Круг. Охота за Тенью. Часть 1

Бара ехала уже вторые сутки, изредка останавливаясь, прислушаться к своим ощущениям и размяться. Впрочем, в этот раз прислушиваться почти не приходилось. Она точно знала – ее влекло на запад. Женщина очень боялась не успеть. В прошлый раз она приехала слишком поздно и, едва взглянув в затуманенные детские глаза, поняла: девочку сломали. Накачанный препаратами ее разум уже никогда не воспринял бы то, что могла рассказать Бара. Теперь ребенок был бесполезен, и помочь женщина была уже не в силах. Нельзя допустить подобного еще раз. Ей нужна «свежая кровь». Им нужна. Круг слабеет и на этот раз Тьма ясно дала это понять.

***

Девочка помнила, что раньше ее жизнь была совсем другой. Когда-то ей не приходилось прислушиваться к шагам, чтобы понять: пришла мама трезвая или нет, спокойная или на взводе, одна или в компании. Раньше она не держала часами пакеты из морозильника на лице, чтобы на следующий день синяки не так бросались в глаза. Теперь нужно допоздна шататься по улице и пробираться в свою комнату на цыпочках. Прежде дни рождения дружно отмечали всей семьей, а по выходным ездили в парк или большой магазин. Когда-то все вместе смеялись и ели мороженое.

Хотя, возможно, все это ей просто приснилось. Воспоминания становились нечеткими, расплывчатыми. Они путались, и с каждым днем девочка сомневалась в счастливом прошлом все больше. В чем не сомневалась никогда, так это в Голосе, который слышала, наверное, всю жизнь. Голосе, который казался непохожим на тот, которым она думала собственные мысли, на мамин или ее очередного ухажера. Девочка никому не рассказывала об этом, ведь уже знала, что бывает с теми, кто слышит голоса. Их называют сумасшедшими и отправляют в психушку. Что там происходит, ей известно не было. Хотя вряд ли там хуже, чем дома. Но все-таки девочка не могла никому рассказать об этом. Не то чтобы стыдилась, просто это личное, ее тайна. И почему-то она была уверена, что никто не поймет.

Обычно девочка не думала и не вспоминала о Голосе, настолько привычным тот был. Как не задумывалась о том, что умеет видеть или ходить, или о том, что все время моргает. Но сегодня думала о нем постоянно – потому что он исчез. Пропал. Потому что сегодня стало очень одиноко и тревожно. Потому что ей было страшно. Она не знала, чего именно боится, но чувство казалось очень сильным и нарастало с каждой минутой. То самое, похожее на предвкушение, ожидание какого-то большого события, которого и страшишься, и ждешь одновременно. Девочка словно ждала Рождества, точно зная, что старик в красном костюме действительно появится в полночь. И именно теперь Голос исчез. А может, как раз поэтому. Сейчас она старалась сидеть тихо – не хотела разбудить мать.

Дверную ручку подергали. Девочка всегда запиралась – так научила мама с самого детства. Пока она испуганно сползла с дивана и доплелась до коридора, ручку начали дергать сильнее.

Дверь заходила ходуном. Снаружи послышалось нечленораздельное рычание. Девочка разобрала только:

– Открывай, мать твою!

Конечно, она открыла. Это был новый мамин ухажер. Не впустит – мать потом поколотит. Да и все равно он разбудит ее своими воплями.

Распахнула дверь, тихо отошла назад и несколько секунд смотрела на него, ужасаясь нарастающему чувству.

– Что ты на меня пялишься? Первый раз, что ли, видишь? Где мать?

– Спит наверху, – свой голос не узнала. Сиплый, робкий. Неужели она все время так разговаривает?

Повернулась и тихонько побрела на диван. Голова втянута в плечи, мелкие робкие шаги.

«Меня здесь нет. Не смотри на меня, не смотри, не смотри».

Но он смотрел. Будто увидел впервые.

Девочка чувствовала на спине его взгляд.

«Только бы дойти до дивана. Сесть, слиться с обшивкой, стать незаметной. Меня нет».

Прикосновение почувствовала еще до того, как он схватил за плечо. Неуклюже вывернулась, оттолкнула. И откуда только силы взялись? Успела услышать громкие удары своего сердца (четыре) и почти развернулась, как в нее ударила молния. По крайней мере, так показалось. В глазах вспыхнул яркий свет, в ушах загрохотало. Вся комната зашаталась, и девочка поняла, что падает.

Бывают такие ситуации, когда ты ничего не можешь сделать. Оказалось, сейчас именно такой момент. Было больно, стыдно, страшно. Она вращала глазами по сторонам, искала помощи у окружающих предметов, старалась сконцентрироваться на них.

Вот ножка дивана, о которую как-то ударила мизинец. Фантик и несколько шоколадных шариков рядом, все в клубах пыли и волос. Розовое пятно на потолке. Девочка не знала, откуда оно взялось, наверное, было там всегда. В углу – плетеная корзина со старыми журналами. В ней сломана одна ручка, а журналам уже, наверное, лет десять, но она помнила каждый из них почти наизусть. Там рецепты лимонных тортов и выкройки для платьев, схемы для вязания и истории со счастливым концом.

Казалось, это будет длиться вечно, хотя вряд ли прошло больше пары минут. Все, что хотелось сейчас – закрыть глаза и потерять сознание. А лучше умереть. Но столь желанного забытья не произошло. Человек, что причинил ей боль, наконец поднялся. Тяжело дыша, он прошел на кухню, достал из холодильника пиво и, как ни в чем не бывало, уселся за стол.

Дверь наверху скрипнула. Значит, мама наконец проснулась…

Почему в голову не пришла мысль позвать мать? Потому что девочка знала – это ничего не изменит. Видела, как мама еле дошла до своей комнаты. Поднялась туда с полупустой бутылкой дешевой отравы. Понимала, что самый страшный кошмар, который повторялся уже несколько лет, вовсе не снился ей.

Не снилось, что очередной потенциальный отчим залезает к ней в кровать ночью. И, сколько бы она ни кричала, мама всегда приходила только под утро, чтобы сказать, что все это был лишь страшный сон.

Почему в эти минуты девочка не звала мать? Отчего никому не говорила о кошмарах? Может, потому, что после них мама обычно не пила день-другой? Не била ее, а иногда даже, виновато улыбаясь, бормотала всякие глупости:

– Надо бы убраться тут, наверное… Да и тебя уже пора подстричь.

В такие моменты она почти испытывала нежность к дочери. Пожалуй, самое лучшее чувство, на которое еще была способна.

Мама спустилась в гостиную.

– Какого черта? Дверь открыта… – и поплелась в коридор, закрывать.

Походка тяжелая, шаркающая, значит, все еще пьяна. И сильно.

– А, это ты… – кивнула своему ухажеру и направилась на кухню.

Женщина опустила взгляд – девочка скрутилась калачиком на полу, не в силах подняться. Из виска слабо сочилась кровь.

– Это не мое, – мама перешагнула тень от маленького тела, будто та могла укусить ее, и плюхнулась на стул.

Девочке хотелось разрыдаться, но горло словно сдавили петлей. Слезы душили, в груди нарастал комок – тяжелый и болезненный, но заплакать не получалось. И тогда Голос вернулся, принеся с собой успокоение.

Наконец-то. Она больше не одна:

– Огонь…

Вдох, еще один. Дышать. Слушать, что еще скажет Голос.

– Пусть плывут… в огне... и тогда ты сможешь пойти… на восток.

Волна облегчения прокатилась по телу, волна благодарности Голосу. Дыхание выровнялось, боль в голове ушла. Предметы обрели прежние очертания, но узел в груди запульсировал сильнее.

Закрыть глаза, дышать. Слиться со своей тенью, на которую мать не решилась наступить даже в пьяном угаре.

«Меня нет. Не смотрите на меня, не смотрите…»

И они не смотрели. Ушли наверх, даже не обернувшись...

Смех…

Словно в их жизни осталось что-то веселое.

Тогда девочка поднялась. Стянула разорванные трусы, отерла кровь с лица. Вышла на улицу и обошла дом сзади. Старая пристройка, в которую давно никто не заглядывал, могла оказаться совершенно пустой, но она знала, что найдет там. Голосу даже не нужно было ничего говорить.

Взяла канистру – та оказалась заполнена на две трети. Спасибо одному из маминых парней.

Сколько ей тогда было? Лет восемь? Да, наверное. В те времена мама еще готовила. Если не завтраки, так ужины уж точно, а тот ее парень был вполне ничего. Моложе на шесть лет, без постоянной работы, с пивом каждый вечер. Но зато у него имелся байк на ходу – настоящий, блестящий, урчащий зверь. Или это девочка так запомнила. Ведь мистер Байк иногда разрешал залезть на него посидеть, и она чувствовала себя жутко крутой. А хозяин мотоцикла стриг лужайку и не лазил к ней в трусики.

Крышка не поддавалась. Закручена туго, явно мужской сильной рукой. Но откроется, конечно, откроется. Надо только обхватить чем-то матерчатым. Покрывало на диване вполне подойдет. С дивана она, пожалуй, и начнет.

Крышка открылась, забитый соплями нос отложило от удара резкого запаха бензина, а голова слегка закружилась.

Нет… еще не время. Отдохнуть можно позже. Сейчас нужно сделать нечто совершенно удивительное. Заставить их плыть… Этот дом, ее мать, ночные кошмары. Пусть плывут… в огне.

Спички нашлись быстро, но как она не подумала, что босая? Что одета в старое платье и растянутый свитер и не взяла ничего из своих вещей? Мать наверху, а вся жизнь здесь… в этом доме! Мысли пронеслись все разом за долю секунды. Голова снова начала кружиться, на глаза навернулись слезы. Девочка почувствовала себя слабой, глупой и одинокой.

– Пусть плывут… иди на восток… забудь… здесь ничего нет…

Нет, одинокой она не была.

Она думала, что руки будут трястись, но зажгла спичку с первого раза. Ожидала, что огонь будет разгораться медленно – тот занялся мгновенно. Боялась, что они проснуться раньше, чем огонь охватит первый этаж – гостиная и кухня уже вовсю пылали, девочка едва успела выскочить на улицу. Была уверена, что будет стоять и смотреть на горящий дом, но ушла, как только услышала звук первого лопнувшего стакана на кухне. Страшилась, что может пожалеть о содеянном, хотела почувствовать сожаление и боялась этого – и перестала думать о пожаре через пару минут.

Узел в груди наконец расслабился.

Ее Рождество почти наступило.

Чем дальше девочка отходила от дома, тем холоднее становилось. Сзади огонь пылал все ярче, но сама она почти сразу замерзла. Шла по полю, не понимая, куда именно движется.

«Перейти поле, там будет неасфальтированная дорога. Выйти на нее, повернуть налево…идти на восток».

 Где север, где восток девочка не имела понятия, но куда идти, знала точно. Как знала, что никогда не пожалеет о сделанном и чего именно сегодня ждала весь день.

***

Бара ехала очень быстро, чувство предвкушения нарастало. Оно ощущалось волнительным, возбуждающим.

Мимо промчалась пожарная машина, затем еще одна. Женщина растерялась, лишившись ориентира, ведущего ее последние два дня. Чуть съехала на обочину – сердце колотилось, на лбу выступила испарина.

«Дыши, дыши, прислушайся. Тьма укажет путь». И путь нашелся, как маячок, чью нежную пульсацию она ощущала последние четыре года. Появившуюся, когда эта мерзавка предала ее и сестер. Этот трепет только усиливался с каждым Ритуалом. Как голод почти физически ощущался в животе и солнечном сплетении. И игнорировать его становилось все сложнее.

Мимо пронеслась машина с мигалками, сирена разрезала ночной воздух, но женщина уже не слышала. Она проехала чуть вперед и резко свернула направо. Неасфальтированная дорога уходила в поле, впереди виднелся огонек пожара. Женщина улыбалась. Она знала, что не опоздает. Только не в этот раз.

***

Ног девочка почти не чувствовала. Ступни горели, хотя она понимала, что просто промерзла до костей. Слышала звуки сирен, боковым зрением видела отражение красного пламени на кукурузном поле, хотя брела в полной темноте. Впереди ничего не видно, и все же там что-то было.

Конечно было, иначе зачем же она шла?

Голос снова пропал, хотя иногда казалось, что она слышит мамины крики. Этот голос был молодым, звонким, здоровым, что когда-то будил утром с кухни. Хоть девочка знала, что идет в полной тишине. Иногда казалось, будто она вот-вот потеряет сознание. Жутко хотелось пить, рана на виске больше не кровоточила, хотя до правой половины головы дотронуться невозможно. Но все это отступало, стоило только прислушаться к боли внизу живота. Казалось, там что-то лопнуло, и при каждом шаге боль разливалась по телу, отдавая в поясницу.

Девочка резко остановилась, словно врезавшись в высокий силуэт, хотя до фигуры оставалось не менее трех метров. Женщина – а это была она – отошла от машины, сделала два шага вперед и остановилась.

– Они плывут, – девочка не ожидала, что заговорит первой. Вздрогнув от звука собственного голоса, она запнулась.

– Да, пусть плывут… в огне. – Незнакомка улыбалась.

Очень красивая и какая-то «объемная». Казалось, она занимает гораздо больше места, чем есть на самом деле.

– Я ждала тебя и искала. И вот, наконец, ты здесь. Теперь все будет по-другому. Теперь все будет прекрасно, – женщина говорила тихо, почти шепотом, но девочке вдруг захотелось заплакать.

 Сама не знала почему, но понимала, что ожидание праздника длиной в тринадцать лет почти окончено.

– Как тебя зовут?

Девочка задумалась, но лишь на секунду. Раз уж сегодня праздник, пора сделать себе подарок. Новое имя, однажды услышанное по телевизору:

– Ирина.

Женщина улыбнулась шире – знала, что это ложь, но ложь эта ей понравилась:

– Я счастлива встретить тебя Ирина, я – Бара, – она протянула руку.

Ирина думала, что не подойдет к ней, к совершенно незнакомому человеку. Была уверена, что останется на месте и выяснит, что эта красавица делает на проселочной дороге ночью, и что ей надо. Но кинулась к Баре сразу же, обняв за талию и устало повиснув в объятьях.

– Поехали домой, дорогая, сестры ждут нас. Круг замкнется и наполнится…

Девочка ощутила, что Бара несет ее на руках и бережно кладет в машину на заднее сиденье. Услышала тихий голос, различив лишь: «Somnium, pax, veritas». Почувствовала нежное прикосновение ко лбу, успев заметить, как от руки Бары отделилась и поплыла тень.

Ирина закрыла глаза и провалилась в сон.

Айрин никогда не нравились города. Она росла в прекрасном доме, со всех сторон окруженном лесом. С длинной подъездной дорогой, упиравшейся в высокие кованые ворота. Сама она была окружена заботой и любовью большой семьи.

Но теперь она выросла и ей приходилось жить в этом городе, сером и шумном. Где ты по-настоящему никого не знаешь, и никто не знает тебя. Хотя, как раз это её устраивало. Айрин работала в адвокатской конторе среднего десятка. В её распоряжении находились собственный рабочий стол, заваленный грудой папок, приличная кофемашина общего пользования, личное парковочное место, двадцать восемь сотрудников разного калибра и неприлично маленькое жалование для юриста её уровня.

Девушка снимала маленькую квартиру на верхнем этаже старого трехэтажного дома с серыми кирпичными стенами в конце тихой невзрачной улицы. Рядом не было ни одной закусочной, паба или более-менее крупного магазина. Коммунальная плата была дорогущей, пробки выбивало стабильно два-три раза в месяц, зато лифтом пользовалась она одна – соседи предпочитали ходить по лестнице, а управдом появлялся не чаще раза в полгода. Потолок примерно с середины гостиной шел под наклоном, упираясь в два мелкорешетчатых старинных окна. В них открывались только верхние форточки, а потому вымыть их снаружи своими силами решительно невозможно. Но всё это её совершенно устраивало.

Что ей не нравилось, так это время, в которое довелось жить. Люди стали не то, чтобы злее, вовсе нет. Они стали серыми. По-настоящему яркую индивидуальность встретить становилось всё сложнее. Люди пропагандировали правильные ценности, со всех углов кричали о нравственности и толерантности, но их свет исчез. Она не видела его. Бывало, встречались яркие мазки, вспышки, но они терялись в этой серости, и отследить их в общей массе всё сложнее. Айрин не могла объяснить себе этот феномен, но в одном не сомневалась: если встретит по-настоящему «своего», по-настоящему «светлого» человека – ни за что его не упустит.

Из всех двадцати восьми сотрудников своей фирмы, включая начальника, Айрин более-менее могла разглядеть свет только в шестерых. Но они не подходили. Кто-то был женат, кто-то женат и с детьми, кто-то слишком социально интегрирован, кто-то был женщиной. Может быть, когда-нибудь она дойдет и до этой категории, но, пока не впала в отчаяние, все же предпочитала классические отношения. Но вот уже восемь месяцев она оставалась одинока и тревожные мысли накатывали всё чаще, особенно после разговора с родными. С их аккуратными вопросами: «Дорогая, ты же не приедешь к нам одна? Не могу поверить, что такая красивая девушка до сих пор одинока». Она буквально видела ухмылку Терезы, когда та задавала эти вопросы только, чтобы задеть сестру. Айрин поняла, что задумалась, когда, словно издалека, услышала голос, который, наверное, уже несколько раз звал её. Тряхнула головой и развернулась на кресле:

– Что, простите?

Он был высок, даже очень. Настоящая каланча. Хотя из-за небольшого роста Айрин почти всех считала высокими, но этот, определенно, бил все рекорды. Русые волосы, слишком длинные для вытянутого лица. Сутулился, как и многие высокие люди, которые не хотят быть слишком заметными. Перетаптывался с ноги на ногу, и одет невзрачно, но глаза… Айрин никогда не видела таких глаз. Не просто голубые, а будто написанные синей масляной краской, с тёмными мазками и бирюзовыми бликами. И даже не потрясающий цвет этих глаз заставил Айрин подняться с кресла. Парень был абсолютно, до рези в глазах Светлым.

Они общались уже больше трёх недель. Найти Адама оказалось несложно, он был внештатным сотрудником службы технической поддержки. Айрин ожидала, что он окажется умным, типичным ботаником, «книжным червем» и иже с ними. Чего она не ожидала, так это того, что он окажется не просто умным, а почти гением. Он был не просто сисадмином, а программистом и экспертом аналитического отдела. Не просто писал код, а продавал свои идеи и сырые наработки другим программистам.

Его знали все, он не знал никого. Все хотели заполучить его в команду – он работал исключительно из дома. Он выглядел как бедный студент, но зарабатывал огромные деньги. Совершенно не умел общаться с людьми, не искал известности, делал ежемесячные анонимные взносы на счёт более десяти разных благотворительных организаций. Использовал только наличные деньги, не умел водить машину и оставался девственником. А ещё он был Светлым. Айрин улыбалась каждый раз, когда думала об этом, как улыбалась каждый раз, когда видела Адама. Он не просто был Светлым, он сиял.

Он терялся каждый раз, когда видел, как она расплывается в улыбке. Не верил абсолютно, что такая девушка может радоваться его приходу столь искренне. Обнимая её, старался побольше вдохнуть запаха её волос и был уже абсолютно, безоговорочно влюблён. Он рассказал ей, что никогда не был с девушкой, она принялась целовать его в шею. Шептала всякие смешные глупости, а когда принялась посасывать мочку его уха, он едва не кончил. Он хотел её и боялся. Как боялся всю жизнь, сначала открытой коммуникации с девчонками в юности, а потом осуждения и насмешек с возрастом. В конце концов он решил, что Айрин не заслуживает таких же чувств по отношению к себе, какие он испытывал раньше к другим девушкам. Что она заслуживает его полного доверия и раскрепощения.

 Они проводили всё свободное время вместе. Айрин записала его в модный мужской салон на стрижку и терпеливо ждала на диване. Покупала ему рубашки и заставляла гулять по ночному городу. Посасывала мочку его уха, вытирала после ванны, нежно промакивая полотенцем разгоряченную кожу. Она выяснила, что владелец её конторы был одним из первых работодателей Адама. Только поэтому программист иногда ещё оказывал услуги, которые давно мог делать кто-то с меньшей компетенцией. Она благодарила всех богов, что тогда в её компьютере что-то сломалось.

Адам почти переехал к ней. Перестал стесняться рассказывать о себе. Вдыхал запах её подушки, когда она уходила. И начал встречать её у порога, ожидая с того момента, как слышал скрип дверей лифта. Твёрдо решил заняться наконец с ней сексом и благодарил всех богов, что тогда в её компьютере что-то сломалось.

Айрин требовала держать их отношения в тайне, что ему было несложно. Друзей у Адама не было, точнее не было таких, с кем бы ему хотелось поделиться этим внезапным счастьем. Кричать о своей любви на весь мир ему никогда не пришло бы в голову, он оберегал новое чувство ревностно и почти маниакально.

Но было кое-что, что Адам смог осознать только спустя почти три месяца их отношений. Они лежали в кровати, Айрин водила ступней по его ноге, что-то напевая. Он же чувствовал себя королем мира. Тот период, который наступает у парней, только начавших половую жизнь. Когда спустя раз двадцать соитий, они наконец перестают их считать и мнят себя опытными искушенными любовниками, доставляющими партнерше неземное наслаждение.

Он почти ничего о ней не знал.

Когда мысль эта оформилась в его голове, когда он уже почти словил её достаточно крепко, чтобы озвучить – Айрин вдруг прыгнула на него сверху, улыбаясь хищно, почти скалясь, как дикая кошка.

Он тут же забыл обо всем, подчиняясь ее ритму, ее запаху, необъяснимой «плотности» ее натуры, которой он ни в ком не ощущал ранее. Она была великолепна, скакала и двигалась так, как раньше он видел только в фильмах, запрокидывая назад голову и выгибая спину. Он понял, что сейчас кончит и застонал, пытаясь то ли сбросить ее, то ли что-то сказать. Айрин обхватила его челюсть рукой так, что он и рта не мог раскрыть – хватка у этой девчонки была железная –и, продолжая двигаться, сказала:

– Я хочу, чтобы ты служил мне!

Адам растерялся на мгновение, даже кровь снизу отхлынула немного обратно к мозгам, оттянув ненадолго пик наслаждения, но тут же собрался и попытался ответить:

– Ясапн…

– Что? Что ты хочешь? Не слышу. – Сказать она ему по-прежнему не давала, сжимая подбородок. Наконец улыбнулась – еще два лихих движения бедрами – и отпустила его лицо.

– Я согласен! Я хочу служить тебе! – Он кончил в эту самую секунду, ярко, внезапно, почти болезненно.

Айрин встала рано, успела приготовить завтрак – поджаренный хлеб, соленое масло, джем и кофе – и собраться на работу. Адам только проснулся и, пошатываясь, вышел из комнаты – после вчерашней ночи побаливали мышцы спины и ног.

– Доброе утро. Кофе? – она пододвинула ему чашку.

– Доброе, спасибо. И спасибо тебе, что ты есть.

– О-о-о, ты с утра такой романтичный, милота какая. – Она смешно морщила нос и улыбалась. – У меня к тебе предложение, раз уж ты сегодня такой милый, значит, не сможешь мне отказать.

– Проси, что хочешь, моя госпожа, я же обещал служить тебе. – Адам попытался скрыть смущение за чашкой кофе.

Айрин самодовольно улыбалась:

– Поедешь со мной на каникулы домой? В смысле туда, где я выросла, сначала на пару дней, а там видно будет.

К Адаму вернулась вчерашняя мысль. Он ничего о ней не знает. И вот Айрин зовет его в святая святых – отчий дом. На мгновение ему стало стыдно за свою подозрительность, Айрин определенно не заслужила этого.

– Вся семья соберется. Для меня это очень важно, хоть и всегда непросто, одна я не поеду, – взгляд ее вдруг стал жестким, губы собрались в тонкую плотную полоску, и тут же лицо разгладилось, засияло улыбкой. – Поедешь?

– Конечно. Куда и когда скажешь, вези меня куда хочешь, я все равно не умею водить и не ориентируюсь по местности за чертой города. Я-то вырос здесь.

Она чмокнула его в нос:

– Спасибо.

Сначала Адаму понравилась сама мысль о том, что они с Айрин вместе куда-то едут, ему было комфортно и уютно с ней, он никогда раньше не выезжал за пределы родного города, а теперь он наслаждался видами и просторами, сидя на пассажирском сидении. Они находились в пути уже почти четыре часа, останавливаясь на заправках выпить кофе или купить, как говорила Айрин, «жевательного мармеладу».

Затем въехали в маленький городишко, он казался полузаброшенным, каким-то тихим. Однополосная дорога, с двух сторон сплошь усаженная высокими деревьями, казалась аллеей. Может, это аллея и была.
Словно прочитав его мысли, Айрин сказала:

– Когда этот дом строили, почти все окрестные земли принадлежали одному человеку, машин тогда не было, только конные экипажи, и эти деревья были совсем маленькими, представляешь? Интересно, хозяин поместья тогда представлял, какой эта аллея станет через почти триста лет?

– Триста лет? Мне уже интересно увидеть сам дом.

– Он тебе понравится, он просто не может не понравиться, – Айрин загадочно улыбнулась.

 Они подъехали к высоким кованым воротам, распахнутым настежь. Проехав еще немного вперед, Адам увидел подъездную лужайку полукруглой формы, окаймляющую небольшой фонтан напротив главного входа, и сам дом.

Дом ему понравился. Трехэтажный, не громоздкий, но при этом очень «основательный», именно такое слово пришло на ум. Казалось, его строили для большой семьи. Серый камень стен, виноградная лоза, оплетающая восточную стену, сводчатые окна со ставнями, сейчас открытыми, мох на черепице – создавалось впечатление, что все здесь осталось таким же, как и триста лет назад. Хотя Адам понимал, что это, конечно, невозможно, и наверняка такой дом реставрируется и обслуживается по последнему слову.

Двери главного входа распахнулись, на улицу вышла высокая красивая женщина, хотя русые волосы ее были собраны в строгий изысканный узел, в кофейном кашемировом костюме она выглядела очень по-домашнему. Она спустилась на одну ступень и распахнула объятия:

– Айрин, Адам, как я рада, что вы сегодня раньше всех, будет время познакомится, пока не приехали остальные!

– Остальные? – Адам растерялся, он уже и забыл, как неуверенно себя чувствует в присутствии других людей.

Айрин шагнула в объятия женщины и, слегка повернув голову, ответила:

– Конечно, я ведь говорила тебе, что у нас большая семья.

Адам нерешительно подошел ближе к женщине, она хитро улыбалась, но он подумал, что улыбка ее добрая и очень «материнская», что ли.

– Я – Барбара, но ты можешь звать меня Барой, точнее я бы попросила тебя называть меня именно так.

– Очень приятно, Бара, я Адам, и очень рад познакомиться, – он чувствовал себя школьником в первый учебный день.

Она радушно рассмеялась и взяла его большую руку в свои маленькие теплые ладошки:

– И я очень, очень рада.

Они прошли в дом вслед за Барой через распахнутые двустворчатые двери, и Адам поразился, увидев их толщину и металлические пластины по обшивке. Эти двери, должно быть, весели тонну, а Бара распахнула их, будто бумажные. От этих мыслей его тут же отвлекла Айрин:

– Это главный зал Дома, мы переоборудовали его немного, под свои нужды…

В конце зала находилась большая лестница, наверху уходящая на две стороны, в коридоры, ведущие, очевидно, к спальням.

– Там комнаты, на третьем этаже есть библиотека и выход на крышу – там у нас терраса, – Айрин как-то смущенно рассказывала об этом, словно Адам еще не понял, что она выросла в средневековом замке.

На лестнице лежал бордовый ковер, такой же покрывал почти весь периметр зала, по правую сторону от лестничного пролета и расставлены кресла и диваны, все развернуты к большому каменному камину. По левую сторону стоял огромный обеденный стол.

– За столовой находится кухня, а за этим, – Айрин обвела рукой кресла справа, – мы это называем гостиной-лестница в подвал. Подвал проходит почти под всем залом, поэтому тут везде ковры, – она снова смущенно поджала губы.

– Айрин, тут великолепно, очень уютно, – Адаму действительно здесь нравилось, – словно другой мир.

– Просто тут все такое старое, я уже как-то и подзабыла.

– Пойдем, занесем вещи. – Адам приобнял Айрин за плечи, чмокнул в макушку, подхватил сумки и начал подниматься на второй этаж.

Они поднялись по лестнице, Айрин увлекла его вправо:

– Нам сюда. Здесь три комнаты сестер, это общая ванная для этого крыла, еще одна комната и, наконец, моя.

Комната Айрин располагалась в самом конце правого коридора, небольшая, уютная: кровать, стол, книжный шкаф, комод, небольшой будуар. Все из темно-коричневого резного дерева, невычурное, неброское, но определенно старинное и, вероятно, очень дорогое. Два высоких сводчатых окна доходили до потолка, темные тяжелые шторы были распахнуты. Адам поднял голову:

– Мансарда… теперь я понимаю, почему тебе нравится твоя квартира в городе. 

– Да, – Айрин улыбалась, – она напоминает мне комнату, в которой я выросла. Ты устал? Можешь отдохнуть, если хочешь, до ужина еще часа три.

– А ты будешь отдыхать со мной? – Адам привлек любимую к себе, зарылся лицом в каштановые волосы, вдыхая, ставший уже привычным запах.

– Нет, – Айрин отстранилась, – я давно не видела сестру, пойду к ней.

– Бара – твоя старшая сестра? Сколько ей? – Адам не то, чтобы был удивлен, он предполагал, что Бара слишком молода, чтобы приходиться Айрин матерью, да он никогда и не слышал ничего о ее родителях, но что-то все-таки его смущало, возможно потому, что он сам был единственным ребенком в семье. Семье, которой он лишился уже давно: его мать умерла от рака желудка, когда ему было четырнадцать, отец двумя годами позже. Врачи сказали, это была аневризма, но Адам считал, что отец просто не хотел жить без жены. Потом еще почти два года Адам жил с единственными родственниками – семьей дяди по отцу, а потом решил, что одному ему все-таки лучше.

– Почти сорок, – Айрин произнесла это шепотом, выпучив глаза, будто открыла ему самую страшную тайну на свете. – Но мой тебе совет: никогда не спрашивай никого из моих сестер о возрасте! Бара старшая из нас, она здесь вроде как… хозяйка.

– А с-с-сколько у тебя сестер? – Адам понял, что не знает ничего не только о родителях Айрин, он вообще ничего не знает о ее семье.

– Сегодня нас будет семеро. – Теперь настал черед Адама пучить глаза. – А еще есть Стефания и ее дочь, но пока они не могут к нам присоединиться.

Айрин направилась к выходу, вид у нее был загадочный, она явно наслаждалась произведенным эффектом.

– У тебя семь сестер?! Ты серьезно? И ты вот так просто уйдешь, оставив меня с этой информацией? – Адаму стало неловко за свою реакцию, он повел себя так, как если бы она сказала, что у нее семь хвостов, а не сестер, первое потрясение прошло, но все же он еще не мог до конца переварить эту новость.

– Для кого, по-твоему, все эти комнаты, дорогой? Левое крыло точно такое же, как это, – Айрин улыбалась, стоя уже в дверях. – Теперь ты понимаешь, почему я не хотела приезжать сюда одна?

Она вышла, закрыв за собой дверь, Адам присел на кровать и потер глаза руками. Он внезапно понял, что очень устал. Слишком долгая дорога, слишком роскошный дом, слишком много детей в одной семье, слишком много впечатлений… всего было слишком для одного дня.

Айрин спустилась вниз и прошла к кухне, она точно знала, где искать Бару.

– Входи, дорогая, – голос Бары, нежный и властный, прозвучал до того, как Айрин коснулась двери. – Поможешь мне немного.

Кухню наполняли прекрасные ароматы, никто не готовил так, как ее Старшая.

– А где твой замечательный друг? – спросила она, не отвлекаясь от готовки – Бара ставила пирог в одну из духовок.

– Ты снова все готовила сама? Могла же нанять поваров, они бы ушли до приезда остальных. – Айрин оставила вопрос сестры без ответа.

– Не говори глупостей, Ирина, – в голосе слышалась усталая строгость. – Ты прекрасно знаешь правила, именно благодаря нашему укладу, нашим предосторожностям мы и…

– Все, все, – Айрин выставила руки, в примирительном жесте развернув ладони к сестре. – Я все помню, все правильно, извини. Адам наверху, ему нужно прийти в себя.

– Проблем не будет? – Бара выпрямилась, вытянулась как струна, ей было неприятно спрашивать это, и, все же, не спросить она не могла.

– Не обижай меня. Я никогда не подведу тебя. Не подведу нас. Я – не она, – с нажимом произнесла Ирина, – и тебе бы уже пора забыть о ней.

– Я никогда этого не забуду, по крайней мере, пока не найду ее. Но ты права, ты – не она, прости, дорогая. Просто этот парень…Ты превзошла саму себя.

– Да, он хороший. – Айрин втянула носом чудесный запах, распространявшийся из духовки: лимонного кекса с ванилью: – С нетерпением жду десерта.

Сестры переглянулись, улыбаясь – они всегда понимали друг друга без слов.

***

Адам понял, что заснул, прямо там, где сидел, обутый, раскинув руки, как на распятии. Разбудили его, вероятно, звуки, доносившиеся снизу: стук каблуков и колесиков чемоданов, смех и возгласы приветствия. Он посидел на кровати, прислушиваясь, и попытался вспомнить свой сон.

 Ему было жарко. Нет, не так. Он горел. Он задыхался и слышал треск собственной кожи.

«Нет, это не моя кожа горела, а моей матери. Но она умерла от рака… И все же, это была моя мать».

 А потом он увидел лицо. Ее лицо, красивое и гордое. Лицо Бары. И она сказала: «Пусть плывут, в огне».

Адам понимал, что это просто бредовой сон, какие часто снятся ему, если он заснет днем, но все же было в нем что-то еще более странное, чем обычно, что-то тревожное, и при мысли о Баре по телу его пробежали мурашки.

– Кто-то прошелся по моей могиле, – так всегда говорила его мама, он плохо помнил ее и всегда сожалел об этом, но эту фразу он запомнил хорошо. Адам усмехнулся глупым мыслям, но остался сидеть на кровати, не решаясь встать и спуститься.

 Разговоры внизу то стихали до едва различимого шепота, то возобновлялись новым взрывом восклицаний и хохота. Ему предстояло спуститься вниз и познакомиться с сестрами Айрин, Адам боялся этого и предвкушал. Бара встретила его радушно, но какими будут остальные пять? Адам наконец встал, переодел рубашку и вышел из комнаты.

Шел по коридору, держась ближе к окнам, стараясь разглядеть из-за массивных перил очертания женщин внизу, но подойдя к лестнице понял, что прятаться больше нельзя, спустился на две ступеньки и заметил, что разговоры разом стихли. Пять пар глаз на разных, непохожих друг на друга лицах были устремлены на Адама. Кроме глаз Айрин – ее там не было. Мир внезапно качнулся, он понял, что задержал дыхание –пришлось схватиться за перила, сделал глубокий вдох и продолжил спускаться вниз.

– Вот и ты, дорогой! – Айрин выплыла из столовой, как раз, когда он сошел с последней ступеньки, совершенно не зная, что ему делать дальше, подхватила под локоть, прижалась к нему, и Адам расслабился, по телу разлились благодарность и тепло.

– Добрый вечер всем. – Адам понял, что улыбается, глаза бегали по лицам девушек, не зная, на ком остановиться.

– Сестры, это Адам. – Айрин сжимала его руку, улыбаясь по-хозяйски, победоносно. Адам не знал, льстит ему это или пугает.

– Какой ты светлый! – Одна из девушек смотрела на него странно, словно видела насквозь. Она была миниатюрная, чуть младше Айрин по виду, золотистые кудряшки убраны в узел, несколько прядей выбились из прически нарочито небрежно, лицом похожа на фарфоровую куколку, голос мягкий, с придыханием.

– Что, простите? – Адам понял, что засмотрелся на нее, казалось, перед ним предстала девушка с картины восемнадцатого века, до него не сразу дошло, что именно она сказала.

– Адам, это Моник, она имела ввиду, что ты очень бледный. – Айрин выразительно посмотрела на Моник, слегка наклонив голову набок. – Адам –программист, – сообщила Айрин, обращаясь уже к сестрам, – он работает по ночам и редко выходит на улицу.

– Тебя послушать, так я прямо летучая мышь. – Взрыв девчачьего хохота разрядил обстановку. Глядя на удивленное лицо Айрин, Адам заулыбался и понял, что вечер вполне может пройти сносно.

Они расселись за большим столом, кто старался держаться ближе друг к дружке и тихо перешептывался, кто закидывал Адама вопросами, кто помогал Баре выносить блюда. Адам несколько раз порывался встать и присоединится к помогающим, но Айрин усадила его и буквально вдавила в стул. Он очередной раз поразился, насколько же сильной была его хрупкая возлюбленная. Блюда были настолько великолепны, что казались ненастоящими, и Адам не мог поверить, что все это способна приготовить одна женщина.

Бара села во главе стола, подняла бокал, и все затихли:

– С возвращением домой, сестры! С прибытием, Адам! Я счастлива видеть вас всех сегодня, пусть этот вечер пройдет весело, ночь дарует нам покой, а ритуал – силы, – она отсалютовала бокалом, все повторили жест и выпили. Адам проделал все это с бокалом воды – он не пил алкоголь, и спросил у Айрин шепотом:

– Что значит эта фраза с ритуалом? Какой ритуал?

– Наш ежегодный сбор. Мы его так называем. Когда все сестры собираются вместе. Мы считаем, что это поддерживает нашу связь. – Айрин явно не хотела рассказывать больше, она снова поднесла бокал к губам и замолчала.

Но Адам решил, что ночью (той, что дарует покой) он обязательно поговорит с Айрин. О ее семье, родителях, о том, что некоторые ее сестры выглядят на один возраст и совсем не похожи друг на друга. Что-то он мог объяснить себе: дети могут быть погодками, да и возраст штука относительная, особенно у женщин, но все же у них даже имена были совсем разные. Он уже знал Барбару, которая требовала, чтоб ее звали Барой; Моник, похожую на фрейлину французского королевского двора; слышал о Стефании и ее дочери; Терезу, высокую худощавую женщину, бледную и строгую, она почти не смеялась, отпускала колкие замечания, причем особенно часто в сторону Айрин, и смотрела на Адама так пристально, словно хотела залезть ему прямо в голову. Была еще Элиза, они с Петрой примерно одного возраста, держались рядом, даже двигались почти параллельно, и, пожалуй, из всех девушек больше других действительно походили на сестер. Еще была Эрика. Грациозная, с длинными волосами, абсолютно прямыми и настолько черными, что, казалось, они отливают синевой. Ее большие карие глаза лишь однажды остановились на Адаме, потом она улыбнулась, отвела взгляд и больше на него не смотрела ни разу. Она не обращалась к нему, разговаривала только с сестрами, и впервые Адам обрадовался, что здесь столько людей. Будь они наедине с Эрикой – он бы почувствовал себя мебелью.

– Мне нужно отлучится ненадолго. – Айрин поцеловала своего парня в висок, встала из-за стола, и Адам заметил, что она собрана и напряжена.

Он проследил за ее взглядом – она переглянулась с Барой, лишь на долю секунды, но все же Адам ощутил смутное беспокойство, послевкусие того сна, и по телу его вновь пробежали мурашки.

– Кто-то прошелся по моей могиле…

– Что? Что ты сказал? – Айрин остановилась, хмуря брови и вглядываясь в него.

– Ничего, – Адам улыбнулся, – просто глупая присказка.

Айрин направилась в сторону гостиной, Адам вздохнул, откинулся на стуле и уперся во взгляд Терезы. Она пристально смотрела на него, крутя в руках бокал, сидя прямо напротив, откинувшись на спинку стула, зеркаля его позу. На губах у нее играла улыбка, и впервые за весь вечер во взгляде ее он заметил теплоту и сочувствие.

Ужин подходил к концу, Адама не отпускало беспокойство, которое усиливалось отсутствием за столом Айрин.

Наконец она вернулась, веселая и игривая, как всегда. Поставила на стол бутыль из темного стекла, этикетки не было, но Адам не сомневался, что вино это жутко старое и дорогое. Айрин тепло улыбнулась ему, садясь, дотронулась до колена.

– Время поблагодарить за ужин нашего гостя и закончить наш ежегодный ритуал! – Айрин откупорила бутылку, налила Адаму в пустой бокал немного и, улыбаясь, передала ему. – Я надеюсь, ты не откажешься поучаствовать?

– Ты же знаешь, что я не пью алкоголь, мне потом от него плохо. – Адам действительно выпивал всего дважды за всю жизнь и каждый раз вспоминал эти случаи с содроганием. – В прошлый раз я думал, что умру, – он и сам не знал, зачем добавил эту фразу.

На лице Айрин на секунду отразилось замешательство, она рассмеялась:

– Ты мне веришь? От этого вина еще никто не умер.

Адам принял бокал, все подняли свои:

– За Адама, за ритуал! – девушки произнесли это почти хором, вторя друг другу.

Адам выпил немного, поставил бокал на стол, посмотрел на Айрин, улыбаясь сказал:

– Как я могу отказать тебе? Я ведь обещал служить тебе.

И действительно, ничего страшного не произошло, он не захмелел, живот у него не скрутило, вино оказалось вкусным, по телу разлилось приятное тепло: «Так, пожалуй, и втянуться можно».

Он уже собирался сказать эту мысль Айрин, повернулся к ней, открыв рот, но только хватил воздух и рухнул к ней на колени.