимо, устремляя взор в сторону столовой, желая одним лишь видом своим показать, что произошедшее не сломило меня. Но ноги предали, заставив замедлить шаг. Я обернулась:

— А говорил, что не сделаешь больно, — прошептала я, и голос мой прозвучал тихо и надтреснуто, словно голос ребенка, познавшего первую в жизни несправедливость.

Я уже сделала несколько шагов прочь, когда его слова настигли меня, холодные и отточенные, будто лезвие бритвы:

— Это был договор. И, если это тебя утешит, мне тоже было неприятно.

Я не удостоила его ответом. Какое мне было дело до его ощущений? Его «неприятно» было ничтожной платой за ту молниеносную агонию, что вывернула мою душу наизнанку. Я проследовала в столовую, где на столе, под серебряными колпаками, дожидался нас завтрак.

Трапеза стала немым сражением. Я опустилась на стул, а он занял место напротив, и мы погрузились в тягостное, густое молчание, нарушаемое лишь тихим звоном столовых приборов о тарелки. Я подносила ко рту куски еды, но не ела их. Яд унижения и страха отравлял собой всякую пищу, превращая изысканные яства в безвкусную массу, которую я едва могла проглотить. Я чувствовала на себе его взгляд, но не поднимала глаз, боясь увидеть в них насмешку или, что было бы еще невыносимее, подобие участия.

Он, столь настойчивый в холле, теперь также безмолвствовал. Возможно, понимал, что всякие слова будут тщетны сейчас. Мы закончили есть. Вернее сделали вид и разошлись без единого слова, будто два призрака, обреченные на вечное сосуществование в стенах склепа.

Обед повторил утреннюю мрачную церемонию. Мы вновь сели за стол, столь же молчаливые, столь же отчужденные. Воздух в столовой стал густым и спертым. Когда последняя тарелка была унесена слугой, чье присутствие было столь же призрачным, как и наше, я поднялась и, не глядя на демона, удалилась в свои покои.

Ужина не было. Я велела горничной передать, что нездорова, и заперлась в опочивальне, привалив тяжелый стул к двери в детском, бесполезном жесте неповиновения. Из окна я наблюдала, как сад погружается во тьму, и эта тьма казалась мне единственным убежищем. Где-то внизу, в недрах этого дома, находился Он. Впервые за мучительные полтора года я допустила мысль, что возможно нужно было сдаться и отпустить Тэйна. Любая смерть была бы милосерднее этой нежизни. Вот бы следующий день не настал. 

Пять суток промчались в призрачном однообразии. Они текли мертвым, неподвижным потоком, где завтрак, обед и ужин были единственными мерилами, отмечающими течение времени. Слуги, что обслуживали наше существование, стали еще безгласнее и незримее, будто всей душой вторили нашей игре в молчанку. Даже верная Мартина, моя старшая горничная, чья преданность никогда не вызывала сомнений, не решалась больше осведомляться о моем самочувствии или состоянии господина. Ее молчаливое участие, некогда бывшее отрадой, теперь жгло душу, ибо я отчаянно жаждала хоть одного неосторожного вопроса, хоть капли живого сочувствия, что могло бы нарушить ледяную тишину и ощущение одиночества.

На шестые сутки, в час обеда, когда в столовой сгустилась тягостная, но уже привычная тишина, я ощутила, как нечто внутри меня надламывается. Эта томительная пытка безмолвием, спектакль, где мы оба были и актерами, и зрителями, истощили последние запасы моей воли. 

Я отложила нож и вилку, и звон серебра о фарфор прозвучал нестерпимо громко. Подняв взор, я встретила его пустые, серые глаза, устремленные на меня.
— Это блюдо сегодня особенно вкусно, — произнесла я, и голос мой, непривычный от долгого молчания, прозвучал хрипло, но твердо.

Он замер, его пальцы, сжимавшие бокал с вином, остановились на миг в воздухе. На его лице не было удивления, скорее проблеск холодного, отстраненного любопытства, словно у наблюдателя, наконец-то узревшего долгожданное движение в клетке с экзотическим зверем.
— Несомненно, — отозвался он, и в его голосе прозвучала знакомая, бархатистая нота, от которой по коже пробежали мурашки. — Повар, должно быть, превзошел себя сегодня. Рад, что ты это оценила.
— После обеда, — произнесла я, выдерживая паузу и заставляя каждое слово звучать с весом холодного металла, — я желала бы побеседовать с тобой, Тэ-эйн… О делах поместья.

Имя его я нарочито растянула, вкладывая в него всю горечь осознания того, кто на самом деле скрывается за этой оболочкой. Оно повисло в воздухе, словно вызов.

Демон не изменился в лице. Лишь положил приборы на тарелку с тихим, окончательным звоном и отодвинул ее от себя.
— Что ж, я сыт, — отозвался он, и в его бархатном голосе прозвучала легкая, почти издевательская усмешка. — Можем перейти в кабинет незамедлительно. Ты же не против, дорогая?

Я повторила его жест, отодвинув свою тарелку, и на мгновение на моих губах вспыхнула улыбка, холодная и безжизненная. Не проронив более ни слова, я поднялась и вышла из столовой, оставив его застывшим в своем кресле.

Он нагнал меня у тяжелых дубовых дверей кабинета. С почтительным, утрированным поклоном распахнул створку, пропуская меня вперед. Я вошла, чувствуя, как спиной ощущаю его приближение. Дверь закрылась с глухим стуком, и затем раздался щелчок, отчетливый, металлический звук поворачивающегося ключа, запирающий нас от всего остального мира.

Я подавила подкативший к горлу ком страха и отвращения, заставив легкие сделать один глубокий, очищающий вдох. И прежде чем он успел что-либо сказать, я выпалила на одном дыхании, оборачиваясь к нему:
— Я готова обсудить условия нашего совместного проживания.

Воздух в кабинете, пропитанный запахом старого пергамента и воска, застыл, став тяжелым и зыбким, словно воздух перед грозой. 

Демон медленно прошелся по комнате, его пальцы скользнули по корешкам фолиантов, словно поглаживая спинки уснувших зверей.
— Условия просты, — начал он, и его голос был низким и вкрадчивым, словно шепот в полуночной опочивальне. — На людях мы будем являть собою образец супружеской привязанности. Ты — любящая супруга, я — заботливый муж. Мы будем обмениваться взглядами, делиться тихими шутками, делать все то, что делают влюбленные на виду у праздной толпы. Твои слуги… они прекрасно вышколены. Не смотрят, куда не следует, не произносят лишнего. Это похвально. Но не стоит больше испытывать их терпение и плодить в их головах подозрений. Ибо даже самая преданная собака может ощетиниться, учуяв неладное. Поэтому мы будем играть свои роли даже при них. 

Он остановился напротив меня, его алеющие очи впились в меня с нечеловеческой интенсивностью.
— А теперь, моя дорогая, поведай мне о нем. Как он вел себя? Каковы были его привычки? Чем занимался?

Я сжала руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.
— Почему ты сам не можешь обратиться к его памяти? Ведь ты обладаешь его плотью.

На его губах проступила улыбка, лишенная тепла.
— Яд, что точил его, выжег изнутри почти всё. Он испепелил разум и повредил самую душу. Остались лишь смутные тени, обрывки. Будь ты чуть более медлительна в своих попытках вылечить его, твой возлюбленный отправился бы к праотцам, и ничто не смогло бы вернуть его. Ты успела с ритуалом в самый последний миг.

Гнев, горячий и горький, вспыхнул во мне.— Поэтому я и провела этот темный, запрещенный ритуал, чтобы исцелить! — воскликнула я, и голос мой задрожал от возмущения. — Я призвала тебя, чтобы ты спас его! А ты его убил!
— Я не Господь Всемогущий, чтобы воскрешать мертвых, — холодно парировал демон. — Тэйн уже простирал руки к Той, что не отпускает. Я мог бы поднять его… но тогда бы он стал умертвием, ходячим трупом, обреченным тлеть заживо. Неужели ты желала бы делить ложе с мертвым, притворяющемся живым?

Ответ застрял у меня в горле. Мысль о том, чтобы прикасаться к холодной, бездушной плоти, пусть и двигающейся, носящей лик Тэйна, вызывала у меня священный ужас. И все же, эта участь казалась мне менее чудовищной, нежели быть прикованной к исчадию ада.

Он рассмеялся, коротко и сухо.
— Неужели я настолько тебе неприятен, что ты предпочла бы мне это безмолвное, разлагающееся чучело?

Я смутилась, потупив взгляд, чувствуя, как жар стыда заливает мои щеки.
— Как… как ты догадался?

В одно мгновение он оказался вплотную ко мне. Его пальцы, обхватили мой подбородок и заставили поднять голову. Его пылающие зрачки пожирали мое лицо.
— Твое лицо, моя душа, — прошептал он, и его дыхание было ледяным, — являет собой открытую книгу. Мысли твои написаны на нем столь ясными письменами, что прочесть их смог бы и слепой.

Его холодное прикосновение жгло меня, как раскаленное железо, но я не отводила взгляда, скованная странным оцепенением.
— Итак, — его голос вновь обрел бархатную твердость, — ты согласна с моими условиями?

***

А пока Ализет решается на ответ, предлагаю обратить внимание на книгу Дарьи Урусовой в жанре темного фэнтези «Нужна помощь? Вам нужен некромант»

Аннотация: Если ты хорош собой, умен, обладаешь даром, то тебе пора в путь. Тебя ждут расследования, друзья, много красивых девушек и, конечно, некромантия. Куда же без неё, если ты некромант.

Я отступила на шаг, ощущая, как спина упирается в резные панели дубовой двери. Холод дерева просачивался сквозь тонкую ткань платья, но был ничем по сравнению со ледяным страхом, сковавшим меня. Сомкнув руки на груди, будто пытаясь удержать трепетавшее, перепуганное сердце, я заставила себя встретиться с его взором. Алые бездны взирали на меня с дьявольским любопытством.

— Предлагаешь играть в семью? — голос мой прозвучал резко, отточено, словно клинок. — Для чего мне эта унизительная комедия? Что получу я? Чтобы ты ни изрекал о невозможности воскрешения, речи твои для меня — пустой звук. Ты не выполнил свою часть договора! Ты убил моего мужа, сам занял его место и возомнил, что я стану покорно следовать твоим правилам?!

Порыв слепой, отчаянной ярости заставил меня сделать шаг вперед. Я толкнула его, ощутив под тонкой шелковой тканью рубашки твердые мышцы. Болезнь не смогла до конца истощить мощное тело Тэйна. Демон отступил на шаг, и на его лице застыла тень удивления, столь же быстрая, сколь и мимолетная. Второй мой толчок был остановлен на полпути. Его пальцы, холодные и цепкие, словно тиски, перехватили мое запястье, парализуя движение.

Голос лжемужа оставался обманчиво мягким, бархатным, но в нем теперь ощущалась сталь.

— Я разве говорил, что убил твоего благоверного? Ты сама это выдумала, сама уверовала в иллюзию и теперь вменяешь мне в вину то, чего я не совершал.

Он притянул мою руку, все еще зажатую в его хватке, и с силой прижал к груди, туда, где под ребрами медленно и ровно билось сердце. 

— Его душа здесь, — прошептал он, и его дыхание, ледяное, коснулось моего лица. — Она никуда не исчезла. Но без моего вмешательства он попросту не смог бы существовать так, как ты того желала. 

Свободной рукой демон откинул со лба темную прядь. До боли знакомый жест. В глазах защипало.

— Разумеется, — продолжал он, и его тон стал сладостно-ядовитым, — если тебя не устраивает, что Тэйн двигается и разговаривает, я могу покинуть его тело незамедлительно. Ты получишь то, чего так страстно желаешь. Тебе, по всей видимости, не важно, в каком состоянии он будет влачить свое существование. Главное, чтобы дышал и был рядом.

Искуситель сделал паузу, драматическую и тягучую, давая мне в полной мере прочувствовать весь ужас его слов.

— Но, — и это «но» прозвучало как приговор, — твоя душа, по условиям нашего договора, будет принадлежать мне. Я подожду, пока ты не завершишь свой земной путь. Мне не трудно. Жизнь смертных столь мимолетна.

Он, наконец, отпустил мою руку, и я отдернула ее, будто обжегшись. На запястье остался бледный след от пальцев.

— Решение за тобой, — произнес он, отступая в тень кабинета, его фигура растворилась в полумраке, лишь алые точки глаз продолжали пылать в темноте. — Если же ты все-таки согласишься на мои условия… то получишь мужа, который не станет вмешиваться в твои дела, не будет докучать тебе пустыми упреками или притязаниями. И, если будешь вести себя подобающе, — он сделал очередную многозначительную паузу, — получишь не только послушную замену, но и демона, способного поделиться с тобой знаниями, которые ни одному смертному недоступны. Я ведь вижу, что таится в глубине твоих прекрасных голубых очей. Не только страх и отвращение. Но и голод. Голод к познанию того, что сокрыто за завесой этого скучного, смертного мира. Ты взывала не к ангелу-хранителю, не к светлым богам, Ализет. Ты взывала ко мне. Ты ведь только выглядишь праведной девой. Темная часть тебя жаждет ответов на вопросы, которые нельзя никому задавать. Никому кроме меня.

Он замолк, предоставив мне пожинать горькие плоды его речей. Я стояла, прислонившись к двери, ощущая, как стены моего мира, и без того ветхие, рушатся окончательно. Выбор, который он мне предлагал, не был выбором между добром и злом. Он был выбором между двумя видами ада: адом безмолвного, полуживого Тэйна и вечным проклятием моей души — или адом сосуществования с этим существом, но с призрачной надеждой сохранить видимость нормальности и… удовлетворить то темное любопытство, что действительно жило во мне, того демона сомнений и жажды знаний, что привел меня к роковому манускрипту.

Воздух в кабинете застыл, тяжелый от невысказанных решений и тяжести неизбежного. Это был выбор без выбора.

Я чувствовала, как грудь моя сжимается, а в лёгких остаётся всё меньше жизни. Этот демон в обличье моего мужа играл со мной, как кошка с мышью, подбрасывая искушение, от которого перехватывало дух. И самое ужасное, он знал, что попал в цель.

Пока я пыталась совладать с дыханием, он, казалось, совершенно забыл о моём присутствии. С напускной небрежностью он прошелся вдоль стеллажей, его пальцы скользили по корешкам фолиантов, выдергивая то один, то другой том наугад. Медленно начал зажигать одну свечу за другой в тяжелых канделябрах, что-то тихо бормоча о ленивых слугах и слишком мрачной атмосфере. Комната наполнилась трепетным, неровным светом, отчего тени на стенах ожили и начали свой немой танец. 

Каждое движение демона было исполнено показного безразличия, и от этого моё раздражение лишь нарастало, превращаясь в гневную дрожь, что бежала под кожей.

Вдруг его шаг, до этого идеально отмеренный и плавный, на мгновение дрогнул. Демон будто споткнулся о собственную тень. Тишину комнаты прорезал короткий, чуть более резкий, вдох. А когда он потянулся за очередной книгой на верхней полке, я увидела, как при свете свечей его глаза вспыхнули с новой силой. Не просто алым свечением, а настоящим внутренним пожаром, что выдавал напряжение, тщательно скрываемое под маской спокойствия.

Он медленно, будто против воли, повернулся ко мне, всё ещё стараясь сохранить невозмутимость. Но я уловила на его лице тень чего-то иного. Нетерпения? Волнения?

— Возможно, тебе требуется время для принятия решения, — произнёс он, и его голос прозвучал чуть глубже, с лёгкой хрипотцой. — Предлагаю тебе обдумать мои слова на свежем воздухе. А то здесь… стало слишком жарко. — Он бросил короткий взгляд на плотно зашторенное окно, словно мог видеть сквозь бархат. — А на улице, кажется, окончательно распогодилось.

Вникать в причины его странного поведения не было ни сил, ни желания. Мне было всё равно, что заставило демона прервать нашу немую дуэль. Важно было лишь одно — вырваться из этой ловушки.

Я не сказала ни слова. Не кивнула, не простилась. Резко развернувшись, бросилась к двери, мои руки сами нашли тяжёлую латунную ручку. Я вылетела в коридор, захлопнув дверь с таким грохотом, что по стенам, наверное, пробежала дрожь. Я почти бежала по парадной лестнице, срываясь на ходу приказ служанке: «Плащ! Мне нужен мой плащ!»

Юная Пэнни, встретившаяся мне на пути, метнулась выполнять поручение, её испуганное лицо мелькнуло передо мной как бледное пятно. Я накинула поданный плащ на плечи, даже не застёгивая его, и выбежала на улицу, на воздух, который, как демон и сказал, был на удивление мягким и тёплым для осеннего дня.

Солнце, уже низкое, заливало сад золотистым светом. Воздух был напоён влажной свежестью после недавнего дождя и горьковатым ароматом опавшей листвы. Я сделала глубокий, жадный вдох, надеясь, что он очистит мои лёгкие и мысли от скверны того кабинета. Но облегчение не приходило. Тепло солнца на коже казалось обманчивым, почти кощунственным. Каждый шелест листьев под ногами напоминал о его шёпоте, а тишина сада — о той, давящей тишине, что осталась за спиной. Я была на свободе, но свобода эта казалась иллюзией. Я дошла до боковых ворот, тех, что выходили на старую, редко используемую дорогу. Засов поддался не сразу, но тяжелая створка на удивление открылась легко и без скрипа. Я шагнула наружу и сжалась, готовясь к приступу боли.

В висках слабо пульсировало воспоминание о боли. Достаточно яркое, чтобы держать меня в узде, достаточно призрачное, чтобы не парализовать волю. Лесная тропа, утопающая в зеленых сумерках, манила своей мнимой свободой. Обманчивой и смертельно опасной.

Мне нужно было собраться с духом. Думать не о бегстве, а о том, как существовать в этих новых условиях. Мой разум начал медленно, с трудом шевелиться. И тогда мне вспомнилось — родители. Их поместье лежало всего в нескольких милях отсюда. Я могла дойти туда пешком за час. Я не убегала. Просто шла в гости к родителям. В этом не было желания сбежать. Лишь потребность в совете, утешении. Отчаянный порыв хоть на мгновение ощутить себя прежней Ализет, дочерью, а не участницей дьявольского договора.

Я сделала шаг по тропинке. Затем другой. Никакой боли. Сердце забилось чаще. Я гнала прочь любое побуждение, что могло бы быть истолковано Договором как неповиновение. Я была просто девушкой, идущей по дороге. Ничего более.

Дорога петляла среди деревьев, птицы, еще не улетевшие на юг, весело щебетали. Ветер шевелил золотую листву. Я шла, и с каждым шагом напряжение в висках слабело. Возможно, я нашла лазейку. Это осознание приносило слабое, хрупкое подобие надежды.

Впереди показалось родительское поместье. Высокий забор и крепкие ворота с прочными засовами, стояли, как и прежде, обещая защиту от любого зла. Аллея, ведущая к дому, была усыпана хвойными иголками. Все здесь пахло детством, безопасностью, миром, который теперь казался сном из другой жизни.

Слуга, открывший дверь, широко улыбнулся.

— Миледи! Какой приятный сюрприз!

Меня провели в солнечную гостиную, где мать вышивала у окна, а отец читал газету в кресле у камина.

— Дорогая! — мать встала, ее лицо озарилось удивленной радостью. — Ты не предупредила о своем визите! — Затем ее взгляд помрачнел,  — Как Тэйн? Неужели хуже? Ты из-за этого пришла?

Имя его, произнесенное в этих стенах, прозвучало как выстрел. Я заставила себя улыбнуться, ощущая, как губы деревенеют.

— Он... он, пока без изменений. Ухудшений нет. За сейчас Тэйном присматривают, я спокойна.

Ложь далась удивительно легко, но внутри меня всё застыло. Я никогда не лгала родителям. В сознательном возрасте точно.

Мать, немного успокоенная моими словами, отступила на шаг и пристально всмотрелась в меня.

— Боже правый, дитя мое... Эта борьба тебя съедает заживо. — Она протянула руку и коснулась моей щеки. — Ты бледна, как полотно, и твои прекрасные локоны… — ее пальцы скользнули по волосам, — теперь сухие и безжизненные, словно выгоревшая на солнце солома. А глаза! Твои прекрасные голубые глаза. Они же совсем потухли. Как бы тяжело не было, про себя нельзя забывать.

Ее слова больно кольнули. Какое значение мог иметь внешний вид, когда рушился мой мир? Тэйн, все равно, ведь меня не видел. А на взгляды остальных мне было плевать.

Я вдруг с болезненной ясностью вспомнила другой взгляд. Тот самый, что встретил меня, когда я, с сердцем, готовым выпрыгнуть из груди, ворвалась в опочивальню. Живой жгучий интерес, стремительно перешедший в немой, но оглушительный восторг. Демон смотрел на меня так, словно я была самым прекрасным чудом, явившимся ему во тьме. А я ведь тогда выглядела ни чуть не лучше, возможно даже хуже. И даже теперь его взгляд хранил крупицы той самой трепетности, которой так не хватало сейчас в глазах моей матери.

Осознание этого польстило чему-то темному во мне. Но тут же, с неменьшей силой, накатила волна омерзения. Не к нему, а к самой себе. К той тайной грани моего существа, что допустила саму мысль, будто внимание этого исчадия может быть мне приятно, что я сравниваю его порочный, обжигающий взгляд с искренней, святой тревогой в глазах матери. Это было кощунством.

Мама отвернулась и не заметила, как я стиснула кулаки до боли в ладонях. Она грозно посмотрела на отца:

— Ансельм, ну что ты молчишь? Убери уже свою проклятую газету! У нас дочь на глазах тает! Она скоро сляжет вместе с Тэйном. Нужно что-то делать.

Отец отложил газету, его мудрый, проницательный взгляд изучал меня с растущим беспокойством.

— Дитя мое, ты действительно вся измучена. Чем еще мы можем помочь? Давай наймем еще слуг, сиделок. Я поищу еще целителей, возможно, есть другие способы лечения.

Глаза защипало от горьких слез. Они прекрасно знали о смертельной болезни мужа. Знали, что шансов нет, но не оставляли попыток, как и я. Бесконечно отправляли лекарей, сами зарывались в архивах. Переживали за Тэйна как за своего сына. Как теперь открыть правду? Как рассказать, что его больше нет? Я глубоко вдохнула, проморгалась.

— Все хорошо, папа, насколько это вообще возможно, — я села в кресло напротив, сжимая в замке ледяные пальцы. — Я справлюсь. Я пришла, потому что очень соскучилась, сейчас хочу просто ненадолго побыть вашей маленькой дочкой. Как вы?

Мать нахмурилась. Я взглядом попросила не нагнетать еще больше. Она нехотя кивнула, села в соседнее кресло и взяла меня за руку.

Мы заговорили о пустяках. О соседях, о погоде, о новых книгах. Я пила чай, кивала, улыбалась. Но сквозь эту обыденность я чувствовала его присутствие, связь со мной. Я ощущала ее как тонкую, невидимую паутину, что тянулась от меня сквозь стены, через поля, обратно к нему. Он знал, где я и благосклонно позволил мне прийти сюда.

Мать рассказывала о предстоящем вечере у старых друзей семьи, и ее голос, такой родной, резал слух. Родители сидели рядом, но они не видели, что их дочь превратилась по своей воле в пленницу для чего-то древнего и ужасного.

Вдруг, посреди разговора я ощутила легкий, но отчетливый толчок где-то в глубине сознания. Напоминание. Словно кто-то дернул за невидимую нить, привязанную к моему сердцу. Меня ненавязчиво звали домой.

Я замолчала, чашка задрожала в моей руке.

— Ализет? — насторожился отец. — Ты точно в порядке?

Я подняла на них глаза, и в этот миг, глядя в их родные, ничего не ведающие лица, я с абсолютной, леденящей ясностью осознала всю глубину моего одиночества.

— Ты точно в порядке? — повторил отец, и в его голосе прозвучала тревога, от которой у меня сжалось сердце.

Я заставила себя улыбнуться, чувствуя, как губы дрожат от напряжения.

— Вполне, папа. Просто... немного устала. — Я отпила глоток чая, но не почувствовала ни вкуса, ни тепла. Внутри все было холодно и пусто.

Их лица, озаренные простой, ничем не оскверненной заботой, были для меня в тот миг мучительнее любой личины демона. Эта забота воздвигла между нами стену — высокую и непреодолимую. Я сидела, скованная невидимыми оковами своего ужасного знания, когда мать, желая помочь, наклонилась ко мне с ласковым участием.

— Дорогая моя, — начала она осторожно, — нельзя так замыкаться в своем горе. Позволь себе хотя бы небольшую передышку. Поедем со мной завтра к Уэверли — мы давно не навещали леди Маргарет, а она всегда так тепло к тебе относится. Всего на несколько часов...

Ее предложение, столь простое и естественное, пронзило меня острее ножа. Всего на несколько часов... В другом доме, среди светских условностей и ничего не подозревающих людей, с этой тенью рядом, вынужденная играть роль счастливой женщины. Мысль об этом была невыносима.

— Благодарю, мама, но я не могу. Мое сердце не на месте, когда я далеко от него. Я буду только изводиться мыслями... что что-то случилось в мое отсутствие, — вымолвила я, и новая ложь застряла в горле колючим комом. 

— Дитя мое, — отец откашлялся, его мудрые глаза с беспокойством изучали мое лицо. — Ты вся измучена. Эта ноша... она тебя сокрушает. Ты не должна нести ее в одиночку.

Его слова, полные искренней любви, были хуже любого упрека. Они оба смотрели на меня, видя лишь изможденную женщину у постели умирающего мужа. Они предлагали помощь, которую я не могла принять, и поддержку, которая была мне уже недоступна.

Я более не могла выносить этой пытки. Этот уют, эта нормальность, их чистая, простая любовь растравляли мою рану больнее любого прикосновения демона. Каждое их слово подчеркивало ту пропасть, что легла между нами.

Я резко поднялась с места.

— Мне пора. Ему нельзя долго оставаться одному.

— Но, Ализет, ты едва прикоснулась к чаю... — начала мать, ее лицо вытянулось от обиды и растерянности.

— Мне действительно нужно вернуться, — проговорила я, уже отступая к двери, избегая их взглядов. Я чувствовала, как дрожат мои руки, и сжала их в кулаки. — Простите. Благодарю за заботу.

Я не помнила, как покинула гостиную. Их обеспокоенные возгласы долетали до меня, словно сквозь толщу воды. Я не оборачивалась и почти бежала по аллее, назад, к той дороге, что вела к моей новой тюрьме.

Обратный путь показался путешествием в преисподнюю. Я шла, не видя ничего вокруг, сжимая в кармане платок в тугой комок. В ушах стучало: «Ты не должна нести ее в одиночку...»

Демон ждал меня. Я ощутила это еще до того, как очертания нашего дома выросли из сгущающихся сумерек. Он стоял на ступенях крыльца, и в его позе читалась та же незыблемая, всевидящая уверенность.

Хруст гравия под моими ногами возвестил о моем поражении. Мой тюремщик не произнес ни звука, лишь слегка склонил голову, и в его алых очах заплясали огоньки безмолвного торжества. Я прошла мимо него в дом, не глядя. Воздух в прихожей был тяжел и неподвижен. Я остановилась, прислонившись лбом к прохладной стене.

Где-то там, в мире солнечного света, мои родители строили планы, как помочь и вернуть меня к жизни. А здесь, в этой тишине, стоял мой новый хозяин. И я, наконец, с горькой, окончательной ясностью осознала, что мост между этими двумя мирами сожжен мною самой. Мое возвращение было безоговорочной капитуляцией.

Камень холодил разгоряченную кожу, но не мог заморозить подступающие слезы бессилия. Погруженная в пучину своих мыслей, я не услышала бесшумного приближения демона. Его голос, спокойный и размеренный, прозвучал прямо у меня за спиной, заставив вздрогнуть и обернуться.

— Ну что же, ты обдумала мое предложение? Готова ли принять мои условия?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неизбежный. Воцарившаяся тишина была красноречивее любых слов. Во мне всё сжалось в тугой, болезненный комок.

— Да, — глухо выдохнула я, отворачиваясь и снова упираясь взглядом в стену, не в силах вынести его взора. Какой еще выбор у меня оставался?

— Вот и славно. Сразу бы так, — произнес он, и в его голосе послышалось удовлетворение, от которого по коже пробежали мурашки.

Я спиной почувствовала, как его внимание скользнуло по мне. Медленный, оценивающий взгляд с головы до ног и обратно.

— Твоя мать ошибается. Ты прекрасна. Даже в таком состоянии.

Эти слова, сколь бы ядовиты они ни были, ласкали какое-то потаенное, оскорбленное самолюбие, и от этого ненависть к себе вспыхнула с новой силой. Я ненавидела его за эту игру, а себя — за ту слабую часть души, что отзывалась на адские комплименты.

Он взял меня за руку и мягко, но неумолимо развернул к себе, заставляя встретиться с его пылающим взором. Он поднес мою кисть к своим губам, кожу обожгло горячим дыханием. Я резко отдернула руку.

— Я согласилась на эту игру! — прошипела я, чувствуя, как подавленная злость прорывается наружу. — Но не смей прикасаться ко мне, когда нас никто не видит!

Гнев, горячий и живительный, хлынул в жилы, заставляя сердце биться чаще.

— И не смей подсматривать за мной, как озабоченный школяр! И… и не зови так, как позвал! Я не собака, чтобы ты дергал меня за поводок, когда вздумается! 

Я шипела, едва удерживаясь, чтобы не сорваться на крик, голова начала кружиться от нахлынувших эмоций, долгое время находившихся в плену у страха и отчаяния. Перед глазами поплыли темные пятна.

Сквозь пелену, я увидела как он отступил на шаг. Его грудь вздымалась чуть быстрее, а зрачки расширились, поглощая радужку.

— Не злись, моя душа, — произнес он, и в его голосе впервые прозвучала не притворная, а искренняя, почти паническая нота. — Прошу тебя.

Он умолял успокоиться. Зачем? 

В глазах вновь защипало. Господи, да сколько можно? Что со мной? Больше года я не проронила ни слезинки, стоически перенося удары судьбы, а теперь готова реветь, словно изнеженная девица, по поводу и без.

— Почему? — с вызовом спросила я вслух, цепляясь за гнев как за якорь. — Злость моя не нравится?

Демон сделал шаг вперед, сократив дистанцию до опасной. Наклонился к моему уху.

— Напротив. Нравится. Даже слишком, — его шёпот вибрировал у самой кожи, и в нём пульсировало еле сдерживаемое напряжение. — Но тебе это не полезно. Не сейчас. Твои родители в чем-то правы. Ты измучена. Будешь злиться на меня, когда отдохнешь.

И лишь тогда я осознала, что руки мои дрожат, а ноги подкашиваются, отказываясь держать тело. Я пошатнулась.

Он придержал меня за талию, не давая упасть. Горячая ладонь обожгла кожу сквозь тонкую ткань платья. Прикосновение было твёрдым, уверенным, не дающим усомниться в том, кто здесь главный. 

— Я помогу дойти до твоих покоев.

Хотелось вырваться, оттолкнуть его, но усталость навалилась каменной глыбой, парализуя волю. Опора была ненавистной, но необходимой. И, склонив голову, я позволила ему повести себя по темному коридору, понимая, что это лишь первая из множества унизительных уступок, на которые мне отныне предстоит пойти.

Я спустилась в столовую на рассвете, надеясь найти в привычном ритуале завтрака хоть каплю утешения. Сидя над нетронутой чашкой чая, я вслушивалась в тиканье напольных часов, пытаясь отогнать тягостные мысли. Внезапно тишину нарушили легкие шаги в дверном проеме.

— Доброе утро, моя душа, — его голос прозвучал неприлично бодро для этого часа. — Надеюсь, ты провела ночь достаточно комфортно? Отдохнула ли ты после вчерашних... волнений?

Он произнес это с преувеличенной заботой, но его глаза, холодные и оценивающие, бесстрастно скользнули по моему лицу, выискивая следы усталости. Прежде чем я нашлась что ответить, он продолжил, и насмешливый тон вернулся в его голос:
— А меня посетила любопытная мысль, пока ты отдыхала. Не кажется ли тебе, что ты несколько... упустила возможность обрадовать своих родителей вчера?

Я подняла на него взгляд, чувствуя, как в животе все сжимается.
— О чем ты?
— Ну, конечно же, о моем поразительном выздоровлении! — он улыбнулся, обнажив ровные зубы. Весь его вид, прямая осанка, ясный взор, энергичные движения, был живым укором моей лжи. — Ты могла бы поведать им, что твой супруг, против всяких ожиданий, неожиданно встал на ноги. Вместо этого ты поддерживаешь мрачную иллюзию моего угасания. Это весьма опрометчиво с твоей стороны.

Он подошел к буфету, с деланной небрежностью взяв яблоко. Его пальцы обхватили плод с такой уверенностью, какой у настоящего больного быть не могло.
— Рано или поздно, — продолжил он, откусывая кусок, — слуги проболтаются. Молва поползет. И тогда твоя ложь станет лишь подозрительнее. Как ты планируешь выпутываться из этой паутины, Ализет?

Голос мой дрогнул, когда я отвечала, и я возненавидела себя за эту слабость.
— По всем правилам, я должна была бы немедленно послать за семейным врачом. Ты прав, сейчас твое… твое состояние вызовет вопросы. Слишком уж ты бодр для человека, что еще вчера был при смерти. Я поступила неразумно, но в этом есть и твоя вина, согласись. Я раньше никогда не жила бок о бок с демоном.

— О! — Демон отложил яблоко, и его лицо озарилось наигранным вдохновением, мой упрек он проигнорировал. — Я вижу выход! Мы можем сыграть небольшую пьесу. Скажем, что мое улучшение было временным. Болезнь отступила, дабы дать нам ложную надежду, а ныне вновь затянула свои путы. А ты, бедная душа, целых пять дней не могла поверить в это чудо и потому молчала, опасаясь сглазить.

С этими словами он быстрым, неестественно резким шагом направился к его, к своей, спальне. Я, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, последовала за ним.

Он улегся на кровать, закинув руку на лоб в позе, достойной награды за самую плохую актерскую игру.

— О, я так слаб! — провозгласил он с пафосом. — Взгляни, супруга, жизнь вновь покидает меня!

Я стояла на пороге, сжимая косяк двери. Воздух в комнате казался спертым.

— В этот дешевый цирк не поверит даже последний дилетант, — процедила я сквозь зубы.

Он мгновенно «пришел в себя», сел на кровати и с комично-виноватым видом развел руками.

— Что поделаешь, милая Лизет! — воскликнул он с притворной скорбью. — Договор обрек меня на ужасающую честность. Я не могу солгать даже по мелочам. Приходится пользоваться лишь той правдой, что у меня есть, а она, как видишь, весьма неуклюжа для подобных представлений.

Он натолкнулся на мой хмурый взгляд, в котором явственно читался лишь один вопрос: «Зачем предлагать то, чего не умеешь?» 

Его выражение лица сменилось. Насмешка исчезла, уступив место странной, настороженной серьезности. Он встал с кровати и подошел ко мне так близко, что я почувствовала исходящее от него напряжение. Его глаза, казалось, поглощали весь свет в комнате.
— Есть у меня одна идея, — произнес он тихо, голос его отчего-то дрогнул. — Правда, она тебе не понравится.