Круг. Тени прошлого

Часть шестая
1

Элиза сидела в гостиной с малышкой на руках, и Стефани подумала, что ее сестра была бы прекрасной матерью. Элиза поправляла Лилит одежку, чтобы не образовывалось грубых складочек, проверяла, теплые ли у той пальчики на ногах и руках, и мурлыкала, покачивая малышку, старые лирические баллады.

– Спасибо, что дала мне поспать. – Стефани осторожно присела на диван и прошептала: – Хочешь, я заберу ее?

Некогда знаменитая актриса грустно покачала головой:

– Я всегда хотела семью. Хотела быть женой, матерью. Когда Бара предложила мне стать одной из сестер… я не знала, что никогда не смогу родить. Я не спрашивала, а она знала, что в тот момент мне хотелось только мести. Был один человек. Все думали, что я с ним из-за карьеры. Но я любила его, а он предал меня. Разбил мне сердце, и кино здесь совсем ни при чем. Мне было плевать на роли, я согласилась бы на полное забвение, если бы он любил меня. Он умер быстро, наверное, я просто не хотела, чтобы он достался кому-то другому. – Ли закряхтела, и Элиза нежно провела кончиком пальца по темной брови девочки, напевая незнакомую мелодию.

– Красивая песня.

– Мама пела мне ее перед сном. Она была потрясающая женщина, моя мать. Я ведь из-за нее и решила стать известной. Она тоже была артисткой.

– Актрисой?

– Нет, она выступала в кабаре. Пела и танцевала. Я знаю, о чем думают большинство мужчин, глядя на танцующих в перьях девушек, но она и вправду была талантлива. Часто брала меня с собой, все свое детство я провела за кулисами и в гримерке клуба, глядя, как девушки из труппы красятся, чинят костюмы и припудривают перья. Но больше всего я любила их репетиции. Я видела, какой это тяжелый труд. И пела мама, сказать по правде, гораздо лучше меня, – Элиза хихикнула, а Стефани попыталась представить себе то красивое и тяжелое время. – Я знаю, что у нее были мужчины, но она никогда никого не приводила к нам в квартиру. Знаешь, она была очень хорошей матерью и любила меня. – Девушка достала из-под воротника блейзера подвеску на длинной золотой цепочке и, сняв через голову, протянула Стефани. – Открой, она подарила мне это, когда я была совсем маленькой, чтобы я не боялась спать одна. Сказала, что всегда будет со мной. – Внутри была маленькая черно-белая фотография, почти выцветшая, наверняка Элиза поддерживала ее сохранность магией. – Люди не должны обещать такое друг другу. Она умерла от чахотки, мне было семнадцать.

– Это так трогательно, сестра. В наше время цветных фотографий и видео даже сложно представить себе ценность этой вещицы. Хочешь, я прочту ее и передам воспоминания тебе?

– Нет, Стеф. Я помню все, что нужно. Но воспоминания не вернут мне мать. Я просто рада, что ты со своей дочерью такое обещание выполнить сможешь. Сможешь быть с ней, если не вечно, то долго, очень долго.

– Этого я и боюсь. Что в ней нет Искры. Что когда-нибудь я потеряю ее, как потеряла ее отца. Моник говорит, еще слишком рано судить, что все младенцы миленькие и не более того. Но мне кажется… Знаешь, иногда я просыпаюсь ночью, будто она зовет меня. Дотрагиваюсь до ее одеяльца и понимаю, что ей что-то снилось. Что-то напугало ее. Или у нее что-то болит. Разве это не магия?

– Пф-ф, конечно, магия, сестра. И ею обладают все, любящие свое чадо, матери. Она называется любовь, – тон Элизы был снисходительным, она немного подшучивала над сестрой, как и все, отказываясь делать столь ранние выводы о способностях Лилит. Скоро им всем пришлось изменить свое мнение.

В тот раз Стефани привезла дочь на празднование ее четырёхлетия. Она переехала, чтобы жить отдельно, пока растет ее ребенок, но очень скучала по Дому и сестрам. Но все же, задержаться решила лишь на несколько дней, чтобы встретить зимнее солнцестояние в кругу семьи.

– Какая ты была красивая. – Маленькая Ли рассматривала кольцо Элизы, поднося его поближе к камину, чтобы увидеть разноцветные переливы света в бриллианте. – Когда я вырасту, у меня тоже будет свадьба. Только платье я хочу большое, как пирожное. Пушистое, как у моей куклы.

Повисла тишина, потом сестры одна за другой осторожно приблизились к девочке, обступив ее полукругом.

– Лилит, милая, когда ты трогаешь мое кольцо, ты видишь тот день, когда я была в белом платье? Ты видишь мою свадьбу? – Элиза присела на корточки возле Ли, та кивнула:

– Да, только я маму не вижу. Ее там не было. Почему ты не позвала мою маму? Вы не дружите? – Стефания привезла дочку в Дом впервые после отъезда, но Ли вела себя уверенно, старинная мебель и запах трав не смущали ее.

– Ей только исполнилось четыре. Я никогда не видела столь четкого проявления способностей так рано, –прошептала Моник.

Лилит, видимо, больше ничего не собиралась говорить о прошлом, она, сосредоточенно высунув язык, пыталась натянуть кольцо кукле на голову, как корону.

– Какой самый ранний возраст вы наблюдали? – спросила Стеф.

– Мне было девять лет. Дар начал проявляется после того, как умерли мои родители, – сказала Петра.

– Я не помню, сколько было мне. Мой народ видел магию повсюду, мне долгое время казалось, что она есть в каждом человеке, камне или дереве. И только благодаря нашему шаману я и узнала о своих способностях. В лет двенадцать, кажется, – Эрика редко говорила о своем прошлом, если не сказать, никогда.

– Эвке было восемь, а вашей наставнице, Квете, около шести. Ты ведь так говорила? – Стефани посмотрела на свою старшую, а она задумчиво перевела взгляд на еще одну сестру. Сидящую тихо и недвижимо:

– Ирина?

– Ты и сама все знаешь. – Видя, что Бара не собирается ей помогать, со вздохом продолжила: – Четыре. Мне было четыре года, когда умер мой отец. Я почти ничего не помню о нем. Но зато помню очень хорошо, как впервые услышала Голос. – Ирина встала и пошла на кухню. Ей хотелось уйти куда-нибудь подальше, хоть это было бессмысленно и глупо. В конце концов, ей просто нужно успокоиться.

– Я ушла не для того, чтобы продолжить этот разговор здесь, Бара.

– Да. – Бара присела за кухонный стол, сложив руки в замок, как делала всегда, когда учила сестер. – Но ты не можешь все время избегать этих тем. Пора отпустить прошлое, дитя. Твое детство было ужасным, я знаю, но оно прошло.

– Мое детство закончилось в день смерти моего отца! А потом в моей жизни начался ад! Я не помню себя ребенком, Бара, и я не хочу вспоминать!

– Ты выросла, Ирина, и ты справилась с…

– Откуда ты знаешь? Кто тебе сказал, что я справилась?! Чего ты хочешь от меня вообще? Оставь меня в покое! – она кричала, не заметив, что Бара накинула на кухню полог, как только вошла, оградив сестер, отрезав их от этой внезапной вспышки боли Ирины.

Бара помолчала несколько секунд, потом тихо, но уверенно сказала:

– Я заварю нам чай, дитя. Потому, что мне действительно есть, что тебе ответить.

2

– Шампанское – просто бесподобно!

– Ты бы сбавила обороты, Элиза. Вечер только начался.

В большом банкетном зале уже толпился народ, хотя у них за столиком было еще два свободных места. Сестры часто опаздывали, главное, чтобы Элиза не напилась до благодарственной речи, тогда можно будет расслабиться.

– Хватит занудствовать, Бара, не порти мне праздник!

– Хотя бы дождись…

– Какое удивительное сходство! – Мужчина подскочил к столику, вклинившись между двумя женщинами и, присев на одно колено, бесцеремонно уставился на Элизу. – Вы так похожи на одну актрису!

– Да? – Элиза кокетливо приподняла голое плечико. – На какую же?

– Элоизу Эванс. Одну из первых звезд немого кино. Хотя все ее изображения, что я видел, были черно-белыми, я уверен, что сходство просто поразительное!

– Правда? Не знаю такой, присядете рядом? – Элиза изящно повела рукой в атласной перчатке по левую сторону от себя, она была рада отделаться от Бары с ее замечаниями. Мужчина, молодой начинающий журналист в скромном костюме, присел на свободный стул, восторженно сверля Элизу глазами. – Я никогда не видела ни одного немого кино, представляете? Что это была за актриса? Она была хороша?

– О, она была звездой! Прелестна и очаровательна! Правда, сияла очень недолго. Последнюю свою роль сыграла в двадцать шесть лет, а после исчезла.

– Исчезла с экранов?

– Нет, совсем исчезла. Кто-то говорит, что ее похитил и убил ревнивый поклонник, кто-то – что она бросила кино, вышла замуж и сменила имя, а кто-то… что она покончила с собой.

– Вот как? Почему же? – Элиза откровенно забавлялась, а новоявленный эксперт немого кинематографа выглядел вовлеченным в разговор и, казалось, не замечал легкой снисходительности собеседницы.

– Из-за одного известного в то время режиссера. Он был гением, а она – его музой, его открытием… и его любовницей. Но слава быстротечна, также как молодость и красота. Говорят, он нашел себе новый источник вдохновения, и постепенно Элоиза отошла, скажем так, на второй план. По крайней мере, есть такие свидетельства.

– Надеюсь, у нее были более веские причины покинуть мир кино, чем закулисные интриги! – Элиза подняла бокал, отсалютовав мужчине. – Но история очень интересная, благодарю.

– Хм-хм, – подошедшая женщина положила руку на спинку стула журналиста.

– О, это ваше место? Прошу прощения! – Он вскочил, уступая даме стул, и, поклонившись еще раз Элизе, отошел в сторону.

– Стала бы я убивать себя из-за какого-то старого вонючего козла. –  Элиза допила шампанского и стала

– Здравствуй, Тереза. Рада, что ты пришла .

– Выглядишь уставшей, Бара. Опять приходится следить, чтобы Элиза не упилась вусмерть?

– Эй! Я вообще-то здесь! Оставь свою язвительность хотя бы на один вечер, будь любезна. Сегодня праздник, вообще-то. Один из ваших благотворительных фондов получает какую-то очередную награду. Большой вклад в дело добра двух маленьких женщин, и всё такое. Очередное чествование богатых благодетелей.

– Ты прекрасно знаешь, зачем мы этим занимаемся, Элиза. Помимо денег, очень больших денег, это помогает нам находить очень полезных людей. Светлых душой и сердцем. А благодаря им ты можешь оставаться всё такой же молодой и прекрасной, как и на кадрах кинохроники твоей юности. Только в цвете. – Тереза всегда умела осадить любую из сестер. Самая неприметная внешне, она обладала одним из самых редких даров Тьмы. Сестры уважали ее и боялись.

– Этот человек узнал меня… Я не актриса уже почти сто лет, а мне до сих пор это приятно. Это – тщеславие, Тереза. Тебе этого не понять. Ты лишена мелочных людских пороков, в отличие от нас. Прости мне мою колкость.  Я была неправа. – Элиза первая сделала примирительный шаг, она знала, что Тереза это оценит.

– Возможно, тебя узнавали бы меньше, если бы ты перестала наряжаться в стиле 20-х годов и строить из себя Дейзи Бьюкенен. – Бара была непреклонна, в последнее время Элиза привлекала к себе, а значит и к Дому, слишком много внимания.

 – Старшая, пожалуйста, не брани меня. Тем более, скоро я выхожу замуж! И вы все мне понадобитесь!

Барбора закатила глаза, Тереза еле сдерживала улыбку.

– А почему нет? – Элиза невинно захлопала ресницами и улыбнулась подходящей к их столу девушке, –Петра, дорогая! Будешь моей подружкой невесты?

– Замужество? Опять? – Петра плюхнулась на стул. Она любила Элизу больше всех других сестер. Именно Элиза нашла ее и привела в Дом. Но она была подружкой невесты на свадьбе сестры уже дважды, причем один раз еще во время своей человеческой жизни, и это уже порядком наскучило ей. – Зачем тебе это?

– Ты спрашиваешь каждый раз. Я люблю свадьбы! Особенно, когда невеста – я. Тем более это мой способ заработать на жизнь. У меня нет благотворительных фондов, как у Бары и Терезы. Нет казино, как у Эрики. Галереи, как у Моник. Жить на нищенскую зарплату, как Ирина, я не могу. И уж тем более не могу сидеть на шее у сестер, как Стефания с Ли. Без обид, Петра, – Элиза коснулась руки сестры, вспомнив, что Петра тоже еще не определилась с источником дохода, живя на полном обеспечении Дома. – Это интересно, встречаться с кем-то, зная, что не будешь использовать его Свет. Это позволяет раскрепоститься. Почувствовать себя нормальной, живой, и… не такой одинокой. А счет в банке и элитная недвижимость станут приятным дополнением после смерти моего благоверного. – Элиза снова приложилась к бокалу, определенно довольная своей маленькой речью.

– Да, вот только пока ты развлекаешься, сестрам придется снова переделывать тебе документы, оформлять бумаги, вся эта бюрократическая волокита отнимает много сил, времени и денег. Не говоря уже о том, что придется задействовать и Ирину, и Эрику, а у них, знаешь ли, и свои дела есть. – Барбора всегда раздражалась неуемному желанию Элизы «засветиться» среди людей.

– Ну, именно поэтому мы и зовёмся семьей! – Элиза лукаво хихикнула. Она знала, что ответить на это сестрам будет нечего.

*

Мисс Хобарт очень нервничала. Ведя леди Чепмэн по унылым, хоть и вычищенным перед приездом важной гостьи коридорам, директриса постоянно вертела головой, украдкой выискивая промахи незадачливых воспитанниц. Позже, когда благодетельница уедет, нужно обязательно выяснить, кто не вычистил швы плитки на лестнице и не затер полосу от ботинка на крашеной стене. Лишение ужина и ночь-две в тёмной комнате – вполне подходящее лекарство от безделья и лености.

– Часовня, разумеется. – Мисс Хобарт отворила деревянную дверь, пропуская гостью вперёд. – Мы еще не определились, чем порадовать Его Преосвященство, поэтому дети сейчас разучивают несколько гимнов на выбор, – говоря о визите епископа, директриса непроизвольно морщила нос: всё-таки визит леди Чепмэн – ещё полбеды, но к приезду Его Преосвященства придётся подготовиться как следует. – Они в музыкальной комнате, можем посетить, если желаете…

– А эти? Почему тут сидят? – леди Чепмэн указала на две фигурки в молельне.

Девочки сидели на лавке, выпрямив спины и соприкасаясь костлявыми плечиками. Бурые саржевые платья сливались с окружающей темнотой, и директриса в который раз поёжилась, глядя какие неестественные глубокие тени отбрасывают маленькие хрупкие тела воспитанниц. Она покачала головой:

– Это сложный случай. Честно говоря, мы уже совсем отчаялись и не надеемся, что удастся воспитать из них что-то путное.

– Перед приездом епископа вы приоденете их? Вид совсем невзрачный.

– Им выдадут чепцы и белые передники, как для воскресной службы. Хотя этих, возможно, придётся запереть. Они, как бы это сказать, странные… – ответила директриса на заинтересованный взгляд собеседницы. – Разговаривают только между собой, никогда не плачут, не жалуются. Даже вшей ни разу не подхватили! Другие дети боятся их, даже спать в одной комнате с двойняшками не хотят.

– Они сёстры?

– Близнецы, – кивнула мисс Хобарт. – Совсем пропащие. Особенно та, с перемотанной головой.

– Что случилось? Её избили другие воспитанницы? – гостья раздулась в притворном возмущении.

– Что вы, мы не допускаем потасовок. Она выпала из окна второго этажа. Ума не приложу, как открыла окно. Ни малейшего послушания. Мы пробовали их разлучать, но от этого только хуже. Тем более теперь, – она понизила голос, – травма, кажется, привела к некоторой отсталости. Без сестры девочка становится совсем бесноватой.

– Очень жаль, близнецы – это так интересно. Я бы взяла парочку на кураторство, даже эту, будь они посимпатичнее, – сказала леди Чепмэн и тут же прикусила язык.

Но мисс Хобарт ничуть не смутилась. Наоборот, она прекрасно знала, ради чего, кроме поддержания своего доброго имени, разумеется, меценатка приезжает в приют. В этом промозглом кирпичном здании с ледяными подвалами и безрадостной атмосферой, где лица смотрительниц также угрюмы и озлоблены, как у их подопечных, водилась главная пища всех многоуважаемых дам Лондона – сплетни.

– Думаю, здесь есть более достойные вашего внимания кандидатки, леди Чепмэн. Эти-то ведь даже и не сироты на самом деле.

– Вот как? – гостья придвинулась ближе.

– Помните ли вы историю Бландов?

– Бланд…Что-то знакомое. Издатель? Тот самый, что печатал саркастичные стишки про парламент?

– Именно. Его дочь отправилась отмечать шестнадцатилетние в Европу, а вернулась из Парижа уже в положении. Такой скандал был. Разумеется, они попытались всё замять и, пока пузо-то не выросло, отправили девчонку в госпиталь. Якобы «для исправления скверного характера и избавления от излишнего кокетства». Только мне доподлинно известно, что там мисс Бланд родила девочек. Близнецов, которые и оказались вскоре на моём попечении. История, конечно, не нова, но всё же за семь лет не пожертвовать на содержание девочек ни пенни, – директриса оскорблённо поджала губы, – верх жестокости, как по мне.

– М-да, чего ещё от таких ожидать, мисс Хобарт. Знаете ли, что он издаёт сейчас? «Женский журнал»! Нельзя печатать такие вещи и надеется, что правосудие Господне тебя не коснётся!

– Полностью согласна. Уже на этих оскорбительных памфлетах было понятно, что Мистер Бланд из себя представляет. Стоит ли удивляться, что и внучки совершенно непутёвые.

– Пойдёмте лучше послушаем псалмы, мисс Хобарт, я все же здесь ради тех детей, чьи души ещё можно спасти.

– Вы как всегда правы, леди Чепмэн, пройдёмте. – Директриса не собиралась упускать шанс поговорить о деньгах, – Вам, наверняка приятно будет посмотреть, на что идут ваши пожертвования. Вы для нас – просто спасение! Даже не представляете, как мы благодарны вам, особенно в эти тяжелые времена. Вас сам Господь послал нам, не иначе…

Она снова пропустила гостью вперёд, бросив напоследок взгляд в сторону ненавистных девчонок. Даже не поднялись поздороваться, дрянные дети. «Ничего, – Мисс Хобарт погладила в кармане фартука длинную деревянную линейку, – я знаю, как лечится своеволие и невежество». 

3

Ирина коротала время в ожидании приезда Стефании и Ли, бросая в каменную стену над камином теннисный мячик. Если он отскакивал в сторону и поймать его не получалось, она притягивала его Тьмой. Ее Servus, ее слуга, стоял рядом. Молчаливый и неподвижный, словно тоже выточенный из камня. Ирина посмотрела на него:

– Не хочешь сыграть, Адам?

Адам ничего не ответил, как всегда.

– Ты вроде должен выполнять мои приказы. Я приказываю – ответь мне! А, что от тебя толку.

Ирина откинулась на спинку кресла, прикрыла глаза. Воспоминания преследовали ее. В последнее время она все время чувствовала себя уставшей: что-то тревожило ее, что-то нерешенное. Когда она пыталась разобраться, мысли сами уносились в тот вечер, противостоять им она не могла.

Сестры долго не расходятся, кто-то лежит на диване, кто на кресле, а кто на полу у камина. Они чувствуют себя наполненными и немного пьяными.

– Я как под кайфом. Хороший мальчик. – Моник потягивается, касаясь рукой колена Элизы.

– Нужно идти спать, сестры, почти рассвело. – Бара выглядит моложе, мелкие морщинки в уголках глаз разгладились, седые пряди волос потемнели. Ирина знает, что это ненадолго. Сестры не бессмертные, они стареют, хоть и медленнее. И чем старше сестра, тем быстрее во внешности ее проявляются признаки увядания.

– А что мне делать? Я не понимаю…

– Думаю, у тебя есть, кому задать этот вопрос. – Бара уходит, мимолетно погладив Ирину по волосам. Девушка еще какое-то время сидит у камина, прислушиваясь к голосам проснувшихся птиц, наблюдая за последними красными искрами в прогоревших поленьях. Потом встает и идет в подвал. Ей волнительно и страшновато спускаться, ступеньки леденят босые ступни, по лодыжкам пробегает поток холодного воздуха. Она осторожно подходит к каменной плите и долго смотрит на неподвижное тело бывшего любовника. Адам недвижим, он все также не дышит, а мертвые остекленевшие глаза пялятся в потолок. Ирина не спешит отвязывать его. Приходится признать, что ей страшно, прежде чем она решается обратиться к трупу:

– Адам? Ты меня слышишь? – В подвальной тишине она слышит только гулкие удары своего сердца. – Если ты меня слышишь – посмотри на меня.

Ирина отскакивает назад, впечатавшись левой лопаткой в стену, сердце колотится, воздуха не хватает. Ей хочется кричать, но она молча смотрит на Адама, повернувшего голову в ее сторону. «Помоги мне! Что мне делать? Ты слышишь?!». Она обращается к Тьме мысленно, зажав рукой горло, чтобы не издать от страха ни звука. «Приказывай. Он будет служить тебе. Вечно». Голос в голове успокаивает ее мгновенно. Тьма подарила ей слугу, Тьма заботится о ней, а значит, она в безопасности. Уже более уверенно Ирина подходит к камню и взмахом руки перерезает веревки, обычно этого делать не нужно, после Ритуала не остается тела.

Адам свободен, но все еще лежит, повернув голову на бок, как большая и красивая сломанная игрушка.

– Сядь. – Он садится, но смотрит все еще в сторону. – И посмотри на меня. – Ирина покусывает губу, пытаясь разобраться с формулировкой приказа, ее уже немного раздражает, что Адам выполняет все буквально. Ночь будет долгой. – Ты – мой слуга. Я – твоя госпожа. Ты будешь служить мне. Кивни, если понял. – Мертвый человек кивает и выглядит это неприятно и жутко. – Я вернусь позже. Пока я не… Нет, не так. Ты останешься здесь до моих дальнейших распоряжений. Ясно? Кивай, если ты понял приказ. – Адам снова кивает и остается сидеть голым на плите следующие восемь часов, пока Ирина снова не спускается в подвал.

Она выспалась, поела и перечитала все, что смогла найти в библиотеке Дома про Servus. Откровенно говоря, информации было немного. Оказалось, что это довольно редкое явление. Так возможно только с теми, в ком действительно сильна Искра, с теми, кто действительно мог стать «посвященным». Светлым не нужен был Ритуал, чтобы подкреплять свою силу, и знающими они становились или самостоятельно, или чаще под руководством наставника. И самое главное – Светлый становился Слугой добровольно, если он принимал Тьму в последний момент. Этого Ирина понять не могла. Зачем Адаму было принимать Тьму, если он понимал, что она убивает его? Остальная информация касалась «эксплуатации» Слуги и больше походила на инструкцию пользования старинным инструментом. Писалось, что Слуга лишен сознания, а значит, и памяти о своей прошлой жизни и личности. Он не знает, кто он, но знает, кому он служит. Слуга нуждается в четких инструкциях от Господина или Госпожи, тут Ирина нахмурилась – в текстах не так часто упоминались Темные посвященные-мужчины. «Ладно, с этим потом». Слуга не может навредить своему хозяину и будет защищать его даже ценой своего существа. Или существования. Тут переводы разнились. В любом случае – не жизни. Существования. Но слуга мог навредить случайно, если управление им делегировалось на других людей, которые использовали его в своих целях. «Так. А вот это уже интересно». Остальное касалось долгосрочных приказов и повторяющихся действий. Как их «закрепить» за Слугой и что ему по силам.

Последнее, что Ирина сочла полезным, это способ уничтожения Слуги. Огонь, расчленение, причем отделения требовали и голова, и туловище в районе солнечного сплетения, и еще разрешение хозяина. «Господин или Госпожа могут «отпустить» Слугу, просто пожелав этого. Этот способ является предпочтительным, так как после него, как и после Ритуала, тело обратится в прах». А значит, не оставит улик. «Также слуга исчезнет вместе со смертью своего Господина или Госпожи». «Ну, надеюсь, до этого не дойдет».

Ирина принесла в подвал одежду и смотрела, как существо, бывшее когда-то Адамом, одевается четкими быстрыми движениями. За последующие пару недель она несколько раз пробовала поговорить с ним, инадеясь, и страшась услышать ответ. Но, как и написано, Адам был лишен мышления и воображения, а потому мог только выполнять приказы, используя и преобразуя волю хозяина. Ирина дала ему четкие инструкции, чувствуя себя героиней истории о научной фантастике. «Защищай меня и моих сестер. Сохранение моей жизни и безопасности – твой главный приоритет, если для этого понадобиться кого-то убить, можешь пренебречь первым пунктом». И все в таком духе. Айзек Азимов гордился бы ею. Адам неподвижно стоял, пока Ирина зачитывала приказы и правила со множеством оговорок. Даже имея прекрасную память, она все же записала их на листке, который в конце сожгла на ладони. Адам кивнул без напоминания. Значит, сработало.

Первое время ей было неловко находиться рядом с ним в одной комнате. Она все время обращала на него внимание: свое и сестер, гордясь и смущаясь своим странным и редким достижением:

– Может, попросим его приготовить обед?

– Я не буду есть из  рук мертвеца! Фу, гадость какая. – Но просить Адама убраться или постричь газон Моник не брезговала.

Позже, спустя несколько месяцев, Адам стал Ирину жутко раздражать. В голове все время всплывали обрывки воспоминаний о том времени, что они провели вместе. Воспоминаний про Адама, когда он был человеком. С ужасом и страхом Ирина заставила себя признаться, что ей не хватает их долгих разговоров, не хватает его начитанности, интеллигентных шуток, его запаха и объятий. От мысли, что ей придется вернуться в квартиру, где они жили вместе, ее тошнило. Как только она осознала это, то поняла, на что злится. Оболочка Адама стала каждодневным напоминанием о ее слабости. О том, что она была привязана к этому человеку. Первым порывом было уничтожить его, но она сдержалась, понимая, что сестры будут задавать вопросы и всё поймут. Может быть, не все, но Бара точно поймёт. Поймет, почему она избавилась от него. А разочаровать свою Старшую Ирина не могла. «Нет уж. Я не подведу ее, не позволю усомниться во мне, так что можешь стоять тут и кивать, как китайский болванчик, хоть три столетия!».

4

– Я помню это место, – воскликнула Лилит на подъезде к воротам. Ей было восемь, прекрасный возраст на границе между детством и тем подростковым периодом, когда для родителей начинается ад.

– Ты была совсем маленькая, Ли. Я привозила тебя сюда лишь однажды, тебе даже не было четырех.

– У детей очень хорошая память, мам. Я помню это место.

Стефани усмехнулась, упрямством дочь не уступала ей, хотя во всем остальном больше походила на отца. Неуемное жизнелюбие, доброта и любознательность, открытость и нагловатая прямота, Стефани видела Итана в каждом движении Лилит. Она читала, что метисы обычно рождаются с темными глазами, так как карий ген оказывается сильнее, но у Ли они были темно-серые, почти графитовые, Стефани ни у кого раньше не видела таких глаз.

Девочка вбежала в дом первая, почти столкнувшись с Адамом:

– Ой, извините. Привет, Ри!

Стефани помахала Ирине, а потом кивнула в сторону неподвижной мужской фигуры:

– Я же просила его убрать.

– Она же почти одна из нас, пусть привыкает. Адам все время находится здесь, так что «убирать» его я не собираюсь. Он не мебель, Стеф.

– Это слишком… необычно для ребенка, понимаешь?

– Эй, хватит говорить, как будто меня здесь нет! Ненавижу такое! Я знаю, кто это. Это твой слуга, Ри. Он безобиден, но очень полезен. Так мама сказала. – Теперь настала очередь Ирины улыбаться, Лилит обещала вырасти очень красивой: высокие скулы, точеной носик, кожа светлее, чем у матери на несколько тонов, словно светилась изнутри, что только подчеркивали шоколадные завитушки пушистых волос. – Я чувствую Тьму внутри него. – Девочка положила руку на грудь молчаливого истукана, – Но и Свет тоже. Разве это возможно?

Сердце Ирина ухнуло вниз, задержав дыхание, она осторожно спросила:

– Ты чувствуешь что-нибудь еще, Ли? Он… он все еще там?

– Нет. Я не знаю. – Глаза Лилит стали почти белыми, это значило, что она ушла глубоко в свои ощущения и спугнуть ее было очень легко. – Мне жалко его. Я думаю, он заслуживает освобождения. – Она убрала руку и, казалось, тут же забыла про Адама. – Сделаешь мне какао?

– Лучше Бары никто какао на сварит, но я попробую. – Они пошли на кухню, и Ли залезла на высокий табурет. Ирина задержала Стефани в дверях. – Не говори никому об этом, ладно? – Стефани кивнула и понимающе улыбнулась сестре. – Эй, малышка, добавить тебе корицы?

– Где остальные? – Стефани достала маленькие малиновые зефирки и передала дочери. Она теперь редко носила перчатки. Надевала старые атласные, если хотела расслабиться и не удерживать барьер между своими и чужими эмоциями. Или подбирала под одежду одну из семи новых пар в тех особых случаях, когда приходилось бывать в местах большого скопления людей.

– Моник уже вроде как должна была приехать. Эрика на другом континенте.

– И спасибо ей за это, – обе едва скрыли улыбки.

– Бара, Тереза и палочки Твикс на благотворительном приеме.

– Палочки Твикс, – Ли засмеялась, изо рта выпал слюнявый кусочек полупережеванного зефира. – Смешно.

– Лилит! – Стефани вытерла хихикающую дочь и покачала головой, – Бери какао и иди погуляй. Если пойдешь на улицу – надень куртку. – Девочка только этого и ждала, соскочила со стула, едва не расплескав какао. – И… не трогай Адама, ясно? – Ли кивнула. – Тебе ясно, Лилит?! – но она уже скрылась за дверью.

– Как ты, Стеф? Ты пропустила много Ритуалов.

– Да, я знаю. Просто мне не всегда есть, с кем оставить дочь. Вера, ее постоянная нянька… У нее какие-то проблемы с желудком, я не хочу «сканировать» ее, я ведь обещала Баре не вмешиваться в жизнь простых людей, пока живу отдельно. Но ее боли ощущает даже Ли, сама мне об этом сказала. А тащить дочь сюда во время Ритуала… нет уж. Еще слишком рано. Она и так знает слишком много для восьмилетнего ребенка.

– Всем привет, я видела, что Ли пытается заговорить плющ. Или птицу, которая в нем живет. В общем, я решила ей не мешать.

– Привет, Моник. Мы тебя заждались.

Моник сняла заколку, и золотые кудряшки рассыпались по плечам, она изящно тряхнула волосами и улыбнулась:

– Полагаю, ты будешь участвовать в следующем Ритуале, Стефания? Ты пропустила предыдущий, а до него еще два за последние пять лет. Имей ввиду, это сегодня будет тема вечера, Бара с тебя просто так не слезет.

– Мы как раз это обсуждали. Нянька иногда не может присматривать за Ли. А больше я никому не доверяю. Я прочла ее вдоль и поперек шесть лет назад, она действительно хорошая женщина. Не Светлая, просто хорошая. Ее единственный сын погиб в горах, во время схода лавины. Больше заводить детей они с мужем не решились. И она любит Лилит, а бесконечные вопросы и россказни дочери умиляют, а не раздражают старушку, хотя даже мне иногда хочется прокричаться в подушку.

– Так найди еще одну. Какой вкусный зефир. – Губы Моник окрасились розовой пудрой, сделав ее еще больше похожей на куклу.

– Однажды я наняла одну через агентство, маститое такое, с рекомендациями и строгим отбором. Я решила, что не буду критичной, не буду читать ее и все такое, поехала по делам, а когда вернулась… – Стефани сделала театральную паузу. – Она резала сосиску для моей дочери… ногтем!!! Да, длинным таким, длиннее, чем перья на шляпке у Элизы.

Все зашлись в дружном хохоте. Сестры обожали такие обывательские разговоры на кухне. И все они обожали Лилит, которую растили первых полтора года, пока Стефани не переехала в маленький городишко с единственным магазинчиком, подальше от Ритуала сестер, подальше от Дома, который искал Йоган.

Она никогда не хотела детей, даже не думала о них, но после родов центр ее вселенной сместился. Иногда ее не интересовало ничего, кроме дочери. Она хранила все детские поделки, рисунки и одежду Лилит, прикасаясь к ним иногда, позволяя своему дару перенести ее в прошлое, заново переживая взросление дочери, вспоминая ее проделки, вопросы, слезы и истерики, все ее ночные кошмары, первые слова, объятия и укачивания, первые выпавшие зубы и первые проявления Искры. Сейчас никто не сомневался, что у девочки есть способности, но какая будет основной, сказать было трудно. Лилит могла читать вещи, перемещать предметы силой мысли, у нее явно были способности к управлению погодой, сканированию и лечению болезней, и ее сны иногда сбывались. Но еще она могла читать людей. Не только мысли и воспоминания. Просто дотронувшись до человека, девочка видела его потаенные желания и воспоминания. Такая способность была крайне редкой, и Стефани надеялась, что именно ее удастся развить. Однако Моник и Бара, единственные сестры, способные буквально «видеть» Тьму, хранили молчание.

– Неужели ты не видишь ее Тень? Я не понимаю, вы говорили, что видите ее еще до того, как сам человек узнает о Тьме внутри него. – Стефани однажды задала этот вопрос Баре, но та ответила лишь: «Всему свое время, дитя», с тех пор она донимала только Моник.

– Иногда я вижу ее. Когда Ли пользуется способностями. В другое же время ее Тень будто… отступает. Это странно, согласна. Тем более способности твоя дочь проявила раньше всех известных мне Темных. Думаю, и не только мне. Но, – Моник развела руками, – как есть.

– Как думаешь, куда увела ее Бара? – Стефани безоговорочно доверяла своей старшей. Как и все сестры, она испытывала к ней безграничное уважение и благодарность. Но все же, осторожный, но настойчивый интерес Бары к дочери вызывал в ней неясную тревогу.

Моник пожала плечами:

– Бара знает, что делает. Если кто и сможет помочь Лилит определиться, так это она.

5

Лилит никогда раньше не бывала в этой комнате. Незаметная дверь на третьем этаже оставалась запертой очень долго. Девочка поняла это, едва дотронувшись до резной ручки.

– Мы редко заходим сюда. – Бара осторожно прикрыла за собой дверь и щелчком пальцев зажгла свечи. Тусклый свет разлился по комнате, отбрасывая на стены, обитые деревянными панелями, причудливые тени. –Каждая по своим причинам.

– Все подсвечники разные!

Здесь были и настенные браны, и классические канделябры, и изящные тапперты на длинных ножках. Деревянные, бронзовые, серебряные, фарфоровые, украшенные стеклом и позолотой; простые и грубоватые, изысканные и явно декоративные, с простыми поддонами-блюдцами и подставками в форме цветка или раковины. Стефани бегала от одного стола к другому, всматриваясь и вздыхая:

– Как красиво! Здесь целая коллекция! Она твоя?

– Наша общая. Мы забирали их из тех мест, где жили. Из каждого города, каждой страны, каждого дома. Многие года. Времена меняются, а свечи, пожалуй, единственное, что остается неизменным. Странно, но это единственное, что мы смогли пронести сквозь столетия, не привлекая внимания людей.

Лилит задержалась возле одной вещицы дольше остальных.

– Я рада, что именно этот привлек твое внимание. – На самом деле Бара надеялась именно на это. Небольшая бронзовая змея подняла голову, расправив капюшон, держа на плоской голове резную подставочку для свечки. – Это единственный, что был нам подарен.

– Кем?

– Вот это ты мне и скажи.

– Я могу потрогать его? – Бара кивнула. Лилит давно усвоила, что читать вещи сестер без разрешения запрещено, а потому не прикоснулась в незнакомой комнате ни к чему, кроме дверной ручки.

Девочка выдохнула и осторожно провела кончиком пальца по хвосту змеи, потом взяла подсвечник так, как бы его держал предыдущий владелец – за мощное тело, поднимавшееся над скрученными кольцами.

– Женщина. – Ли видела женскую руку, несущую подсвечник, и босые ступни, ступающие по холодному каменному полу. – Я не понимаю, что она говорит.

– Чувствуй, а не слушай.

Свет единственной свечи выкрал из темноты кусочек изображения на стене: многоголовый змей, плавающий в бесконечных сине-золотых потоках.

– Она молится ему… нет, благодарит. – Бара потрясенно молчала. – Я… я вижу рынок. И тебя! Ты… получила его бесплатно, но это был не подарок. Торговец не хотел его отдавать. – Лилит поставила подсвечник на стол и вытерла испарину со лба. – Извини, это сложно. До мамы мне далеко в «чтении». Что это было? Что я видела, ты знаешь?

– Это Ананта-Шеши, – Бара дотронулась до носа змеи, – его имя означает «неизменный; то, что остается». Индуисты верят, что он связан с Тьмой. И подарил мне его вовсе не торговец. Раньше мы не могли свободно перемещаться по миру, как ты знаешь. Единственной нашей связью с дальними уголками планеты был «колодец». Мы видели места, в которых и не мечтали побывать, людей, которых даже не могли представить. И магию, которая была для нас недосягаема. В то время Английская Ост-Индская компания грабила и эксплуатировала Восток, привозя в Европу то, что сейчас можно купить, не выходя из дома. Ткани, специи, наркотики, – Бара улыбнулась. – Позже это привело к гибели от голода более десяти миллионов человек, а Британия стала могучей империей во главе капиталистического мира. Нам же это дало нечто намного более важное и значимое. Знания.

Я тогда еще не нашла Моник, до встречи с ней оставалось почти сто пятьдесят лет. А потому я была единственной, кто видел Тьму и мог вести к ней сестер. Мир менялся так стремительно, что это пугало нас. Мы часто смотрели в колодец, надеясь, что Тьма укажет нам путь. И однажды мы увидели женщину, она жила на территории современной Индии, но тогда мы не знали этого. Кожа ее была коричневой, а волосы черными. Руки и лицо ее были разрисованы красными чернилами, а тонкие ткани на ее теле, казалось, держались силой мысли. И молилась она Большому Змею. Затянутые в корсеты, с выбеленными лицами, мы решили, что видим или далекое прошлое, или загадочное будущее. Мы видели ее снова, снова и снова. И однажды она увидела нас. Семь женщин стояли в кругу, а в центре лежал человек. Он лежал спокойно, глядя на в потолок покорным, благодарным взглядом. Женщины взялись за руки, и я увидела, как сливаются их Тени. Тогда эта женщина подняла голову и посмотрела прямо на меня. – Бара пожала плечами. – Так мне тогда показалось. Она улыбнулась мне и кивнула. Тьма пожрала человека в центре, а сестры наполнились Силой, о которой мы могли только мечтать. Видение пропало, а я потеряла покой. Тьма в моей груди крутилась, как ужаленная, заставляя бродить по городу, и каждый раз, в течение пяти месяцев, приводила меня в портовые рынки. И однажды компас во мне перестал вращаться. Я поняла, что пришла. Меня не интересовали ткани и золото, рабы или специи. Я шла прямиком к одному человеку. Он показал мне разные диковинные вещицы, но мне было нужно только одно. Тьма пульсировала в одном из сундуков, рвалась ко мне и звала. Тот мужчина посмотрел на меня очень странно, но показал содержимое. Листок бумаги, исписанный незнакомыми символами, лежал между двумя табличками из красной опаленной глины. Я купила только это, хотя цену он заломил немаленькую. Деньги не имели для меня значения – я нашла, что искала. Я уже собралась уходить, когда услышала голос сестры: «Разве ты не должен отдать кое-что еще?». Эвка всегда любила подкрасться незаметно, я и не знала, что она следит за мной. Человек скривился, он хотел поспорить, но что-то в моей сестре испугало его. Тогда он отдал мне Ананта, отца всех нагов. Еще в коробочке лежало несколько свечей из плодов коричного дерева. За свиток я заплатила, но подсвечник был мне подарком.

Лилит забыла о времени, слушая историю, к которой прикоснулась несколько минут назад. Мама никогда не рассказывала ничего подобного. Даже читая ей разные старинные предметы, она старательно оберегала ее от всех мрачных подробностей, делая мир девочки чистым, почти стерильным.

– И что? Что там было? Ты смогла прочитать, что там было написано?

– Нет. – Бара покачала головой. – Мы смогли перевести ее позже, но нам это было и не нужно. Уже дома, вечером, мы зажгли одну из сладко пахнущих свечей, и едва коснулись страницы, как видение озарило нас. Индума, Луна. Так ее звали. Мы слышали ее голос, видели ее лицо, чувствовали ее огромную Силу. Она одарила нас знанием, поделилась великой тайной, дарованной ей самой Тьмой. Так мы узнали о Круге. Мы храним этот листок, – Бара подвела девочку к стойке со стеклянной витриной, – как ценнейшую реликвию. Мы называем его Манускриптом Индумы. И, хоть мы поделились ее тайной, саму рукопись мы скрываем.

– Спасибо, что показала мне. Мама никогда не рассказывала мне про Ритуал. Но я и так знаю.

– Давно?

Лилит кивнула:

– Невозможно не узнать, если прикасаешься к сестрам. Это первое, что я вижу, когда Ирина или Элиза обнимает меня. Первое, что считываю, трогая книги Петры. Но впервые я увидела его, дотронувшись до Терезы. В ее голове они отпечатываются сильнее. Почему, как думаешь?

– Возможно, из-за ее дара. – Лилит нахмурилась, и Бара поняла, что Стефания не рассказала дочери. – Она видит смерть.

Брови девочки тут же взлетели вверх, глаза вытаращились, а в голове возникли образы человека в черном балахоне, с лицом, закрытым капюшоном. «Может, и рановато я ей рассказала». У Бары тут же возникло чувство вины, пугать ребенка ей совсем не хотелось.

– Нет, дорогая. Она предвидит смерть. То есть она знает, когда и как человек умрет. Но это не самое главное. Важнее то, что она может помочь.

– Может спасти?

– Нет. Может облегчить страдания, забрать боль, может узнать последнюю волю, даже у тех, кто уже ничего не может сказать. Я думаю, что она может и многое другое. – Лилит заметила, что Бара недовольно поджала губы, – но ее принципы не позволяют ей использовать свои силы в полной мере.

Лилит ничего не поняла, но обдумать это не успела, Бара взяла ее за руку и повела к стене, вдоль которой стояли комоды со стеклянными полочками. Девочка всегда думала, что в таких помещениях все должно быть покрыто пылью, но в комнате было абсолютно чисто.

– Смотри. Здесь сестры хранят вещи из прошлой жизни. Кто-то поместил их сюда для сохранности и заходит иногда взглянуть и вспомнить былое. Кто-то убрал их подальше, не в силах избавиться насовсем.

– А мамины вещи здесь есть?

– Нет, дорогая. Твоя мама совсем недавно с нами, а самое дорогое она предпочитает держать поближе к себе. – Бара ласково ущипнула Ли за щеку.

– А это чье?

– Это Эрики.

Лилит рассматривала маленькую резную фигурку из темного дерева. То ли шакал, то ли лисица. Рядом лежало ожерелье из нанизанных на веревочку перьев и бусин.

– Я хочу тебя попросить. Никогда не трогай вещи Эрики, чтобы прочесть их. Ты поняла? – Бара говорила тихо, и Ли не поняла, в чем тут дело, что в вещах Эрики такого особенного.

– Почему?

– Потому что ты можешь увидеть много такого, что тебе не понравится, дитя. Пообещай, что выполнишь мою просьбу, по крайней мере пока не будешь готова. Когда-то я дала такой же совет твоей матери. Иногда, чтобы любить кого-то, лучше не знать о нем всего.

Лилит грустно вздохнула:

– Почему мама заставляет меня убираться, если чистоту можно поддерживать магией? – от обиды Лилит даже шмыгнула носом.

– Потому что детям нужна дисциплина! –рассмеялась женщина.

6

Клаус обожал мистику. Фэнтези, фантастика, триллеры, мистические детективы, готические романы, даже слюнявые сериалы про вампиров и оборотней, все, как под копирку, вызывали в нем дикий восторг. Он не был приверженцем какой-то определенной религии, хотя в существование души и жизни после смерти все же верил.
Ему нравилось думать, что есть в этом мире что-то еще. Что-то кроме его унылой серой жизни, однотипных репортажей, скучных статей, которые он вынужден был писать, чтобы заработать на жизнь. Что-то кроме пыльной редакторской, тормозящего ноутбука, маленькой съемной квартирки, замороженных готовых обедов и бдсм-порно по вечерам.
Он много раз порывался написать что-то, выходящее за рамки обывательского описания приемов, свадеб и сделок богатых и знаменитых этого города. Все, что он смог выбить сверх порученных ему тем – некрологи. За них был ответственен другой журналист, но, если кто-то не просто умирал, а умирал смертью «выдающейся», Клаусу в этом не было равных. Он мог придать этой смерти налет изысканной тайны, припорошенной страхом и приправленной мрачной решительностью как можно изящнее разгадать эту загадку. И не важно, что полиция уже через пару дней давала комментарии по поводу того или иного преступления, приведшего к смерти человека.
Объяснения сухие, логические, лишенные всякой мистики. Всегда одно и тоже: убийство из корысти, на почве ревности, убийство по неосторожности или с отягчающими обстоятельствами, будь то наркотики или алкоголь, убийство на сексуальной почве, на почве классовой или религиозной ненависти, смерть в результате несчастного случая, заказное убийство и можно продолжать до бесконечно.
Некрологи Клауса привлекали внимание, отпечатывались в памяти. Они звали и манили читателя разгадать эту загадку, подумать о скоротечности жизни и непознанности смерти на сон грядущий. Клаус мечтал написать книгу – мрачный роман, выдержанный в одном стиле, оставляющий тяжелое и гнетущее послевкусие. Но сколько бы раз он ни пробовал начать, получались все те же короткие некрологи.

Клаус любил черно-белое кино. Не то, чтобы он разбирался в нем на уровне ценителя, но иногда получалось блеснуть комментарием в кругу друзей за стаканом дешевого пива. Ему нравилось выделяться, отчаянно хотелось быть другим, непохожим на остальных. Однако никакими экстраординарными способностями Клаус не обладал, и в этом, как говорил потом Йоган, была его главная сила. Встреча с Йоганом, Мастером, как Клаус его называл, стала самым значимым и прекрасным событием в его жизни. Он придавал этой встрече роковое, почти кармическое, значение.

Четыре года прошло с того вечера, когда он впервые встретил ведьму. Тогда он, конечно, не знал, что она –истинное зло во плоти. Он был очарован этой милой девушкой, ее капризной улыбкой и кокетливым подергиванием плеча. Она сидела за одним столом с одной из тех, в честь кого и давался приём. А потому он мог беззастенчиво пялиться на их разномастную компанию и даже сделал втихую несколько снимков.
Он был приглашенным журналистом и должен был написать очередную хвалебную статью о великой силе благотворительности и сплочённости людей перед лицом болезней, нищеты и невежества. Но вот фотографии делать могли только несколько специально отобранных фотографов, чтобы ни дай бог свет не увидел снимки, на которых запечатлены второй подбородок какой-нибудь благодетельницы или шаловливая рука престарелого мецената на месте чуть пониже талии молоденькой ассистентки.
Дома он, конечно, сразу же нашел черно-белые снимки Элоизы Эванс, стоп-кадры из фильмов и даже одну цветную фотографии, оживленную посредством колоризации. На всех изображениях актриса выглядела невинной: полуоткрытый рот, широко распахнутые веки, брови-ниточки, густо накрашенные ресницы. И все же сходство было поразительным. Особенно на черно-белых снимках, где оставался простор воображению, как почти забытое, но приятное воспоминание. Это казалось удивительной и приятной загадкой, и Клаус забыл бы об этом, если бы не его отпуск четыре года спустя.

 Он клялся себе, что попробует снова сесть за книгу, перечитает парочку готических романов для вдохновения, выберет тему, набросает план сюжета, будет дисциплинированно писать хотя бы по одной главе за день. В итоге он все вечера проводил в барах и стриптиз-клубах, потягивая по пути между ними сладкий крепленый ликер, припрятанный во внутреннем кармане пальто. Он пытался попасть на закрытые тематические вечеринки, но смог пробиться только в потные клубы для малолеток с глазами, густо подведенными черным, и проколотыми языками.
Клаусу там не нравилось.
Мало того, что почти все там были младше него, а те, кто был постарше, выглядели, как маньяки-педофилы или торговцы кислотой. Все эти псевдоготы и панки были ненастоящими, подделкой, и все они были одинаковыми. Да, они отличались от основной серой массы своих сверстников, но все же, они не были «другими». Клаус терялся и нервничал в этих клубах и обычно топтался у стенки, рассматривая толпу и потягивая дешевый виски.

Последней каплей стал случай, когда молоденький паренек с проколотой губой и штангой в языке подошел к нему, допил свой напиток и, опрокинув в рот кусочек льда, поцеловал Клауса. Он передал ему льдинку, легонько стукнув по верхним зубам и отошел, ухмыляясь. От неожиданности Клаус проглотил ледышку. Он просто стоял и таращился на мальчишку, задохнувшись от возмущения и обиды.
Парень рассмеялся и, отвернувшись, пошел к бару, а Клаус выскочил на улицу, понимая, что готов расплакаться. Ему было неуютно и стыдно. Эти дети, это поколение наглых претенциозных идиотов…
Уже через пару кварталов Клаус понял, что сам повел себя, как идиот. Он взрослый умный мужчина, зачем ему эти бары, где насмешливые подростки пытаются доказать, что они лучше других. Ему нужно что-то другое. Нужно найти что-то стоящее, что-то соответствующее его настроению. Клаус зашел еще в одну пивную. Пиво было кислым, публика – тоже.
На третьей кружке он понял, что нужно двигаться дальше. Громкие голоса и смеющиеся компании на шумной улице раздражали. Он старался уйти от них, сворачивал в маленькие пешеходные улочки, потягивал из своей зеленой бутылочки, помочился в мусорницу в уютном темном дворике и к моменту, когда вышел к заведению с неоновой вывеской «Лунный дар», понял, что изрядно надрался.

Окон в заведении не было, на входе стоял охранник. Внутри было тепло, витали клубы густого дыма, приглушенный свет скрывал развалившихся на диванчиках гостей. В центре стояло несколько столов, слева – помост с музыкальными инструментами, сейчас на них никто не играл, справа располагалась традиционная барная стойка из темного дерева, заканчивалась комната сценой с настоящим занавесом и микрофоном.
Это что, кабаре? Явно необычный стриптиз-клуб, по крайней мере, ни одного шеста не видно. Клаус присел на высокий барный табурет и заказал кофе. Он сам не понял, почему вдруг решил выпить американо вместо стаканчика старого доброго Талламор Дью, но выбор был сделан.
Из динамиков лилась ненавязчивая мелодия, здесь можно было курить, бармен обслуживал посетителей молча, не приставая с досужими разговорами, кофе был на редкость хорош, в общем, место оказалось вполне сносным. Клаус сидел, погруженный в свои мысли, «творческие изыскания», как он называл свое праздное времяпрепровождение, пока не заметил вдруг, что стало очень тихо. Иногда тишина привлекает не меньше внимания, чем хлопок или громкий выкрик. Сейчас был именно такой момент.
Клаус обернулся: все лица обратились к сцене, и было понятно почему. Внезапно все встало на свои места: зачем сюда ходят люди, зачем здесь сцена, для чего вообще существует это место.

На сцене стояла женщина. Бирюзовое платье с пайетками, с высоким вырезом на бедре до самых трусиков, не оставляло сомнений, что белья на женщине не было. Короткие каштановые волосы уложены идеальными волнами, руки в атласных перчатках так чувственно обхватывали микрофон, что Клаус не сомневался, о чем думают все присутствующие в зале мужчине.
Женщина запела, томно и проникновенно, и пусть она не обладала выдающимися вокальными данными, становилось ясно, что она из той удивительной породы людей, которые на сцене оживают и преображаются, расцветают под взглядами восхищенной публики и светом софитов, как раскрывают под майским солнцем свои нежные, невзрачные бутончики ландыши. Клаус внезапно протрезвел, сползая со стула, он почти окликнул её. Эта была та самая девушка.
Словно Элоиза Эванс ожила в цвете.

7

Он сам не понял, почему так разволновался. Мало ли людей похожих на знаменитостей? Устраиваются целые конкурсы двойников, где люди, которым, видимо, нечем заняться, выдают себя за Элвиса, Чарли Чаплина, Майкла Джексона или Мэрилин Монро.

Может, сходство с актрисой из прошлого века, усиленное прической, одеждой и общим антуражем, помогает ей в карьере артистки? В конце концов, кто-то пишет незатейливые статейки и мрачные некрологи, а кто-то поёт, выставив голую ногу. И все же, он приходил сюда каждый вечер в течение недели. Но она выступала всего дважды, всегда ровно в час после полуночи.

Он перестал пить, заказывал только кофе. Он с удивлением осознал, что стал одержим этой девушкой. Спросил о ней у бармена, тот усмехнулся, очевидно, Клаус был далеко не первым, кто ею интересовался:

– Приглашенная певица, говорите? Это Поппи, хозяйка салона. Выступает, когда сама захочет.

Поппи… как опиумный мак. Да, ей подходит, хотя это наверняка псевдоним. После её третьего выступления Клаус не выдержал и пробрался за сцену. Ему удалось простоять за дверью целую минуту, вслушиваясь в тихие женские голоса, прежде чем тяжелая рука охранника легла ему на плечо.

– Тебе пора, голубчик, если, конечно, хозяйка не назначила тебе встречу. – Придирчиво оглядев Клауса, громила добавил: – Хотя в последнем я сомневаюсь.

Клаус пытался протестовать, мямлил что-то невразумительное, но правда была в том, что он испугался, очень. Сердце колотилось, ладони вспотели, он больше не ощущал себя детективом, расследующим опасную интригующую тайну, он чувствовал себя школьником, пойманным перед женской раздевалкой, подростком, которого застукали за неумелой мастурбацией, сотрудником офиса, в истории браузера которого обнаружили порно.

Охранник вывел его на улицу, спокойно и уверенно, он словно сопровождал к выходу, если не важного гостя, то уж старого знакомого точно. Он мягко, но уверенно вытолкнул неудачливого шпиона на улицу, тихо прикрыв за ним дверь. На секунду Клаусу показалось, что он вот-вот услышит звук проворачивающегося ключа.

Теплый ночной воздух не охладил, а, наоборот, «придавил» Клауса, навалившись на него. Мужчина, не в силах даже обернуться на двери салона, решил просто идти вперёд. Прошел буквально метров двести и понял, что сейчас упадет. Голова кружилась, воздуха не хватало. Он сел на дорогу, опершись о ближайший фонарь, запрокинул голову, закрыв глаза, попробовал продышаться. Глубокий вдох, медленный выдох. Вдох, выдох.

Человеку, наблюдающему за Клаусом, надоело ждать, пока тот придет в себя, он отлепился от стены, которую подпирал последние несколько минут, спокойно сделал несколько шагов в направлении фонарного столба.

Клаус открыл глаза и сощурился. Глаза слезились из-за яркого электрического света, пока Клаус пытался рассмотреть приближающуюся тень. Высокий, широкоплечий мужчина в длинном сером пальто присел на бордюр рядом с ним.

– Сигарету?

– Нет, спасибо. – Клаус оторопело рассматривал незнакомца: седина на висках, но кожа почти без морщин, тонкие губы, высокие скулы, греческий нос, мужчина, казалось, не имел определенного возраста и был очень красив.

– Уверены? У Вас был тяжелый день, очевидно. – Незнакомец курил сигарету и смотрел прямо перед собой, взгляд его блуждал где-то во тьме между домами.

– Откуда Вы знаете? – Клауса внезапно поразила ужасная неприятная догадка, он решил высказать её сам, пока этот человек окончательно не испортил ему вечер. – Я не… Я просто отдыхаю здесь. Я не ищу компании.

Незнакомец наконец повернулся и взглянул на Клауса, приподняв одну идеальную черную бровь:

– Серьезно? Вы подумали, что я предлагаю Вам составить мне компанию на одну ночь? Поверьте, Вы мне гораздо более интересны как личность, Клаус.

– Откуда Вы меня знаете? – журналист услышал в своем голосе истерические нотки. – Что вам нужно?

– Чтобы Вы перестали истязать себя. Вы столкнулись с чем-то очень опасным, по-настоящему опасным. Вы не можете понять, с чем именно, но чувствуете, что разгадка близка. Никто не понимает Вас, никто не может Вам помочь. Кроме меня. Возьмите все-таки сигарету.

Клаус закурил, продолжая пялится на мужчину, не в силах больше задавать вопросы. Он ничего не понимал, особенно того, почему ему нравится этот незнакомец.

– Та певичка в клубе. Вы ходили смотреть на нее каждый вечер. Вы попались, Клаус. Попали под её чары. Да, я следил. Не за Вами. Я следил за ней, за ними, если точнее. С тех пор, как она купила клуб. На деньги очередного мертвого бедолаги, имевшего несчастье стать ее супругом, надо полагать. Тогда я заметил Вас. Заметил, что Вы не просто очередной поклонник. Нет… Вы почти разглядели, кто она на самом деле. Ваше чутьё, ваша журналистская хватка нацелилась на эту дамочку не просто так. Тогда-то я и понял, что Вы нужны мне так же, как и я Вам. Очень немногие способны устоять перед чарами таких, как она.

– Я видел ее раньше. Тогда она не пела в клубе. Я наблюдал за ней, потому что она очень похожа на одну актрису, которая давно умерла, – сказав это, Клаус сглотнул, боясь сболтнуть лишнего, ему совсем не хотелось, чтобы этот загадочный человек решил, что он сумасшедший.

– Похожа, как же. Давайте же, Клаус, скажите, что Вы на самом деле думаете! Будьте честны перед самим собой. Вы таскаетесь в этот клуб не просто так, вы знаете! Где-то внутри вас пробудились инстинкты охотника, чтобы в вашем мозгу родилась одна единственная верная мысль! Скажите же!

Клаус не мог отвести взгляд от гипнотических глаз незнакомца, сигарета тлела в руке, но он не замечал, что скоро окурок обожжет ему пальцы. Сейчас он был готов сказать, что угодно, чтобы впечатлить незнакомца:

– Это… это она и есть. Это Элоиза Эванс, чтоб её.  Но как это возможно? Кто она? И кто Вы? Откуда Вы это знаете?

8

Йоган все ему рассказал. Или, по крайней мере, многое. Клаус наконец-то почувствовал себя особенным, важным, прикоснулся к одной из тайн этого мира, к недоступному для других знанию. Клаус надеялся, что у него тоже есть сверхъестественные способности, затаив дыхание, он слушал Йогана, как мальчишка, ожидая, когда тот откроет тайну про него самого. Но Йоган был непреклонно категоричен относительно Силы. Он говорил, что они – истинные дети этого мира. Дети любимые, настоящие, неиспорченные и благословенные, незапятнанные порчей, здоровые и желанные. Что они – нормальные. Постепенно Клаусу стало стыдно, что когда-то он желал обладать Силой. Но Йоган успокоил его, поблагодарив за искренность, и сказал, что желание быть необычным –самое обыкновенное желание у людей всего мира. Хотеть быть обычным, нормальным, как все – вот это настоящая редкость. Сказал, что Клаус должен гордиться собой, что его чутье и настороженность, «обычная человеческая интуиция, никакой мистики, сынок», помогли ему узнать то, о чем другие люди предпочитают вообще не знать. Что теперь жизнь его измениться навсегда, теперь он один из сыновей Ордена, задача которого оберегать людей на этой маленькой хрупкой планете. И Клаус очень гордился собой. Он сотни раз представлял себе, как придет на работу, увольняться, написав свой бестселлер, горделиво и снисходительно попрощается с коллегами, принимая поздравления и подписывая экземпляры «по старой дружбе». Но пришел и ушел тихо, собранно, попрощавшись немногословно и кратко. Он впитывал все, что Йоган рассказывал ему о сверхъестественных силах, и его недавнее желание обладать ими, теперь вызывало горечь во рту.

– Запомни, Клаус, мы не ненавидим их за то, что они обладают этими способностями. Они не виноваты, что родились такими, как невиноваты дети, которые рождаются с огромным родимым пятном на теле, или с заячьей губой, или с нарушениями психики. Мы боремся с ними, потому что они выбрали служение Тьме. Они могли бы прожить нормальную человеческую жизнь, отказавшись от Силы, но они соблазнились, их выбор осознанный, и они должны за него отвечать.

Клаус много раз задавался вопросом, а сам он соблазнился бы использовать Силу, дарующую молодость, власть, деньги, ценой жизни других людей? И решил, что нет. Конечно, он не стал бы жертвовать другими людьми, ради собственной выгоды. Конечно, нет.

Орден не был религиозной организацией, здесь не следовали христианским или другим догматам, не чтили писание, а к церковным текстам относились как к источнику информации. На территории Ордена было множество зданий, где ученики жили, учились и взрослели, чтобы потом стать полноправными членами этого закрытого клуба. Большинство детей были сиротами, большинству новеньких не было и пяти лет. Клаус каждый день благодарил высшие силы, кем или чем бы они ни были, что в тот вечер Йоган нашел его. Нашел и поверил в него. Открыл ему секреты мироздания, посвятив в, возможно, самые сокровенные его тайны. Учитель поверил в него, поверил, что он, Клаус, справится с этой дикой и неправдоподобной информацией, что он будет учиться и не подведет своего мастера. И он не подведет.

Зная интерес Клауса к Элоизе, Йоган решил поощрить его, взяв собой на ночную вылазку в клуб. Клаусу было страшно и волнительно, но он безоговорочно доверял наставнику, несмотря на то, что ощущал себя в тот вечер преступником. Была половина пятого утра, тот самый предрассветный час, когда на улице еще темно и сыро, а сон людей максимально крепок и глубок. Они подошли к закрытым дверям салона, неоновая вывеска не горела, музыки слышно не было, но Йоган заверил ученика, что интересующая их особа внутри. Мужчина подошел к двери, достал из внутреннего кармана плаща маленькую бутылочку с темным содержимым, отвинтил крышечку и поднес бутылочку к двери. Клаус не понял, что произошло, услышав щелчок открывающего замка. Йоган убрал бутылочку в карман и самодовольно улыбнулся:

– Тебе еще многое предстоит узнать, сынок, а сегодня держись рядом и просто наблюдай. Все вопросы потом, – он вдруг сделался очень серьезным, натянутым, как пружина. Потянул на себя дверь, и они вошли внутрь.

В салоне царил полумрак, музыка все же была, тихая мелодия лилась из динамиков под потолком, свет горел только у барной стойки и на столе возле одного из диванчиков. На высоком барном стуле сидела молодая девушка в черном кашемировом свитере, она, очевидно смешивала коктейль длинной серебряной ложечкой: перед ней стоял один стакан, несколько разных бутылок и ведерко со льдом. Девушка застыла со вторым стаканом в руке, глядя на них недоуменно, но спокойно. Она обернулась на шаги из коридорчика, ведущего за сцену, свет там не горел. Все взгляды устремились туда, сердце Клауса пустилось в пляс, ему вдруг захотелось схватить учителя за руку.

Элиза неторопливо вышла из тени, прошла вдоль сцены, села на диванчик, закинула ногу на ногу и молча уставилась на гостей, покачивая голой ступней.

– Петра, детка, как там коктейли?

Петра принесла ей стакан и села на подлокотник, крепко сжимая свой коктейль в руках. Клаус мысленно порадовался, что ни одному ему сейчас страшновато.

– Йоган, дорогуша, так и будешь молча пялится на меня, или все же скажешь, зачем пожаловал? – Элиза отпила из стакана и облизнула губы. – В конце концов, мы столько лет не виделись, мог бы и поздороваться, раз явился без приглашения.

– Я не в гости к тебе пришел. Ты сама прекрасно знаешь, когда и для чего МЫ приходим.

– О, прошу тебя, не строй из себя Святую Инквизицию, я не нарушаю договоренностей, я просто веду здесь свой маленький бизнес, – она обвела рукой зал своего клуба.

– Построенный на деньги очередного несчастного, единственной ошибкой которого была женитьба на тебе.

 – Нечего читать мне нотации, папочка. И у нас перемирие, насколько я помню, а потому я решительно не понимаю, зачем ты явился, – на последней фразе голос Элизы стал вкрадчивым, жестким и опасным.

– Происходят убийства. Здесь, в этом городе. – Йоган, казалось, полностью владел собой, голос его звучал спокойно и ровно, но Клаус заметил, что учитель сжал руку в кармане. – Убивают простых, ни в чем неповинных людей. Уже четыре трупа.

– Это не мы. Ты и сам прекрасно знаешь, сколько и для чего мы убиваем. – Элиза явно подначивала его, копируя фразы и открыто называя Ритуал убийством, ей нравится задевать его, но почему она так уверена в своей безнаказанности, Клаус не понимал. – Тем более ты, вероятно, следил за мной, так что и так знаешь, что это не мы. Поэтому, я повторю свой вопрос. Зачем ты здесь?

– Где твоя Старшая?

– Что, не можешь найти? – Элиза усмехнулась. – Не такой уж ты крутой детектив, да?

– Нечего со мной ехидничать, ведьма, я никогда не хожу в логово змей без оружия. – Йоган снова сжал кулак в кармане пальто.

– И что ты сделаешь? – Она поставила стакан на столик, встала и выпрямилась. Несмотря на небольшой рост, она казалась Клаусу больше, выше и внушительнее, чем была на самом деле. Он не понимал, как такая миниатюрная женщина может производить такое пугающее впечатление. – Запустишь в меня своей склянкой с ворованной Тьмой? – Элиза явно не боялась Йогана, а у Клауса уже назрел миллион вопросов, только сейчас он осознал, как мало знает, как многому ему предстоит научиться. – Ни тебе со мной тягаться. Мой тебе совет: никогда не угрожай тому, с кем не можешь справиться, если не готов умереть. Тебе повезло, что я сегодня добрая. – Женщина плюхнулась обратно на диван. Она равнодушно уставилась на гостя, скучающее подперев рукой подбородок.

– Перемирие закончится, если я докажу, что в гибели этих людей виновата одна из вас. И тогда мы передушим вас всех, одну за другой, пока на земле не останется ни одного дьявольского отродья, вроде тебя!

Элиза громко рассмеялась, запрокинув голову:

– О, прибереги свою речь для новобранцев, Йоган. Ты же не думал, что меня впечатлит твоя маленькая тирада? Для кого этот концерт, мой друг? Может, для этого маленького мальчика, что жмется к тебе, как новорожденный олененок? Зачем ты привел его сегодня? Пытаешься привить очередному дурачку ненависть к непознанному или приучаешь его к мысли о неминуемой и болезненной смерти? – Она отпила из стакана и, опрокинув в рот кубик льда, принялась громко разгрызать его.

– В этом молодом человека жизни и добра больше, чем ты когда-нибудь могла вообразить. – Отныне и навсегда Клаус был предан своему наставнику. Никогда еще он не чувствовал себя настолько воодушевленным, важным и значимым. – Передай своей Старшей, что я найду виновного. И если это одна из вас…

– Я хочу пить и веселиться, а ты портишь мне вечер, Йоган. Проваливай.

Когда мужчины ушли, Элиза допила коктейль одним глотком, последний ледяной кубик ударился о зубы, она вся подобралась, от напускной расслабленности не осталось и следа:

– Собирайся, Петра, мы уезжаем. Нам нужно вернуться в Дом. – Она достала мобильный, нажала на кнопку быстрого вызова, несколько секунд нервно грызла ноготь, – Бара, где ты? Собери всех. Твоя сестра в городе.

9

Петра чувствовала себя виноватой. Она надеялась, что ее способности предскажут появление незнакомцев, угрожающих сестрам. Считала, что именно для таких случаев ее и приняли в Круг. Но сестра ни слова не сказала об этом, а спрашивать Петра не стала.

Элиза гнала машину быстро, не стесняясь нарушать правила. Петра уже привыкла к такой манере вождения, поэтому сидела, задумчиво глядя в окно, выхватывая из темноты очертания деревьев и дорожных знаков, а один раз даже заметила косулю. Ей вспоминались ее первые дни в Доме, когда из неё буквально сыпались вопросы, а Элиза на удивление терпеливо беседовала с ней, учила, направляла. Она вспоминала их долгие ночные разговоры, когда они сидели, укутавшись в пледы, на террасе на крыше Дома. Дикий виноград оплетал всю восточную стену здания, заползал на плитку террасы, перекидываясь через кованое ограждение, и, если сорвать и потереть один листик, воздух наполнялся странным кисловатым запахом, который Петре чем-то напоминал запах айвы. Элиза потягивала горячее вино, подогревая иногда кружку движением руки, а задумавшись, принималась грызть ноготь на безымянном пальце. К этому Петра тоже давно привыкла.

– Значит, Бара «видит» Тьму и чувствует её даже на больших расстояниях. Я понимаю это, потому что тоже в детстве видела. Не так, конечно, и не долго, но я видела. Почему сейчас не могу?

– Потому, что в детстве мы еще не определились. В детстве разные Силы проявляются в разной степени. Я вот никогда не видела Тьму. Но могла считывать людей: их настроение, иногда даже мысли. Мы все чувствуем опасность, можем находить предметы, можем заглянуть в будущее. Хотя и не так, как ты. Потом эти способности как бы стираются. По крайней мере, у большинства из нас. Это, как взрослые перестают придумывать сказки, потому что их воображение уже не такое яркое. Или, например, становятся не такими гибкими. Но одна способность развивается. Думаю, это вопрос адаптации. Преобладать начинает то, что необходимо для выживания. Или то, что мы развиваем сами.

– А какие способности у тебя?

– Скажем так, будь мы в компьютерной игре, я была бы настоящим боевым магом. Я могу причинить боль, могу даже убить человека так, что ни один судмедэксперт не подкопается. А могу растерзать. Залив все кровью на ближайшие десять метров. – Элиза отпивает вина, она улыбается, но улыбка грустная и какая-то болезненная. – Я не просила этого. Поверь, я бы с удовольствием обменялась с Эрикой на ее способность внушения.

Петра тогда долго сидит молча, срывая и растирая бурые листочки, пытаясь представить маленькую изящную Элизу, разрывающую человека на куски силой мысли, и пытаясь понять, какие обстоятельства в жизни названной сестры заставили развиться именно эту способность. Потом она берет Элизу за руку, улыбается:

– Знаешь, я только что поняла, что всегда хотела себе именно такую старшую сестру!

Элиза смеется, маска прежней беззаботной прожигательницы жизни возвращает голосу легкость и искристость:

– Подлиза!

Они смеются и дурачатся, а воздух пахнет айвой.

Или вот еще одно. Она только проснулась, хотя уже довольно поздно. Но теперь она спит плохо, волнуясь и предвкушая свой первый Ритуал. Ей предстоит еще столькому научиться, а времени все меньше, Моник уже назначила дату, сказала, что «выпишет кое-кого прямо из Вены, настоящее золото, и не вздумайте отказаться, я охаживала его больше двух месяцев». Она слышит в голове голос Бары, нужно подняться на третий этаж, в кабинет, смежный с учебной комнатой и библиотекой. Она послушно входит, в кабинете всегда занавешены окна плотными изумрудными шторами, полумрак разгоняет единственная зажжённая настольная лампа, на маленьком диванчике полулежит в атласном синем кимоно, держась за лоб, Элиза.

– Наконец-то. Ты смерти моей хочешь? Почему так долго?

– Что с тобой? – Петра присаживается на пол, подогнув под себя колени.

– У нее похмелье. Ничего нового. – Бара входит и затворяет за собой дверь, опирается о стол костяшками одной руки.

– Почему ты не вылечила себя? Я знаю, что себе помочь труднее всего, но… это же просто похмелье.

Элиза стонет и закрывает глаза:

– Потому что наша Старшая решила, что это отличная возможность. Чего не сделаешь ради младшей сестры. – Сарказм смущает Петру еще больше, она непонимающе смотрит на Бару:

– Возможность?

– Научиться. Тебе очень тяжело дается лечение. Я решила, что страдания нашей драгоценной Элизы помогут тебе настроиться.

– Я ведь уже объясняла. У меня в голове не состыковываются понятия «Тьма» и «лечение». Мне кажется, это что-то чуждое нашим способностям.

– Значит, ты совершенно не понимаешь природу наших сил. Тьма, дорогая, это не плохо и не хорошо, я тебе уже объясняла, если не можешь понять – просто действуй. Можно научиться кататься на велосипеде, не понимая, как это работает. Давай, вытяни руку и вперёд, – голос Бары строгий и уставший, она подходит ближе, сцепив руки на груди.

– На велосипеде я тоже не умею кататься, – Петра бурчит себе под нос, но выполняет. Протягивает руку к голове Элизы, мысленно призывает Тьму и направляет её. Такие вещи лучше всего получаются у тех, кто видит Тьму – у Бары и Моник. Для Петры же – это полет фантазии.

– Попробуй использовать слова для лучшей концентрации. Я для чего столько часов потратила на твою латынь?

Петра глубоко вздыхает, ей очень не хочется снова садиться за учебники:

– Dolor… Exite… – Ничего не происходит, Петра и сама это чувствует, рука начинает дрожать, потеет ладонь, хорошо, что она не дотрагивается до лица Элизы.

– Почему эти слова? Почему концентрация на том, чего ты не хочешь? Вместо этого сосредоточься на том, что тебе нужно! Это очень относительный язык, слово exite можно трактовать по-разному, незачем рисковать, когда работаешь с мозгами Элизы, там и так все непросто.

Элиза бросает гневный взгляд на старшую, но даже легкий поворот головы вызывает боль, Петра чувствует её, а значит, установить связь ей все-таки удалось.

– Sanus… Patet… – внезапно Петра, повинуясь неясному импульсу, переводит руку в область правого подреберья Элизы, – Purus… – она ощущает легкий толчок, словно сквозь ее ладонь прошла струя теплого воздуха. Элиза ахает и открывает глаза. Петра продолжает мысленно повторять эти слова, водя вдоль тела и головы сестры. Постепенно напряжение в руке слабеет, пока не исчезает совсем, она больше не чувствует боль Элизы, связь разорвана, а значит, работа сделана.

Ноги затекли, Петра устало вытягивается на полу, почти упираясь головой в туфли старшей. Она глядит снизу-вверх на нависающую над ней Бару, ища одобрения, зная, что наконец-то справилась.

– Молодец, хороший ход, очистить печень и кровь – хорошая идея, значит, уроки анатомии тоже не прошли зря. Назначаю тебя главным лекарем похмельного синдромы Элизы, теперь она тебя будет таскать по всем своим попойкам.

Вечером они с Элизой едут в кинотеатр под открытым небом, Петра предлагает купить пива. Элиза смеется, говорит, что она такое не пьет, и предлагает взять джин.

– Это только в порядке исключения, детка, чтобы отпраздновать твой сегодняшний успех. До Ритуала тебе не следует принимать алкоголь, он притупляет Силы.

Петра согласна с ней. Она не блещет способностями, даже ее уникальная сила видеть будущее стала проявляться редко, а расшифровывать свои видения Петре все также сложно, как и пять лет назад.

– Почему ты тогда пришла ко мне, Элиза? – спрашивает Петра, передавая сестре бутылку, хотя они уже прилично напились.

– Ну…Не знаю. За тобой должны были приехать Бара или Моник, это у них встроенный радар на уникальных девчонок. Но… Я рада, что именно мне поручили тебя забрать. Думаю, просто пришло время и мне почувствовать себя не такой одинокой.

Перед глазами Петры все расплывается, и она не сразу понимает, что это слезы.

10

– Ты что, плачешь?

Петра возвращается в реальность, вытирает глаза, оказывается, она и вправду заплакала.

– Нет, все нормально. Просто вспомнила кое-что. Я даже не заметила, что мы приехали.

Они паркуются и выходят из машины. Почти рассвело, трава покрыта маленькими бусинками росы, тихо, не слышно даже стрёкота насекомых. Петра срывает листик плюща, который она всегда зовет диким виноградом, хоть и знает, что это Hedera Colchica. Растирает между пальцев листочек с мраморными прожилками и воздух наполняется запахом айвы.

– С чего ты взяла, что он чем-то пахнет? Я никогда не чувствую. Надо бы его, кстати, обработать от клеща, только как это сделать, не потревожив птиц? – Элиза задумчиво глядит вверх, но, когда Петра проходит мимо нее к лестнице, хватает сестру за плечо, – Ты не в чем не виновата, Петра. Предупредила бы ты меня или нет. Все было бы ровно также. Поняла?

Петра кивает, а глаза снова наполняются слезами. В Доме тоже тихо, только из кухни слышны голоса. Девушки идут прямо туда, подходя к двери, они уже слышат запах кофе.

– Доброе утро, сестры, – не оборачиваясь, приветствует их Моник. Петра уверена, что сестра почувствовала их приближение за несколько десятков километров.

– Кофе есть? Мы полночи ехали. – Элиза залазит на высокий табурет, Петра садится за стол, оглядывая присутствующих. Моник, Бара, Айрин, они с Элизой, и, конечно, Стефания с Лилит. Терезы и Эрики, как всегда, нет.

– Можно мне какао? – Петра не любит кофе, а какао Бара варит отличный. Не какая-то быстрорастворимая ерунда с сахаром и сухим молоком, а самый отборный порошок прямиком с избранных плантаций Тринидада.

– Ну, Эльза. Рассказывай. Терезу и Эрику мы ждать не будем, они сейчас в Штатах. Я решила их не дергать.

Эльза изложила произошедшее, описывая все спокойно и непринужденно, отчего ощущение опасности ситуации только усиливалось в воображении.

– Кто они? – Все взгляды устремились на Ли. – Кто были эти люди?

– Секта мракобесов. Они называют себя «Орден Белого Пламени». Ordo Albae Flammae, – Моник презрительно хмыкает. – Так претенциозно. Идиоты.

– Что-то типа современной Инквизиции?

– Строго говоря, это нерелигиозная организация. Хотя, по нашим сведениям, они финансируются из разных источников. И в охоте на ведьм в средние века они тоже участвовали. Мы ведем с ними борьбу много лет. Но допустить новую кровопролитную войну мы не можем. Мы приложили столько сил, чтобы уйти от прямой конфронтации… – Бара покачала головой, – Столько наших сестер погибло в те времена, столько жизней простых смертных потрачено напрасно. Мы нашли компромисс. Каждый Дом проводит один Ритуал в год. Один Ритуал на каждых семь-девять сестер. Двенадцать в исключительных случаях, как, например, в Мужском доме в Италии. Больше сестер – или новый Дом, или присоединение сестер к уже существующим. Поэтому эти убийства сейчас...

– Ты боишься, что это твоя сестра… – Взгляд Лилит затуманился, как бывало всегда, когда она читала мысли или предметы. – Покажи мне.

– Нет. Это личное, и пока ты не прошла Ритуал, копаться в моей голове тебе не следует, дорогая.

– Я ведь только посмотрю, какая она была!

– Вопрос не в том, какая она была, а в том, что она делает сейчас. Почему объявилась в том же городе, что и Элиза с Петрой?

– Почему, как раз-таки понятно, так ее сложнее отследить, прежде всего тебе. – Айрин отпила кофе, невозмутимо глядя на старшую сестру. – Ты чувствовала их, и не обращала внимания на еще один сгусток Тьмы, поэтому она и крутилась рядом с ними, и потому же орден решил, что это мы виноваты в убийствах. Вопрос, для чего она объявилась? Я могу предположить, что она хочет того же, чего хотят все младшие сестры… Твоего внимания, Бара. – Айрин уже открыла рот, чтобы продолжить, но Моник вскинула руку, останавливая ее:

– Наверху.

– Моник, этот Дом защищен, о чем ты? – Бара выглядела растерянной, и Петра подумала, что это довольно редкое явление.

– Я что-то слышу. Нужно проверить.

– Стефани, вы с Лилит останетесь здесь.

– Я тоже хочу пойти! Мама, пойдем с ними! – иногда Стефани казалось, что у ее дочери отсутствует инстинкт самосохранения.

– Идите, – Стефани кивнула Старшей, – мы побудем здесь.

Поднявшись по лестнице на второй этаж, сестры молча разделились. Петра, Элиза и Моник пошли по правой лестнице и вышли в коридор, ведущий к лестнице на крышу. Бара и Айрин пошли с другой стороны.

Сердце Петры бешено билось, ей казалось, все сестры слышат его быстрые удары. Они стояли в коридоре собственного дома, напуганные непонятно чем. В Доме, в котором они выросли, который был их крепостью и защитой. Петра разозлилась этой мысли, она уже хотела сказать сестрам, что все это просто смешно, как вдруг почувствовала знакомый кисловатый запах.

– Бу!

Сестры разом заверещали, прижавшись друг к другу, их затихающее «А-А-А-А», плавно перетекло в хохот, сложившейся пополам от смеха женщины. Она смеялась на весь дом, не выдержав, оперлась спиной о стену, плавно съехала по ней и уселась на полу, все еще хихикая.

Наконец женщина подняла голову. Длинные золотистые волосы, уложенные идеальными легкими волнами, доставали почти до бедер. Чуть раскосые зеленые глаза не смотрели, а сверлили девушек так пронзительно, что по коже у Петры побежали мурашки. Женщина выпрямилась, услышав шаги бегущих по коридору сестер. Она была высокая и стройная. Но не миниатюрная и изящная как Моник или Элиза. Нет, она была даже выше Бары, и мощнее, чем Эрика. Она производила впечатление большой дикой и прекрасной пумы, сильной и грациозной.

– Так, так, так. Что тут у нас? – она обошла жмущихся к стене девочек справа, чтобы подошедшие сестры не оказались у нее за спиной. Петра увидела, что Бара подходит медленно, почти заставляя себя. Она, как и все, неотрывно следила за гостьей. – У тебя очень острые коготки, малышка, – проворковала Эвка. – Да, я помню тебя. – Она перевела взгляд с Элизы на Моник, – Видишь Тьму, не так ли? Да, так же, как моя сестра, очень полезный навык, хотя и не самый редкий. Ну а ты, дитя? – Петра вздрогнула под взглядом зеленых глаз, – Что-то редкое, да? Что-то полезное, раз моя сестра взяла тебя… Лечение? Нет. – Женщина перебирала пальцами в воздухе, сощурив глаза, словно прислушиваясь к чему-то. Выглядело это жутковато. Внезапно она щелкнула пальцами, в кромешной тишине это прозвучало, как выстрел. – Точно! Провидица! Ну, конечно же. – Петра испытала неподдельное облегчение, когда красавица повернулась к Айрин. Та стояла, сложив на груди руки, подперев плечом стену, вид у нее был скучающий и высокомерный. – А ты что умеешь? Не вижу…

– Здравствуй, Эвка. Я не привыкла, когда ко мне в дом вламываются без приглашения, – окликнула ее Бара.

– Даже если это – твоя сестра? Твоя единственная родная сестра? – Эвка за секунду оказалась возле Бары, никто даже не увидел, как это произошло, будто она плавно и быстро перетекла из одного места в другое. Шокированные сестры отпрянули, кроме Бары и Элизы, Айрин лениво ковырялась в ногтях, не глядя на Эвку.

– Хватит, Эвка. Твое появление вышло весьма эффектным и впечатляющим, как всегда. А теперь довольно. – Эвка еще несколько секунд стояла вплотную к Баре, почти касаясь носом лица сестры, а потом снова перешла к Айрин.

– И все же, я хотела бы знать, – сказала она уже обычным голосом, без придыхания и угрозы, сразу став более человечной. – Что у тебя за Силы?

Айрин наконец посмотрела на нее:

– Тебе это не понравится, детка. Можешь мне поверить. 

11

– Как ты проникла в Дом? – Бара провела Эвку на кухню, – Даже тебе нужно мое приглашение.

– О-о-о, тут еще две, – с улыбкой золотоволосая гостья приблизилась к Стефани, рефлекторно заслоняющую дочь. – Перчатки? Не можешь дотронуться до вещи так, чтобы не накрыло, маленькая чтица? Кого ты прячешь там?

– Эвка, отстань от них. – Бара устало потерла лоб.

– Ты еще не одна из нас, малышка… пахнешь, как человек, но способности… У-у-у, впечатляют.

Бара кивком указала на дверь, Стефани не нужно было просить дважды, она буквально вытолкнула дочь за дверь и с облегчением захлопнула ее с обратной стороны.

– Отвечай на вопрос, Эвка. Как ты проникла сюда?

– Ну, мои способности всегда позволяли мне оставаться незаметной, если я захочу. С самого детства, как ты помнишь.

Бара помнила, Эвка была отменным шпионом даже в пору обычного, человеческого детства.

– Надеюсь, ты не одурманила девочек…

– Успокойся, они здесь ни при чем. Я давно уже не могу ничего внушать… посвященным. – Эвка загадочно улыбнулась, – Барбора, дорогая, сделай мне кофе. – Она удобно развалилась на стуле, закинув ноги на стол, но под строгим взглядом сестры, тут же убрала их, – Пожалуйста.

– Будь любезна, не заговаривай мне зубы. Если я спрашиваю – отвечай. У меня нет ни сил, ни времени играть в твои игры. – Бара поставила вариться кофе и села напротив сестры, сложив руки в замок.

– А когда-то мы любили играть вместе. Ладно, ладно, – видя, что сестра набрала полную грудь воздуха, Эвка решила уступить, – по плющу, ясно? Я забралась сюда по плющу.

– Он тоже заговорен.

– Нужно было внимательнее слушать Квету, сестра. – Эвка, улыбаясь, уставилась на Бару. Молчаливое противостояние выиграла старшая, Эвка со вздохом ответила, – Во-первых, со временем растение меняется. Тот плющ, что оплетает стену твоего дома уже не совсем тот же, который ты заговорила. А во-вторых, несмотря на это, растения все помнят. Я охаживаю этот ядовитый куст еще с тех времен, когда он был юной порослью на клумбе. Он помнит меня, мой голос, мои руки, мой запах. Он впустил меня.

– Ты ошивалась возле моего дома многие года?! Зачем, Тьма тебя разбери?!

– Ну, мне было интересно…

– Нет, – Бара выставила вперед ладонь, – я даже слышать не хочу. Как? Почему я тебя не заметила? Говори, Эвка, это не шутки. Этот Дом – защита для моих сестер! Наше убежище. Я не могу рисковать безопасностью моих девочек!

– У тебя кофе сгорит.

Бара вскочила, опомнившись. Эвка продолжала наблюдать за сестрой, не сводя с нее глаз.

– Я смирилась. Смирилась, что ты выбрала Круг, а не меня. Но, знаешь, взять еще одну говорящую с Тьмой… Ты решила заменить меня? Тебя мало того, что ты избавилась от меня, так ты теперь взращиваешь мне замену? Послушную, выполняющую твои приказы дурочку?

– Я избавилась?! – Бара едва сдерживалась, чтобы не перейти на крик. – Эвка, это был твой выбор – убивать людей направо и налево, точно тех кроликов в лесах Моравии! Мы должны были приспособиться, но ты решила действовать по-своему! Это ты отказалась следовать со мной, а я всегда, всегда всё делала ради тебя, я терпела твои выходки столетия!

– Следовать за тобой, Барбора? Ты хотела управлять мной и все решать за меня. И как только ты нашла свою драгоценную Бланку, я стала тебе не нужна.

– Нельзя просто так убивать людей, Эвка. Это опасно и становится заметнее с каждым годом. Они учатся и развиваются, ты хотела подвергать себя риску быть обнаруженной – пожалуйста, я же приложила слишком много усилий, чтобы построить нам безопасный мир. Мир, в котором на нас не охотятся, в котором мы можем жить среди людей, не опасаясь, что наш дом сожгут, пока мы спим! Люди стали умнее, они менее предвзяты, и магия теперь для них – это развлечение, да. Но убийства «своих» они не прощают. Ни в те времена, ни сейчас. Мы не можем допустить еще одну охоту на ведьм. А ты убиваешь четверых в одном городе, прекрасно зная, что привлечешь внимание полиции и Ордена!

– Девять. Их было девять. И я, по крайней мере, убиваю простых людей. Ты же охотишься на таких же, как мы. На тех, в ком есть искра Силы. Они могли бы стать знающими, а ты меняешь их жизнь на свою. Так себе сделка, тебе не кажется? Твои сестры знают, что они могли бы стать следующими? Что у них был выбор, а? – Эвка отпила кофе и аккуратно поставила чашку на стол. – Я знаю, что ты задумала, сестра. Ты хочешь, чтобы твой Дом стал главным. Хочешь стать Знающей Матерью. Ты стремишься к власти и контролю, как всегда. Держу пари, твоя говорящая с Тьмой не в курсе твоих планов. Представляю, как тебе завидно, что эта Сила досталась не тебе. Но я пришла не за этим. – Эвка встала, – Я пришла предупредить. Война будет, Барбора. Хочешь ты этого или нет. Орден готовится к ней не один год. Это то, на чем твоей провидице стоит сфокусировать все свое внимание. А твоей чтице – на этом, – Эвка поставила на стол маленькую бутылочку из зеленого стекла. – Уверена, вы узнаете много интересного. Это поможет тебе сделать выбор: сражаться или убегать. – Она посмотрела на сестру из-за плеча, – Ты знаешь, как со мной связаться. И не трогай плющ, я больше им не воспользуюсь.

– Эвка! – Бара окликнула, уже открывшую дверь, сестру, – Не называй меня Барборой.