Кровный договор — 2

Неназываемый
Боль от разрыва двух сделок не вспыхнула испепеляющим пламенем, а вонзилась в грудь остро и четко холодным, отточенным лезвием, которое рассекает плоть, не разрушая кость. Терпимо. Я дал ей отдышаться, позволил секунду тишины, а затем поцеловал на прощание — властно, почти жестоко, пытаясь доказать, что она не права.

Хотя в глубине моего собственного существа теплилась жалкая, унизительная надежда: а что, если все эти чувства и вправду лишь действие договора? Просто странная связь, побочный эффект? Так было бы проще. Для всех.

Но, увы. Когда мои губы коснулись ее губ, а руки сжали талию, реальность ударила с безжалостной ясностью. Эмоции не ушли. Ощущения не притупились. Целовать и обнимать Лизет было все так же ослепительно, неистово приятно. Сердце в грудной клетке забилось в унисон с ее прерывистым дыханием, отозвалось на жар, заливший ее щеки. Чувства Ализет все еще чувствовались как свои собственные.

Я оторвался, удерживая ее взгляд, и голос мой прозвучал низко, но с нарочитой, легкой улыбкой в тембре:

— Договор ни при чем, — прошептал я, вкладывая в слова оттенок торжества, победы.

Но в тишине, что воцарилась следом, отдавалось лишь глухое эхо проигравшего.

Уходить не хотелось безумно. Новая сила клокотала внутри, требовала действия. Можно было остаться. Уничтожить жалкого мужа. Стереть с лица земли наглого охотника и всю его свору одним движением руки. А девушку… забрать. Как трофей. Увезти как можно дальше, запереть, наслаждаться, пока не наскучит. Союзы между расами запрещены, но на короткие интрижки всегда смотрели сквозь пальцы. Десять, двадцать лет — для вечных сущая мелочь.

Меня передернуло. От одной мысли стало физически тошно. Я мог бы так поступить с кем-то другим, но не с ней, почему-то именно не с ней. Вредить Ализет, причинять ей боль… не возникало и тени желания. Хотя нас больше ничего не связывало. И я не был ей обязан. Властелин частенько насмехался, что ангела из меня не выжечь никаким пламенем, даже за тысячу лет. Увы, прежняя суть временами пробивалась наружу. Размяк. Но это временно. Возвращаться я не планировал. Чувства у демонов выгорают стремительно, особенно к смертным. Да, досадно, что так и не узнал ее главную тайну. Но собственное спокойствие важнее.

В голове всплыли обрывки вчерашнего разговора. Ее муж явно задумал нечто противозаконное. Нечто, грозящее ей самой. Внутри поднялась тихая, горячая волна злости. Я сдавил виски, заставил ее стихнуть. Плевать. Это не моя забота. Больше не моя. Смертные пусть сами разбираются в своих скверных делах. Мне нужно думать о другом. О том, как объяснить Властелину двойной разрыв. И что мне за это будет. Подобного не случалось давно. Ни с кем из нас.

***
Властелин встретил меня без обычной насмешливой радости. Словно его мысли витали где-то очень далеко. О разрыве сделок он отозвался рассеянно, пробормотал что-то о потере хватки — скорее, по привычке. Создавалось ощущение, что его здесь нет. Он выглядел хуже, намного хуже, чем при нашей последней встрече. Силы, казалось, вытекали из него, как песок из разбитых песочных часов.

— О, Великий, — начал я, стоя у подножия его черного трона. — Мне кажется, или нечто тяготит вас? Все ли спокойно в ваших владениях?

Я мог бы опустить формальности — мы знакомы слишком долго, и ценил он меня высоко. Но я намеренно сохранил церемонный тон. Знал, как это его раздражает.

Он медленно повернул ко мне голову. Нахмурился. Кажется, впервые за сегодняшнюю аудиенцию действительно увидел меня. Втянул воздух, и в его красных глазах вспыхнул знакомый охотничий огонь.

— Ты проницателен, мой друг, — прозвучал его голос, глухой, как подземный гул. — В Аду неспокойно. Бог забирает все больше душ с каждым годом. Ты тоже пострадал. Он словно хочет задавить Преисподнюю, сделать нас слабее, пополняя свою армию лучшими экземплярами. Или… или готовится к чему-то большему. Будто опасается чего-то. Если сам Бог напуган, нам тоже нужно быть настороже. Мне нужно сделать Ад сильнее. И ты мне поможешь.

Я склонился в глубоком, театральном поклоне.

— Ваш преданный слуга готов к любым указаниям.

Властелин сморщился, будто уловил запах гнили. Стены за его спиной содрогнулись.

— Хватит, — прошипел он тихо, но так, что каменная пыль посыпалась со сводов. Затем осклабился, обнажив ряд острых зубов. — Твое рвение… похвально. Остальные отказались. Даже моего гнева не убоялись. Тезиил объявился. Его бесы рыщут по лесам, прорываются в города. Я хочу, чтобы ты нашел его и привел ко мне. Живым. Справиться с этим сможешь только ты. В тебе… достаточно силы. Я не стану спрашивать, где ты ее добыл. Это не важно. Главное, что ее хватит для цели. Убеди его вернуться в мои ряды и отдать присвоенную душу. Со слабыми демонами он и говорить не станет. С тобой — возможно. Если не справишься, просто сообщи, где он, я сам все сделаю.

Я возликовал, все складывалось, как мне нужно. Не пришлось самому сообщать о беглеце и объяснять, зачем именно мне его поимка. Я получил официальное разрешение. Опасная охота — это именно то, что нужно сейчас. И еще… я смогу отвести угрозу подальше от Ализет. 

Перед глазами, назло всему, возник образ: ее улыбка, та, что искрилась благодарностью и чем-то недосказанным. В груди болезненно сжалось, вызвав бурю неоднозначного, раздражающего тепла. Не вовремя. Я резко выдохнул, отгоняя видение. 

— С превеликим удовольствием, — ответил я, и на губах появилась непроизвольная улыбка.

Властелин кивнул, и взгляд его снова стал отсутствующим.
— Я в тебе не сомневался.

Мне следовало поклониться и уйти, но один вопрос грыз меня изнутри, не давая отступить. Чтобы победить, мне нужно было знать — что за душу Тезиил отказался отдать Властелину? Почему-то сейчас это казалось важнее всего.

Я сделал шаг вперед. Голос прозвучал громче, чем я планировал.

— Великий, разреши обратиться с вопросом.

Ни одна черта на его лице не дрогнула. Будто я был тише и незначительнее мелкой букашки, ползущей по холодной стене.

Я вдохнул, решившись на отчаянный шаг.

— Бел-Арали.

Имя, которое он выбрал себе, заявляя права на Преисподнюю, повисло в тишине. Произносить его вслух дозволялось лишь в крайних случаях. Реакция последовала мгновенно.  

— Ты еще здесь? — в его тоне прозвучало плохо скрываемое раздражение. — Чего ты хочешь?

— Расскажи, что за душу утаил Тезиил. Он не первый, кто ослушался. И, признай, не последний. Ты карал провинившихся жестоко, но не убивал и никогда не бросал целую армию на уничтожение одного. Раньше меня это не касалось. Сейчас — касается. Ты сталкиваешь меня с ним лицом к лицу. У меня свои причины не отступать, но знание — оружие, которого ты мне не дал. Что в нем такого? Почему столько внимания к одному беглецу?

Властелин смотрел на меня долго, изучающе. Безмолвие затягивалось.

— Когда найдешь его — спросишь сам. Надеюсь, выживешь, — его слова сочились тихим, холодным ядом. — Тебе не нужно ничего знать. Выследи. Уговори. Я даю клятву, что не трону его. Пусть даже душу оставит при себе. Он нужен мне среди союзников, а не врагов.

Осознание ударило, как молния.

— Ты его боишься. Правда о нем слишком опасна. Ты не доверяешь даже мне.

— Все сказал? — его голос прозвучал обманчиво ровно.

Разум кричал, что безопаснее отступить. Но чутье, древнее, выло внутри: эти знания — вопрос жизни. Я прислушался к тишине зала, окинул взглядом своды, стены, тени. Ни души. Ни подслушивающего беса, ни спрятавшегося свидетеля. Мы были одни. Совершенно.

Я сжал кулаки и шагнул в пропасть.

— Маалик.

Шепот, едва слышный, отразился от камня и завис в воздухе. И тогда на меня обрушилась сила, способная раскрошить горы. Давление пригнуло к полу, заставляя опуститься на колени и выжимая воздух из легких.

— Смерти желаешь, безымянный?! — его крик потряс стены, с потолка посыпались камни.

— Я назвал твое истинное имя, данное при рождении Богом, Отцом нашим, — прохрипел я, с трудом распрямляясь. — Ты обязан ответить, таковы правила.

Давление резко усилилось, а затем внезапно исчезло. Властелин откинулся на спинку трона, и в его позе появилась странная, почти человеческая усталость.

— Что ж. Нести опасное знание вдвоем — легче. — Он замолчал, собирая мысли. — Помнишь войну Всевышнего со старыми богами? Ты тогда еще был его жалкой марионеткой. Большинство уничтожили. Некоторым удалось сбежать в другие миры. И была одна богиня, та самая, которую ты должен помнить лучше всех, изгнанный, — он нарочито выделил последнее слово, его ухмылка стала острой, как лезвие. — Она предала своих. Хотела мира. Глупая. Ее свои же и убили. Бог войны, вроде бы. Она была беременна. Умирая, призвала демона. Тезиила и заключила сделку. Попросила сохранить душу нерожденного ребенка, найти ему вместилище и отправить в другой мир. Платой была ее собственная душа и вся ее сила. Понимаешь? Тезиил владеет силой богини. Но всегда скрывал это. Власть его не интересовала. Ему всегда нравилось изображать человека и играть со смертными. Его тайну я узнал недавно. Сначала лишь про душу. Я разгневался, хотел наказать, но он отбился, скрылся от меня. Я послал за ним войска и тогда, двадцать с лишним лет назад он впервые показал свою мощь, уничтожив мою армию. Я думал, что он придет мстить, но этого не случилось. Он просто сбежал, и я надеялся, что он покинул пределы нашей реальности. Увы, ему захотелось вернуться. И да, я боюсь его. Бояться того, кто сильнее тебя, естественно. Он сильнее всей Преисподней вместе взятой. Никто не должен этого знать. Это подорвет мой авторитет. Если он поймет, что ты в курсе, то убьет тебя без раздумий. Так что удачи и будь осторожен. На этом все. А теперь пошел вон!

Ализет
Тэйна увезли стремительно и без церемоний, словно убирали с глаз улику. Сборы в столицу были похожи на спешное бегство — сумбурным вихрем сундуков, приглушенных всхлипов горничных и коротких, отрывистых команд Кариса. Маму пришлось уговаривать почти час. Она цеплялась за дверной косяк нашей гостиной, бледная, твердя одно и то же: 

— Не могу я его оставить одного, не могу. Ее голос был тонким, как надтреснутый фарфор. Она не хотела уезжать без папы. 

Эдмунд положил конец этому быстро и холодно. Его голос прозвучал как удар плоского клинка, рубящий воздух.

— Защита других поместьев в округе не повреждена, вашему супругу здесь ничего не угрожает. Леди Ализет и слуги следуют как свидетели по делу о проникновении нечисти. Расследование и восстановление барьеров займут не более недели. Ваши переживания излишни, мадам.

Его тон не оставлял места возражениям. Мама замолчала, лишь пальцы ее, судорожно сжавшие складки платья, выдавали потрясение.

Элдрим встретил нас именно так, как я и чувствовала — ледяным, колючим ветром с востока, который нёс на иглах дождя первые, неуверенные хлопья снега. Сырая изморозь мгновенно прилипла к волосам и шерсти плаща, словно город стремился оставить на нас свою холодную, неприветливую печать. Погода была точным отражением того, что творилось у меня внутри: промозглый хаос и пронизывающая до костей тревога.

Я знала, что дознаватели ничего не найдут. По крайней мере, так мне твердил разум. Но под ложечкой всё равно скребла мелкая, неотвязная дрожь. А если найдут? Не следы демона — их он, наверное, умеет скрывать. А следы… меня? Моих действий? Что тогда будет с Тэйном? И что будет со мной?

Столичная резиденция Эдмунда оказалась не домом, а монолитом. Огромное, строгое здание из серого камня, чьи высокие окна смотрели на улицу слепым, стеклянным взглядом. Внутри оно дышало холодом нежилого пространства, стерильным, вымороженным воздухом дорогой, но безличной гостиницы или государственного учреждения. Это была не крепость, а скорее идеально отточенная витрина для демонстрации статуса, лишенная каких-либо следов настоящей жизни. Каждое зеркало, каждый предмет мебели лежал на своем месте с геометрической точностью, вызывая тихий, но постоянный зуд беспокойства.

Эдмунд передал нас немой, безупречно одетой прислуге, кивнул мне с той же формальной вежливостью, с какой общался с начальством, и скрылся в дверях, спеша на службу. Мы остались одни в этом бесшумном, гулком пространстве.

Мама весь день хранила молчание. Я ожидала потока слез, упреков, панических вопросов — всего, что было бы естественно. Но она лишь сидела в кресле у камина в отведенных ей покоях, неподвижно уставившись в слишком правильные языки пламени. Ее молчание было плотнее и страшнее любой истерики. Оно висело между нами тяжелой, не пробиваемой стеной, и я понимала — она видит. Видит слишком много. И не знает, как с этим быть. А я не знала, как ей это объяснить.

Вечером, когда серые сумерки окончательно влились в черноту за окном, в мою комнату без стука вошла мама. Она несла свою дорожную сумку, и лицо ее под мягким светом лампы казалось измученным, но спокойным.

— Милая Лизет, — голос ее прозвучал тихо, почти шепотом. — День был очень сложным. Ты устала, перенервничала. А я… я не была тебе поддержкой. Ты так нуждалась во мне, а я заперлась в своих страхах, забыв о твоих. Прости меня.

Она поставила сумку на комод и открыла её. Оттуда она достала несколько знакомых до боли бутылочек из темного стекла с аккуратными этикетками. Запах горьких трав и спирта, слабый, но отчетливый, мгновенно перенес меня в детство — в наши солнечные утренние ритуалы.

— Твоя Мартина по секрету донесла, что ты давно перестала принимать положенные тебе лекарства, — в мамином голосе не было упрека, только глубокая, щемящая тревога. — Моя бедная, бесценная девочка. Ты совсем забыла о себе. А без них тебе только хуже, ты же знаешь. Я всё привезла. Здесь как раз на неделю. Если задержимся, я еще приготовлю. Давай, малышка, выпей при мне. Чтобы твоя старая мать могла спать спокойно.

В глазах у меня защипало от внезапного, острого умиления. Эта простая, привычная забота, такая искренняя в своей обыденности, стала тем якорем, за который впервые за сутки можно было ухватиться. После всей лжи, страха и леденящего одиночества её слова были как теплое одеяло. Я не стала возражать. Не захотела. Я послушно приняла все капли и микстуры, которые она отмерила своей уверенной, нежной рукой.

Мама помогла мне умыться теплой водой с лепестками роз, сменила дорожное платье на мягкую ночную сорочку, расчесала и заплела волосы. Каждое ее движение было ласковым и методичным, как в далеком детстве, когда мир сводился к безопасным стенам нашей усадьбы. Она уложила меня в огромную, чужую кровать, поправила одеяло и села рядом, положив прохладную ладонь мне на лоб, а потом принялась медленно гладить волосы.

— Спи, моя девочка. Все будет хорошо, — шептала она. И под этот шепот, под знакомые успокаивающие прикосновения, тяжесть лекарств и усталость целого дня накрыли меня теплой, густой волной. Мысль о странных снах, о которых я так хотела ей рассказать, показалась вдруг далекой и неважной. Пустяком. Сейчас было важно только это: ее рука в моих волосах, ее присутствие, и давно забытое чувство — что ты маленькая, и тебя любят, и о тебе заботятся. Я обняла ее руку, прижалась щекой к ладони и провалилась в глубокий, бездонный сон, в котором не было ни демонов, ни лжи, ни ледяного страха.