Кровь и молоко

Тогда, 2 года назад

Валериан

Библиотека была одним из немногих мест, где время проходило незаметно. Оно не стояло как в моей квартире, и не мчалось, как на улицах вечно спешащего города неподалеку, а текло медленно и плавно. Запах старых книг, шершавость древней бумаги, выпуклость многовековых чернил против лака для столов, пластика и химических отдушек.

Люди же продолжали пахнуть людьми.

Юный студент — сомнения, страх и возбуждение. Старый преподаватель — спокойствие и некое пренебрежение. Третьекурсница — легкое распутство и уверенность. Каждый из них был уникален, смешивая свой личный запах с частицами внешнего мира, будь то еда или духи, стиральный порошок или прогулка по парку. Запах переменчив. Лишь кровь остаётся единственной константой, и то, даже она подвержена изменениям.

Сегодня я пришёл сюда за досье Орсини. Не то, чтоб я не видел его раньше или не знал его почти что наизусть, но быть здесь имело несколько причин. Первая — мне нравится трогать историю. Вторая — моя работа требует работы с оригиналами, и если я не буду их использовать, то это может вызвать вопросы. Третья — любопытство.

Новая работница не была мне интересна, но в ней было что-то, что делало её заметной среди остальной толпы. Не запах, не кровь, не ее личность, которую я изучил достаточно тщательно после приема на работу. Да, я делал так со всеми, с кем так или иначе мне придётся взаимодействовать.

Её русые волосы, собранные в хвост, стекали по спине нескольким крупными локонами. Сама же она была повернута лицом к стеллажам и расставляла карточки студентов по алфавиту, наводя порядок после предыдущего сотрудника.

Я постучал двумя пальцами по стойке, привлекая к себе внимание, и положил документ на право доступа к старым изданиям. На самом деле мне не нужно разрешение, чтоб пользоваться этими книгами, но если правила есть, то их нужно соблюдать.

Минута, две, три. Мне пришлось слегка покашлять.

— Ой, здравствуйте, чем могу помочь? Ваш читательский, пожалуйста.

А я стоял и продолжал анализировать её запах у себя на языке. Это было чем-то знакомым, но слишком неуловимым. И я не мог понять, что именно это было. Она не пахла ни ванилью или, боже упаси, карамелью, ни кокосом или зелеными яблоками, как в тех романах, что она читала в свободное время.

— Ваш читательский? — она снова повторила свою просьбу и улыбнулась, искренне и без какого-либо подтекста, — теперь вы меня игнорируете? Заставлять даму ждать не очень вежливо, не находите?

Это не было претензией, лишь игривое замечание как следствие ее хорошего настроения. Ей нравилось здесь работать и на чувствовала себя комфортно.

Я кивнул, пропустив сказанное мимо ушей.

— Оу, Валериан Д. профессор кафедры исторических наук.

Не просто профессор, но и основатель, если быть точнее.

Она внимательно рассмотрела фото, после чего перевела взгляд снова на меня, словно ранее не обратила на меня внимания.

— Вы очен…

— Похож на портрет одного из ректоров, что висит в музее истории развития университета, — мне не нужно было угадывать, что она скажет дальше, потому что последние три года, что я здесь живу, я слышу это слишком часто, — дед. По маминой линии. Пра-пра-пра…и до бесконечности.

— Ого, вы так на него похожи.

— Сильные гены, — я поправил воротник рубашки и забрал свой читательский обратно, — могу идти?

— Я, кстати, Елена, — очередная искренняя улыбка.

— И на долго вы здесь, Елена?

— Кто знает, может, даже навсегда, — она пожала плечами и вернулась к своему предыдущему занятию.

Помедлив несколько секунд я кивнул уже не видящей меня Елене и ушёл в специальное помещение библиотеки для работы со старыми книгами. Здесь было не так уютно, как в основном зале, ведь условия были больше для сохранения рукописей и изданий, чем для людей, которые с ними работают. Я спроектировал это помещение и дополнял коллекцию всю историю существования этого университета. Это было почти что моим домом, в который, к сожалению, можно было не так уж и часто возвращаться.

Я провел пальцами по корешку, но мысли упрямо возвращались к запаху новой библиотекарши. Не к ванили или яблокам, а к чему-то глубинному, что щекотало память. К чему-то, что я должен был знать, но никак не мог вспомнить. И это раздражало куда больше, чем любая историческая загадка.
Кто ты?

Сейчас

Елена

Я просыпаюсь среди ночи и по уже выработанной привычке глажу живот. Чувство нежности и любви переполняют меня, но тут же сменяются непонятной тревогой. Что-то не так. Живот слишком твердый, постель влажная. Я трогаю простыню под собой и подношу пальцы к лицу. Черт, ничего не видно.

Включаю лампу на прикроватной тумбе. Яркий искусственный свет вырывает из тьмы мои окровавленные пальцы.

Господи…

Страх парализовывает сознание.

Я набираю по телефону единственному близкому сейчас человеку.

— Валериан, приезжай скорее, мне нужна помощь. С ребенком что-то случилось!

— Вызови скорую, я скоро буду.

Быстрый звонок в неотложку.

Я должна открыть дверь. Мелкими шагами, держась за стены, прохожу в коридор и открываю замки. У меня нет сил вернуться обратно, поэтому прямо здесь я сажусь на пол. Пятно на сорочке становится больше.

— Пожалуйста, малыш, будь сильным. Мы обязательно справимся.

Дверь открывается без стука, Валериан сразу тянет ко мне руки в попытке помочь подняться.

— Не надо. Мои документы лежат в сумочке на кухне, вещи для меня и малыша в спальне. Я не успела подготовиться, не думала, что что-то пойдет не так.

В глазах Валериана нет паники, лишь его нос немного сморщен, будто в легком раздражении или брезгливости. Он всегда был молчаливым, кроме первых несколько месяцев после нашего знакомсва. Он так мало говорит о себе, но слушает, чтоб задавать верные вопросы о других.

Валериан молча исчезает в глубине квартиры, и я снова остаюсь одна в тишине прихожей. Каждая секунда растягивается в вечность. Я прислушиваюсь к собственному телу, пытаясь уловить шевеление, любой знак, что с малышом все в порядке. Но вместо этого чувствую лишь нарастающую, тянущую боль внизу живота и леденящий холод страха.

«Пожалуйста, просто пошевелись. Дай мне знать, что ты в порядке».

Я даже не шепчу, лишь мысленно молю, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

Вернувшись, Валериан держит в одной руке мою сумку, в другой — перекинутую через локоть куртку. Он накрывает мое плечи, и это неожиданно заботливое движение вызывает у меня предательские слезы. Я отвожу взгляд, чтобы он их не увидел.

— Скорая должна быть уже тут, — его голос ровный, без единой нервной трещинки, — я собрал все необходимое в сумку.

Вдали слышится нарастающий вой сирены. Свет проблескового маячка мелькает за окном. И вот уже шаги на лестничной площадке, резкие вопросы медиков, которые Валериан берет на себя. Не теряя времени, он поднимает меня с пола и бережно несёт к скорой как невесту. Он укладывает меня на кушетку и садится у меня в ногах, куда позволили ему медики. Его лицо в полумраке кажется каменной маской, нарушенной лишь все тем же выражением легкой брезгливости.

Машина резко тормозит у приемного покоя. Яркий свет, суета, перевод на каталку.

— Мне страшно, Валериан, — вырывается у меня, когда он идёт рядом со мной среди врачей.

Он не смотрит на меня, его взгляд направлен вперед.

— Страх не поможет. Сейчас важны лишь действия и твой настрой.

Мир сужается до потолка в лифте, до лампочек на потолке длинного белого коридора, до яркого света больничной палаты.

И снова этот холод. Эта отстраненность. Я вспоминаю наш первый поход к врачу, его такие же бесстрастные глаза и все такое же безразличие, когда на УЗИ показали маленькое бьющееся сердце. Он тогда сказал, что это дар. И все. Никакой радости, лишь констатация.

Мне страшно. И холодно. Боже, пожалуйста, пусть все будет в порядке.

Меня отвозят на экстренное УЗИ. Врач водит датчиком по животу, его лицо сосредоточено.

— Сердцебиение есть, — слова дарят облегчение, я выдыхаю, словно меня только что вернули к жизни, — но есть отслойка. Нужно срочно оперировать.

Впервые за эту ночь Валериан берет меня за руку.

— Вы отец?

— Нет. Он друг семьи, — друг?

Кем он был для меня все эти месяцы? Поддержкой? Или просто наблюдателем? Он был рядом, когда меня бросил отец ребенка, решал все проблемы, но... он никогда не касался моего живота без просьбы. Никогда не говорил с малышом. Никогда не проявлял желания быть отцом, но всегда был рядом. Как покровитель или защитник. Как ангел-хранитель.
Когда меня везут в операционную, я продолжаю молиться всем богам. Не за себя. За малыша.
Бросив последний взгляд на Валериана, я замечаю его слабый кивок и прощаюсь с ним, когда двери закрываются, а он остается по ту сторону. Все будет в порядке. Он это знает.
В голове проносится единственная, леденящая мысль: а откуда он это знает?

Тьма. Густая, безвоздушная. Я тону в ней, и лишь далекий, нарастающий звук пробивается сквозь вату в моей голове. Это крик. Детский крик.

Он пронзает меня, как разряд тока, выдергивая из небытия. Мой малыш. Жив.

Я пытаюсь открыть глаза, но веки слишком тяжелые. Сквозь щель я вижу лишь размытые огни ламп, пятна белых халатов и маленькое красное пятнышко в руках у врача. Моё тело ощущается чужим, как неподвижная гора на столе. Я ничего не чувствую. Лишь странное, плавающее ощущение, будто меня нет.

— Девочка, — говорит чей-то голос, приглушенный, как из-под воды.

Девочка. У меня дочь. Волна всепоглощающей любви и облегчения накатывает на меня, успокаивая и делая готовой снова провалиться в сон.

Это не боль. Это стремительно падение вниз. Кажется, что жизнь просто утекает из меня, как песок через пальцы. Аппараты вокруг начинают пищать тревожно, но их звук словно удаляется.

— Давление падает! — голос справа кажется звучащим из вакуума, — кровопотеря!

— Готовьте плазму!

Хаос нарастает, но для меня он приглушенный. Я не боюсь. Я слишком спокойна, чтоб испытывать страх. Зачем-то я пытаюсь пошевелить рукой, но не могу. Капельница. На моем теле появляется все больше датчиков и трубочек.

Свет в операционной начинает моргать в самый неудачный момент, прямо как в плохом фильме, будто кто-то специально повредил электронику.

И в этот момент он появляется в дверном проеме операционной. Валериан. Я не вижу его, но знаю, что это именно он. Я снова пытаюсь приоткрыть глаза. На нем натянут больничный халат, наскоро накинутый поверх его собственного серого свитера. Он всегда носит свитера. Но сейчас выглядит так, будто только что пробежал марафон.

— Я ее муж! — его голос режет металлом, потому что совсем недавно я назвала его всего лишь другом. Не парнем, не своим мужчиной, не кем-то большим. Его голос продолжает требовать, — её нужно стабилизировать!

Он не ждет ответа. Он быстро подходит ко мне, пока растерянная медсестра отвлекается на мое падающее давление. Врач, склонившийся надо мной, бросает на него раздраженный взгляд. Анестезиолог пытается остановить, но это безуспешно.

— Вас здесь не должно быть! Выйдите немедленно!

Но Валериан уже рядом. Он падает на колени у изголовья стола, его лицо совсем близко от моего. Он хватает мою ледяную руку, сжимает ее так, что кости хрустят.

— Что вы делаете?! Отойдите от пациентки! — его крик кажется таким далеким.

 — Держись, — его голос хриплый, в нем нет и тени прежнего контроля, — они не успеют.

Его слова доходят до меня сквозь пелену. Я знаю, что умираю.

Он прижимается лицом к моей шее, используя заминку персонала, будто хочет сказать что-то на ушко, последние слова.

Но вместо шепота я чувствую острую, обжигающую боль.

Это не укол. Это что-то другое. Что-то дикое, первобытное. Ощущение разрыва плоти и давящая тяжесть.

Я пытаюсь вскрикнуть, но могу лишь беззвучно открыть рот. Мои глаза закатываются. В последнем сужающемся поле зрения я вижу капли своей крови на губах Валериана. Его взгляд приковывает мой. В глубине его зрачков пляшут отражения тревожных огней. Он снова наклоняется ближе.

— Прости, — его шепот на моей коже.

Он встает, отступает на шаг, поднимая руки в жесте сдачи, когда к нему бросаются двое. И это последнее, что я слышу и вижу, прежде чем острая, обжигающая боль растекается по моим венам вместо уходящей жизни. Это странный, но чужой огонь. Горячий и густой. Он выжигает слабость и заполняет пустоту.

И тьма, которая накрывает меня, на этот раз не холодная. Она пылающая.

***

Я не прихожу в себя, но балансирую между сном и реальностью. Моё тело пропитано болью. Карусель сменяющихся кадров мешается с моими последними воспоминаниями.

Реанимация. Первый крик. Яркий свет. Валериан.

За окном мелькает то город, то лес.

Я лежу на заднем сиденьи машины, прижав колени к себе.

Мои живот пуст.

Меня мучает невыносимая жажда.

Боль — лава в моих венах.

Я ищу свою дочь, ощупывая руками пространство.

Я кричу. Мои руки хватаются за все, до чего можно дотянуться. Подголовники передних сидений. Коврики на полу. Ручка на двери.

Снова Валериан. В моих мыслях он раскидывает персонал больницы и опять несет меня на руках как невесту.

Каждая кость ноет. Мышцы немеют.

Резкая остановка. Валериан открывает дверь и придерживает меня, когда меня тошнит. После этого он снова заталкивает меня на заднее сиденье и заставляет пить.

Моё тело мне неподвластно. Но мне жарко.

Опять остановка. Он смачивает какую-то тряпку водой и садится рядом со мной, прикладывая прохладу к моему лбу.

Мы снова едем.

Теперь мне холодно. Меня знобит. Даже в куртке на больничную сорочку. Валериан снимает с себя свитер и надевает на меня, дополнительно укрыв своим пальто.

— Где… моя… дочь… — это первые слова, которые мне удается сказать.

Он игнорирует.

Страх за неё и ярость на себя за свою слабость заставляют меня подняться с сиденья и сесть. Превозмогая боль, сравнимую с переломом каждой кости моего тела, я вцепляюсь пальцами в передние сиденья и притягиваю себя ближе к Валериану на месте водителя.

— Где моя дочь?! — незнакомый мне нечеловеческий рев вырывается из недр моего тела.
Я протягиваю ногу вперед, чтоб перелезть к Валериану, наплевав на все правила. Но его голос “Сядь обратно” в моей голове и невероятная послушность на этот приказ возвращают меня на место. Тело горит и ломается, но разум продолжает цепляться за его лицо в свете приборной панели, когда он резко повернулся на мой крик, но молчал, хотя я точно слышала его голос. В его глазах не было ни угрызений совести, ни страха., лишь холодная и хищная уверенность. Он не просто спас меня и что-то у меня забрал, но еще и что-то вложил взамен. И теперь это что-то, слушаясь его приказов, живет внутри моего тела.

Сейчас

Елена

Я не знаю, сколько времени мы уже едем, но если первые несколько часов я балансировала между реальностью и бессознательностью, то сейчас действие обезболивающих уже окончательно закончилось, и все мое тело ломит так, словно его проткнули тысячей спиц. Каждая моя клетка то пульсирует пламенем, то застывает курсом льда. Мои суставы выворачивает, заставляя меня принимать неестественные позы на заднем сиденье машины.

Мне страшно. И больно. Но мысли крутятся вокруг единственной “где мой ребенок”.

В очередной раз я пытаюсь задать этот вопрос вслух, но не получаю на него ответа. И по моим щекам снова текут слезы.

— Вал…ер…иан… — губы пересохли, каждый вдох наполняет лёгкие будто дымом, — что… проис…ходит?

— Скоро все будет хорошо. Скоро все станет в порядке, — это единственное, что он отвечает, как какую-то заученную мантру, которая не только не успокаивает, но и поднимает волну гнева внутри.

Я снова пытаюсь совладать со своим телом и тяну руки к тому, кто должен был стать моим спасителем, а стал тем, кто создал для меня ад. Моё тело не принадлежит мне, я не знаю судьбу своего ребенка, я еду неизвестно куда.

— Где она? — теперь из моего рта вырывается вой раненого зверя, — скажи, она жива?

Он снова молчит. Неизвестность — худшая из пыток, заставляющая не терять надежды.

Наконец, мы тормозим. Последние полчаса дорога пролегала через заснеженный лес, звуки которого били в мою голову набатом. Летающие птицы, треск ветвей, хруст снега под лапами пробивались сквозь рев машины, отражаясь в стенках моего черепа эхом. Запахи стали чище, взгляд острее, я могла разглядеть узор каждой падающей снежинки за лобовым стеклом.

Может, я умерла? Может, это мое чистилище после смерти? Или дорога на ту сторону, а образ Валериана стал мои Хароном?

Если же я жива, то я уже жалею об этом.

Я даже не увидела её лица, только пятно на руках у врача, что было моей дочерью. В моей памяти лишь крик, которым она меня наградила, прежде чем мы попрощались.

Я сижу, поджав колени, и даже не пытаюсь пошевелиться чтоб выйти, но дверь открывается и Валериан протягивает мне руку. Я принимаю его приглашение. Моя босая стопа касается колючего снега, мои глаза слепит от его яркой белизны даже в вечерних сумерках. Сколько мы ехали?

Не знаю, зачем, но я делаю шаг в сторону от Валериана и, быстро развернувшись, начинаю бежать. Каждый шаг как по стеклу, любое движение вызывает боль, сравнимую с разрывом связок и мышц. Я слышу, как Валериан следует за мной. Он хватает меня за руку и притягивает к себе. Мои руки бьют его по груди и до всего, чего я могу дотянуться. Я царапаю его красивое лицо и рву его одежду. Но он терпит и позволяет мне это сделать.

Расслабься.

В миг мое тело обмякает. Я снова оказываюсь заперта в этой клетке из мяса и костей.

Мысли возвращаются к дочери. Я даже не успела дать ей имя, подарить первый поцелуй или прикоснуться, чтоб почувствовать тепло её кожи.

Валериан поднимает меня на руки. Снова. Слишком много “снова” в последнее время. Но он несёт меня, будто я марионетка, чьи конечности безвольно свисают. Я не сопротивляюсь. Во мне не осталось сил ни на борьбу, ни на ненависть. Только пустота, гораздо большая чем та, что внутри моего тела, и леденящий ужас, растекающийся по моим венам.

Мы приближаемся к особняку, окруженному высокими деревьями. Снег скрипит под подошвами. Дверь открывается с тонким скрипом старых петель и громко хлопает. Слишком громко, что заставляет меня зажмуриться. Кто-то подходит к нам, но я не могу повернуть голову и рассмотреть, зато я чувствую его запах. Это определенно мужчина, но почему-то от него пахнет цветами. Нежный тонкий аромат напоминает мне о доме и моей дочери, он смешивается с запахом горящей древесины и чем-то неуловимо металлическим.

— Валериан, — голос явно недоволен, он пропитан строгостью и яростью.

— Создатель, — я чувствую, как Валериан склоняет голову в уважительном приветствии.

— Ты получил согласие?

В ответ тишина. Но моё тело отзывается очередным спазмом и стоном.

Тук-тук-тук.

Звук такой, будто чем-то постучали по полу.

— Я растопил камины, выбирай любую комнату. Но помни, это для неё, а не тебя.

— Спасибо, — ещё более тихий чем обычно голос Валериана раздается над моей головой, он резонирует в его груди и вибрацией отдаётся в моем теле.

Что с ним не так? Что со мной происходит?

Мы поднимаемся по лестнице на второй этаж, моё тело укладывают на просторную кровать и поворачивают так, чтоб я смотрела на пламя в камине. Постель мягкая, но ткань впивается иглами в оголенные участки кожи. Приятное тепло обволакивает тело, но внутри разрастается незнакомая мне ранее чёрная дыра. Она становится глубже и сильнее, вызывая во мне новую волну ярости, мне хочется пить.

Я пытаюсь пошевелить кончиками пальцев, и они поддаются.

Мое тело больше не сковано чьим-то приказом, но оно слишком обессилено, чтобы я могла что-то сделать.

— Пить, — слово с болью проходит между слипшихся губ, — пожалуйста.

— Сейчас или сможешь потерпеть?

— Воды.

— Просто воду, пока что. Спасибо, — Валериан кому-то кивает, и я замечаю стоящего у входа в комнату хозяина дома. Он разворачивается и возвращается с прозрачным стаканом, жидкость которого по цвету напоминает гранатовый сок.

— Пятьдесят на пятьдесят, чтоб твоя гостья не потеряла сознание.

Валериан снова кивает, помогает мне сесть, чтоб я могла попить. Крупными глотками в считанные секунды опустошаю стакан, жидкость приятным теплом заполняет мой желудок, а по венам расползается непонятное чувство блаженства, которое никак не вяжется со всем происходящим. Я падаю на подушки и рассматриваю трещинки на потолке.

— Елена, — голос Валериана разрезает наступившее кратковременные спокойствие, — тебе нужно снять это и переодеться в чистое.

Я медленно перевожу на него взгляд. Его лицо в полумраке кажется лицом римской статуи, на гранях которой играют блики огня. В его глазах нет ни капли жестокости, ни прежней брезгливости, лишь обеспокоенность, скрытая в морщинках.

— Она хотя бы жива? Ты забрал ее? Я могу её увидеть? — появившихся сил хватает лишь на то, чтоб озвучить свои вопросы.

Он не отводит взгляд, но снова игнорирует. У него нет ответа или он не хочет ранить меня ещё сильнее?

— Позволь мне помочь.

Я медленно моргаю, давая согласие, и возвращаюсь к трещинкам на потолке. Плевать, что он со мной сделает, если моей дочери нет со мною рядом и никогда не будет.

Его пальцы не спеша и аккуратно развязывают больничную сорочку. Холодные прикосновения точные и быстрые, словно избегают лишнего контакта. В этом нет ни похоти, ни желания. Лишь какая-то странная бережность. Та самая, что была вместе с курткой, которой он накрыл мои плечи в коридоре. Ткань расходится, оставив меня совершенно нагой, кожа покрывается мурашками. Я чувствую ею каждое движение воздуха.

Я закрываю глаза и слышу, как Валериан уходит, оставив меня одну. Плеск воды, скрип отжатой ткани. Снова шаги. Теплое влажное полотенце касается моих плеч, рук, кистей, каждого пальца. Сверху вниз он убирает с меня последствия последних суток. Слезы, пот, запахи больницы.

Очередное влажное прикосновение. Он стирает кровь с моих бедер. Стыд и горечь резонируют со страхом и благодарностью. Слезы начинают течь по щекам и превращаются в громкие всхлипывания, рвущиеся из груди. Я не могу это контролировать.

Валериан снова уходит и возвращается. Он переворачивает меня на бок и снова протирает с благоговейной нежностью. Достав откуда-то длинную белую сорочку, он помогает её надеть и расправить.

— Это все? — мне нужен послеродовой уход. Я читала, что происходит с телом после родов, — будет ещё кровь. Много крови.

Я пытаюсь встать, чтоб найти какую-то альтернативу среди полотенец, которые должны быть в ванне, но мои действия ограничиваются лишь мыслями. Тело слишком слабо.

— Не беспокойся об этом, тебе нужно отдохнуть.

Он снова протягивает мне стакан, на этот раз в нем более тёмная и густая жидкость. Металлический привкус заполняет рот и уносит мои мысли куда-то далеко отсюда, но я продолжаю цепляться за реальность.

— Почему? — мой голос тихий, — зачем ты это делаешь?

— Потому что я не могу иначе. А теперь отдыхай.

Моё тело снова слушается не меня и занимает удобную позу на постели, Валериан накрывает меня тяжелым одеялом и перемешивает угли в камине, уменьшив огонь. Я проваливаюсь в сон, но это больше похоже на бесконечный кошмар, из которого нельзя выбраться.

Елена

Тогда, 1г10м назад

Валериан

Её запах, скрываемый десятком отдушек и касаниями мира, все ещё заставлял меня задаваться вопросами. Почему она? Что было в ней такого знакомого, но неуловимого? Сегодня я снова пришёл в библиотеку в свое привычное время, и Елена встретила меня с лёгкой улыбкой на губах.

— Валериан? Рада вас видеть, — она протянула мне стакан с чуть теплым кофе и сэндвич из автомата, — поужинаете?

— Что это? — сначала вопросы, потом правила приличия, — спасибо, — я делаю глоток.

— После третьей пары вы каждый день педантично ходите в столовую, а сегодня пропустили. Вот я и подумала…

— Ещё раз спасибо, — я кивнул и удалился в ряды книжных стеллажей. Последнее время я все чаще приходил в библиотеку после конца рабочего дня не для того, чтоб насладиться прикосновениями к истории, а хоть немного побыть рядом с Еленой.

На завтра я принёс ей сливочный мармелад и стакан горячего чая с мятой. Она снова мне улыбнулась, а я больше не пропускал посещения столовой, чтоб не получить даже и капли заботы от Елены и не оказаться ей должным.

Через пару недель я понял, что каждый вечер стал заканчиваться посещением библиотеки. Книги все сильнее стали пахнуть Еленой. Она прикоснулась чуть ли не к каждой из них, оставив свой след во время инвентаризации на прошлых выходных. Но мне это нравилось. Поэтому я снова пропустил обед, чтоб Елена дала купленный специально для меня, но уже остывший кофе, а у меня был повод угостить её вишнёвый тартом.

Мне понравилось, как она улыбалась. Будто я принёс ей не просто угощение, а частичку себя. В каком-то смысле так и было, я приготовил это специально для нее, предварительно придирчиво выбрав самые красивые вишни. И это стало моей ошибкой.

На её губах крошки и капля сиропа, которые мне хочется убрать пальцем, но я никогда не позволю себе такого в отношении смертной женщины.

Все становилось сложнее. Случайности, которые я не планировал, цеплялись друг за друга, образуя цепочку, связывающую нас с Еленой.

***

Я сидел в столовой между лекциями, когда на мой стол опустился ещё один поднос.

— Вы не против? — но она уже села, зная, что нет.

Я кивнул и продолжил обед. Невольно я изучал её сегодняшний запах. Он был чуть тяжелее обычного, а сердце Елены билось на три удара быстрее привычного ритма. Она села ко мне не просто так, и меня это влекло.

Она почти не ела, зато много рассказывала о своих впечатлениях об этой работе. Ей нравился этот университет и его тихая атмосфера, но её жутко раздражали шумящие в библиотеке первокурсники, которым она делала замечания и после третьего выставляла за двери.

В следующий раз она заглянула ко мне в кабинет под предлогом вернуть оставленную в библиотеке книгу. Я её там не забывал. Елена стояла на пороге моего кабинета в ореоле светящихся пылинок, еле различимых и витающих в воздухе. Солнце из окна за моей спиной рисовало мою тень перед Еленой, а её вырисовывало на фоне темной двери. Это было поэтично красиво, и я не смог сдержать улыбки и порыва.

Подойдя к ней, я забрал книгу из её рук, задержавшись чуть дольше, чем этого требовала ситуация, и положил на стол, но не позволил себе прикоснуться к Елене. Все наше общение на расстоянии вытянутой руки или через передаваемые друг другу предметы.

— Спасибо, — я поблагодарил её и тут же попрощался, — жду студента на индивидуальную консультацию, — мне пришлось солгать, чтоб не оставаться с ней наедине ещё дольше. Библиотека и столовая никогда не бывают пустыми в отличие от моего кабинета.

Она снова улыбнулась и ушла.

***

Мы прогуливались по территории университета, среди спешащих студентов, когда моя рука случайно коснулась ее. Электрический импульс, возникший между кожей, пробежался по всему телу и осел где-то в сердце. Я был в неё влюблен. Чисто. Искренне. Так же как несколько веков назад в мою жену. Но ее я мог любить хотя бы до того момента, как мне пришлось умереть.

Несколько десятилетий я нес в себе это чувство, боясь предать ту, которая хранила траур несколько лет и воспитывала нашего сына. Я отправлял ей анонимно деньги и приносил корзины с продуктами, чтоб помочь, но не мог быть рядом. Когда она умерла, я попытался забыть её лицо, но оно продолжало меня преследовать во снах. Любовь, которая лежала в моем сердце тяжелым камнем, однажды исчезла, забрав из памяти и её лицо. Я был свободен, но в тоже время пуст. Я больше не помнил её черт, не помнил её запаха, не помнил мягкости её волос. Я помнил её образ, но не ее. Она потерялась среди своих потомков, оставшись лишь строчкой из имени в их родословной.

Елена напомнила мне об этом чувстве, возрождая ещё и непонятную светлую грусть. Это было похоже на холодное солнце, которое греет кожу, пока мороз заставляет покрываться мурашками. Я спрятал руку в карман, будто ничего и не было и чтоб это больше не повторилось. Но тайно наслаждался, растирая пальцы друг об друга.

Мы пили кофе холодным зимним вечером в студенческом кафе у всех на виду, как коллеги. Я не боялся, что нас в чем-то заподозрят, потому что для этого не было причин. Лишь невинные разговоры о книга.

Но уже в тот момент я понимал, что дальше это не зайдет. Елена была человеком.

Разве я был в праве разбить ей сердце и украсть несколько лет, не давая ей ничего взамен? Ни семьи, ни детей, ни “долго и счастливо”. Посвятить её в свой мир? Это сделало бы её мишенью для охотников. Обратить? Но я не хотел, боясь, что вечность станет проклятием. Просто секс? Это было бы оскорблением.

Я довольствовался малым, эгоистично наслаждаясь ее улыбкой среди книжных стеллажей.

Валериан

Сейчас

Елена

Она такая маленькая и легкая, что я боюсь держать её в руках и навредить. Я глажу пальцами светлый пушок на голове, касаюсь кончика носа, маленьких губ. Поправляю пелёнку, разглаживая складочки. Целую лоб и вдыхаю её аромат. Она пахнет так, как младенцы. Немного молока, сладости и кислинки. Убрав губы с её лба, я снова рассматриваю её умиротворенное лицо. Спит.

Неожиданно Валериан вырывает сверток из моих рук и разворачивает пеленку, показывая, что она пуста.

Где она? Где моя дочь?!

Он отнял её у меня! Лишил меня дочери!

Он притворился другом, чтоб исполнить свой план!

Я кричу, кидаюсь на Валериана и пытаюсь забрать у него пеленку. Но с каждый шагом мне все сложнее двигаться, будто пространство вокруг становится густым. Уголок пелёнки скользит между пальцев, оставляя их пустыми.

Я снова не смогла. Снова осталась одна. Снова потеряла ее.

Мой собственный крик наконец будит меня, вырвав из этого бесконечного цикла повторяющегося кошмара в разных вариациях. Но в каждом — Валериан забирает у меня дочь.

Но сейчас он сидит рядом со мной и протирает моё лицо влажной холодной тканью.

— У тебя жар, мне нужно было как-то тебе помочь.

— Если она мертва, то дай умереть и мне.

Он снова уклончиво молчит, но встаёт с кровати и уходит, оставив меня наедине со своими мыслями. Дрожащими руками я помогаю себе встать, опускаю ноги на пол и приподнимаюсь с постели.

Через минуту Валериан возвращается и помогает мне встать на ноги. Я пытаюсь удержать равновесие, но моей опорой все так же служит Валериан. Так же как и последние несколько месяцев. Я не могу верить своим снам, я не хочу верить в то, что они мне показывают.

Моя голова не его плече. Я чувствую, как пахнет его кожа. Инстинктивно я открываю рот в желании укусить, не осознавая это и не контролируя.

— Нет, — короткий и строгий приказ. Валериан отступает на шаг, удерживая меня на вытянутых руках. Слегка подталкивая, он заставляет меня двигаться спиной к кровати. Уперевшись в неё ногами, я чуть ли не падаю и сажусь.

Подняв с пола принесенный стакан, Валериан протягивает его мне. Я впервые обращаю внимание на то, что внутри. Тьма сжимается до болезненной точки, мой рот наполняется слюной. Металлический запах отдаётся тугой волной осознания реальности.

— Это… кровь… — оттолкнув стакан, наблюдаю за тем, как темно-красная жидкость растекается по полу среди блестящие осколков. Валериан лишь качает головой.

— Сиди здесь. Я принесу новый.

Мне хотелось бы сопротивляться его приказу, но я не могу. Лишь мысли принадлежат мне, но тело теперь слушается его.

— Пей.

Рука послушно тянется к стакану, рвотный спазм сдавливает горло, но как только на языке появляется вкус крови, тело послушно делает глотки. Осязаемое блаженство расслабляет мышцы, желудок прекращает спазмироваться голодом, тьма внутри довольно пульсирует. Я себе отвратительна. Вместо мыслей о дочери я думаю лишь о том, как продлить и усилить это чувство, когда мягкое тепло растекается по организму.

— Получше? — я лишь киваю, — еще?

Мне хочется отказаться, потому что так правильно, потому что это было бы верно. Чья она? Окуда? Но я соглашаюсь.

— Хорошо.

Встав с кровати, я подхожу к камину и протягиваю руку, наслаждаясь излучаемым теплом. Ладонь невольно ложится на живот и ощупывает его, вызывая спазм из мыслей и воспоминаний.

Я поднимаю сорочку. Мои бедра чистые. На животе грубая затянувшаяся рана, которую никто не зашил. Лишь обратив на неё сейчас внимание, я понимаю, как она зудит. Кончики пальцев начинают раздирать живот в попытке почесать, ногти царапают кожу, оставляя красные полосы и заставляя рану сочиться кровью.

— Елена!

Я продолжаю расчесывать живот.

— Елена!

Ногти забиваются моей плотью.

— Хватит! — руки безвольно свисают, я поворачиваю голову на Валериана.

Его встревоженный вид заставляет меня плакать. Я чувствую себя безумной. Я сошла с ума. Это все ненастоящее.

Кровь в стаканах. Желание укусить. Обостренные ощущения.

Это всего лишь жестокая игра моего сознания перед смертью.

Объятия Валериана заставляют меня поверить, что все это по-настоящему. Почему? За что? Что я сделала не так, что он теперь меня так наказывает?

“Это не наказание. Я хочу тебя спасти. Просто поверь.”

Его голос в моей голове. Это не может быть правдой.

“Это новая реальность.”

Я не хочу быть в ней без своей дочери.

“Прости.”

Я рыдаю в его плечо, не зная, друг он мне или враг, но сейчас он тот, кто делает мне больнее всего.

Мне становится холодно.

Услышав мои мысли, Валериан укладывает меня в постель и накрывает одеялом. Поджав колени к груди, я наблюдаю за тем, как он собирает осколки с пола, вытирает кровь и замывает красное пятно на дереве. Этот бардак устроила я.

— Ты ни в чем не виновата, — Валериан поднимает голову, — ты просто должна освоиться, я тебе помогу.

Почему-то мне хочется ему верить. Он ни разу не дал повода для обиды, кроме того непонятного отдаления. Мне казалось, что я ему нравилась, но неожиданно он воздвигнул стену между нами без объяснений. И все же он единственный оказался рядом, когда мне нужна была помощь, он поддерживал, не требуя ничего в ответ. Но все это было до того, как мы с моей дочерью перестали быть одним целым.

Это странно. И страшно.

— Она хотя бы жива? — мой голос тихий, — Валериан! Ответь мне! Мне нужна моя дочь!

Я вылезаю из-под одеяла.

— Я хочу её увидеть! Ты отнял у меня возможность с ней познакомиться!

Валериан замирает, прекращая вытирать пол. Он медленно поднимается и поворачивается. Его лицо наполнено болью и состраданием. Безумная надежда и леденящий страх наполняют пространство.

— Ты же чувствуешь это… То, что с тобой происходит. Голод, иную силу, заживающие раны. Я спас тебя.

— Зачем? — я падаю в его ноги, умоляя об ответе, который я хочу услышать, — что с моей дочерью?

— Я не мог поступить иначе. Ты умирала, а я боялся, что не успею. Твоя жизнь была в моих руках, — он опускается на мокрый пол и берет мои ладони в свои.

— А она?! Что с моей дочерью?!

— Я не в праве распоряжаться её жизнью.

— А моей?! Откуда у тебя право на мою жизнь, Валериан?!

— Я прошу тебя просто мне поверить, — теперь он умоляет меня. Его голос тих, голова свисает вниз в поиске прощения.

— Я не могу верить тому, кто не дает ответы на мои вопросы.

Резко встав с пола, я отправляюсь в свою кровать. Ведомая беспомощной злобой, швыряю очередной стакан с кровью на пол и отворачиваюсь в другую сторону, наплевав на проснувшийся на запах голод. Как только у меня появятся силы, я обязательно найду ответы на все интересующие меня вопросы.